Annotation

ТанаФренч (англ. TanaFrench) Родилась в 1973 году, в США. Ее отец был экономическим советником, работал в разных странах, так что семья много путешествовала и Тана жила в в Ирландии, Италии, США и Малави. С 1990 года Френч живет в Дублине, здесь окончила Тринити-колледж, актерский факультет. Работает в театре, кино и озвучивает фильмы. Является членом "Театральная Труппа "Пурпурное Сердце"  Тана сохранила двойное гражданство США и Италии. Она замужем, воспитывает. дочь. Ее первая книга "В лесной чаще" (In the Woods, 2007) получила в 2008 году практически все престижные литературные премии в детективном жанре - премию "Эдгара По" (Edgar Awards), Энтони (Anthony Award), "Barry Awards", "Macavity Awards" в номинации "Лучший дебют". Первоначально главными героями серии детективных романов предполагались напарники, офицеры ирландской полиции Роб Райан и Кэсси Мэддокс, но при создании третьей книги концепция автора изменилась и теперь книги издаются в серии: "Дублинский отдел по расследованию убийств".

Содержание:

Дублинский отдел по расследованию убийств:

1. В лесной чаще (Перевод: Владимир Соколов)

2. Мертвые возвращаются?.. (Перевод: Татьяна Бушуева, С. Масленникова)

3. Ночь длиною в жизнь (Перевод: Александр Андреев)

4. Рассветная бухта (Перевод: Михаил Головкин)

5. Тайное место (Перевод: Глеб Александров, Мария Александрова)

6. Тень за спиной (Перевод: Виктор Голод, Игорь Алюков)

Детектив вне серии:

1. Ведьмин вяз (Перевод: Юлия Полещук)

- Тана Френч

- ПРОЛОГ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- ОТ АВТОРА

- БЛАГОДАРНОСТИ

- Тана Френч

- Пролог

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- От автора

- Тана Френч

- От автора

- Пролог

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- Тана Френч

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- Тана Френч

- Пролог

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- Благодарности

- Тана Френч

- Пролог

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- Тана Френч

- Почему вяз – ведьмин, или история одной находки

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- Благодарности

- От автора

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

Тана Френч

В лесной чаще

Посвящается отцу, Дэвиду Френчу, и матери, Елене Хвостофф-Ломбарди

Наверное, это просто был чей-то мерзкий черный пудель. Но меня всегда тревожила одна мысль… А что, если на самом деле это был он — он, который счел меня недостойным?

Тони Кашнер.

В яркой комнате по имени День

ПРОЛОГ

Представьте лето из детского кино, снятого в маленьком городке в конце пятидесятых годов. Не чахлое ирландское лето с водянистыми тучками и мелким дождичком, какое любят ценители местного колорита, а полнокровное, обжигающее горло, с ослепительной синью над головой. Лето, взрывающееся на языке терпкой зеленью травы и соленым потом, свежими бисквитами с брызжущим во все стороны ванильным кремом, теплым лимонадом, который пеной вылетает из взболтанных бутылок. Лето щекочет кожу велосипедным ветерком и божьей коровкой, ползущей по ноге, врывается в грудь ароматом скошенного луга и вывешенного во дворе белья, звенит и рассыпается треском, писком, зудом и звоном певчих птах, шмелей, жуков, густой листвы, шлепками по волейбольному мячу и звонкой считалкой на поляне: «Раз, два, три!» Лето, которое никогда не кончается. Утром оно встречает нас фонтаном из поздравительных открыток и стуком в дверь — за ней стоит твой лучший друг, — а вечером провожает затяжными сумерками, когда в дверном проеме маячит мамин силуэт, зовущий тебя в дом, и в кружевах древесной тени снуют черные нетопыри. Вечное лето в зените своего расцвета.

Вообразите себе сам городок, разбросанный пчелиными сотами на склоне холма в нескольких милях от Дублина. Правительство уверяет, что когда-нибудь здесь появится новый чудо-пригород и мигом разрешит все проблемы перенаселенного мегаполиса, но пока мы видим лишь аляповатые домишки, кое-как раскиданные по лужайкам и похожие друг на друга как две капли воды. Чиновники на все лады расхваливают будущие «Макдоналдсы» и мультиплексы, а тем временем несколько молодых семей, которым осточертели тесные квартирки с удобствами во дворе (незаметно расплодившиеся по всей Ирландии в семидесятых), то ли вознамерившись обзавестись красивым садиком и широким тротуаром, где их дети смогут играть в «классики», то ли просто решив купить хоть что-то похожее на домик (даже если для этого придется выжать все возможное из зарплаты водителя автобуса или школьного учителя), пакуют вещи в мешки для мусора и толпятся у дороги, желая устремиться к будущему, такому же чистому и свежему, как травка и клумбы с маргаритками, разбитые посредине двухполосного шоссе.

Действие происходит много лет назад, когда ни назойливый блеск реклам, ни сияющие вывески супермаркетов, ни прочая «инфраструктура» так и не сумели обосноваться в городке (судя по намекам политиков в местной «Дейл» — из-за закулисных сделок с недвижимостью). Фермеры по-прежнему пасут коров у обочины, и на окрестных холмах по вечерам загорается горстка огоньков, а за окраиной поселка — там, где в будущем, согласно плану, возведут торговый центр и разобьют маленький, но симпатичный парк, — на много миль в глубину и на целые века в прошлое тянется дремучий лес.

Подойдя поближе, можно увидеть, как через кирпичную стену между домиками и лесной чащей перебираются трое детишек. Они двигаются быстро и уверенно, а их тела стремительны и невесомы, как легкие машины. Самодельные «татуировки» — звездочка, молния или буква А — заметны на коже в тех местах, где дети наклеили вырезанные из пластыря фигурки, чтобы потом их оттенил образовавшийся вокруг загар. На мгновение над гребнем стены, точно флаг, вспыхивает белокурая прядь волос, затем локоть, ступня, голое колено — и все исчезает.

В лесу царят молчание, сон и полумрак. Тишина обманчива, но на самом деле она соткана из тысячи легких звуков, шороха, шелеста и писка; так же иллюзорна и пустота, наполненная тайной, скрытой, шевелящейся повсюду жизнью. Держитесь начеку: из поваленного дуба может вылететь рой пчел, а если откинуть камень, в ямке, извиваясь и корчась, появится причудливая гусеница и по лодыжке незаметно поползет отряд рыжих муравьев. В руинах башни, некогда бывшей частью крепости, к лицу липнет густая паутина, а на рассвете крольчихи выводят из подвалов детенышей, чтобы играть на плитах заброшенных могил.

Дети — вот истинные властелины лета. Дикий лес они знают хорошо, как царапины и синяки на собственных коленках: заведите их в любое место, и они с закрытыми глазами отыщут путь домой. В этом зеленом царстве они правят гордо, смело и уверенно, как молодые звери. Весь день напролет — а потом ночью во сне — они носятся среди больших стволов и прячутся в дуплах и траве.

Дети живут в волшебных сказках и страшных мифах, о которых не подозревают их родители. Пробираясь по запутанным и тайным тропам, незаметным для чужого глаза, перелезая через завалы мшистых стен, они звонко перекликаются в лесной глуши, и ленточки шнурков вьются за ними, как хвосты комет. А кто сидит в ветвях ивы над берегом реки, чей смех дрожит над журчанием воды, чье лицо на миг мелькнуло в зарослях и скрылось в зыбкой светотени, испещренной солнечными бликами?

Трое детей уже никогда не станут старше — ни в это лето, ни в какое другое. В конце августа им уже не придется подлаживаться под суровый взрослый мир, чтобы позднее, набравшись опыта и горечи, выходить на борьбу с трудностями жизни. Лето припасло для них иное испытание.

1

Прошу не забывать: я детектив. У таких, как я, отношения с правдой очень своеобразные: крепкие, но какие-то исковерканные, как кривое стекло, где все предметы искажены. Это ради правды мы трудимся денно и нощно, она цель и смысл каждого нашего поступка, за ней мы гоняемся упорно и рьяно, словно цепные псы, не гнушаясь любым обманом и враньем. Правда для нас — самая желанная женщина в мире, а мы ее ревнивые любовники, злобно отталкивающие всякого, кто посмеет бросить на нее дерзкий взгляд. Мы безбожно предаем ее с утра до вечера, с головой уходим в ложь, а потом оборачиваемся к ней и шепчем с радостной улыбкой: «Милая, все это только для тебя».

Поймите меня правильно: у меня всегда была склонность к красивым выражениям, в том числе самым пошлым и избитым. Я не хочу изображать нас благородными рыцарями, которые верным эскортом следуют за Леди Истиной, гарцующей на иноходце. То, что мы делаем, чаще всего грубо, иногда довольно грязно, а порой и мерзко. Вот, например, девушка представляет алиби молодому человеку, его мы подозреваем в том, что он ограбил торговый центр и убил ножом одного из его сотрудников. Сначала я с ней флиртую, уверяю, что прекрасно понимаю, почему в тот вечер парень предпочел остаться с ней дома, хотя на самом деле передо мной неряшливая, выкрашенная пергидролем чахлая девица с изможденной физиономией, так что, если говорить начистоту, на месте того парня я бы с удовольствием променял ее на кого угодно, даже на своего волосатого соседа по камере по кличке Бритва. Я вскользь бросаю, что в спортивном костюме ее парня мы нашли меченые купюры из ограбленной кассы и, по его словам, в тот вечер она уходила из дома, а затем принесла ему банкноты.

Я так искусно исполняю свою роль, ловко взбалтываю коктейль из сочувствия, взаимопонимания и легкой неловкости из-за предательства ее дружка, что четыре года их совместной жизни рассыпаются как песочный замок, и пока ее приятель сидит в соседней комнате и на все вопросы моего напарника бурчит: «Отвалите, я был дома с Джеки», — его подруга, заливаясь слезами, выкладывает мне абсолютно все, от точного времени его исчезновения из дома до пикантных подробностей их сексуальной жизни. Я мягко треплю ее по плечу, приношу платок и чашку чаю и подсовываю листочек с показаниями.

Вот такая у меня работа, и если вы ни черта не разбираетесь в ее тонкостях, сомневаюсь, что вам удастся в ней что-нибудь понять. В общем, прежде чем начать свою историю, хочу предупредить: я обожаю правду. И вру.

Вот что я прочитал в материалах следствия сразу после того, как меня назначили детективом. Позже я буду возвращаться к этой истории, обыгрывая ее с разных сторон. Вероятно, для кого-то она не очень интересна, но это единственная история, которую на всем белом свете не сможет рассказать никто, кроме меня.

Во вторник, 14 августа 1984 года, трое детей: Джермина (Джеми) Элинор Роуэн, Адам Роберт Райан и Питер Джозеф Сэвидж, всем по двенадцать лет, — играли у дороги в городке Нокнари, графство Дублин. День был солнечным и жарким, многие жители сидели у себя в саду и видели, как детишки носятся на велосипедах, раскачиваются на «тарзанке» или, раскинув руки, ходят по гребню каменной стены.

В то время Нокнари был маленьким городком, и с его крайними домами граничил огромный лес, отделенный от жилья пятифутовой стеной. Примерно в три часа дня дети оставили велосипеды в саду миссис Энджелы Сэвидж — она вешала во дворе белье — и сказали, что пойдут поиграть в лес. Они часто делали это и раньше и прекрасно знали ближнюю часть леса, поэтому миссис Сэвидж не встревожилась. У Питера имелись наручные часы, и она напомнила, что он должен вернуться к половине седьмого на вечерний чай. Разговор слышала ее соседка, миссис Мэри Тереза Корри, а еще несколько свидетелей видели, как дети перебрались через забор в конце дороги и исчезли в лесу.

Когда в шесть сорок пять Питер не появился, миссис Сэвидж заглянула к матерям других детей, решив, что он зашел к ним в гости. Но они тоже не вернулись. Обычно Питер всегда приходил вовремя, но его родители не стали особенно тревожиться: подумали, что дети просто заигрались и забыли про время. Без пяти семь миссис Сэвидж двинулась по дороге в сторону леса, углубилась в чащу и стала звать детей. В ответ она не услышала откликов и вообще не заметила никаких признаков того, что дети находились в лесу.

Она вернулась домой и стала пить чай с мужем, мистером Джозефом Сэвиджем, и четырьмя младшими детьми. После чая мистер Сэвидж и мистер Джон Райан, отец Адама Райна, снова отправились в лес и стали звать детей. В восемь двадцать пять, когда уже начало темнеть, родители встревожились, что дети могли заблудиться, и мисс Алисия Роуэн (мать Джермины, жившая без мужа), в доме которой имелся телефон, позвонила в полицию.

Начались поиски. Кому-то пришло в голову, что дети могли сбежать из дому. Мисс Роуэн собиралась отправить дочь в школу-интернат, где она должна была проводить всю неделю и возвращаться в Нокнари только по выходным; отъезд назначили через три недели, и вся троица расстроилась, что их разлучают. Но беглый осмотр комнат показал, что друзья не взяли с собой одежду и личные вещи. Копилка Джермины в форме матрешки была нетронута, и в ней хранилось пять фунтов стерлингов и восемьдесят пять пенсов.

Двадцать минут одиннадцатого один из полицейских с факелом нашел Адама Райана — он стоял в густой чаще почти в центре леса, крепко прижавшись спиной и ладонями к стволу большого дуба. Пальцы с такой силой впились в кору, что на них сломались ногти. Судя по всему, Адам стоял уже долгое время, не откликаясь на голоса людей. Его отвезли в больницу. Полицейские с собаками напали на след двух пропавших детей, но быстро потеряли его и вернулись ни с чем.

Когда меня нашли, на мне были синие джинсы, белая хлопчатобумажная футболка, носки и белые кроссовки. На обуви густо запеклась кровь, чуть меньше ее оказалось на носках. Анализ пятен показал, что кровь проникала сквозь кроссовки изнутри наружу, а на носках, наоборот, просачивалась снаружи внутрь. Предположили, что какое-то время я находился без обуви и тогда в них попала кровь, а когда она начала свертываться, кроссовки снова оказались на ногах и испачкали носки. На футболке заметили четыре параллельные прорехи от трех до пяти футов длиной, пересекавшие по диагонали спину от левой лопатки до правых ребер.

Никаких телесных повреждений на мне не обнаружили, не считая легких царапин на лодыжках, щепок под ногтями (как позднее выяснилось, коры дуба) и глубоких ссадин на коленях, которые успели покрыться корочкой. Происхождение этих царапин осталось под сомнением, потому что пятилетняя девочка, Эйдин Уоткинс, якобы видела, как раньше в тот же день я упал со стены и приземлился на колени. Правда, ее показания каждый раз менялись и их сочли ненадежными. Долгое время я находился в состоянии ступора: первые тридцать шесть часов практически не двигался, а еще две недели молчал. Когда речь вернулась ко мне, я не мог вспомнить ничего, что происходило между моим уходом на прогулку и тем моментом, когда я оказался в больнице.

Кровь на моих кроссовках и носках проверили на группу — в то время анализ ДНК в Ирландии не проводился — и определили, что она относится к типу А. Такая же кровь была и у меня, но того количества, что вытекло из моих ссадин, хотя и довольно глубоких, явно не могло хватить на то, чтобы насквозь пропитать обувь. Два года назад у Джермины Роуэн тоже брали анализ крови перед удалением аппендицита, и в больничной карте записали, что она принадлежит к типу А. Питеру Сэвиджу анализ не делали, зато оба его родителя имели кровь группы О — значит, то же самое относилось и к Питеру, поэтому его сразу исключили из списка вероятных претендентов на кровь в кроссовках. В этом вопросе не удалось достигнуть определенности, и следователи допускали, что кровь принадлежит кому-то еще или даже нескольким людям сразу.

Поиски в лесу продолжались всю ночь и несколько недель; отряды добровольцев прочесывали окрестные равнины и холмы, заглядывали в ямы и овраги; ныряльщики вдоль и поперек обследовали протекавшую по лесу речку — никаких результатов. Четырнадцать месяцев спустя один местный житель, мистер Эндрю Рафтери, выгуливая в лесу собаку, наткнулся на наручные часы, лежавшие в двухстах футах от того дерева, где нашли меня. Часы были примечательные — на циферблате изображен бегущий футболист, а к одной из стрелок приделан футбольный мячик, — и мистер и миссис Сэвидж узнали в них вещицу своего сына Питера. Миссис Сэвидж подтвердила, что в день исчезновения часы были на мальчике. Пластиковый ремешок, прикрепленный к металлическому корпусу, оказался разорван — наверное, Питер задел им за сучок, когда бежал по лесу. Криминалисты обнаружили на часах отпечатки пальцев; они совпали с теми, что сняли с личных вещей Питера Сэвиджа.

Несмотря на призывы полиции о помощи и на широкую кампанию в средствах массовой информации, больше о судьбе Питера Сэвиджа и Джермины Роуэн никто не слышал.

Я стал детективом потому, что хотел расследовать убийства. Пока я набирался опыта: то есть учился в Темплморском колледже, проходил изнурительную физподготовку, патрулировал маленькие городки в дурацкой куртке с люминесцентными полосками, устанавливал, кто из трех местных хулиганов разбил стеклянное панно в саду миссис Максуини, — жизнь вокруг казалась мне зыбкой и слегка абсурдной, точно в пьесе Ионеско. Будто для того, чтобы добраться до нормальной работы, мне, по причуде какого-то свихнувшегося бюрократа, сначала надо было пройти испытание в виде невыносимой скуки. Позже я никогда не только не думал об этих годах, но даже не мог их вспомнить отчетливо. У меня не было друзей, и ко всему происходящему я относился с легким отчуждением. Мне мое поведение казалось понятным и естественным, как побочное действие снотворного, но в глазах сослуживцев оно выглядело наглой спесью и зазнайством, чуть ли не насмешкой над их сельской жизнью с ее провинциальными амбициями. Видимо, они не ошибались. Недавно я нашел отрывок из студенческого дневника, в котором описывал своих товарищей как «стадо сопящих тупоголовых деревенщин, так густо облепленных своими штампами и предрассудками, что от них разит копченой грудинкой, капустой, церковным воском и коровьим дерьмом». Даже если допустить, что у меня выдался неудачный день, фраза звучит не слишком уважительно.

Когда я поступил в отдел по расследованию убийств, в моем шкафу уже висела подходящая одежда: безупречно сшитый костюм из легкой, как бы оживающей на теле ткани, рубашки в тонкую голубую и зеленую полоску и кашемировые шарфы, мягкие и нежные, как кроличий мех. Мне всегда нравилось, как одеваются детективы. Это первое, что привлекло в их профессии. Второе — служебный жаргон, профессиональная скороговорка из всяких «улик», «зацепок» и «отпечатков пальцев». После Темплморского колледжа меня послали в один из маленьких стивенкинговских городков, где произошло убийство: заурядная домашняя ссора с кровавым финалом. Но когда выяснилось, что прежняя девушка парня погибла при странных обстоятельствах, в город направили двух детективов. Всю неделю, пока они вели следствие, я приглядывал из-за своего стола за кофейным автоматом и, как только к нему подходили детективы, сразу оказывался рядом, добавлял в чашку молока и заодно подслушивал их деловито-жесткий разговор, звучавший для меня музыкой: «токсикологическая экспертиза», «директивы из Бюро», «результаты вскрытия». Я даже снова начал курить, чтобы выходить вслед с ними на стоянку для машин и дымить неподалеку, рассеянно поглядывая на небо и держа ушки на макушке. Они косились на меня с мимолетными улыбками, иногда подносили потертую зажигалку, потом отворачивались и продолжали беседовать, обсуждая свою тактику. «Арестуем его мать, — говорили они. — Затем дадим ему пару часов, чтобы посидел дома и подумал о том, что она может разболтать. Потом возьмем его. Надо разложить на столе вещественные доказательства и провести его мимо, но так, чтобы он не успел ничего толком рассмотреть».

Наверное, вы решили, что я стал детективом из благородного желания раскрыть тайну своего детства? Ничего подобного. Материалы дела я прочитал всего раз, в первый день службы, когда все разошлись по домам и в дежурной комнате горела только лампа над моим столом (над моей головой, как летучие мыши, сразу закружились забытые имена, которые оживали в показаниях свидетелей, сообщая мне блеклыми чернилами, что Джеми однажды пнула свою мать, потому что не хотела уезжать в школу, что подростки «с угрожающим видом» целыми днями слонялись возле леса и на лице матери Питера однажды видели синяк), и с тех пор в них больше не заглядывал. На самом деле мне просто хотелось приобщиться к касте избранных, к тем, кто способен разгадывать самые изощренные загадки и читать неясные, почти невидимые знаки, доступные лишь посвященным. Приезжие детективы казались мне существами иного сорта, какими-то благородными принцами среди неотесанных крестьян или цирковыми акробатами, отлитыми в лучах софитов из чистого золота и блеска. К тому же эти парни великолепно знали свое дело и работали без страховки.

Конечно, я знал, что они ведут себя жестоко. Люди вообще злы и безжалостны, а что касается жестокости бесстрастного ума, который ловко нащупывает ваши слабые места и легко манипулирует фактами, желая добить и сломать вас до конца, — это, похоже, самая чистая, утонченная и цивилизованная форма варварства.

О Кэсси мы узнали раньше, чем она успела появиться в отделе. Наше «сарафанное радио» работает не хуже, чем у старых кумушек. Отдел по расследованию убийств — очень тесная и замкнутая группа, всего двадцать постоянных сотрудников, так что когда у нас случаются какие-нибудь пертурбации (кто-то увольняют или зачисляют, заваливают работой или, наоборот, оставляют без дела), компания мигом превращается в кипящий котел, где клубятся всевозможные союзы и альянсы и курсируют самые причудливые слухи. Обычно я стараюсь держаться подальше от служебных склок, но появление Кэсси Мэддокс так сильно возбудило общество, что даже я не мог остаться в стороне.

Начать с того, что она женщина: одного этого уже хватало, чтобы вызвать в нас естественную ярость. Да, мы достаточно вышколены для того, чтобы шарахаться от злостных предрассудков, но нас насквозь пронизывает ностальгия по пятидесятым (даже в людях моего возраста — ведь Ирландия оставалась в пятидесятых вплоть до 1995 года, когда мы вдруг сразу перескочили в «тэтчеризм»), когда можно было легко выбить признание у преступника, пригрозив, что обо всем расскажешь его маме, и единственными иностранцами в стране являлись студенты медицинских колледжей, а работа считалась надежным местом, укрывавшим от придирок и ворчания женщин. Кэсси была четвертой дамой, взятой к нам в отдел, и появление по крайней мере одной из них (по мнению некоторых, отнюдь не случайное) оказалось неудачным: она едва не убила себя и своего напарника, внезапно психанув и швырнув пистолет в голову подозреваемому.

Кроме того, Кэсси было всего двадцать восемь и она недавно закончила колледж. Наш отдел считается элитным, и вы никогда не попадете в него раньше тридцати, если только ваш отец не политикан. Обычно приходится пару лет попотеть «летуном», стажером «на посылках», потрудиться еще в двух-трех других местах, медленно прокладывая себе путь наверх. А за плечами Кэсси был всего лишь год в отделе по борьбе с наркотиками. «Сарафанное радио» считало, что она либо переспала с какой-то шишкой, либо являлась незаконной дочерью другой шишки, либо — самый оригинальный вариант — раскопала компромат на кого-то из боссов и тот заткнул ей рот, подкинув эту должность.

Я ничего не имел против Кэсси Мэддокс. Я проработал в отделе всего несколько месяцев, но мне уже порядком осточертела первобытно-мужская атмосфера в раздевалке, где говорилось лишь о машинах или кремах после бритья, а шутки всегда звучали слишком грубо и при этом выдавались за «иронию» (меня так и подмывало прочесть длинную лекцию насчет того, что на самом деле подразумевается под этим словом). Вообще женщин я люблю больше, чем мужчин. К тому же у меня имелись кое-какие личные причины. Я чувствовал, что почва у меня под ногами не очень крепкая. Хотя мне уже стукнуло тридцать и я два года проторчал в полиции на побегушках и еще два — в отделе по борьбе с бытовым насилием (багаж посолиднее, чем у Кэсси), мне казалось, что хорошим детективом меня считают только по недоразумению, примерно так же, как любая стройная блондинка автоматически кажется красавицей, даже если у нее лицо как у раскормленной индюшки. Начнем с того, что у меня был отличный лондонский акцент, которым я обзавелся во время учебы в интернате. Следы колонизации исчезают не сразу. Несмотря на то что ирландцы болеют за любую команду, если она играет против Англии, и я знаю пару-тройку пабов, где меня могут огреть по голове бутылкой, стоит мне открыть рот и заказать выпивку, все равно англичане с их каменными физиономиями считаются здесь более образованными, умными и в конечном счете более сведущими, чем ирландцы. К тому же я был высок, крепко сложен, а если надеть на меня хорошо скроенный костюм, выглядел стройным и элегантным и вообще производил впечатление. На кастинге в киностудии мне легко могли бы дать роль детектива, этакого героя-одиночки, который без страха бросается в огонь и в воду и в конце фильма всегда ловит преступников.

Сам я не имел ничего общего с тем парнем, но, похоже, никто этого не замечал. Иногда после нескольких рюмок водки меня посещали кошмарные видения: начальство вдруг узнает, что я всего лишь сын гражданского служащего из Нокнари, и мгновенно переводит в отдел по охране прав интеллектуальной собственности. Я рассчитывал, что приход Кэсси Мэддокс отвлечет внимание от моей персоны.

Нельзя сказать, чтобы ее появление получилось особенно эффектным. Необузданное воображение сотрудников рисовало киногеничную блондинку с длинными ногами и пышной шевелюрой, чуть ли не в вечернем платье. Когда О'Келли, наш суперинтендант, представил ее в понедельник утром, Кэсси встала и выдала какую-то расхожую фразу, что для нее честь работать в нашем отделе и она постарается соответствовать его высоким стандартам. Рост у нее был не выше среднего, волосы черные и кудрявые, а тело худое и угловатое, как у мальчишки. Кэсси не в моем вкусе — мне больше нравятся девчонки-малышки, хрупкие и невесомые как птахи, которых я мог поднять одной рукой, — но что-то в ней меня задело: может, то, как она стояла, ровно и прямо словно гимнастка, или в ней было нечто загадочное.

— Я слышал, ее родители масоны и пригрозили расформировать отдел, если мы не возьмем их дочь, — прошептал у меня за спиной Сэм О'Нил.

Сэм — веселый и невозмутимый толстяк из графства Голуэй. Я всегда считал его надежным парнем, которого не собьет с ног даже ураган слухов.

— Господи помилуй, — побормотал я, клюнув на его шутку.

Сэм усмехнулся и покачал головой. Я опять взглянул на Кэсси, которая уже села и, упершись ногой в передний стул, развернула на коленях блокнот.

Одета она была не как детектив. Когда варишься в нашей среде, почти кожей начинаешь ощущать, как надо выглядеть — профессионально, подтянуто, по возможности дорого, с легкой изюминкой в одежде. Не надо обманывать ожидания налогоплательщиков. Чаще всего мы покупаем вещи на распродаже в «Браун Томас», а потом на работе приходим в замешательство, обнаружив у соседа ту же самую «изюминку». Правда, так было до тех пор, пока у нас не появился болван-новичок Квигли. Он говорил как мультяшный герой, да еще с провинциальным акцентом, и носил футболку с надписью поперек груди «Бешеный ублюдок», потому что ему всегда казалось, будто мы хотим на него наехать. Только когда он сообразил, что его вид никого не шокирует и всем наплевать, во что он одет, Квигли позвал на помощь свою мамочку и тоже стал ходить на распродажу в «Браун Томас».

Поначалу я подумал, что Кэсси Мэддокс из той же серии. Она была в свободных штанах-«комбатах» с карманами ниже колен, шерстяном джемпере цвета красного вина — длиннющие рукава почти закрывали пальцы — и грубых тяжелых ботинках. Я решил, что своей одеждой она хочет сказать: «Да плевала я на ваши правила». В ее наряде чувствовалась явная нотка враждебности, поэтому я сразу проникся к ней симпатией. Меня всегда тянуло к женщинам, которые чем-то раздражали.

Следующие две недели я почти не обращал на Кэсси внимания, насколько это вообще возможно в мужском обществе, где появилась мало-мальски привлекательная женщина. Пока Том Костелло, наш седовласый ветеран, вводил ее в курс дела, я занимался бродягой, которого до смерти избили в переулке. Жизнь у него была такая же унылая и мрачная, как смерть. Скоро я понял, что это один из тех безнадежных случаев, когда нет никаких зацепок и свидетелей: никто ничего не слышал и не видел, сам убийца, наверное, был пьян в стельку или наширялся и вряд ли помнит, что произошло, — поэтому мое рвение быстро увяло. В довершение всего у меня не заладились отношения с напарником Квигли. У него было странное чувство юмора: он цитировал из «Уоллиса и Громита», а потом разражался смехом, как дятел Вуди, и отсюда следовало, что это смешно. Наконец меня осенило: его назначили в пару со мной не из-за того, что новички могли легче сработаться вместе, а потому, что от него отказались все остальные. У меня не оставалось ни времени, ни сил, чтобы поближе познакомиться с Кэсси. Иногда я спрашивал себя, как долго это может продолжаться. Бывает, даже в маленьких отделах отношения между людьми сводятся к кивкам и улыбкам в коридоре — ведь больше их пути нигде не пересекаются.

Друзьями мы стали благодаря ее мотороллеру, старой потертой «веспе» 1981 года выпуска, которая, несмотря на классичность, напоминала мне веселого щенка с легкой примесью бордер-колли. Подтрунивая над Кэсси, я назвал ее скутер тележкой для гольфа, а она называла мой белый «лендровер» «скорой помощью». Интересно, что бы сказали об этом мои подружки?

Тележка для гольфа ухитрилась сломаться в самый мокрый и ветреный день на исходе сентября. Я выезжал с парковки и увидел маленькую фигурку Кэсси в красном дождевике, очень похожую на Кенни из «Южного парка». Она стояла с «веспой» под проливным дождем и что-то орала вслед автобусу, окатившему ее водой с ног до головы. Я приблизился и, опустив стекло, спросил:

— Может, лучше поработаешь руками?

Оглянувшись, она крикнула в ответ:

— На что ты намекаешь? — И расхохоталась, глядя на мое изумленное лицо.

За те пять минут, которые ушли на то, чтобы завести «веспу», я едва не влюбился в Кэсси по уши. В просторном дождевике и резиновых сапожках, с огромными карими глазами и мокрыми ресницами, моргавшими на маленьком как у котенка личике под красным капюшоном, она казалась чуть ли не восьмилетней девочкой. Так и хотелось закутать Кэсси в мягкое махровое полотенце где-нибудь у камина. Но тут она сказала:

— Нет, дай я покажу, как дергать эту штуковину.

Я, подняв брови, переспросил:

— Дергать штуковину? Эй, девушка, полегче!

Я сразу пожалел об этом — шутник из меня неважный, и она вполне могла оказаться ярой феминисткой, которая тут же под дождем прочла бы мне нудную лекцию об Амелии Эрхарт.[1] Но Кэсси лишь посмотрела на меня искоса и, хлопнув мокрыми ладонями, произнесла с придыханием:

— Ух ты, я всегда мечтала о рыцаре в сияющих доспехах, который придет и спасет меня, бедняжку! Только в моих снах он был гораздо симпатичнее.

Картинка в моих глазах изменилась точно в калейдоскопе, если щелкнуть по нему пальцем. Моя скороспелая любовь превратилась просто в горячую симпатию. Я посмотрел на капюшон Кэсси и сострил:

— Боже, они опять хотят убить Кенни.

Потом погрузил ее тележку для гольфа на свой «лендровер» и повез Кэсси домой.

Она снимала «студию», как говорят арендодатели, — однокомнатную квартирку, где хватало места для двоих, — на верхнем этаже полуразвалившегося дома в георгианском стиле, в городке Сэндимаунт. Район был тихий, подъемное окно выходило поверх крыш на пляж. Обстановка состояла из деревянных полок, набитых книжками, низенькой тахты зловеще-бирюзового оттенка, широкого дивана-кровати под пуховым одеялом, голых стен без картин и украшений и большого подоконника, на котором врассыпную лежали раковины, камешки и каштаны.

Ничего особенного в тот вечер я не запомнил, и Кэсси, насколько я знаю, тоже. В голове осталась только пара неестественно ярких картинок и обрывки разговоров — вернее, их темы: сами слова куда-то улетучились. Сейчас это кажется странным, даже загадочным, будто мы попали в «теневую зону», созданную феями или пришельцами, откуда никто не возвращается таким, каким был. Правда, провалы во времени обычно случаются с одиночками; когда я представляю, как подобное могло произойти сразу с двумя, мне почему-то мерещатся близнецы, болтающиеся где-то в беззвучной невесомости, шаря вокруг себя руками.

Точно помню, что остался на ужин, причем довольно экзотичный: свежая паста с соусом в специальном кувшинчике, горячее виски в китайских чашках. Кэсси открыла огромный гардероб, занимавший целую стену, и достала полотенце, чтобы я мог высушить волосы. Кто-то, может, она сама, разместил в шкафу книжные полки. Они торчали на разной высоте, заставленные самыми невероятными вещами: я не успел разглядеть их как следует, но заметил эмалевые блюдца с отбитыми краями, тетрадки в мраморных обложках, мягкие блузки ослепительных расцветок, рулоны исписанной бумаги. Все вместе это напоминало задний фон на старых иллюстрациях к волшебным сказкам.

Под конец я ее спросил:

— А как ты оказалась в нашем отделе?

До этого мы говорили о том, как она устроилась, и я думал, что задал свой вопрос легко и между прочим, но Кэсси ответила мне хитрой улыбочкой, словно мы играли в шашки и она поймала меня за руку, когда я пытался отвлечь ее внимание и сделать жульнический ход.

— Несмотря на то что я девушка?

— Я хотел сказать — такой молодой, — произнес я, хотя имел в виду и то и другое.

— Вчера Костелло назвал меня сынком, — хихикнула Кэсси. — «У нас все по-честному, сынок». Потом смутился и даже начал заикаться. Наверное, испугался, что я подам на него в суд.

— С его стороны это был комплимент, — возразил я.

— Я так и подумала. Вообще он очень милый.

Она сунула в рот сигарету и протянула руку; я дал ей зажигалку.

— Кто-то мне сообщил, что ты работала под прикрытием в качестве проститутки, — заметил я, но Кэсси вернула мне зажигалку и усмехнулась.

— Это был Квигли, верно? А мне он заявил, что ты был «кротом» в МИ-6.

— Что? — возмутился я. — Квигли — идиот.

— Неужели? — отозвалась Кэсси и начала смеяться.

Через мгновение я к ней присоединился. Мысль насчет «крота» меня встревожила — если кто-нибудь в это поверит, все сразу прикусят языки; к тому же я всегда бесился, если меня принимали за англичанина, — но было и что-то приятное в том, что тебя считают кем-то вроде Джеймса Бонда.

— Вообще-то я из Дублина, — пояснил я. — А акцентом обзавелся в английской школе. И моему тупоголовому напарнику это хорошо известно. Когда я пришел в отдел, он несколько недель допытывался, с какой стати англичанин попал в ирландскую полицию, — знаешь, так дети иногда зудят над ухом «почему, почему, почему», — и в конце концов я не выдержал и сказал правду. Видимо, мне надо было выбирать слова.

— А чем ты с ним занимаешься?

— Схожу с ума.

Кэсси вдруг пришла в голову новая идея. Она подалась вбок и, перехватив чашку другой рукой (Кэсси уверяет, что в то время мы пили еще кофе, а не виски, которое появилось гораздо позже, но я отлично помню, как крепкий напиток обжигал мне нёбо), задрала свой топ до самой груди. Я был поражен и не сразу сообразил, что она мне показывает: на ребрах багровел длинный, еще свежий шрам, усеянный сетью поперечных швов.

— Меня ударили ножом, — объяснила она.

Это было настолько очевидно, что я не мог понять, как мы не догадались раньше. Если детектива ранили при исполнении служебных обязанностей, он может сам выбирать, где работать. Наверное, это не пришло нам в голову потому, что подобных случаев у нас раньше не встречалось: мы никогда не слышали про ранения ножом.

— Вот черт, — пробормотал я. — Как это случилось?

— Я работала под прикрытием в Дублинском университете, — ответила Кэсси.

Теперь мне стала ясна и ее манера одеваться, и окутывавшая секретность, которую любят тайные агенты.

— Вот почему я быстро стала детективом. В кампусе торговали наркотой, и в отделе искали человека, который мог сойти за студента. Меня сделали аспирантом-психологом. До колледжа я три года изучала психологию в Тринити, так что предмет мне хорошо известен, а выгляжу я молодо.

Что верно, то верно. Лицо у нее было такое ясное и чистое, каких я раньше не видел. Младенческая кожа без единой поры, высокие скулы, широкий рот, вздернутый нос, крутые брови — рядом с Кэсси другие лица казались какими-то расплывчатыми. Косметикой она почти не пользовалась, лишь подводила губы красным бальзамом с запахом корицы, но это молодило ее еще больше. Мало кто считал Кэсси красавицей, однако я всегда любил не расхожие брэнды, а ручную работу, и смотреть на нее мне было приятнее, чем на грудастых блондинок из журналов, навязчиво предлагающих то, что не нужно.

— И тебя раскрыли?

— Ты что! — возмущенно воскликнула она. — Я нашла главного дилера — богатого паренька из Блэкрока, он изучал бизнес, — и потратила несколько месяцев, втираясь к нему в доверие, смеясь его дурацким шуткам и помогая с курсовыми. Потом я предложила ему свои услуги — продавать товар девушкам, ведь им будет легче купить его у женщины, верно? Идея дилеру понравилась, все шло хорошо, и тогда я подкинула еще одну мыслишку: давай я стану напрямую работать с поставщиком — это лучше, чем использовать тебя как посредника. У него как раз началась запарка с учебой, это было в мае, на носу экзамены. Но мой приятель запаниковал, решив, будто я хочу отобрать у него бизнес, и пырнул меня ножом. — Она глотнула из чашки. — Только не говори об этом Квигли. Операция не закончена, и я должна держать язык за зубами. И вообще не следует разочаровывать беднягу.

Втайне я был потрясен ее рассказом: не столько про ранение ножом (в конце концов это не заслуга Кэсси — она не совершила ничего особо храброго или умного, наоборот, не успела увернуться), сколько мыслью о дьявольски рискованной работе тайного агента и тем беспечным тоном, которым она об этом говорила. Я сам потратил много времени, чтобы научиться сохранять небрежный вид, поэтому сразу уловил бы нотку фальши.

— Вот черт, — пробормотал я. — Представляю, какую взбучку ему устроили в полиции.

Я никогда не бью подозреваемых — главное убедить их в том, что ты на это способен, — но есть такие, кому нравится, и по дороге в участок они могли крепко вздуть парня, ранившего полицейского.

Кэсси насмешливо вскинула брови.

— Ничего подобного. Это разрушило бы всю операцию. Важно найти поставщика наркотиков; они просто послали другого агента.

— Тебе разве не хочется, чтобы его наказали? — усмехнулся я, раздосадованный ее хладнокровием и собственной наивностью. — Он тебя чуть не убил.

Кэсси пожала плечами:

— Если подумать, у него имелись на то основания: я притворялась его другом, а сама хотела надуть. В конце концов, он наркодилер. Чего еще от него ждать?

Дальше у меня в памяти опять пробел. Кажется, я тоже попытался произвести на Кэсси впечатление и, поскольку в меня никогда не стреляли и не били ножом, рассказал ей длинную и почти правдивую историю о том, как мне удалось отговорить от самоубийства одного парня, собиравшегося спрыгнуть с крыши вместе со своим ребенком (это случилось в те дни, когда я работал в отделе по борьбе с бытовым насилием). Похоже, я был немного навеселе: еще одно доказательство, что мы пили виски. Помню оживленную беседу о Дилане Томасе, когда Кэсси стояла на диване и размахивала руками, забыв о сигарете, тихо угасавшей в пепельнице. Мы частенько подкалывали друг друга, но вели себя сдержанно и осторожно, переглядываясь после каждой шутки, как стеснительные дети, чтобы, не дай Бог, не наступить кому-то на больную мозоль. При этом Кэсси напевала себе под нос.

— А наркотики, которые тебе давал тот парень, — спросил я позже, — ты их правда продавала студенткам?

Кэсси потянулась к чайнику.

— Бывало, — ответила она.

— И тебя это не беспокоило?

— В то время меня беспокоило все. Абсолютно все.

На следующий день мы пришли на работу уже друзьями. Все произошло очень просто: вечером бросаешь в землю семена, а наутро глядь — уже пошли всходы. В перерыве я поймал взгляд Кэсси, изобразил жестом сигарету и через минуту сидел вместе с ней на скамеечке в курилке. В конце смены она дождалась меня, отругав за то, что я слишком долго собирался («Это все равно что идти гулять с Сарой Джессикой Паркер. Милочка, не забудь свою косметичку, а то опять придется посылать за ней шофера!»), а потом, оглянувшись на лестнице, спросила: «Ну что, пивка?» Не знаю, как объяснить это чудо, но за вечер мы сблизились больше, чем иные за много лет общения. Видимо, все дело в том, что мы сразу почувствовали друг в друге родственные души.

Как только Кэсси закончили вводить в курс дела, она стала моим напарником. О'Келли пытался этому воспротивится — его не радовала мысль, что два зеленых новичка станут работать вместе, к тому же пришлось бы пристраивать куда-то Квигли. Однако мне удалось найти свидетеля, слышавшего, как один парень хвастался тем, что убил бродягу (это было скорее чистое везение, чем плод моих усилий), поэтому я оказался на хорошем счету у О'Келли и сумел воспользоваться его расположением. Он предупредил, что будет давать нам только самые легкие или совсем безнадежные дела, для которых не нужна «нормальная детективная работа». Мы послушно кивали и рассыпались в благодарностях, зная, что убийцы обычно не настолько деликатны, чтобы стараться не заваливать полицию сразу кучей трудных дел. Кэсси перенесла свои вещи на соседний стол, а Костелло получил в напарники Квигли и несколько недель бросал на нас жалобные взгляды: ни дать ни взять унылый лабрадор.

В течение следующих двух лет нам удалось — по крайней мере мне так кажется — заработать в отделе неплохую репутацию. Мы задержали подозреваемого во время уличной драки, шесть часов допрашивали — хотя если стереть с пленки всякие «чё, блин, за фигня», останется не более сорока минут, — и в конце концов все же выбили признание. Это был наркоман по имени Уэйн («Уэйн, — сказал я Кэсси, когда мы сделали перерыв и наблюдали через зеркальное стекло, как он пьет газировку. — Почему родители просто не написали у него на лбу: „Никто в моей семье не закончил среднюю школу“»?), убивший бездомного бродягу по кличке Бородатый Эдди, потому что тот украл у него одеяло. Подписав признание, Уэйн поинтересовался, вернут ли ему одеяло. Мы передали Уэйна другим полицейским, пообещав, что они об этом позаботятся, и отправились домой к Кэсси с бутылкой шампанского, где проболтали до шести утра. На следующий день явились на работу с опозданием, одуревшие от сна и слегка хмельные.

Первое время Квигли и еще кое-кто из сотрудников постоянно интересовались, не сплю ли я со своей напарницей, и если да, то какова она в постели. Когда до них наконец дошло, что между нами действительно ничего нет, они переключились на версию о лесбиянке. Сам я всегда считал Кэсси очень женственной, но мне было понятно, почему короткая стрижка, отсутствие косметики и мешковатые штаны могут наводить на мысль о специфической любви. Кэсси все это надоело, и она решила заткнуть рот сплетникам, появившись на рождественской вечеринке в черном открытом платье без бретелек и под руку с брутально красивым регбистом Джерри. На самом деле Джерри был ее двоюродным братом и примерным семьянином, но дружески заботился о Кэсси и ничего не имел против того, чтобы весь вечер бросать на нее восхищенные взгляды, если это поможет ее карьере.

Слухи затихли, и каждый занялся своими проблемами, что устраивало нас обоих. Кэсси была не особенно общительной — не больше, чем я, — правда, в компании выглядела оживленной и веселой и могла поддерживать беседу с кем угодно. Но если был выбор, она предпочитала мое общество. Я часто спал на ее диване. Наш послужной список становился все лучше, и О'Келли уже не угрожал разъединить нас каждый раз, когда мы запаздывали с отчетами. Мы присутствовали в суде, где Уэйна признали виновным в убийстве («чё, блин, за фигня!»). Сэм О'Нил сделал на нас дружеский шарж, изобразив в виде Малдера и Скалли (он до сих пор у меня где-то валяется), и Кэсси прилепила его к своему компьютеру рядом с надписью: «Плохой коп? Оставить без сладкого!»

Сейчас, мысленно глядя в прошлое, я думаю, что Кэсси появилась вовремя. Мой бескомпромиссный взгляд на будни нашего отдела не учитывал такие проблемы, как Квигли, сплетни или бесконечные допросы беззубых наркоманов с их словарным запасом в пять-шесть слов. Я представлял работу как иной, более высокий род существования — там все мелкое и недостойное выжигается каленым железом мужества и долга. Реальность вызывала у меня скуку и уныние, как у ребенка, который, открыв блестящую коробку с рождественским подарком, обнаружил там шерстяные носки. Если бы не Кэсси, я бы закончил тем, что превратился в персонажа из «Закона и порядка», страдавшего от язвы и во всем видевшего заговор правительства.

2

Дело Девлина нам подкинули в августе, в среду утром. Согласно моим записям, на часах было 11:48, все еще пили кофе. Кэсси и я играли в «червей» на моем компьютере.

— Ха! — воскликнула Кэсси, когда один из ее червяков шарахнул по моему бейсбольной битой и сбросил его в воду.

Чистильщик Уилли, мой червяк, завопил «мамочки!» и рухнул в океан.

— Я тебе нарочно поддался, — буркнул я.

— Ну да, конечно, — отозвалась Кэсси. — Какой мужчина позволит девчонке побить себя? Даже червяки знают — только последний хлюпик и слабак может…

— Слушай, я достаточно уверен в своей мужественности, чтобы не бояться…

— Тихо! — воскликнула Кэсси, развернув меня лицом к компьютеру. — Будь хорошим мальчиком и продолжай играть. Никто не сделает это за тебя.

— Думаю, мне пора перевестись в какое-нибудь спокойное и уютное местечко вроде спецназа, — усмехнулся я.

— В спецназе нужна хорошая реакция, паренек, — возразила Кэсси. — Если ты полчаса раздумываешь, как поступить с игрушечным червем, вряд ли тебе доверят судьбу заложников.

В этом момент в комнату ввалился О'Келли и прогремел:

— А где все?

Кэсси быстро убрала окно игры; одного из ее червяков звали О'Смелли, и она завела его в безнадежную ситуацию, желая посмотреть, как его разорвет динамитная овца.

— Перерыв, — объяснил я.

— Группа археологов наткнулась на труп. Кто возьмет дело?

— Мы, — ответила Кэсси, оттолкнувшись ногой от моего стула и отъехав к своему столу.

— Почему мы? — удивился я. — Тут скорее нужны патологоанатомы.

По закону археологи должны обращаться в полицию, если найденные ими человеческие останки находятся не глубже девяти футов под землей. Делается это на случай, если какому-нибудь умнику придет в голову замести следы, похоронив жертву в могиле четырнадцатого века, чтобы выдать ее за средневековый труп. Очевидно, тот, кто сумеет закопать тело глубже девяти футов и при этом остаться незамеченным, заслуживает снисхождения за свой энтузиазм. Полиция периодически выезжает на осмотр скелетов, вынесенных на поверхность эрозией или обвалом, но это чистая формальность, поскольку не так уж трудно отличить современные останки от древних. Детективов вызывают лишь в исключительных случаях, когда мертвеца обнаруживают где-нибудь в торфяниках и он сохраняется так хорошо, что его можно принять за свежий труп.

— Только на сей раз, — возразил О'Келли, — труп современный. Молодая женщина, не исключено убийство. Копы обратились к нам. Это недалеко отсюда, в Нокнари. Уезжать с ночевкой не придется.

У меня сдавило в груди. Кэсси перестала закидывать вещи в сумочку, и я почувствовал на себе ее взгляд.

— Прошу прошения, сэр, но сейчас мы вряд ли можем заняться подобным делом. На нас уже висит убийство Маклохлина и…

— Ерунда, вам всего-то придется потратить один вечер, Мэддокс! — перебил О'Келли. У него было множество причин недолюбливать Кэсси (пол, одежда, возраст, блестящий послужной список), но ее саму расстраивало не столько его отношение, сколько предвзятость. — Если у вас находится время для отдыха за городом, то тем более найдется для расследования убийства. Криминалисты уже в пути.

И он вышел.

— Вот черт, — пробормотала Кэсси. — Ублюдок. Райан, извини. Я не подумала…

— Все в порядке, Кэсси.

У Кэсси есть замечательное качество: она знает, когда надо вовремя заткнуться. Мы взяли мой любимый «сааб» 1998 года, и Кэсси бросила мне ключи, хотя была ее очередь вести машину. В салоне Кэсси достала из сумки коробку с дисками и протянула мне — музыку у нас всегда выбирал водитель, но я каждый раз забывал об этом. Вставил первый попавшийся диск, обещавший что-то тяжелое и громкое, и прибавил звук.

В Нокнари я не был давно, с того самого лета. В школу-интернат меня отправили позже, чем туда должна была уехать Джеми (правда, это была другая школа, в Уилтшире), а когда вернулся домой на рождественские каникулы, мы жили уже в Лейкслипе, по другую сторону от Дублина. Как только мы оказались за городом, Кэсси пришлось выудить из сумки карту и найти нужный поворот, и потом она постоянно следила за маршрутом, пролегавшим по проселочным дорогам с густой травой и живыми изгородями, царапавшими на ходу по стеклам.

Очевидно, мне всегда хотелось вспомнить, что же произошло тогда в лесу. Люди, знавшие об этой истории, намекали, что мне стоит обратиться к гипнотизеру, но у меня это вызывало лишь отвращение. Я подозрительно отношусь ко всему, что так или иначе отдает парапсихологией: не только к тому, чем она занимается — хотя и это кажется мне очень сомнительным, — но и к связанным с ней людям. Они напоминают мне неприятных типов, которые на вечеринке ходят за вами по пятам и рассказывают, как им повезло, что они уцелели после катастрофы, и какого счастья они теперь заслуживают. Я боялся, что очнусь от гипноза с нездоровым блеском в глазах, с блаженной эйфорией подростка, впервые открывшего Керуака, а потом начну обращать в свою веру незнакомцев в пабах.

Нокнари оказался полем на склоне невысокого холма. Земля здесь была сплошь изрыта археологическими раскопками, утыкана ямами, траншеями, кучами земли, осколками камней и переносными домиками и напоминала какой-то безумный лабиринт или пейзаж после атомной войны. С одной стороны поле окружал ряд деревьев, с другой — каменная зубчатая стена, тянувшаяся от зелени к дороге. Ближе к вершине холма, возле стены, оперативники огородили один из участков сине-белой полицейской лентой. Я знал всех этих ребят в лицо, но сейчас они выглядели странно и зловеще в своих белых одеяниях и резиновых перчатках, с непонятными инструментами в руках: не то пришельцы, не то спецы из ЦРУ. На этом сюрреалистическом фоне пара-тройка нормальных предметов — стоявший у дороги невысокий коттедж с белой овчаркой у крыльца, каменная башня в густом плюще, по которому волнами ходил ветер, — казались подчеркнуто объемными и радовали глаз. В конце поля темной полоской, усеянной зеркальными бликами, сверкал фрагмент реки.

…Подошвы кроссовок увязают в песке, на красной футболке трепещет тень от листьев, над струной лески звенят комары: «Тише! Спугнешь рыбу!»

Двадцать лет назад на месте этого поля был лес. Теперь от него осталась полоса деревьев. Мы жили в одном из домиков за каменной стеной.

Этого я не ожидал. Я редко смотрю ирландские новости, у меня от них мигрень: на экране мелькают одни и те же политики с замашками социопатов, а в ушах звучит бессмысленная болтовня, будто пустили ускоренную аудиозапись. Заграничные программы все-таки интереснее: когда смотришь на жизнь со стороны, возникает иллюзия разнообразия. Раньше до меня доходили сведения, будто в районе Нокнари ведутся археологические раскопки и с ними связаны какие-то проблемы, но я не знал подробностей.

Я припарковался у обочины дороги возле переносных домиков, где жили археологи, между минивэном полиции и большим черным «мерседесом» Купера, нашего патологоанатома. Мы вышли из машины, и я проверил свой пистолет: чистый, заряженный, на предохранителе. Я всегда носил его в наплечной кобуре, оставлять его на виду казалось мне бестактным, все равно что совать под нос полицейский жетон. Кэсси возражала — к черту бестактность: когда ты молодая женщина и в тебе всего пять с половиной футов роста, немного наглости не помешает, — и носила кобуру на поясе. Часто это сбивало людей с толку. Они не знали, кого надо бояться больше: девчонку с пистолетом или верзилу без него, — и впадали в нерешительность, которая была нам на руку.

Кэсси прислонилась к машине и покопалась в сумочке в поисках сигарет:

— Хочешь одну?

— Нет, спасибо.

Я поправил кобуру и подтянул ремни. Пальцы у меня стали какие-то толстые и неуклюжие, словно не мои. Я не хотел, чтобы Кэсси это заметила; кем бы ни была эта девушка и кто бы ее ни убил, вряд ли убийца до сих пор прятался за переносными домиками, дожидаясь, когда я возьму его на мушку. Кэсси подняла голову и выпустила дым в нависшие над головой ветки. Стоял типичный ирландский летний день, с солнцем и резким ветерком, гнавшим стремительные облака; день, способный в любой момент обдать вас проливным дождем или знойным жаром.

— Пойдем, — произнес я. — Посмотрим, что там.

Кэсси погасила сигарету о подошву ботинка и заснула окурок обратно в пачку, после чего мы перешли дорогу.

Среди домиков с потерянным видом бродил человек средних лет в распахнутой куртке. Увидев нас, он остановился.

— А, детективы, — проговорил он. — Вы детективы, верно? Я доктор Йен Хант. Начальник раскопок. Вы хотите сразу к трупу, в офис или… Я не знаю, как у вас принято. Протоколы и все такое.

Он смахивал на персонажа из мультика: беспокойная птица, чистящая клювом перышки, чик-чирик. Профессор Яффл.[2]

— Я детектив Мэддокс, это детектив Райан, — сказала Кэсси. — Если вы не возражаете, доктор Хант, пусть кто-нибудь из ваших коллег покажет детективу Райану место преступления, а мы с вами пока взглянем на останки.

Вот сучка, подумал я. Нервы у меня были на пределе, и в то же время я чувствовал себя немного оглушенным, словно попытался взбодриться после пьянки слишком большой дозой кофеина. Солнце, сверкавшее на земле в крупицах кварца, больно резало глаза. Мне вовсе не хотелось, чтобы меня кто-нибудь защищал, но у нас с Кэсси неписаное правило: мы не должны спорить — по крайней мере на людях. Иногда она пользовалась этим, иногда — я.

— Хм… ну да, — промычал Хант, моргая. Вид у него был такой, будто он постоянно что-то роняет: желтые листки в линейку, скомканные бумажки, таблетки от кашля, — хотя ничего не держал в руках. — Конечно. Они все… в общем, экскурсиями обычно занимаются Дэмиен и Марк, но у Дэмиена… Марк!

Он махнул в сторону одного домика, и я увидел в дверном проеме людей, столпившихся вокруг большого стола, армейские куртки, сандвичи, дымящиеся чашки и комья грязи на полу. Один из парней бросил карты и стал подниматься с пластикового стула.

— Я им сказал, чтобы никто туда не совался, — продолжил Хант. — Я же не знаю… Улики там разные… кусочки тканей… отпечатки пальцев.

— Очень хорошо, доктор Хант, — отозвалась Кэсси. — Мы постараемся побыстрее осмотреть место, чтобы вы могли скорее приступить к работе.

— У нас осталось несколько недель, — буркнул выходивший из домика парень.

Это был коротышка с худой жилистой фигурой, казавшейся почти детской под тяжелой курткой; он носил шнурованные сапоги, бурые широкие штаны с карманами ниже колен и футболку, под которой проступали вздутые мышцы боксера-легковеса.

— Тогда вам лучше не тянуть время и показать раскопки моему коллеге, — заметила Кэсси.

— Марк, — произнес Хант, — этому детективу нужна экскурсия. Как обычно, общий обзор участка.

Марк смерил взглядом Кэсси и кивнул, точно она прошла какой-то тест. Потом приблизился ко мне. Ему было лет двадцать, светлые волосы стянуты в узел, лицо длинное и узкое, глаза зеленые, очень яркие и цепкие. Присутствие таких людей — из тех, кого гораздо больше волнует, что они думают о других, чем другие о них, — всегда действовало на меня угнетающе. Рядом с ними, крепкими и устойчивыми, я чувствую себя шатко и неуверенно, словно оказался не совсем в том месте и не в той одежде.

— Вам понадобятся сапоги, — проговорил он, с усмешкой взглянув на мои ботинки: с обувью я просчитался. У Марка был провинциальный акцент. — В сарайчике есть пара запасных.

— Мне и так хорошо.

Я знал, что археологи копаются по уши в грязи, но, черт меня возьми, не стану я таскаться за этим типом, завернув брюки в его дурацкие сапожищи. Вообще я не отказался бы от чашки чаю или сигареты, тихо посидел бы где-нибудь в сторонке и подумал о произошедшем.

Марк поднял брови.

— Ну и отлично. Пойдемте.

Он зашагал между домиков, даже не оглядываясь, иду я за ним или нет. Когда я двинулся следом, Кэсси вдруг ехидно улыбнулась — попался, мол, — и меня это развеселило. Я выразительно посмотрел на нее, почесав пальцем щеку.

Марк повел меня по узкой тропинке, петлявшей среди каких-то загадочных щелей и глыб. Он шел легкой и размашистой походкой, как танцор или мастер боевых искусств.

— Средневековая дренажная канава, — сообщил он, небрежно махнув рукой в сторону.

Мы вспугнули двух ворон, сидевших на набитой землей тачке; покружившись, они решили, что люди безвредны, и снова стали выковыривать что-то из грязи.

— А это поселение эпохи неолита. Люди жили здесь еще в каменном веке. Как, впрочем, и теперь. Смотрите, вот особняк восемнадцатого столетия. Одно из тех мест, где готовилось восстание 1798 года. — Он оглянулся через плечо, и у меня появилось нелепое желание объяснить ему, что я не только ирландец, но и жил тут, буквально за углом. — В нем живут прямые потомки построившего его владельца.

Мы добрались до каменной башни посреди поля. Бойницы смотрели на нас сквозь заросли плюща, сбоку торчал фрагмент разрушенной стены. Все это казалось мне смутно знакомым, но я не понимал, действительно ли я что-то помнил или просто знал, что должен помнить.

Марк вытащил пачку табака и стал скручивать сигарету. Его ладони были обмотаны изоляционной лентой.

— Эту башню построил в четырнадцатом веке клан Уолш, а еще через пару веков вокруг вырос замок, — продолжил он. — Им принадлежала вся эта территория, вон от тех холмов, — кивнул он на горизонт, где зубчатой стеной поднимался лес, — вниз по излучине реки и дальше до фермы. Уолши были повстанцы, партизаны. В восемнадцатом веке они делали набеги на британские казармы в Ратмайнсе, доходили до самого Дублина. Рубили головы попавшимся по пути солдатам, отбирали их оружие и удирали обратно. Пока британцы собирались с силами, Уолши уже были на полпути домой.

Он умел рассказывать истории. Я представил громкий стук копыт, пылающие факелы, грубый смех, гром военных барабанов. Оглянувшись, увидел, что Кэсси стоит у полицейской ленты и беседует с Купером, делая какие-то пометки.

— Простите, что перебиваю, — произнес я, — но, боюсь, у меня нет времени для большой экскурсии. Мне нужны лишь краткие сведения о раскопках.

Марк лизнул бумагу, запечатал самокрутку и достал из кармана зажигалку.

— Ладно, — согласился он и начал тыкать рукой по сторонам. — Поселение эпохи неолита, церемониальный камень бронзового века, постройка железного века, деревня викингов, башня четырнадцатого века, замок шестнадцатого века, особняк восемнадцатого века.

Кэсси и опергруппа находились у церемониального камня.

— Это место охраняется по ночам? — спросил я.

Марк рассмеялся.

— Нет. Мы закрываем сараи, где хранятся вещи, и помещение конторы, а самое ценное отправляем в наш главный офис. Да и замки мы стали вешать только пару месяцев назад, когда у нас пропали кое-какие инструменты, а у фермеров вдруг появились наши шланги для полива. Какой смысл ставить охрану? Через месяц тут ничего не останется, кроме вот этого. — Он хлопнул рукой по каменной стене, и в зарослях плюша что-то зашуршало.

— Почему? — поинтересовался я.

Марк взглянул на меня с пренебрежением.

— Через месяц, — проговорил он четко и раздельно, — наше гребаное правительство пригонит сюда бульдозеры и сровняет это место с землей, чтобы построить свое гребаное шоссе. Правда, они согласились оставить посреди дороги место для башни, и потом на всех перекрестках будут орать о том, как берегут наше культурное наследие.

Теперь я вспомнил, что уже слышат об этом в «Новостях»: какой-то политик вежливо возмущался археологами, которые хотят заставить налогоплательщиков платить миллионы за переделку уже утвержденного плана. Видимо, в этом месте я переключился на другой канал.

— Что ж, мы постараемся вас не задерживать, — пообещал я. — А собака в особняке лает, когда кто-нибудь появляется поблизости?

Марк пожал плечами и затянулся сигаретой.

— Ну, на нас она не тявкает, привыкла. Мы ее иногда подкармливаем. Думаю, она может облаять незнакомца, когда он появится возле особняка, особенно ночью, но если тот останется за стеной, то вряд ли. Это не ее территория.

— Как насчет машин — на них лает?

— А на вас залаяла? Это же овчарка, а не сторожевой пес.

Он выпустил изо рта тонкую струйку дыма.

Значит, убийца мог появиться с любой стороны: с дороги, с поля, даже с реки, — если хотел получше запутать следы.

— Ладно, пока все, — произнес я. — Спасибо, что уделили время. Подождите пока вместе с остальными, мы подойдем к вам через несколько минут.

— Старайтесь ни на что не наступать, — буркнул Марк и зашагал бодрой размашистой походкой обратно к домикам. Я направился по холму в сторону трупа.

Церемониальный камень бронзового века оказался плоской цельной глыбой примерно семи футов в длину, трех в ширину и столько же в высоту. Поле вокруг него грубо перекопали бульдозерами — не так давно, если судить по мягкости почвы, — но «подушку» вокруг камня оставили нетронутой и теперь он словно остров торчал над перепаханной землей. На его вершине посреди крапивы и высокого бурьяна лежало что-то белое и синее.

Это была не Джеми. Я уже догадался об этом раньше — иначе Кэсси подошла бы ко мне и рассказала, — но все равно внутри у меня похолодело. У девочки были длинные темные волосы, одна прядь косо лежала поперек лица. В первый момент я увидел только волосы. Даже не сообразил, что тело Джеми не могло так хорошо сохраниться.

По дороге я разминулся с Купером — он двинулся назад к шоссе и при каждом шаге, как кошка, отряхивал ногу. Криминалисты делали снимки и сыпали на камень порошок, чтобы снять отпечатки пальцев; местные полицейские переговаривались с парнями из морга, уже притащившими носилки. По траве были рассыпаны треугольные маркеры с цифрами. Возле плоской глыбы, присев на корточки и что-то разглядывая на ее кромке, пристроились Кэсси и Софи Миллер. Я сразу узнал Софи: ее прямую осанку ни с чем не перепутаешь, даже под рабочим комбинезоном. Софи — мой любимый криминалист. Стройная, смуглая и сдержанная, в белой шапочке она похожа на сестру милосердия, которая под грохот канонады склоняется над раненым солдатом и шепчет ему что-то ласковое, смачивая губы водой из фляжки. На самом деле это резкая и нетерпеливая особа, способная одним словом поставить на место кого угодно, будь то прокурор или суперинтендант. Мне нравятся подобные контрасты.

— Как дела? — спросил я, остановившись перед лентой. Нельзя заходить на место преступления, пока не разрешат парни из Бюро.

— А, Роб! — откликнулась Софи, выпрямляясь и снимая маску. — Мы сейчас.

Кэсси оказалась рядом первой.

— Ее убили день-два назад, — тихо сообщила она, пока не приблизилась Софи. Вид у нее был бледный — смерть детей всегда действует на нервы.

— Спасибо, Кэсс, — отозвался я. — Привет, Софи!

— Привет, Роб! Вы с Кэсси задолжали мне выпивку, помните?

Месяца два назад мы пообещали угостить ее коктейлем, если она поможет быстро сделать анализ крови. С тех пор мы повторяли: «Надо как-нибудь встретиться», — но дальше слов дело не шло.

— Если поможешь на сей раз, мы заплатим за весь обед, — улыбнулся я. — Что тут у нас?

— Белая девочка, от десяти до тринадцати лет, — сказала Кэсси. — Документов нет. В кармане есть ключ — вероятно, от квартиры, точно неизвестно. Голова у нее разбита, но Купер нашел кровоподтеки на шее, так что причина смерти под вопросом. Она полностью одета, однако есть признаки изнасилования. Вообще случай довольно странный. Купер говорит, что ее убили тридцать шесть часов назад, но тело почти не тронуто насекомыми, да и археологи не могли не заметить ее, если бы она лежала здесь еще вчера.

— Значит, это не место преступления?

— Ни в коем случае, — подтвердила Софи. — На камне никаких следов, даже крови нет. Ее убили в ином месте, потом подержали день-другой и перенесли сюда.

— Нашли что-нибудь?

— Да, — кивнула она. — Даже больше, чем нужно. Похоже, тут тусовалась местная молодежь — окурки, банки из-под пива, жевательная резинка, сигареты с травкой, пара использованных презервативов. После ареста можно проверить находки на связь с подозреваемым — хотя это сущий кошмар, — но, честно говоря, я думаю, что подростки ни при чем. Полно отпечатков пальцев. Заколка для волос. Вряд ли она принадлежала жертве — ее выкопали из земли у основания камня, и, похоже, она пролежала там немало, — взгляните, если хотите. Сомневаюсь, что ее вообще носил кто-то из молодежи: это пластмассовая заколка с красной пластмассовой клубникой на конце — такие обычно надевают детишки помладше.

…светлая волна волос…

Мне показалось, кто-то с силой ударил меня в грудь; я качнулся и чуть не упал, а потом я услышал, как Кэсси быстро говорит Софи:

— Да, наверное, это не ее. У нее в одежде все только синее и белое, даже резинка в волосах. Девочка выдерживала стиль. Но мы все равно проверим.

— С тобой все в порядке? — обратилась ко мне Софи.

— Да, нормально, — ответил я. — Просто мне нужно выпить кофе.

Современная жизнь в быстром, энергичном и заряженном двойным эспрессо Дублине имеет большое преимущество — любую перемену в настроении можно легко оправдать кофейным голоданием. В эпоху чая подобный номер не прошел бы — по крайней мере при нынешнем темпе жизни.

— Я думаю, не подарить ли ему на день рождения хорошую дозу кофеина, — вмешалась Кэсси. Ей тоже нравилась Софи. — Без нее он ни на что не годится. Расскажи ему про камень.

— Да, есть кое-что интересное. Мы обнаружили камень вот такого размера, — она сложила ладони, изобразив предмет приблизительно в восемь дюймов в ширину, — и уверена, что это орудие убийства. Он валялся в траве возле стены. На нем остались волосы, кровь и кусочки кости.

— А отпечатки есть? — спросил я.

— Нет. Лишь пара пятен, но скорее всего это следы перчаток. Самое странное, что камень лежал у стены — вероятно, убийца перебирался через нее со стороны поселка или хотел, чтобы мы так думали, — и что он вообще тащил его с собой. Было бы проще помыть камень и оставить у себя в саду, а не нести вместе с трупом.

— Может, он давно лежал в траве? И преступник уронил на него труп, когда перетаскивал через стену.

— Вряд ли. — покачала головой Софи и слегка двинула ногой, словно толкая меня к каменной глыбе, куда ей хотелось побыстрее вернуться.

Я отвел взгляд. Нет, меня не пугали трупы — видел вещи и похуже. Например, в прошлом году — младенца, которого отец бил до тех пор, пока тот буквально не сломался пополам. Но мне все еще было не по себе, голова кружилась, а предметы расплывались перед глазами. Да, мне и вправду нужен кофе, решил я.

— Кровь была на нижней стороне. А трава под ним совсем свежая, едва примятая; камень там пролежал совсем недолго, — продолжила Софи.

— К тому же в это время рана уже не кровоточила, — добавила Кэсси.

— Да, и еще одно, — сказала Софи. — Взгляни.

Я покорился неизбежности и нырнул под заградительную ленту. Криминалисты отошли в сторону. Это были молодые парни, похоже, стажеры, и я вдруг подумал, какими глазами они смотрят на нас — поживших, сдержанных, опытных людей, поднаторевших в искусстве взрослой жизни. Два невозмутимых детектива, хладнокровно, плечом к плечу, с ничего не выражающими лицами идущие к убитой девочке. — эта картинка меня слегка взбодрила.

Она лежала, свернувшись, на левом боку, будто прикорнула на диване, убаюканная разговором взрослых. Левая рука свисала с камня, правая была на груди, неудобно вывернувшись в локте. Девочка в дымчато-голубых брюках с ремешками и кармашками, белой футболке со стилизованными васильками и белых кроссовках. Кэсси права; жертва выдерживала стиль — даже на косичке, отброшенной на щеку, красовался синий василек. Ее фигурка казалась маленькой и хрупкой, но под задравшейся брючиной виднелась крепкая мускулистая икра. Между десятью и тринадцатью… ну да, наверное: грудь только начала формироваться, едва приподнимая ткань футболки. На носу, на губах, даже на деснах запекшаяся кровь. Ветер играл рассыпавшимися по камню волосами.

— Похоже, она сопротивлялась, — заметила Софи. — Сломаны два ногтя. Сомневаюсь, что под другими нам удастся найти ДНК, на вид они чистые, но в любом случае надо проверить то, что осталось на одежде.

В этот момент мне хотелось заорать: стойте, уберите руки, оставьте ее в покое. Мы и так отобрали у нее все, что могли. Теперь у нее осталась лишь ее смерть, дайте ей по крайней мере полежать спокойно. Я бы бережно завернул девочку в большое полотенце, откинул со лба слипшиеся волосы, накрыл пуховым одеялом из падающих листьев и шороха травы. Пусть она спит, пусть тихо плывет по неведомой ночной реке, где времена года быстро сменяют друг друга и небо вертится над головой, как синий зонтик, разрисованный снежинками, цветами одуванчиков и фазами луны…

— У меня тоже есть такая футболка, — пробормотала Кэсси. — Купила ее в магазине «Пенни кид».

Я видел на ней эту футболку, но сейчас мне было совершенно ясно, что она ее не наденет. Поруганное детство — слишком острый кусок, чтобы переварить его с помощью иронии.

— Вот что я хотела тебе показать! — сухо бросила Софи. На месте преступления она не любила сентиментальности и черного юмора. Объясняла это тем, что эмоции отнимают время, которое нужно для работы, а подразумевала иное: прибегать к подобным средствам могут лишь слабаки. Софи кивнула на кромку камня. — Дать тебе перчатки?

— Я не стану ничего трогать, — ответил я, присев на корточки.

Только теперь я обратил внимание, что у девочки приоткрыт один глаз, будто она притворялась спящей и собиралась вот-вот вскочить и завопить со смехом: «А! Попались, дурачки!» По ее руке медленно полз блестящий черный жук.

Чуть ниже кромки глыбы тянулась выемка примерно в палец толщины. Время и погода сгладили и почти отполировали ее края, но в одном месте долото мастера, вероятно, соскочило в сторону и отщепило кусок скалы, оставив зазубренный след. На камень налипло что-то темное, почти черное.

— Хелен заметила, — произнесла Софи. Одна из криминалистов подняла голову и улыбнулась застенчиво. — Мы взяли мазок — это кровь, хотя не обязательно человеческая. Вряд ли она имеет какое-то отношение к нашей жертве. Когда ее принесли сюда, кровь уже высохла, а пятну, похоже, несколько лет. Вероятно, кровь принадлежит животному или тут когда-то подрались подростки, но во всяком случае деталь интересная.

Я вспоминал худые запястья Джеми, загорелую шею Питера, на которой после стрижки осталась белая кайма. Даже не оглядываясь, я затылком чувствовал, что Кэсси на меня не смотрит.

— Не вижу, какая тут связь, — процедил я.

Я встал — трудно сидеть на каблуках, не касаясь камня, — и ощутил, как земля качнулась под ногами.

Прежде чем уйти, я поднялся на пригорок рядом с глыбой и огляделся по сторонам, стараясь запечатлеть в памяти все детали: котлованы, домики, поля, дорожки, тропинки, впадины и возвышенности. Тонкая полоска зелени у каменной стены осталась нетронутой — наверное, для того чтобы археологи не мозолили глаза местным жителям. С дерева свисал обрывок голубого пластикового троса, закрепленного тугим узлом на одном из верхних сучьев. Заплесневелый и изношенный, он вызывал в воображении жуткие картины — толпа линчевателей, ночной самоубийца, — но я знал, что это всего лишь старая «тарзанка».

Я привык вспоминать о Нокнари так, будто эта история произошла не со мной, а с другим человеком, но мысленно всегда оставалась тут. Пока я корпел над конспектами в колледже или валялся на диване Кэсси, тот мальчишка продолжал раскачиваться на «тарзанке», перемахивал через стену вслед за лохматой головой Питера и исчезал в лесу под смех и топот загорелых ног.

Одно время я верил — вместе с полицией, газетами и моими потрясенными родителями, — что я действительно спасся и страшный поток, унесший Питера и Джеми, оставил меня на берегу. Но это не так. Теперь я знаю, что где-то в мрачных глубинах, там, где решается все, — я так и не вышел из леса.

3

Я никому не рассказывал о случившемся в Нокнари. Зачем? Чтобы услышать жадные расспросы о том, чего я все равно не помню, или выражение глупого сочувствия, или непрошеные советы насчет состояния моей психики? Обойдусь и без этого. Разумеется, родители в курсе, и Кэсси, и Чарли, мой друг из интерната — теперь он работает в банке в Лондоне, мы иногда переписываемся, — и еще та девушка, Джемма; с ней я встречался, когда мне было девятнадцать (мы постоянно пили, к тому же она была помешана на всяких ужасах, и я подумал, что это может поднять меня в ее глазах), а больше никто.

Когда меня отправили в интернат, я перестал быть Адамом. Меня начали звать по-другому. Не помню, чья это была идея, моя или родителей, но мне она понравилась. В телефонном справочнике Дублина целых пять страниц людей по фамилии Райан, зато имя Адам встречается редко, а рекламу мне сделали неслабую (даже в Англии я бегло пролистывал газеты, которые мне давали для растопки камина, и вырывал касавшиеся меня страницы, после чего внимательно прочитывал их в туалете и смывал). Рано или поздно меня бы узнали, но никому и в голову не приходило, что существует связь между детективом Робом с его английским акцентом и мальчишкой Адамом Райаном из Нокнари.

Конечно, я знал, что надо ввести в курс дела О'Келли, особенно сейчас, когда поручили расследование, которое могло быть как-то связано с моим, но не стал. Меня бы сразу отстранили от расследования — считается, что детективу нельзя заниматься работой, затрагивающей его лично, — а потом, чего доброго, начали бы подробно расспрашивать про тот день в лесу, хотя это никак не помогло бы делу или кому-нибудь вообще. Во мне еще жили воспоминания про первый допрос: громкие мужские голоса, доносившиеся до меня смутно, словно издалека, и едва доходившие до сознания, где в тот момент не было ничего, кроме белых облаков, плывших по бескрайнему простору неба, и шума ветра в зарослях травы.

Первые две недели я видел и слышал лишь это. Больше я тогда ничего не чувствовал, но задним числом подобное состояние представлялось мне чем-то жутким — дочиста стертая память, цветная схема в голове, — поэтому каждый раз, когда ко мне являлись детективы и начинали свой допрос, оно возвращалось ко мне, липкий страх обволакивал мозг, и я не мог вымолвить ни слова. А полиция все не унималась, приходила вновь и вновь, сначала каждые три-четыре месяца, в школьные каникулы, затем раз в год, но я молчал, и вскоре от меня отстали. Я очень обрадовался: до сих пор не понимаю, каким образом все эти настойчивые визиты могли пойти кому-нибудь на пользу.

Подозреваю, что теперь ситуация мне чем-то даже нравилась. Занимаясь расследованием, я носил в себе странную и мрачную тайну, о которой никто не подозревал, и это импонировало моему тщеславию и романтическому вкусу. Иногда казалось, что я ничем не хуже тех загадочных героев-одиночек, которых так любят показывать в кино.

Я позвонил в розыск пропавших без вести, и мне сразу выдали информацию о предполагаемой жертве. Кэтлин Девлин, двенадцать лет, четыре фута девять дюймов, худощавого телосложения, темные длинные волосы, глаза карие, проживала по адресу: Нокнари-Гроув, 29 (я вспомнил, что в поселке все улицы назывались «Нокнари» с прибавкой «Гроув», «Клоуз», «Плейс» или «Лейн», и почтальоны вечно путали адреса), пропала накануне в 10:15 утра, когда мать пошла ее будить и обнаружила, что дочери нет в комнате. В таком возрасте девочка могла сбежать из дому — по крайней мере ушла она оттуда по доброй воле, — поэтому полицейские решили выждать сутки, прежде чем начать поиски. Они лишь подготовили сообщение для прессы и собирались опубликовать его на следующий день.

Установив личность жертвы, хотя бы предварительно, я почувствовал большое облегчение. Конечно, я знал, что маленькую девочку (тем более девочку из хорошей семьи, да еще в такой маленькой стране, как Ирландия) наверняка станут искать, но от обстоятельств данного дела у меня бегали мурашки и я опасался, что она окажется безымянный жертвой, свалившейся откуда-то с неба, ее ДНК совпадет с образцом крови на моих кроссовках или еще что-нибудь в духе «Секретных материалов». Прихватив снимок, сделанной Софи на месте преступления — фото «Полароидом», самый щадящий ракурс, — чтобы показать семье, мы вернулись к месту раскопок.

Хант выскочил из маленького домика, будто игрушечный человечек из старых часов.

— Ну как вы?.. Уже ясно, что это убийство? Бедный ребенок! Кошмар!

— Пока только предположение, — сообщил я. — Нам надо сказать несколько слов вашим людям. Потом мы хотим пообщаться с человеком, обнаружившим труп. Остальные могут продолжать работу; просьба только не заходить на место преступления. С ними мы побеседуем позднее.

— А как они… есть какой-то знак, чтобы определить, где они не должны ходить? Граница или что-нибудь подобное?

— Место преступления огорожено специальной лентой, — объяснил я. — Если ее не пересекать, все будет в порядке.

— Еще мы хотим попросить выделить нам местечко, где можно устроить штаб-квартиру, — добавила Кэсси. — Что советуете?

— Лучше всего сарайчик для сбора материалов, — вмешался Марк. — Там довольно чисто, а в других местах сплошной раздрай.

Я в первый раз услышал это словечко, однако то, что открывалось в дверях домиков — мокрая грязь с отпечатками сапог, провисшие матрацы, сваленные в кучу фермерские инструменты вперемежку с велосипедами и желтыми куртками в блестящую полоску (что неприятно напомнило мне о прежнем месте службы), — было само по себе достаточно красноречиво.

— Если там есть стол и стулья, тогда все в порядке, — произнес я.

— Сарайчик там. — Марк указал в сторону домиков.

— А как насчет Дэмиена? — спросила Кэсси у Ханта.

Тот беспомощно заморгал, разинув рот.

— Что… какой Дэмиен?

— Из вашей группы. Раньше вы сказали, что экскурсии обычно устраивают Марк и Дэмиен, но Дэмиен нам не поможет. Почему?

— Это один из тех, кто нашел труп, — пояснил Марк, пока Хант собирался с мыслями. — Он в шоке.

— Дэмиен, а дальше? — спросила Кэсси, записывая.

— Доннели, — ответил Хант, обрадовавшись, что обрел твердую почву под ногами. — Дэмиен Доннели.

— Значит, когда нашли тело, он был не один?

— С Мел Джексон, — сказал Марк. — Мелани.

— Пойдемте к ним, — предложил я.

Археологи сидели за столом в своей импровизированной столовой. Их было человек пятнадцать-двадцать; когда мы вошли, все одновременно повернули головы, будто голодные птенцы. Молодые парни и девчонки чуть старше двадцати, казавшиеся еще моложе в своей мешковатой студенческой одежде, с наивными и свежими обветренными лицами, в первый момент напомнили мне кибуцников — чистая иллюзия, конечно. Девушки без косметики, волосы они закалывали или собирали в «хвост» — больше для практичности, чем ради красоты; парни щеголяли щетиной и шелушащейся от солнца кожей. Один из них, с простодушной физиономией заядлого хулигана (настоящий кошмар учителей), в натянутой на уши шерстяной шапочке, от скуки развлекался тем, что раскладывал на старом компакт-диске всевозможные предметы и плавил с помощью зажигалки. Полученный результат — гнутые ложки, монетки, целлофан от сигаретной пачки, пара чипсов — выходил неожиданно забавным, напоминая не самые скучные образцы современного искусства. В углу стояла грязноватая микроволновка, и я с трудом удержался, чтобы не предложить ваятелю поместить туда диск и посмотреть, что произойдет.

Мы с Кэсси заговорили одновременно, и она сразу замолчала. Вообще-то именно Кэсси полагалось быть ведущим детективом, раз уж она согласилась взять это дело, но обычно мы работали иначе и сотрудники в отделе привыкли видеть, как на стенной доске под словом «ведущий» красуются наши инициалы М и Р, — а тут мне вдруг захотелось доказать, что я не хуже ее могу расследовать это убийство.

— Доброе утро, — произнес я. Большинство что-то пробурчало в ответ. Ваятель громко и весело провозгласил «Добрый день!» — действительно, уже был день, — и я подумал, на кого из девушек он хочет произвести впечатление. — Я детектив Райан, это детектив Мэддокс. Как вам известно, сегодня на месте раскопок было обнаружено тело девочки.

У одного парня вырвался вздох. Он сидел в углу, крепко зажатый между двумя девицами, с дымящейся чашкой в руках; у него были каштановые кудри и открытое лицо в мальчишеских веснушках. Я сразу понял, что это Дэмиен Доннели. Все остальные выглядели подавленными, кроме Ваятеля, но не ошеломленными, и лишь он смертельно побледнел под россыпью веснушек и слишком крепко вцепился в свою чашку.

— Мы хотим поговорить с каждым, — продолжил я. — Пока этого не будет сделано, прошу всех оставаться на месте. Вероятно, кому-нибудь придется задержаться, но мы просим вас немного потерпеть.

— Мы что, типа подозреваемые? — спросил Ваятель.

— Нет, — ответил я, — но нам может понадобиться какая-нибудь срочная информация, и мы должны знать, где вас искать.

— А-а… — разочарованно протянул парень и плюхнулся на стул. Он начал поджаривать на диске плитку шоколада, но поймал взгляд Кэсси и убрал зажигалку.

Меня кольнула зависть: всегда хотелось быть одним из тех людей, которые самые ужасные события принимают как захватывающее приключение.

— Еще одно, — произнес я. — В любую минуту могут появиться репортеры. Не общайтесь с ними. Если сообщите хоть что-нибудь, даже самую незначительную деталь, это повредит следствию. Мы оставим свои визитки, на тот случай, если вам захочется нам что-либо рассказать. Есть вопросы?

— А если нам предложат миллион? — поинтересовался Ваятель.

Хранилище в сарайчике оказалось не таким впечатляющим, как я ожидал. Марк предупреждал, что все ценное оттуда вывезли, но мне представлялись золотые чаши, скелеты и сундуки с пиастрами. Однако я увидел два стула, широкий стол с листами бумаги и невероятное количество битых черепков, расфасованных по пластиковым пакетам и разложенных на перфорированных полках.

— Находки, — объяснил Хант, постучав рукой по полке. — Я думаю… нет, наверное, лучше в другой раз. Неплохие образцы игральных фишек и крючков для вешалок.

— Мы с удовольствием посмотрим на них позже, доктор Хант, — заверил я. — Вы не могли бы оставить нас минут на десять, а потом прислать сюда Дэмиена Доннели?

— Да, — кивнул Хант и вышел.

Кэсси закрыла за ним дверь. Я пробормотал:

— Не понимаю, как ему доверили раскопки, — и стал разглядывать разбросанные на столе рисунки: аккуратные наброски какой-то старинной монеты, сделанные в разных ракурсах. Сама монета, сильно погнутая и в пятнах въевшейся грязи, лежала посреди стола в очередном пакетике. Я переложил ее на картотеку.

— Если он командует такими людьми, как Марк, значит, у него есть организаторские способности, — возразила Кэсси. — Что там насчет заколки?

Я сложил рисунки в стопку.

— Кажется, у Джеми Роуэн была такая же.

— А, понимаю. Ты сам помнишь или вычитал в деле?

— Какая разница?

Мой ответ прозвучал резковато.

— Просто если тут существует какая-нибудь связь, вряд ли мы имеем право ее замалчивать, — рассудительно заметила Кэсси. — Мы можем, например, попросить Софи сравнить кровь с образцами, взятыми в 1984 году, и заодно объяснить, зачем нам это нужно. Все будет гораздо проще, если удастся связать два дела.

— Еще бы, — сказал я. Стол слегка покачивался, и Кэсси сложила бумагу, чтобы подложить под ножку. — Я займусь этим сегодня вечером. Пока ничего не говори Софи, ладно?

— Хорошо, — кивнула Кэсси. — Так или иначе, мы выясним правду. — Она потрогала стол: он уже не качался. — Роб, ты готов вести данное дело?

Я промолчал. В окно увидел, как парни из морга упаковывают труп; Софи стояла рядом, размахивая руками. Им не пришлось даже напрягаться, чтобы поднять носилки; они потащили их в сторону фургона так, будто в них ничего не было. Порыв ветра резко ударил по стеклу, и я обернулся к Кэсси. Мне вдруг захотелось крикнуть «Заткнись!», или «Я ухожу, к черту это дело!», или еще что-нибудь столь же отчаянное, беспомощное и нелепое. Но Кэсси прислонилась к столу и ждала, спокойно глядя на меня своими темными глазами, и тогда я вспомнил, что у меня хорошие тормоза, и я всегда умел вовремя включать систему саморегуляции.

— Все в порядке, — проговорил я. — А если начну ныть, двинь мне как следует.

— С удовольствием! — рассмеялась Кэсси. — Черт, посмотри на все эти вещицы… Надеюсь, потом мы рассмотрим их как следует. Я рассказывала, что в детстве хотела стать археологом?

— Миллион раз.

— Тогда хорошо, что ты сразу все забываешь, верно? Я частенько копалась у себя на заднем дворе, но нашла лишь фарфоровую утку с отбитым клювом.

— Это мне надо было копаться на заднем дворе, — пробормотал я. В другое время я бы сказал что-нибудь насчет того, как много потеряла археология и приобрела полиция, но был слишком напряжен, чтобы говорить любезности: получилось бы ненатурально. — Я бы собрал самую большую коллекцию глиняных черепков.

— Ладно, а теперь пора брать интервью, — вздохнула Кэсси и достала ноутбук.

Дэмиен неловко вошел в комнату, волоча в одной руке пластиковый стул, а другой все еще вцепившись в чашку.

— Я решил принести… — пробормотал он, неуверенно махнув чашкой на свой стул и на те, что заняли мы. — Доктор Хант сообщил, что вы хотели меня видеть?

— Ага, — подтвердила Кэсси. — Я бы сказала «возьмите стул», но вы уже это сделали.

До него не сразу дошло; затем он хихикнул, проверяя по нашим лицам, все ли в порядке. Сел, хотел поставить чашку на стол, но передумал и зажал ее в руках, глядя на нас большими послушными глазами. Паренек как раз для Кэсси, один из тех, кто привык, чтобы о нем заботились женщины; его уже допрашивали и, похоже, довели до такого состояния, что из него трудно что-либо выбить. Я незаметно вынул из кармана авторучку.

— Послушай, — успокаивающе промолвила Кэсси, — я понимаю, ты в шоке. Давай просто посидим немного и побеседуем о том, что ты видел, хорошо? Начнем с того, что ты делал сегодня утром, перед тем как подошел к камню.

Дэмиен перевел дыхание и облизал губы.

— Ну, мы работали над старой дренажной канавой. Марк хотел посмотреть, не тянется ли она дальше, за пределы площадки. Видите ли, мы уже заканчиваем расчистку и решили проверить…

— А давно идут раскопки? — поинтересовалась Кэсси.

— Года два, но я здесь только с июня. Учусь в колледже.

— Я тоже хотела стать археологом, — сообщила Кэсси.

Я толкнул ее коленом под столом; она наступила мне на ногу.

Лицо Дэмиена просветлело.

— Да, потрясающее место. Я рад, что участвовал в раскопках.

— Завидую тебе, — призналась Кэсси. — А у вас не берут добровольцев, например, на неделю?

— Мэддокс, — сухо вставил я, — может, мы обсудим твою новую работу позже?

— Ах, извини. — Она закатила глаза и улыбнулась Дэмиену.

Тот совсем расслабился. Я испытывал к нему смутную неприязнь. Ясно, почему Хант сделал его экскурсоводом — этакого скромного ангелочка, — но мне никогда не нравились беспомощные парни с невинными улыбками. Похоже, Кэсси чувствовала то же самое (смесь отвращения, циничных шуточек и зависти) к сюсюкающим и впечатлительным девицам, которые всем своим видом взывают к мужской защите.

— Ладно, — кивнула она. — А потом ты пошел к камню…

— Мы собирались очистить его от травы и глины, — пояснил Дэмиен. — Землю вокруг на прошлой неделе распахал бульдозер, но площадку рядом с камнем мы не тронули. Боялись повредить его. После второго завтрака Марк велел, чтобы мы с Мел отправились к нему с мотыгами, пока остальные займутся канавой.

— Когда это было?

— Завтрак закончился в четверть двенадцатого.

Он тяжело сглотнул и приложился к чашке. Кэсси с ободряющим видом подалась вперед.

— Ну, мы… На камне что-то лежало. Я сначала подумал, что это куртка — знаете, иногда забывают вещи, — и сказал… я сказал: «Что там?» А затем мы подошли ближе и… — Дэмиен уставился в свою чашку, его руки дрожали. — Это оказался человек. Я предположил, что она без сознания, и слегка ее потряс, взял за руку, а она… она была такая странная. Холодная и… неподвижная. Я приложил ухо посмотреть, не дышит ли она, но ничего не услышал. На ней была кровь. На лице. И тут я понял: она мертва.

— Ты все сделал правильно, — мягко произнесла Кэсси. — А что потом?

— Мел воскликнула «о Боже!», и мы побежали назад рассказать доктору Ханту. А он попросил всех собраться в столовой.

— Ладно, Дэмиен, теперь как следует подумай, — обратилась к нему Кэсси. — Ты не видел ничего странного в тот день или накануне? Каких-нибудь посторонних людей, например, или что-то необычное?

Дэмиен, приоткрыв губы, уставился в пространство, затем отхлебнул чаю.

— Наверное, это не совсем то, что вы имеете в виду…

— Рассказывай все, — попросила Кэсси. — Даже самые незначительные детали.

— Хорошо. Так вот, в понедельник я ждал у ворот автобуса, чтобы ехать домой, и тут увидел того парня, который спускался по дороге в сторону поселка. Даже не знаю, почему я обратил на него внимание, но… Мне просто показалось, что он оглядывается по сторонам, будто проверяет, следит за ним кто-нибудь или нет.

— В котором часу это было? — спросила Кэсси.

— Работу мы закончили в половине шестого. Тут просто некуда ходить пешком, разве что в магазин или в паб, но магазин закрывается в пять. Поэтому я задумался: а куда он идет?

— Как он выглядел?

— Ну, высокий, футов шесть. Лет тридцать, коренастый. Кажется, лысый. В темно-синем спортивном костюме.

— Ты сможешь поработать с нашим художником и составить его портрет?

— Ну… я его не очень хорошо разглядел. Он шел далеко, с другой стороны поселка. Я почти и не смотрел, так что вряд ли…

— Все в порядке! — прервала его Кэсси. — Не волнуйся на этот счет, Дэмиен. Если захочешь еще что-то рассказать, дай мне знать, ладно? А пока береги себя.

Мы взяли у Дэмиена адрес и номер телефона, дали свои визитки (я бы дал ему еще и конфетку за храброе поведение, но в инструкциях отдела это не предусмотрено) и отправили к остальным, попросив прислать Мелани Джексон.

— Милый паренек, — заметил я небрежным тоном.

— Угу, — сухо откликнулась Кэсси. — Если решу завести домашнего питомца, то буду иметь его в виду.

Мел оказалась намного полезнее, чем Дэмиен. Это была высокая худая шотландка с мускулистыми смуглыми руками и рыжеватыми волосами; на стуле она сидела твердо и прямо, расставив ноги, как мальчишка.

— Может, вы уже знаете, но она жила в поселке, — заявила она. — Или где-то рядом.

— Откуда вам известно? — спросил я.

— Местные дети часто захаживают к нам. Летом им тут нечем заняться. Обычно они спрашивают, не нашли ли мы какой-нибудь клад или скелет. Ее я тоже здесь встречала.

— Когда это было в последний раз?

— Недели две или три назад.

— С ней находился кто-то еще?

Девушка пожала плечами:

— Во всяком случае, я никого не помню. Так, какие-то детишки.

Мел мне понравилась. Она была выбита из колеи, но не показывала виду; сидела, небрежно играя с эластичной лентой, растягивая ее между загрубевшими пальцами. Она рассказала нам почти то же самое, что Дэмиен, только без ахов и вздохов.

— После второго завтрака Марк попросил меня расчистить площадку вокруг камня, чтобы осмотреть его нижнюю часть. Дэмиен предложил пойти со мной — мы стараемся не работать в одиночку, это скучно. По дороге мы увидели на камне что-то белое и голубое. Дэмиен спросил: «Это что?» — а я ответила: «Кто-то оставил куртку». Когда мы приблизились, я поняла, что это ребенок. Дэмиен стал трясти ее за руку и проверять дыхание, но было ясно, что девочка мертва. Раньше я не видела мертвецов… — Она прикусила губу и покачала головой. — Когда говорят: «Она лежит как живая», — ведь это чепуха, правда? Сразу все ясно.

В наши дни мы редко думаем о смерти, если не считать тех случаев, когда пытаемся бороться с ней с помощью ультрамодной гимнастики, овсяных хлопьев и никотиновых пластырей. Я вспомнил суровое правило Викторианской эпохи — всегда размышлять о смерти — и отчеканенные на могилах надписи: «Каков ты есть, таким я был; каков я есть, таким ты будешь…» Теперь смерть — это не круто и старомодно. Главным свойством современности является пластичность: все подгоняется под одну мерку, разработанную маркетинговыми службами, кроится по канонам того или иного брэнда. Мы так привыкли превращать предметы в любую нужную нам форму, что встреча со смертью — особой абсолютно негнущейся, неизменной и непластичной — вызывает у нас глубокий шок. Тело девочки поразило Мел Джексон больше, чем любую самую впечатлительную викторианскую девицу.

— Труп мог остаться незамеченным со вчерашнего дня? — спросил я.

Глаза Мел расширились.

— Вот черт… вы хотите сказать, что девочка все это время… — Она покачала головой. — Нет. Вчера днем Марк и доктор Хант ходили по участку и составляли график будущих работ. Они бы это увидели… то есть ее. Утром мы ничего не заметили, потому что находились в нижней части поля, там, где кончается дренажная канава. Камень закрывал холм.

Мел не видела и не слышала ничего необычного, включая странного незнакомца Дэмиена.

— В любом случае я бы его не увидела. Я не пользуюсь автобусом. Кроме дублинцев, все живут в большом доме, который мы снимаем в двух милях отсюда ниже по шоссе. У Марка и доктора Ханта есть машины, они нас отвозят. Мы никогда не ходим и не ездим мимо городка.

Меня заинтересовала ее фраза «в любом случае». Намек на то, что Мел, как и я, сомневалась в существовании зловещего парня в тренировочном костюме. Мне показалось, что Дэмиен из тех людей, которые готовы сказать вам все, что угодно, если это сделает вас счастливыми. Жаль, я не спросил, не носил ли тот тип туфли на высоких каблуках.

Софи и ее юные подручные покончили с церемониальным камнем и продолжили обследование окрестностей. Я передал ей, что Дэмиен прикасался к жертве и наклонялся над телом; следовало взять образцы его волос и отпечатки пальцев, чтобы избежать контаминации.

— Что за идиот, — вздохнула Софи. — Хорошо, что он не накрыл ее своим пальто.

Она обливалась потом под толстым комбинезоном. Один из криминалистов за ее спиной украдкой вырвал листок из блокнота и что-то застрочил.

Мы оставили автомобиль у дороги и направились в городок пешком (мои мышцы еще помнили, как перелезать через стену: нога на выступ, камень под коленом, прыжок на землю). Кэсси решила зайти в магазин: шел уже третий час дня, и мы могли остаться без обеда. Она любила хорошо поесть и никогда не упускала случая перекусить. Обычно я ничего не имел против — женщины, питающиеся гомеопатическими порциями салата, меня раздражают, — но сейчас мне хотелось скорее завершить день.

Я закурил и остался ждать снаружи, но через минуту Кэсси вынесла мне два сандвича в прозрачной упаковке.

— Держи.

— Я не голоден.

— Съешь эти чертовы сандвичи, Райан. Я не собираюсь тащить тебя на себе, если ты упадешь в обморок.

Я ни разу в жизни не падал в обморок, хотя нередко забывал поесть, особенно когда был раздражен или занят.

— Я же сказал, что не голоден, — пробормотал я, чувствуя, что вот-вот сорвусь, но все-таки взял сандвичи.

Кэсси права: день нам предстоял нелегкий. Мы присели на бордюр, и Кэсси достала из сумки колу с лимоном. Сандвичи были с фаршированной курицей, но больше отдавали пластиковой упаковкой, а кола оказалась теплой и очень сладкой. Меня затошнило.

Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто история в Нокнари исковеркала мою судьбу и я прожил эти двадцать лет как трагический герой, одолеваемый призраками прошлого, с горькой усмешкой созерцая мир сквозь мрачные воспоминания и сигаретный дым. Нокнари не наградил меня ни ночными кошмарами, ни импотенцией, ни страхом перед деревьями, ни прочими милыми вещами, из-за которых в телесериалах люди ходят к психотерапевту, надеясь пройти реабилитацию и наладить контакт с самоотверженной, но измученной женой. Я могу не вспоминать об этом несколько месяцев подряд. Потом в какой-нибудь газете печатают объявления о пропавших без вести, и вот они уже тут как тут — Питер и Джеми, на обложке воскресного приложения, в виде зернистых фото, обращающих мой взор в прошлое, среди списков исчезнувших туристов, сбежавших домохозяек и прочих канувших в небытие ирландских граждан. Я читаю подписи и замечаю, как у меня начинают дрожать руки и прерывается дыхание, но это чисто физический рефлекс, и длится он всего несколько минут.

Разумеется, как-то на меня это подействовало, но определить, как именно, невозможно и, честно говоря, бессмысленно. Не стоит забывать, что мне было всего двенадцать лет: дети в этом возрасте еще зыбки и неопределенны, они меняются каждый день, даже если внешне их жизнь неизменна. А всего через несколько недель я отправился в интернат, напугавший меня больше, чем все, что происходило до сих пор. В общем, глупо и наивно думать, будто можно развязать на моем прошлом узелки, потянуть за ниточки и провозгласить: «Боже мой, смотрите, да он из Нокнари!» Но рано или поздно прошлое всплывает, точно никуда не уходило, и тогда я не знаю, что с этим делать.

— Бедняжка, — донесся издалека голос Кэсси. — Бедная, бедная девочка.

Дом Девлинов выглядел так же, как остальные здания в поселке, — плоское строение с небольшим клочком травы перед крыльцом. Но если их соседи выражали свою индивидуальность с помощью причудливо подстриженных кустов или цветочных клумб, то Девлины ограничивались тем, что просто стригли лужайку и оставляли ее как есть, — тоже своего рода оригинальность. Они жили в верхней части городка, через пять-шесть улиц от места раскопок: достаточно далеко, чтобы не видеть полицейских, криминалистов, фургончика из морга и прочей суматохи, которая раскрывает правду раньше, чем тебе успевают что-либо сообщить.

Кэсси позвонила, и дверь открыл мужчина лет сорока, ниже меня на пару дюймов, с округлившимся животом, аккуратной стрижкой и мешками под глазами. Он был в кардигане и брюках цвета хаки, держал в руках ведерко кукурузных хлопьев, и мне сразу захотелось сказать ему, что все в порядке. Я уже знал то, что ему станет ясно через несколько месяцев: никогда в жизни человеку не забыть, что он ел кукурузные хлопья, когда полиция явилась сообщить ему о смерти дочери. Однажды я видел девушку, которая билась на суде в истерике и рыдала так, что пришлось вызвать «скорую» и сделать укол успокоительного, и все потому, что в момент убийства ее парня она занималась йогой.

— Мистер Девлин? — произнесла Кэсси. — Я детектив Мэддокс, а это детектив Райан.

Он оцепенел.

— Из розыска пропавших без вести?

Его ботинки были в грязи, края брюк намокли. Наверное, пытался найти дочь, бродил по окрестностям и на минуту заскочил домой, чтобы перекусить и отправиться искать снова.

— Не совсем, — мягко промолвила Кэсси. Я почти всегда предоставляю ей вести подобные разговоры: не из трусости, просто мы оба знаем, что она справляется с ними лучше. — Можно войти?

Мужчина уставился на свое ведерко и неловко поставил его на тумбочку. На лежавшие рядом связку ключей и детскую кепку плеснуло немного молока.

— Что это значит? — напряженно спросил он. — Вы нашли Кэти?

Я услышал легкий звук и заглянул за его плечо. У основания лестницы, вцепившись руками в перила, стояла девочка-подросток. В доме было темно, несмотря на летний день, но я рассмотрел ее лицо и на меня накатило чувство, похожее на ужас. На мгновение мне показалось, что я вижу призрака. Это была наша жертва, та девочка, лежавшая на камне. В ушах у меня зазвенело.

Но в следующий момент все стало на свои места, звон затих, и я сообразил, кого мы видим. Опознания уже не требовалось.

Кэсси тоже ее заметила.

— Мы не совсем уверены, — пробормотала она. — Мистер Девлин, это сестра Кэти?

— Джессика, — хрипло проговорил он.

Девочка шагнула вперед, не сводя глаз с лица Кэсси, но Девлин потянулся, взял ее за плечи и вернул назад.

— Они близняшки, — объяснил он. — Точная копия. Значит, вы… вы нашли девочку, похожую на нее?

Джессика смотрела в пространство между мной и Кэсси. Ее руки безвольно висели вдоль тела, пальцы торчали из рукавов большого свитера.

— Прошу вас, мистер Девлин, — произнесла Кэсси. — Нам надо войти и поговорить с вами и вашей женой наедине.

Она покосилась на Джессику. Проследив за ее взглядом, Девлин увидел, что его рука все еще лежит на плече дочери, и торопливо ее отдернул. Она повисла в воздухе, словно он не знал, что с ней делать.

Девлин все понял: если бы дочь нашли живой, мы бы уже сообщили, — но машинально отступил от двери и сделал приглашающий жест рукой. Мы прошли в гостиную. Я услышал, как Девлин буркнул:

— Поднимись наверх к тете Вере. — Потом шагнул за нами и закрыл дверь.

Гостиная была типичной, словно пародия на деревенский дом. Кружевные занавески, подушки в цветочек, набор глиняных чашек на комоде — все аккуратно и начищено до блеска: комната казалась банальной для трагедии. Так часто бывает с домами жертв и даже с местами преступлений. Сидевшая в кресле женщина подходила к обстановке: в меру грузная, солидная, с завитыми волосами и поникшим взглядом синих глаз. От носа к уголкам рта тянулись глубокие складки.

— Маргарет, — обратился к ней Девлин. — Это детективы.

Его голос был натянут как гитарная струна, но он не приблизился к жене, а остался у дивана, стиснув кулаки в карманах кардигана.

— Так в чем дело? — спросил он.

— Мистер и миссис Девлин, — произнесла Кэсси, — мне трудно об этом говорить. На месте археологических раскопок у вашего поселка найдено тело девочки. У нас есть основания полагать, что это ваша дочь Кэтрин. Мне очень жаль.

Маргарет Девлин охнула, будто ее ударили в живот. По щекам потекли слезы, но она не заметила.

— Вы уверены? — выдавил Девлин. Ему не хватало дыхания. — Откуда вы знаете?

— Мистер Девлин, — мягко сказала Кэсси, — я видела девочку. Она как две капли воды похожа на вашу дочь Джессику. Завтра мы пригласим вас на опознание, но у меня нет никаких сомнений. Очень сожалею.

Девлина качнуло в сторону окна, потом обратно; он впился зубами в кулак, глядя на нас безумным взором.

— О Боже, — прошептала Маргарет. — О Боже, Джонатан…

— Что с ней случилось? — хрипло выкрикнул Девлин. — Как она… как…

— Боюсь, все указывает на то, что ее убили, — ответила Кэсси.

Маргарет поднялась с кресла, тяжело и медленно, точно двигалась под водой.

— Где она?

Слезы струились по ее щекам, но голос звучал спокойно, почти сухо.

— Она у наших докторов, — негромко объяснила Кэсси.

Будь Кэти в ином состоянии, мы могли бы привезти ее сюда.

Но так, с раскроенным черепом, залитую кровью… Позднее парни из морга приведут ее в порядок, устранив явные следы убийства.

Маргарет растерянно огляделась по сторонам и похлопала по карманам юбки.

— Джонатан, я не могу найти ключи.

— Миссис Девлин, — вмешалась Кэсси, положив руку на ее плечо. — К сожалению, мы не можем сейчас отвезти вас к Кэти. Врачи должны ее осмотреть.

Маргарет отшатнулась от нее и двинулась к двери, на ходу смахивая с лица слезы. Кэсси покосилась на Джонатана: тот оперся руками на окно и смотрел на улицу, ничего не видя и тяжело дыша.

— Прошу вас, миссис Девлин, — произнес я торопливо, стараясь незаметно встать между ней и дверью. — Обещаю, мы отвезем вас к Кэти, как только сможем, но не теперь. Сейчас нельзя.

Она уставилась на меня красными от слез глазами и открыла рот.

— Моя девочка! — вырвалось у нее. Плечи обвисли, и Маргарет зашлась в громких рыданиях.

Кэсси осторожно взяла ее за плечи и отвела к креслу.

— Как она умерла? — спросил Джонатан, глядя в окно. Слова звучали нечетко, будто у него онемели губы. — Что с ней произошло?

— Мы узнаем об этом, когда врачи закончат осмотр, — ответил я. — Как только появятся какие-нибудь новости, мы вам сообщим.

Я услышал, как кто-то спускается по лестнице; дверь распахнулась настежь, и на пороге появилась девушка. За ее спиной стояла Джессика, она смотрела на нас, покусывая локон.

— Что случилось? — прошептала девушка. — О Боже… Кэти?

Все молчали. Маргарет прижала кулак ко рту, и ее рыдания превратились в судорожные всхлипы. Девушка переводила взгляд с меня на Кэсси. Стройная и высокая, с каштановыми кудрями, ниспадавшими на спину, она выглядела лет на восемнадцать — двадцать: я бы не решился точно определить ее возраст, но видел, что косметикой она пользуется лучше, чем любой подросток. Она была в узких черных брюках, туфлях на высоких каблуках и дорогой белой блузке. Шею обвивал пунцовый шарф. Ее присутствие словно наэлектризовало комнату. Я не мог представить человека, менее подходившего для этой обстановки.

— Прошу вас, — обратилась девушка ко мне. У нее был чистый и высокий голос с четким, почти дикторским акцентом, мало походившим на простоватый говорок ее родителей. — Что случилось?

— Розалинда, — произнес Джонатан. Он закашлялся и прочистил горло. — Они нашли Кэти. Она мертва. Кто-то убил ее.

Джессика издала слабый звук. Розалинда молча смотрела на отца, потом ее веки задрожали, она покачнулась и ухватилась за дверной косяк. Кэсси подхватила девушку за талию и подвела к дивану.

Розалинда откинула голову на подушки и тихо поблагодарила Кэсси. Та улыбнулась в ответ.

— Можно мне воды? — прошептала девушка.

— Сейчас! — откликнулся я.

Я быстро прошел в кухню с обшарпанным линолеумом и лакированным столом в крестьянском стиле, отвернул кран и огляделся по сторонам. Ничего необычного. В кухонном шкафчике стояли пузырьки с витаминами, а за ними виднелся большой флакон валиума с рецептом, выписанным на имя Маргарет Девлин.

Розалинда выпила воды и тяжело перевела дыхание, прижав ладонь к груди.

— Забери Джесс и иди наверх! — велел ей Джонатан.

— Можно я останусь? — подняв голову, попросила Розалинда. — Кэти моя сестра, и что бы с ней ни случилось, я могу… я должна это услышать. Со мной все в порядке. Простите, что я… но мне уже гораздо лучше, правда.

— Будет лучше, если Розалинда и Джессика останутся, — заметил я. — Вероятно, они сумеют нам чем-нибудь помочь.

— Мы с Кэти были очень близки, — добавила Розалинда, глядя на меня. Глаза у нее были как у матери, большие и голубые, слегка опущенные в уголках. Их взгляд устремился куда-то за мое плечо. — Ах, Джессика, — пробормотала она, протянув руки. — Милая, иди ко мне.

Джессика, как маленький зверек, проскользнула мимо нас, юркнула на диван и прижалась к Розалинде.

— Сожалею, что приходится беспокоить вас в такое время, — произнес я, — но в интересах следствия нам необходимо задать вам несколько вопросов. Вы сможете ответить на них сейчас, или лучше зайти к вам через несколько часов?

Джонатан Девлин подтащил к дивану кресло и сел, тяжело сглотнув слюну.

— Сейчас, — вздохнул он. — Спрашивайте.

Мы начали долгую беседу. В последний раз они видели Кэти в понедельник вечером. С пяти до семи она занималась в балетном классе в Стиллоргане, в пяти милях от центра Дублина. Примерно без четверти восемь Розалинда встретила ее на автобусной остановке, и они вместе пошли домой.

— Она говорила, что занятия прошли неплохо, — рассказывала Розалинда, уронив голову на руки; прядь волос закрывала ее лицо. — Кэти чудесно танцевала… Ее пригласили в Королевскую балетную школу. Она должна была уехать через несколько недель.

Маргарет снова зарыдала, ладони Джонатана судорожно впились в подлокотники кресла.

Затем Розалинда и Кэти отправились в дом тети Веры, чтобы провести вечер с двоюродными сестрами.

Кэти выпила апельсиновый сок и съела тосты с вареной фасолью и пошла выгуливать соседскую собаку. Это был ее летний заработок — копила деньги на балетную школу. Домой она вернулась приблизительно без десяти девять, приняла ванну и стала смотреть телевизор с родителями. В десять легла спать — летом это было ее обычное время, — и читала в кровати, пока Маргарет не велела ей выключить свет. Маргарет и Джонатан еще немного посмотрели телевизор и около полуночи отправились в спальню. Перед сном Джонатан, как всегда, проверил, все ли в доме в порядке, потрогал замки на окнах и дверях и повесил изнутри цепочку.

На следующий день в семь тридцать утра Джонатан встал и ушел на работу — он был старшим кассиром в банке, — так и не увидев Кэти. Он заметил, что цепочка на двери снята, но подумал, что Кэти, обычно встававшая раньше всех, побежала в дом к тете, чтобы позавтракать с двоюродными братьями и сестрами.

— Иногда она так делает, — объяснила Розалинда. — Ей нравится жареная картошка, а мама… ну, по утрам она слишком занята, чтобы готовить.

Маргарет издала сдавленный звук. Джонатан объяснил, что у девочек есть ключи от входной двери, на всякий случай. В девять двадцать, когда Маргарет пошла будить Кэти, выяснилось, что в спальне ее нет. Она немного подождала, решив, как и Джонатан, что дочь встала пораньше и убежала к сестрам. Маргарет позвонила Вере, потом всем друзьям Кэти и, наконец, обратилась в полицию.

Мы с Кэсси сидели, неловко приткнувшись на краешках кресел. Маргарет плакала, тихо, но беспрерывно; Джонатан периодически выходил из комнаты и возвращался с пачкой бумажных салфеток. Какая-то маленькая женщина с выпуклыми птичьими глазами, вероятно, тетя Вера, тихо спустилась по лестнице и пару минут неуверенно бродила в коридоре, нервно сжимая руки, после чего медленно удалилась в кухню. Розалинда теребила в руках тонкие пальчики Джессики.

Нам рассказали, что Кэти была хорошим ребенком, живым и умным, не очень любила школу, зато обожала балет. Характер непростой, но в последнее время она не ссорилась ни с родителями, ни с друзьями. Нам назвали фамилии ее лучших друзей, чтобы мы могли проверить сами. Из дому Кэти никогда не сбегала. Вообще в эти дни она выглядела счастливой, радовалась, что ее возьмут в балетную школу. Джонатан добавил, что с парнями дочь не встречалась; как-никак ей всего двенадцать, — но я заметил, что Розалинда покосилась в его сторону, и решил поговорить с ней наедине.

— Мистер Девлин, — спросил я, — а какие у вас были отношения с дочерью?

Джонатан вытаращил глаза и воскликнул:

— В чем вы меня обвиняете, черт возьми?!

У Джессики вдруг вырвался истерический смешок; я чуть не подскочил на месте. Розалинда, прикусив губу и нахмурив брови, покачала головой, дала ей шлепок и сразу успокаивающе улыбнулась. Джессика опустила голову.

— Вас никто ни в чем не обвиняет, — возразила Кэсси, — но мы должны учесть все обстоятельства и рассмотреть варианты. Если мы что-нибудь упустим, то, когда преступника поймают — а его наверняка поймают, — защита использует это против нас. Понимаю, вам трудно отвечать на подобные вопросы, но уверяю вас, мистер Девлин, будет намного хуже, если убийца избежит наказания лишь потому, что мы вам их не задали.

Джонатан с шумом втянул воздух и перевел дух.

— У меня были прекрасные отношения с Кэти, — заявил он. — Она часто со мной разговаривала. Мы ладили. Я… может, слишком балован ее. — Джессика дернулась, но Розалинда бросила на нее строгий взгляд. — Конечно, иногда мы спорили, без этого не обойдешься, но она была чудесной девочкой и замечательной дочерью. Я любил ее.

— А вы, миссис Девлин? — спросила Кэсси.

Маргарет мяла в руках салфетку. Она, как ребенок, послушно подняла голову.

— Они все чудесные, — глухо ответила жена Девлина. — А Кэти, мы… мы обожали ее. Она для нас как свет в окошке. Не знаю, что мы будем без нее делать. — Ее губы искривились.

Мы не стали задавать вопросов ни Розалинде, ни Джессике. Дети не любят откровенно говорить о своих сверстниках в присутствии родителей, а когда начинают лгать, особенно если это совсем юные и сильно смущенные дети, как Джессика, ложь фиксируется у них в голове и превращается в правду. Позже мы могли получить у Джонатана разрешение на частную беседу с Джессикой, а если Розалинде еще не исполнилось восемнадцать, то и с ней тоже.

— Как вы полагаете, кто и по каким причинам мог желать ей вреда?

На минуту воцарилось молчание. Затем Джонатан резко отодвинул кресло и встал.

— Господи, — пробормотал он и задергал головой как загнанный в угол бык. — Эти телефонные звонки.

— Телефонные звонки?

— Проклятие! Я его убью! Вы сказали, ее нашли на раскопках?

— Мистер Девлин! — вмешалась Кэсси. — Пожалуйста, сядьте и расскажите нам все, что вы знаете о телефонных звонках.

Джонатан медленно остановил на ней взгляд. Потом он сел, но я видел, что он все еще раздумывает над тем, как добраться до человека, делавшего эти звонки.

— Вы слышали, что у нас тут будут прокладывать новое шоссе? — произнес он. — Большинство местных жителей против строительства. Правда, кое-кого больше заботит то, насколько вырастут в цене их дома, если дорога пройдет рядом, но остальные… Мы не хотим здесь ничего менять. По-своему это место уникально, и оно принадлежит нам. Правительство не имеет права уничтожать его, даже не спросив нас. В Нокнари развернулась кампания «Долой шоссе!». Я ее председатель и, пожалуй, основатель. Мы пикетируем правительственные учреждения, пишем письма политикам — делаем все, что можем.

— Без особого успеха? — поинтересовался я.

Эта тема действовала на него успокаивающе. Я был заинтригован: мистер Девлин показался мне скорее домоседом, чем крестоносцем, но первое впечатление обманчиво.

— Сначала я думал, что дело в бюрократии, они не хотят ни на что реагировать… но после этих звонков мне пришло в голову… Первый раз звонили поздно вечером, парень сказал что-то вроде: «Эй, жирный ублюдок, ты понятия не имеешь, с кем связался». Я решил, что кто-то перепутал номер, повесил трубку и пошел спать. Только после второго звонка я вспомнил про первый и связал их вместе.

— Когда был первый звонок? — спросил я.

Кэсси записывала в блокнот.

Джонатан взглянул на Маргарет. Она покачала головой, утирая слезы.

— В апреле, кажется, в конце месяца. А второй — третьего июня, в половине второго ночи, я записал. Трубку взяла Кэти — в спальне телефона нет, он в коридоре, а она всегда просыпается первой. По ее словам, человек спросил: «Ты дочка Девлина?» Она ответила: «Я Кэти», и он продолжил: «Кэти, передай отцу, чтобы он оставил в покое это чертовое шоссе, потому что я знаю, где вы живете». Я подошел к телефону, и парень добавил: «У тебя очень милая девчонка, Девлин». Я крикнул ему, чтобы он никогда сюда больше не звонил, и повесил трубку.

— А вы помните, какой был голос? Он показался вам знакомым?

Джонатан тяжело сглотнул. Я видел, что он изо всех сил пытается сосредоточиться, цепляясь за данную тему как за спасательный трос.

— В нем не было ничего особенного. Немолодой, высокий. Легкий провинциальный акцент, но не могу сказать, какой в точности, — может, северный или коркский. Звучал он как-то странно… словно у пьяного.

— Были еще звонки?

— Один, несколько недель назад. Тринадцатого июля, в два часа ночи. Ответил я. Тот же человек сказал: «Ты что…» — Джонатан взглянул на Джессику. Розалинда взяла ее за руку и прошептала что-то успокаивающее на ухо. — «Ты что, совсем тупой, Девлин? Я тебе велел не трогать эту гребаную дорогу. Ты об этом пожалеешь. Я знаю, где живет твоя семья».

— Вы сообщили в полицию?

— Нет. Ждал объяснений, но их не последовало.

— Вас это не встревожило?

— Если честно, — пробормотал он, подняв на меня взгляд, полный отчаяния и вызова, — я даже обрадовался. Подумал, что, значит, наши усилия чего-то стоят. Кем бы ни был тот человек, он не стал бы мне угрожать, если бы наша кампания не имела успеха. Но теперь… — Внезапно Джонатан подался ко мне, глядя в лицо и крепко стиснув кулаки. Я с трудом удержался, чтобы не отпрянуть. — Если вы выясните, кто звонил, сообщите мне. Обещаете?

— Мистер Девлин, обещаю, что мы сделаем все, чтобы найти того человека и узнать, как он связан со смертью Кэти, но я не могу…

— Он напугал Кэти! — раздался хрипловатый голосок Джессики.

Мне показалось, что все вздрогнули от неожиданности, будто в наш разговор вмешался стол или стул. Я уже начал думать, что она умственно отсталая.

— Напугал? — осторожно переспросила Кэсси.

Джессика посмотрела на нее так, словно не слышала вопроса. Ее взгляд скользнул в сторону, и она снова погрузилась в транс.

Кэсси подалась вперед.

— Джессика, — мягко произнесла она, — Кэти напугал кто-то другой?

Голова Джессики слегка качнулась, губы зашевелились. Она протянула руку и ущипнула Кэсси за рукав.

— Это настоящее? — прошептала она.

— Да, Джессика, — ласково отозвалась Розалинда. Она отняла руку сестры и, крепко прижав к себе девочку, погладила по волосам. — Да, настоящее.

Джессика отрешенно смотрела из-под ее ладони.

Доступа к Интернету у них не имелось, что исключало вариант с чокнутым собеседником из чата, живущим где-нибудь на другом краю света. Не было у них и охранной системы, но ведь Кэти не похитили из собственной кровати. Мы нашли ее одетой — Маргарет упоминала, что дочь всегда отличалась аккуратностью, усвоив эту привычку от своей преподавательницы балета, которую обожала. Она выключила свет, подождала, когда родители заснут, а потом глубокой ночью или рано утром потихоньку встала, оделась и выскользнула из дома. В кармане у Кэти лежали ключи — значит, она хотела вернуться.

Мы обыскали ее комнату, надеясь найти хоть какой-нибудь намек на то, куда могла отправиться Кэти. Имелась еще скверная, но все же допустимая возможность, что ее могли убить сами Девлины, а потом обставить все так, будто она ушла из дому живой. У Кэти и Джессики была одна спальня на двоих. Окно показалось мне маленьким, а лампочка тусклой, что усилило неприятное впечатление от дома. На стороне Джессики мрачную стену украшали репродукции идиллических картин: полотна импрессионистов, феи Рэкхэма,[3] пейзажи из Толкина («Это я ей все дала, — сказала с порога Розалинда. — Верно, котеночек?» Джессика кивнула, глядя на свои туфли).

Стена Кэти, разумеется, была посвящена балету: фото Барышникова и Марго Фонтейн, вырезанные из журналов, плохой снимок Павловой, письмо с приглашением из балетной школы, симпатичный рисунок юной танцовщицы с надписью на листе картона: «Кэти, 21/03/03. С днем рождения! Люблю. Твой папа».

На кровати Кэти валялась скомканная белая пижама, которую она надела в понедельник ночью. На всякий случай мы прихватили ее вместе с постельным бельем и мобильным телефоном, лежавшим выключенным в тумбочке возле кровати. Дневник она не вела. «Начинала, но через пару месяцев он ей надоел, и она его „потеряла“, — объяснила Розалинда, подчеркнув интонацией кавычки и грустно улыбнувшись, — а за новый так и не взялась». Мы забрали ее школьные тетради, ученический дневник и все, что могло пролить хоть слабый свет на эту историю. У каждой девочки имелся свой столик; на том, что принадлежал Кэти, стояла круглая коробочка с лентами для волос. Что-то кольнуло меня в сердце, когда я узнал шелковые васильки.

— Уф! — выдохнула Кэсси, когда мы вышли из поселка на дорогу. Она подняла руку и взлохматила свои волосы.

— Где-то я уже слышал это имя, причем не так давно, — произнес я. — Джонатан Девлин. Когда вернемся, надо поискать в компьютере и проверить, нет ли на него досье.

— Черт, надеюсь, все действительно окажется настолько просто, — пробормотала Кэсси. — У меня от этого дома мурашки бегают.

Ее замечание меня обрадовало, даже успокоило. У Девлинов многое выглядело настораживающим: например, Джонатан и Маргарет не прикасались друг к другу, почти не переглядывались; вместо толпы сердобольных соседей по дому слонялась призрачная тетя Вера; все члены семьи словно свалились с разных планет, — но я чувствовал себя очень взвинченным и не доверял своим эмоциям, поэтому обрадовался, что Кэсси тоже заметила что-то неладное. Нет, я не потерял голову: знал, что, стоит мне добраться до дому и хорошенько поразмыслить, как все придет в норму, — но когда увидел Джессику, у меня едва не разорвалось сердце. То, что она оказалась двойняшкой Кэти, ничего не меняло.

Вообще в данном деле просматривались какие-то странные параллели, и я не мог избавиться от мысли, что происходит это не случайно. Каждое совпадение напоминало запечатанную бутылку, выброшенную на песок к моим ногам, где на стекле стояло мое имя, а внутри лежала записка, написанная таким головоломным кодом, что он не поддавался расшифровке.

Помню, попав в интернат, я рассказал однокашникам, что у меня есть брат-близнец. Мой отец был неплохим фотографом; однажды в воскресенье, когда мы пробовали сделать новый трюк на велосипеде Питера — промчаться на всей скорости по невысокой ограде садового участка и спрыгнуть вниз, — он заставлял нас проделывать этот фокус и полдня валялся на траве, меняя объективы, пока не получил нужный ему кадр, потратив много пленки. Мы неслись прямо в небе — я на багажнике, Питер за рулем, — широко раскинув руки, крепко зажмурившись и разинув рты, истошно вопя на всю округу, с буйно бившимся на ветру кудрями. Я почти уверен, что после этого снимка мы шлепнулись, растянувшись на лужайке, а мама бросилась нас утешать, отругав отца. Он снял нас под таким углом, что земли было не видно, и получалось, будто мы парили в воздухе как в невесомости.

Наклеив снимок на картон, я положил его в свою тумбочку, где нам разрешали хранить семейные фото, и рассказал мальчикам несколько историй, большей частью вымышленных и абсолютно фантастичных, про наши с братом приключения во время каникул. Объяснил, что его отправили в другую школу в Ирландии: родители где-то прочитали, что близнецов лучше разделять, и теперь он учится верховой езде.

Год не успел закончиться, как я уже сообразил, что историей о близнеце нажил себе серьезные проблемы (кто-то из одноклассников встретил моих родителей в День спорта и с невинным видом спросил, почему не приехал Питер), поэтому в следующем году оставил фото дома, стыдливо засунув под матрац, и перестал упоминать о брате, надеясь, что все остальные тоже о нем забудут. Когда один одноклассник по фамилии Халл — из тех, кто от скуки отрывают лапки насекомым, — почувствовал что-то неладное и стал приставать ко мне с расспросами, мне пришлось сказать, что летом мой близнец упал с лошади и умер от сотрясения мозга. Остаток года я провел в ужасе, боясь, что слух о смерти брата Райана дойдет до учителей, а через них и до родителей. Задним числом я понимаю, что правда быстро вышла наружу, но учителя, зная о случае в Нокнари, решили проявить сочувствие и понимание — меня до сих пор корежит, когда я думаю об этом, — и постарались замять дело. Наверное, мне повезло: пару лет спустя меня отправили бы к детскому психологу и заставили делиться своими чувствами с говорящими игрушками.

Но все-таки я немного жалел, что избавился от близнеца. Мне нравилось, что Питер продолжает жить в головах у дюжины моих товарищей и лихо скачет верхом на лошади. Будь на фото Джеми, я бы превратил нас в тройняшек, и тогда выпутаться из истории оказалось бы еще труднее.

Когда мы вернулись на место раскопок, уже прибыли репортеры. Я выдал им нашу обычную скороговорку — эту роль всегда поручали мне, поскольку я выглядел представительнее Кэсси: найден труп девочки, ее имя не разглашается, пока не будут поставлены в известность родственники. Есть подозрение на убийство; все, кто может чем-нибудь помочь, звоните нам; без комментариев, без комментариев, без комментариев…

— Это дело рук сатанистов? — спросила высокая женщина в лыжных брюках, уже известная нам особа.

— У нас нет оснований для подобных предположений, — ответил сухо я.

Сатанисты-убийцы для детективов то же самое, что йети: никто их не видел и не слышал, но стоит где-то появиться отпечатку большой стопы, как пресса начинает биться в истерике. На всякий случай мы делаем вид, будто относимся к этой идее серьезно.

— Но ее обнаружили на алтаре друидов, где совершались человеческие жертвоприношения? — настаивала женщина.

— Без комментариев.

Я вдруг понял, что мне напоминает камень с выдолбленной по кругу каймой: стол для вскрытия трупов, где имеется желобок для стока крови. Просто до сих пор, зациклившись на прошлом, я упускал из виду более свежие ассоциации. Господи помилуй!..

Репортеры скоро сдались и стали расходиться. Кэсси сидела на ступеньках хранилища, держась в сторонке и следя за происходящим. Заметив, что высокая журналистка двинулась к Марку, который вышел из столовой и направился в мобильный туалет, она встала и поспешила в их сторону, стараясь попасться Марку на глаза. Я увидел, как он поймал ее взгляд через плечо репортерши; через минуту Кэсси отошла от них, качая головой.

— Что там такое? — спросил я, достав ключи от сарайчика.

— Он читает ей лекцию о раскопках, — ответила Кэсси, улыбнувшись и стряхивая с джинсов пыль. — Каждый раз, когда она пытается задать вопрос, он говорит «минутку» и начинает возмущаться правительством, готовым уничтожить самое важное открытие после Стонхенджа, а потом описывает поселения викингов. Я бы с удовольствием посмотрела, что произойдет дальше: эта штучка нашла достойного противника.

Допрос остальных археологов не добавил ничего нового; только Ваятель по имени Сэм предположил во всем случившемся происки вампиров. Снимки трупа его немного отрезвили, но ни он, ни его коллеги (хотя все не раз видели на месте раскопок Кэти и, вероятно, Джессику, иногда со сверстницами, порой с девочкой постарше, по описанию походившую на Розалинду) не заметили подозрительных личностей, следивших за Кэти, и вообще ничего необычного. Марк заявил, что самыми зловещими типами здесь были политиканы, они фотографировались на фоне национального достояния, прежде чем его уничтожить. «Хотите, я вам их опишу?» Никто не упомянул про таинственного парня в спортивном костюме, и я еще больше укрепился в мысли, что это был либо обыкновенный житель городка, либо плод воображения Дэмиена. Такие люди встречаются в каждом деле и отнимают уйму времени, говоря все, что вы хотите от них услышать.

Археологи из Дублина — Дэмиен, Шон и другие — в понедельник и вторник ночевали дома, остальные спали в арендованном домике, в паре миль от места раскопок. Помешанный на археологии Хант провел ночь в Лукане с женой. Он подтвердил версию репортерши, что на камне, где обнаружили Кэти, совершались жертвоприношения.

— Мы не знаем точно, кого там приносили в жертву, людей или животных, хотя… хм… форма камня подразумевает, что это были люди. В том смысле, что размеры подходящие. Очень редкий артефакт. Значит, в бронзовом веке этот холм имел огромное религиозное значение, понимаете? Как все-таки ужасно… эта новая дорога…

— У вас есть какие-то доказательства данной гипотезы? — спросил я. Если бы они у него имелись, нам пришлось бы несколько месяцев расхлебывать кашу, заваренную прессой на почве оккультизма.

Хант бросил на меня уязвленный взгляд.

— Отсутствие доказательств еще не есть доказательство обратного, — заявил он.

Его мы допрашивали последним. Когда собирали вещи, в дверь постучали и в комнату просунул голову один из криминалистов.

— Привет, — сказал он. — Софи говорит, что мы уже закончили и вам надо посмотреть еще на кое-что.

Ребята из опергруппы взяли маркеры и оставили камень торчать посреди поля. Кругом было пусто, репортеры давно ушли, археологи разбрелись по домам, и лишь Хант еще забирался в свой грязно-красный «форд-фиесту». Мы миновали переносные домики, и я увидел что-то белое среди деревьев.

Скучная процедура допросов почти привела меня в чувство. Кэсси называла данную стадию расследования словом «ниче»: никто ниче не видел, не слышал и не делал. Но мы вошли в лес, и по моей спине пробежали мурашки. Это был не страх, скорее тревога, когда рядом пролетает летучая мышь. Густой подлесок был почти непроходим, ноги утопали в мягких палых листьях, а лесной полог смыкался над головой так плотно, что внутрь просачивался лишь зеленоватый полумрак.

Софи и Хелен ждали нас на маленькой полянке в ста ярдах от опушки.

— Я все оставила как есть, — произнесла Софи, — но уберу это дерьмо раньше, чем стемнеет. Не хочу тащить сюда прожекторы.

Очевидно, кто-то устраивал на поляне лагерь. В зеленой массе был расчищен просвет размером со спальный мешок, листья в нем выглядели смятыми, чуть дальше виднелись остатки костра, окруженные полосой утоптанной земли. Кэсси присвистнула.

— Место убийства? — спросил я без надежды: будь это так, Софи уже давно бы за нами прислала.

— Ничего подобного, — ответила она. — Мы тут все прочесали: никаких следов борьбы, ни капли крови, только у костра что-то разлито, но тесты негативные, да и по запаху ясно, что это красное вино.

— Состоятельный турист, — заметил я, подняв брови. На простого бродягу он явно не тянул: под «вином» в Ирландии обычно понимают крепкий сидр или дешевую водку. Я подумал о влюбленной парочке, которой захотелось острых впечатлений, а может, им просто некуда было пойти, но просвета в зелени хватало на одну персону. — Нашли что-нибудь еще?

— Мы исследовали золу, предположив, что в костре могли что-нибудь сжечь, например, окровавленную одежду, но там лишь древесные остатки. Есть отпечатки обуви, пять окурков и вот это.

Софи протянула мне прозрачный пакетик для улик. Я посмотрел его на свет, а Кэсси заглянула за мое плечо: внутри просматривался длинный и извилистый светлый волос.

— Мы обнаружили его у костра, — объяснила Софи, ткнув пальцем в торчавший из земли маркер.

— Как по-твоему, когда тут делали привал? — поинтересовалась Кэсси.

— Золу пока не смыло дождем. Я просмотрю график осадков, но там, где я живу, дождь шел в понедельник утром, а это всего в двух милях отсюда. Похоже, кто-то ночевал здесь прошлой или позапрошлой ночью.

— Можно посмотреть окурки?

— Чувствуйте себя как дома, — ответила Софи.

Я нашел в кейсе маску и пинцет и присел на корточки у одного маркера возле костра. Это был окурок самокрутки, довольно тонкой и выкуренной почти до конца; очевидно, кто-то берег табак.

— Марк Хэнли курит самокрутки, — усмехнулся я, выпрямившись. — И у него длинные светлые волосы.

Мы с Кэсси переглянулись. Шел уже седьмой час вечера, в любой момент мог позвонить О'Келли и потребовать отчета, а на разговор с Марком ушло бы много времени. К тому же мы понятия не имели, где стоит домик археологов.

— Ладно, забудь, побеседуем с ним завтра, — махнула рукой Кэсси. — Я хочу на обратном пути заскочить к преподавательнице балета. К тому же умираю с голоду.

— С ней всегда чувствуешь себя как с маленькой собачкой, — заметил я Софи.

Хелен посмотрела на меня с испугом.

— Да, но очень породистой! — весело отозвалась Кэсси.

Когда мы возвращались через холм к машине (мои ботинки, как и предупреждал Марк, превратились в полное дерьмо, ржаво-красная глина забилась во все щели; они обошлись мне недешево, и я утешался мыслью, что обувь преступника находилась в таком же состоянии), я оглянулся на лес и снова увидел белую вспышку: Софи, Хелен и один из криминалистов медленно двигались среди деревьев словно три призрака.

4

Академия танца Симоны Кэмерон находилась в дублинском районе Стиллорган, рядом с магазином видеозаписей. В соседнем переулке трое подростков в обвислых брюках катались на скейтбордах и вопили во все горло. Помощница преподавательницы, Луиза, милая девушка в черных пуантах, черном трико и длинной, по щиколотку, черной юбке (пока мы поднимались вверх по лестнице, Кэсси бросила на меня лукавый взгляд) сообщила, что у мисс Кэмерон вот-вот закончатся занятия, и попросила подождать в приемной.

Кэсси подошла к доске объявлений, а я огляделся по сторонам. На этаже было два танцкласса с маленькими круглыми окошками в дверях. В одном Луиза показывала малышам, как изображать бабочку или птичку — что-то в этом роде, а в другом девочки в белых трико и розовых колготках, разбившись на пары, подпрыгивали и вертелись на полу под звучавший на плохой пластинке «Вальс цветов». Большинство из них выглядели, мягко говоря, не очень впечатляюще. Учительница, женщина с копной седых волос перетянутой лентой, но стройным и поджарым телом молодой спортсменки, была одета так же, как ее помощница, а в руках держала указку и постукивала ей по лодыжкам и плечам учениц.

— Посмотри, — тихо произнесла Кэсси.

Я увидел большое фото Кэти Девлин, хотя узнал ее не сразу. Она была в чем-то белом и воздушном и с невероятной легкостью делала изящное па. Внизу тянулась крупная надпись: «Отправим Кэти Девлин в Королевскую балетную школу! Пусть нами гордятся!» — и подробности благотворительной акции: концертный зал в церкви Святого Албана, 20 июня, 19:00. Вечер с учениками Академии танца, стоимость билетов десять евро, все сборы пойдут на оплату учебы Кэти. Интересно, на что теперь потратят эти деньги?

Под фотографией висела вырезка из газеты, запечатлевшая Кэти у станка. Ее глаза, отраженные в зеркале, с недетской серьезностью смотрели на фотографа. «Айриш таймс» от 23 июня: «Взлет маленькой танцовщицы из Дублина». «Конечно, я буду скучать по своей семье, — говорит Кэти, — но не могу больше ждать. Я хотела танцевать с шести лет. Иногда думаю, что однажды проснусь, и все окажется сном». Статья, конечно, помогла сбору средств для Кэти, зато нам оказала медвежью услугу: педофилы тоже читают утренние газеты, фотография бросалась в глаза, значит, преступник мог жить в любой точке страны. Я взглянул на другие объявления: «Продается балетная пачка, размер 7–8»; «Всем, кто живет в Блэкроке! Хотите вместе арендовать автомобиль для поездок на занятия?»

Дверь класса отворилась, и оттуда выпорхнула стайка девочек, болтавших и толкавшихся друг с другом.

— Чем могу помочь? — спросила появившаяся на пороге Симона Кэмерон.

У нее был красивый голос, глубокий и сильный; однако, взглянув на ее костистое и изрезанное морщинами лицо, я сообразил, что она гораздо старше, чем казалась на первый взгляд. Наверное, Симона приняла нас за родителей, которые собираются устроить на танцы свою дочь. На мгновение мне захотелось подыграть ей: спокойно спросить о плате, о графике занятий, а потом уйти, продлив жизнь ее лучшей ученице.

— Мисс Кэмерон?

— Можно «Симона», — произнесла она. Глаза у нее были потрясающие — огромные, почти золотые, с тяжелыми веками.

— Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс. — Сегодня я уже сто раз произносил данную фразу. — Не уделите нам несколько минут?

Симона завела нас в класс и поставила в углу три стула. Одна стена была зеркальной, и вдоль нее тянулось три станка разной высоты; разговаривая, я краем глаза видел все свои движения. Я передвинул стул так, чтобы оказаться спиной к зеркалу.

Я рассказал Симоне о Кэти — настала моя очередь. Подумал, что она заплачет, но ничего подобного: она лишь слегка откинула голову, и морщины на ее лице обозначились немного резче.

— В понедельник Кэти находилась у вас в классе? — спросил я. — Как она вам показалась?

Вообще люди редко умеют выдерживать паузу, но Симона Кэмерон являлась исключением: она сидела, закинув руку через спинку стула, и не шевелилась, спокойно обдумывая ответ. После долгого молчания Симона ответила:

— Такой же, как обычно. Пожалуй, была немного взволнована — не сразу смогла сосредоточиться, — но это и понятно: через несколько недель ей предстояло перейти в Королевскую балетную школу. Вообще этим летом она с каждым днем выглядела все взволнованнее. — Симона повернула голову. — Вчера вечером Кэти пропустила занятия, но я подумала, что она опять заболела. Если бы я позвонила ее родителям…

— Вчера вечером она была уже мертва, — мягко проговорила Кэсси.

— Опять заболела? — переспросил я. — Она болела в последнее время?

— В последнее время — нет. Но Кэти вообще не отличается крепким здоровьем. — Ее веки на мгновение дрогнули. — То есть не отличалась. Я учила ее шесть лет. Примерно с девятилетнего возраста она стала часто болеть. То же самое происходило с Джессикой, ее сестрой, но та просто простужалась или кашляла, так что это скорее вопрос иммунитета. А Кэти мучилась то тошнотой, то диареей. Иногда даже ее клали в больницу. Доктора считали, что у нее хронический гастрит. Кэти должна была поступить в Королевскую балетную школу год назад, но в конце лета у нее случилось обострение и пришлось делать операцию. Когда она пришла в себя, время было упущено.

— Но в последнее время эти приступы исчезли? — спросил я. Надо было срочно найти медицинскую карту Кэти.

Симона задумалась; на ее губах появилась горькая улыбка.

— Я беспокоилась, сумеет ли она продолжать учебу: балеринам нельзя пропускать много занятий по болезни. В этом году, когда Кэти снова стала танцевать, я оставила ее после урока, посоветовала сходить к доктору и выяснить, что не так. Кэти выслушала меня, покачала головой и сказала серьезно, даже торжественно: «Я никогда больше не заболею». Я пыталась объяснить ей, что с подобным нельзя шутить, от здоровья зависит ее карьера, но она лишь повторила свои слова. И с тех пор Кэти действительно не болела. Я решила, что у нее было что-то возрастное. Впрочем, сильная воля творит чудеса, а Кэти была очень волевой.

В коридор вышел второй класс. Я услышал голоса родителей на лестничной площадке, смешки и топот.

— Значит, вы учите и Джессику? — поинтересовалась Кэсси. — Она тоже собирается в Королевскую балетную школу?

В начале расследования, когда нет явных подозреваемых, стараешься больше узнать о жизни жертвы и найти хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Кэсси была абсолютно права, расспрашивая о семье Девлин, тем более что Симона Кэмерон не возражала. Я сталкивался с таким и раньше — люди охотно беседуют с нами, говорят без умолку, словно боясь, что, если остановятся, мы уйдем и оставим их наедине с горем. А мы слушаем, сочувственно киваем и записываем каждое слово.

— В разное время я учила всех трех сестер, — объяснила Симона. — Джесси сначала проявляла хорошие способности и упорно занималась, но вскоре стала болезненно застенчивой и занятия превратились для нее в мучения. Я сказала родителям, что, наверное, не стоит ее к этому принуждать.

— А Розалинда?

— У Розалинды был талант, но она не любила работать и хотела мгновенных результатов. Через нескольких месяцев переключилась на игру на скрипке. Заявила, что так хотят родители, но скорее всего ей стало просто скучно. С детьми это часто случается. Когда им не удается достичь быстрого прогресса и они понимают, что впереди ждет долгий труд, то сдаются и уходят. Если честно, обе сестры совершенно не годились для Королевской балетной школы.

— Но Кэти… — вставила Кэсси, подавшись вперед.

— Кэти была серьезной девочкой.

— Трудолюбивой? — уточнил я.

Симона кивнула:

— Да. Она любила заниматься и работать независимо от результата. В танцах редко встречается истинный талант; подходящий темперамент — еще реже. А найти и то и другое вместе… — Она отвела взгляд. — Когда у нас был занят класс, она спрашивала, можно ли прийти и поупражняться во втором.

На улице сгущались сумерки — дети, катавшиеся на скейтах, превратились в расплывчатые силуэты. Я представил Кэти Девлин в танцевальном классе: как она пристально вглядывается в зеркало, делая повороты и наклоны; свет от фонарей шафрановыми пятнами ложится на пол, а на пластинке, потрескивая под иглой, звучит «Гимнопедия» Сати. Я не мог взять в толк, почему Симона оказалась здесь, в маленькой студии над магазинчиком, где пахло смазкой из соседней мастерской, и обучала детишек, которым матери хотели выправить осанку. Только теперь я понял, что для нее значила Кэти Девлин.

— Как мистер и миссис Девлин отнеслись к тому, что Кэти поедет в Королевскую балетную школу? — спросила Кэсси.

— Они ее сразу поддержали, — без колебаний ответила Симона. — Честно говоря, я обрадовалась, даже удивилась — обычно родители против того, чтобы дети в таком возрасте уезжали из дома. Им не нравится, когда дочери превращаются в профессиональных танцовщиц. А мистер Девлин особенно ратовал за это. Мне кажется, они с Кэти были близки. Он хотел для нее самого лучшего, даже если это грозило им разлукой.

— А мать? — поинтересовалась Кэсси. — Она тоже была близка с дочерью?

Симона пожала плечами:

— Думаю, в меньшей степени. Миссис Девлин… несколько замкнута. Она всегда в восторге от своих дочерей. По-моему, она не очень умна.

— Вы не замечали в последнее время каких-нибудь подозрительных людей? — спросил я. — Или что-нибудь необычное, что вас насторожило?

Балетные школы, клубы плавания и курсы для скаутов притягивают педофилов как магнит. Если кто-то искал жертву, вполне мог прийти сюда.

— Понимаю, о чем вы говорите, но ничего подобного не было. Мы за этим следим. Лет десять назад появился мужчина, который забирался на крышу напротив и смотрел в окна через бинокль. Мы пожаловались в полицию, но она не предпринимала ничего, пока он не попытался уговорить одну девочку сесть в его машину. С тех пор мы всегда начеку.

— Может, кто-нибудь проявлял к Кэти повышенное внимание?

— Нет. Многие восхищались ее талантом, помогали со сбором денег, но никто особенно не выделялся.

— А были те, кто завидовал таланту Кэти?

Симона усмехнулась:

— Родители тут не очень амбициозны. Все, что они хотят от своих дочерей, — это немного танцев; никто не мечтает о настоящей карьере. Конечно, кое-кто из девочек завидовал ей. Но настолько, чтобы убить?.. Сомневаюсь.

Неожиданно я заметил, что Симона очень устала: ее поза не изменилась, но глаза подернулись тусклой дымкой.

— Спасибо, что уделили нам время, — поблагодарил я. — Мы с вами свяжемся, если понадобится задать несколько вопросов.

— Она страдала? — вдруг резко спросила Симона.

Она была первый, кто задал этот вопрос. Я хотел, как обычно, дать уклончивый ответ, сославшись на результаты вскрытия, но Кэсси меня опередила:

— Мы так не думаем. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенными, но, похоже, все произошло быстро.

Симона с трудом повернула голову и встретилась взглядом с Кэсси.

— Спасибо, — пробормотала она.

Симона не стала провожать нас. Закрыв дверь, я посмотрел на нее через круглое окошко: она сидела, все так же выпрямившись и сложив руки на коленях, абсолютно неподвижно, словно королева из волшебной сказки, которую оставили оплакивать украденную принцессу.

— «Я никогда больше не заболею», — повторила Кэсси, когда мы сели в машину. — И не заболела.

— Сила воли, как сказала Симона?

— Вероятно.

— Или она нарочно вызывала у себя болезнь, — продолжил я. — Рвоту и понос легко спровоцировать. Может, ей просто не хватало внимания, а когда она поступила в Королевскую балетную школу, в этом уже не было необходимости. Внимания было достаточно — газетные статьи, сбор средств и все такое… Мне нужна сигарета.

— Синдром Мюнхгаузена?[4] — Кэсси нащупала мою куртку и достала из кармана сигареты.

Я курю «Мальборо рэдс»; Кэсси не привержена к одной марке, но обычно предпочитает легкие «Лаки страйк», которые я считаю дамскими. Она прикурила две сигареты и дала одну мне.

— Мы сможем раздобыть медицинские карты других сестер?

— Вряд ли, — ответил я. — Они живы, а значит, это конфиденциальная информация. Если только получим согласие родителей… — Она покачала головой. — А почему ты спрашиваешь?

Она опустила стекло машины, и ветер начал трепать ей челку.

— Не знаю… Эта близняшка, Джессика… Я понимаю, что ее заторможенность может быть реакцией на смерть сестры, но она страшная худышка. Даже сквозь свитер видно, что фигура в два раза тоньше, чем Кэти, а Кэти сама была как щепка. И вторая сестра… Она тоже какая-то странная.

— Розалинда? — уточнил я.

— Вижу, она тебе понравилась, — усмехнулась Кэсси.

— Почему бы и нет? — буркнул я, пожав плечами. — Очень милая девушка. Заботится о Джессике. А тебе она не понравилась?

— Какая разница? — холодно заметила Кэсси, и, как мне показалось, не совсем искренне. — Не важно, кому она нравится; настораживает, что она странно одевается, перебарщивает с косметикой и…

— Если девушка следит за собой — значит, с ней что-то неладно?

— Послушай, Райан, сделай мне одолжение и включи мозги! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Она улыбается невпопад и, как ты, разумеется, обратил внимание, не носит лифчик. — Я заметил это, но не предполагал, что и Кэсси тоже. — Может, она и впрямь «очень милая девушка», но с ней что-то не так.

Кэсси выбросила окурок в окно, сунула руки в карманы и развалилась на сиденье, надувшись как подросток. Я включил фары и прибавил скорость. Кэсси раздражала меня; я чувствовал, что она тоже мной недовольна, и не мог понять почему.

У Кэсси зазвонил мобильник.

— О Господи, — пробормотала она, взглянув на экран. — Алло, сэр… Алло?.. Сэр?.. Чертов телефон.

Она нажала кнопку.

— Связь барахлит?

— Со связью все в порядке, — ответила Кэсси. — Просто он стал спрашивать, почему мы так задержались и когда вернемся, а мне не хотелось болтать с ним.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Слушай, — воскликнула Кэсси, — я не имею ничего против Розалинды! Скорее беспокоюсь.

— Думаешь, сексуальное насилие? — Я и сам подумывал о том же, но мысль была так неприятна, что я старался ее избегать. Одна сестра очень сексуальна, вторая почти ничего не весит, третья несколько лет симулировала болезни и была убита. Я вспомнил, как Розалинда склонила голову над Джессикой, и мне вдруг нестерпимо захотелось их защитить. — Отец приставал к ним. Кэти ответила на это болезнями — из ненависти к самой себе или чтобы приставаний стало меньше. Поступив в балетную школу, решила быть здоровой, потом, вероятно, поссорилась с отцом, пригрозила все рассказать. И он убил ее.

— Разумно, — кивнула Кэсси. Она смотрела на мелькавшие за окном деревья, и я видел только ее затылок. — Но версия с матерью ничуть не хуже — разумеется, в том случае, если Купер ошибся и ее не изнасиловали. Синдром Мюнхгаузена, но через посредника. Ты заметил, что она постоянно ощущает себя в роли жертвы?

Иногда горе делает всех похожими, как маски в греческой трагедии, но порой обнажает сущность человека (вот реальная и довольно скверная причина, почему мы сами все рассказываем родственникам: чтобы посмотреть на их реакцию). Нам так часто приходилось быть дурными вестниками, что мы стали разбираться в этом. Чаще всего люди теряют дар речи, впадают в шок; они словно оказываются в незнакомом месте, не зная, что делать: горе для них новая территория, и им приходится двигаться вслепую, на ощупь прокладывая путь. Но Маргарет Девлин не казалась удивленной — наоборот, почти спокойной, точно страдание для нее — привычное дело.

— Да, схема примерно та же, — согласился я. — Она травила дочь или всех трех сразу, потом Кэти поступила в балетную школу и попыталась выйти из-под контроля, а мать убила ее.

— Это объясняет, почему Розалинда одевается как сорокалетняя женщина, — добавила Кэсси. — Мечтает быстрее вырасти и избавиться от матери.

У меня зазвонил мобильник.

— О нет! — воскликнули мы хором.

Я проделал обычный фокус с «плохой связью», и остаток пути мы потратили на разработку подробного плана расследования. О'Келли обожает всякие схемы; если подсунуть ему хороший план, вероятно, он не обратит внимания на то, что мы ему не перезвонили.

Наш офис расположен в одном из помещений Дублинского замка, и это один из плюсов моей работы, несмотря на мрачный привкус колониального прошлого.[5] Внутри он переделан в точном соответствии с корпоративными стандартами — стеклянные кабинки, мягкий свет, синтетические коврики и блеклые тона, — но снаружи все осталось нетронутым: старые стены из красного кирпича, мраморные барельефы, башни с зубцами и бойницами и изваяния святых. Зимним вечером, в туман, когда шагаешь по его брусчатке, возникает ощущение, будто попал в роман Диккенса: от дымчатых фонарей падают причудливые тени, бьет церковный колокол, каждый шаг отдается гулким эхом. Кэсси говорит, что тут запросто можно вообразить себя инспектором Эбберлайном, расследующим дело Потрошителя. Однажды лунной ночью в декабре она прошлась колесом прямо по центральному двору.

В окне О'Келли горел свет, но остальная часть здания погрузилась во мрак: был уже восьмой час, и все разошлись по домам. Мы осторожно проникли внутрь. Кэсси на цыпочках двинулась в дежурку, чтобы проверить Девлинов и Марка на компьютере, а я спустился в подвал, где мы храним подшивки старых дел. Раньше-то тут находился винный погреб, и компания офисных дизайнеров до него еще не добралась, так что тяжелые плиты, колонны и ниши под массивными арками остались. Иногда мы с Кэсси приносили сюда свечи и, бросая вызов противопожарной безопасности, проводили вечера в поисках потайных ходов.

Папка с делом («Роуэн Дж. Сэвидж П., 33791/84») оказалась на том же месте, где я ее оставил. Сомневаюсь, что с тех пор к ней кто-нибудь притронулся. Я достал бумаги, нашел заявление, поданное матерью Джеми в отдел по поиску пропавших без вести, и — да, вот оно: светлые волосы, карие глаза, красная футболка, джинсовые шорты, белые кроссовки, красные заколки с украшением в виде клубничных ягод.

Я сунул документ под куртку, на случай если наткнусь на О'Келли (прятать его не было никакой необходимости, особенно теперь, когда связь с делом Девлинов стала очевидной, но я почему-то чувствовал себя виноватым, словно тайком пытался унести что-то ценное), и отправился в дежурную комнату. Кэсси сидела за своим компьютером; свет она не включила, чтобы ее не засек О'Келли.

— Марк чист, — сообщила она. — И Маргарет Девлин тоже. А вот Джонатана привлекали к суду в феврале.

— Детская порнография?

— Господи, Райан, что за буйное воображение! Нет, нарушение общественного порядка: он протестовал против строительства шоссе и пересек полицейское ограждение. Судья приговорил его к штрафу в сто фунтов и суткам общественных работ, а потом прибавил еще сутки, когда Девлин заявил, что его арестовали для того, чтобы подметать улицы.

Нет, фамилию Девлин я встречал где-то в другом месте: до сих пор шумиха вокруг шоссе до меня почти не долетала. Но это объясняло, почему Девлин не сообщил об угрожающих звонках в полицию. В его глазах мы были отнюдь не союзниками, особенно в том, что касалось строительства дороги.

— В деле есть заколка с клубникой, — произнес я.

— Да, — отозвалась Кэсси. Она выключила компьютер и повернулась ко мне. — Ты доволен?

— Не знаю, — буркнул я.

Конечно, приятно убедиться, что я не выжил из ума и не стал представлять несуществующие вещи, но мне вдруг пришло в голову, что я мог вспомнить не саму вещь, а лишь то, что когда-то прочитал о ней в деле, и какая из этих возможностей была хуже, еще вопрос. Лучше вообще не заикаться на эту тему.

Кэсси ждала. В падавшем из окна вечернем свете ее глаза казались большими и мрачными, как у гипнотизерши. Я знал, что она дает мне шанс предложить: «К черту заколку; давай забудем, что мы ее нашли». Даже сейчас меня иногда посещает праздная и никчемная мысль — а что случилось бы, если бы я это сказал.

Но было уже поздно, день оказался очень длинным, я хотел домой, к тому же любое деликатничание, даже со стороны Кэсси, меня раздражало. Казалось, проще пустить все на самотек, чем прилагать какие-то усилия и избавляться от улики.

— Ты звонила Софи насчет крови? — спросил я. В этой тусклой, плохо освещенной комнате было не так уж зазорно проявить немного слабости.

— Само собой. Но давай это отложим, ладно? Надо поговорить с О'Келли, пока его не хватил удар. Когда ты находился в подвале, он прислал мне эсэмэску. Я думала, он понятия не имеет, как это делать…

Я позвонил О'Келли и сообщил, что мы вернулись.

— Надо же, как скоро! Вы чем там занимались? Заехали в отель перепихнуться? — И приказал немедленно явиться к нему в офис.

Напротив стола О'Келли стояло только одно «эргономическое» кресло из кожзаменителя. Прозрачный намек: «Не стоит тратить мое время, и пространство тоже». Я сел в кресло, Кэсси пристроилась сзади на столе. О'Келли бросил на нее раздраженный взгляд.

— Давайте побыстрее! — буркнул он. — В восемь мне надо быть в одном месте.

Жена бросила его год назад; с тех пор я часто слышал о попытках О'Келли завести новые знакомства, включая на редкость неудачное «свидание вслепую», где приглашенная им женщина оказалась бывшей проституткой, которую он раз двадцать арестовывал на улицах.

— Кэтрин Девлин, двенадцать лет, — произнес я.

— Личность установлена точно?

— На девяносто девять процентов. Разумеется, после вскрытия мы пригласим одного из родителей на опознание, но у Кэти Девлин есть сестра-близнец, как две капли воды похожая на жертву.

— Подозреваемые, улики? — сухо спросил О'Келли. На нем был красивый галстук, в котором он собирался на свидание, и от него разило одеколоном. Я не мог определить марку, но пахло явно чем-то дорогим. — Завтра придется устроить чертову пресс-конференцию.

— Ее ударили по голове и задушили; вероятно, изнасиловали. — От ярких ламп под глазами Кэсси легли серые тени. Она выглядела усталой и слишком молодой, чтобы спокойно сообщать такие подробности. — Что-то более определенное мы скажем завтра утром после вскрытия.

— Завтра? — заорал О'Келли. — Почему завтра? Объясните этому болвану Куперу, что у нас дело первоочередной важности!

— Уже объяснили, — возразила Кэсси. — Он ответил, что сегодня днем должен быть в суде, поэтому раньше, чем завтра утром, не получится. (Купер и О'Келли ненавидели друг друга; на самом деле Купер заявил: «Передайте мистеру О'Келли, что у меня полно других дел».) — Мы разработали план работы из четырех пунктов, и…

— А вот это хорошо, — кивнул О'Келли и начал рыться в ящиках в поисках карандаша.

— Прежде всего семья жертвы, — проговорила Кэсси. — Вам известна статистика, сэр: как правило, детей убивают сами родители.

— К тому же в этой семье есть что-то странное, сэр, — добавил я.

Нам требовалось как можно полнее изложить суть дела, чтобы получить больше свободы во время следствия. Но если бы эту фразу произнесла Кэсси, О'Келли сразу начал бы прохаживаться насчет женской интуиции. В последнее время мы разыгрывали беседы с шефом как по нотам: каждый точно знал, когда взять слово или уйти в тень, выступить в роли хорошего или плохого полицейского, уравновесить мою мужскую сдержанность женственной улыбкой Кэсси. Мы проделывали все это не задумываясь.

— Не могу точно объяснить, в чем дело, — произнес я, — но что-то там неладно.

— Не стоит пренебрегать интуицией, — заметил О'Келли.

Кэсси незаметно толкнула меня ногой.

— А еще, — продолжила она, — на всякий случай необходимо проверить версию религиозной секты.

— Вот черт, Мэддокс! Неужели «Космо» опять написал о сатанистах?

О'Келли любил прибегать к шаблонам, и в этом даже имелся определенный шарм. Иногда меня забавляла его манера, порой раздражала или успокаивала, в зависимости от настроения; в любом случае хорошо было то, что я всегда мог рассчитать свой следующий ход.

— Я тоже думаю, что это полная чушь, — сказал я. — Но девочку нашли на камне для жертвоприношений. Журналисты спрашивали о сатанистах. Надо исключить данную версию.

Доказать то, чего не существует, сложно, а голословные заявления без доказательств больше разжигают страсти, поэтому мы выбрали иную тактику: решили доказать, что убийство Кэти Девлин не вписывается ни в одну из схем, принятых при жертвоприношениях людей (кровопускание, ритуальные одежды, оккультные символы и прочее), а потом О'Келли, у которого начисто отсутствовало чувство абсурда, объяснит это перед камерами.

— Зря потратим уйму времени, — вздохнул О'Келли. — Ну ладно, займитесь. Обратитесь в отдел преступлений на сексуальной почве, к приходскому священнику — ко всем, кто сумеет помочь. Что еще?

— А еще, — подхватила Кэсси, — сексуальное насилие. Педофил, убивший девочку, чтобы заставить ее молчать, или потому, что это доставило ему удовольствие. Если копать в эту сторону, надо вспомнить про исчезновение двух детей из Нокнари в 1984 году. Тот же возраст, место, и буквально рядом с телом жертвы обнаружена старая кровь — в лаборатории уже проверяют ее на соответствие с образцами того года, — и заколка, упомянутая в описании пропавшей девочки. Придется проверить все факты.

Разумеется, эта реплика была от Кэсси. Я уже упоминал, что поднаторел во лжи, но при воспоминании о Нокнари у меня бешено колотилось сердце, а О'Келли часто бывал намного проницательнее, чем казалось на первый взгляд.

— Что? Серийный убийца? Через двадцать лет? Откуда вы узнали про заколку?

— Вы сами говорили, что важно изучать старые дела, сэр, — скромно объяснила Кэсси. Верно, О'Келли это говорил — наверное, услышал где-нибудь на семинаре или в сериале «Место преступления»… — Вероятно, преступник уезжал из страны или сидел в тюрьме, а может, совершает убийства в состоянии большого стресса и…

— Теперь у всех сплошной стресс, — пробурчал О'Келли. — Серийный убийца. Только его нам не хватало. Что дальше?

— Четвертый вариант самый деликатный, сэр, — сказала Кэсси. — Джонатан Девлин, отец убитой, руководит кампанией «Долой шоссе!» в Нокнари. Похоже, кому-то его деятельность не по вкусу. Девлин утверждает, что за последние два месяца ему трижды звонили и угрожали расправиться с семьей, если он не прекратит протесты. Надо разобраться, кто кровно заинтересован в строительстве дороги.

— Значит, придется воевать с застройщиками и окружным советом, — подытожил О'Келли. — Господи помилуй!

— Нам нужно как можно больше людей, — добавил я. — И желательно кого-нибудь еще из детективов.

— Возьмите Костелло. Оставьте ему записку. Он всегда приходит раньше всех.

— Вообще-то, сэр, я бы предпочел О'Нила.

В другое время я бы ничего не имел против Костелло, но не на сей раз. Мало того что он угрюмый тип, а дело Девлин кого угодно вгонит в депрессию, при его дотошности Костелло наверняка перелопатит старую информацию и, чего доброго, начнет искать Адама Райана.

— Я не стану ставить на важное дело трех новичков. Вы и сами попали в него лишь потому, что во время перерыва смотрели порно — или что-то вы там еще делали, — вместо того чтобы пойти подышать свежим воздухом, как все остальные.

— О'Нил не новичок, сэр. Он уже семь лет в отделе.

— И мы все знаем почему, — съязвил О'Келли.

Сэм пришел в отдел в двадцать семь лет. Его дядя, Редмонд О'Нил, был политиком среднего пошиба, из тех, кого назначают вторыми замами министра экологии. Однако в этой щекотливой ситуации Сэм вел себя как нельзя лучше: всегда был спокоен и надежен, помогал тем, кто его просил, и ехидные шуточки быстро стихли. Правда, кое-кто и сейчас прохаживался на его счет, но больше по инерции, как О'Келли.

— Как раз поэтому он нам и нужен, сэр, — возразил я. — Если мы хотим без шума влезть в дела совета округа, нам понадобится человек, у которого есть связи.

О'Келли покосился на часы и поднял руку, чтобы пригладить волосы, но передумал. Было без двадцати восемь. Кэсси поудобнее устроилась на столе.

— Естественно, тут есть свои «за» и «против», — вздохнула она. — Видимо, нам следует обсудить…

— Ладно, черт с вами, берите О'Нила! — раздраженно буркнул О'Келли. — Пусть выполняет свою работу и не действует никому на нервы. Каждое утро отчет должен лежать на моем столе.

Он встал и принялся складывать бумаги в стопки — это означало, что мы свободны.

На меня вдруг накатила волна чистейшей радости, блаженная эйфория; наверное, то же самое испытывают наркоманы, когда вкалывают дозу героина в вену. Я с упоением наблюдал, как Кэсси, опершись ладонями на стол, легко соскользнула на пол и мягко захлопнулся мой блокнот. Шеф торопливо натягивал пиджак, украдкой стряхивая перхоть; ярко горели лампы в кабинете, белели в углу надписанные маркером ярлычки, на конторских стеллажах, и за окном синел густо-синий вечер. Это было острое осознание того, что я существую, все вокруг настоящее и это и есть моя жизнь. Если бы Кэти Девлин удалось выжить, уверен, она чувствовала бы то же самое, глядя на свои пальцы, вдыхая едкий запах пота и начищенных полов в танцевальном классе, слушая, как рано утром по пустому коридору звенит звонок на завтрак. Может, она, как и я, больше любила бы не чудеса, а мелочи и даже неудобства повседневной жизни — ведь они свидетельствуют о том, что ты жив, ты еще здесь.

Вообще-то подобные моменты у меня возникают редко, поэтому я их хорошо запоминаю. Наслаждаться счастьем не в моем характере, разве что задним числом. В чем я действительно силен или, наоборот, слаб — так это в ностальгии. Кое-кто считает, что мне нужно совершенство, будто я отвергаю собственные мечты, как только они выплывают из волшебной дымки и воплощаются в грубую явь, но правда далеко не так проста. Я сознаю, что совершенство складывается из самого серого и обыденного. Мою проблему можно назвать скорее дальнозоркостью: истинную картину я вижу лишь на большом расстоянии, когда уже поздно.

5

На пиво нас сегодня не тянуло. Кэсси позвонила по мобильнику Софи и рассказала о том, как извлекла сведения о заколке из своих обширных знаний архивных дел. Мне показалось, Софи не поверила ей, но значения это не имело. Затем Кэсси отправилась домой, чтобы напечатать отчет для О'Келли, а я пошел к себе, прихватив папку со старым делом.

Я делил квартиру в Монсктауне с ужасной женщиной по имени Хизер; это была работница какого-то госучреждения, с тоненьким детским голоском, всегда звучавшим так, словно она вот-вот расплачется. Сначала меня от этого тошнило, потом немного привык. Я переехал сюда, поскольку мне хотелось жить у моря; аренда была недорогой, и я вообразил приятную соседку (пять футов без одежды, стройная фигурка, огромные синие глаза и волосы по пояс), с которой у меня, как в голливудском фильме, неожиданно завяжется удивительная дружба. Остался же из-за инерции и еще потому, что, когда я познакомился с коллекцией ее неврозов, у меня возникла мысль накопить денег на собственное жилье, а ее квартирка (даже после того как стало ясно, что романтической истории не выйдет и Хизер подняла арендную плату) была единственным, что я мог себе позволить.

Я открыл дверь, крикнул: «Привет!» — и проскользнул в свою комнату. Но Хизер меня опередила: с невероятной скоростью она появилась в дверях кухни и проквакала:

— Привет, Роб, как прошел день?

Иногда мне кажется, будто Хизер целыми днями сидит в кухне, собирает в аккуратные складочки скатерть на столе и вылетает в коридор, как только я вставляю ключ в замок.

— Неплохо! — бросил я, не поворачивая головы и торопливо открывая свою дверь (я вставил в нее замок через несколько месяцев после переезда под тем предлогом, что кто-нибудь может похитить секретные архивы полиции). — А ты как?

— О, у меня все хорошо, — ответила Хизер, потуже затянув поясок розового халата.

Ее мученический тон оставлял мне две возможности: буркнуть «отлично» и исчезнуть за дверью, вызвав приступ хандры и грохот кастрюль, выражающий негодование моей бессердечностью, или спросить: «Что-то не так?» — после чего мне придется выслушать перечень ее проблем, включая наезды со стороны босса, хронический насморк и тысячи других неприятностей, обрушившихся на Хизер в этот день.

К счастью, у меня был вариант, который я приберегал на крайний случай.

— Ты уверена? — спросил я. — У нас на работе гуляет жуткий грипп, и, похоже, я его подхватил. Смотри, как бы тебе самой не заразиться.

— О Господи! — пропищала Хизер, взяв октавой выше и выкатив глаза. — Роб, бедняжка, извини, но мне лучше держаться от тебя подальше. Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.

— Ничего страшного, — успокоил я, и Хизер вновь исчезла в кухне — вероятно, чтобы добавить в свою аскетическую диету лошадиную дозу эхинацеи и витамина С.

Я налил себе выпить — за книгами у меня всегда стоят водка и бутылка тоника, чтобы не связываться с Хизер, — и разложил на столе материалы дела. Моя комната не располагает к сосредоточенности. Вообще дом, где я живу, такой же дешевый и унылый, как большинство новых зданий в Дублине, — грязноватое строение, удручающе уродливое и банальное, с плоским фасадом, низкими потолками и оскорбительно тесными спаленками, которые своим видом напоминают, что ты не можешь себе позволить ничего получше. Помимо всего прочего, застройщиков совершенно не волновала звукоизоляция, поэтому шаги наверху или музыка снизу разносились по квартире, а о сексуальных предпочтениях соседей я знал больше, чем хотел. За четыре с лишним года я немного привык, однако считал, что место очень неприятное.

Пока я листал папку, на языке появился привкус пыли, чернильные строчки на бумаге выцвели и расплылись, а кое-где стали неразборчивы. Детективы, занимавшиеся делом в Нокнари, уже вышли в отставку, но я запомнил их фамилии — Кирнан и Маккейб, — на случай если мне или Кэсси понадобится у них что-нибудь спросить.

В очередной раз перечитывая данное дело, я поразился, как много прошло времени, прежде чем родители забили тревогу. В наши дни отец или мать бросаются звонить в полицию, если ребенок просто не ответил по мобильнику. Отдел по поиску пропавших без вести завален отчетами о детях, которые задержались после школы или заигрались на компьютере. Вряд ли в восьмидесятые годы обстановка была более благополучной: можно вспомнить школы для беспризорников, священников-извращенцев и кое-какие семейные истории в глухих уголках страны. Но тогда это были лишь слухи о немыслимых инцидентах, происходивших где-то в других местах, и люди свято верили в свою безопасность, полагая, что уж с ними-то не может случиться ничего подобного. Вот почему мать Питера, позвав нас с опушки леса, спокойно вытерла руки о передник и отправилась домой, чтобы заварить чай, пока мы резвимся на природе.

В середине пачки в одном из свидетельских показаний я наткнулся на имя Джонатана Девлина. Миссис Памела Фицджералд, проживавшая в доме 27 по Нокнари-драйв — судя по почерку, пожилая женщина, — рассказала детективам, что возле леса часто бродила компания сомнительных юнцов. Они пили, курили, выкрикивали оскорбления прохожим и вообще делали жизнь горожан невыносимой, за что, по ее словам, заслуживали хорошей оплеухи. Кирнан и Маккейб записали их имена и фамилии: Кетл Миллз, Шейн Уотерс, Джонатан Девлин.

Я пролистал несколько страниц, чтобы посмотреть, был ли кто-нибудь из них допрошен. Хизер за дверью самозабвенно предавалась вечерним процедурам: ожесточенно умывалась, фыркала, три минуты чистила зубы и деликатно, но настойчиво сморкалась бесчисленное множество раз. Ровно без пяти одиннадцать она постучала ко мне в дверь и проворковала шепотом:

— Спокойной ночи, Роб.

— Спокойной ночи, — ответил я и громко закашлялся.

Все показания были лаконичны и практически одинаковы, не считая пометок на полях: о Миллзе — «оч. нервный», об Уотерсе — «недружелюбен». Девлин отдельного замечания не удостоился. Четырнадцатого августа днем они получили пособие по безработице и отправились в кино в Стиллорган. В Нокнари они вернулись ближе к семи — когда мы уже опоздали к чаю, — и пили в поле до полуночи. Да, они видели поисковые группы, но спрятались подальше за оградой. Нет, они не заметили ничего необычного. Нет, не видели никого, кто мог бы подтвердить их показания, хотя Миллз предложил — наверное, иронически, но полицейские поймали его на слове, — в качестве доказательства проводить их на то место и показать пустые банки из-под сидра.

Молодой человек, работавший в кассе кинотеатра в Стиллоргане, похоже, находился «под действием наркотических веществ» и не сумел внятно объяснить, помнит он тех троих ребят или нет, — даже после того как полицейские обыскали его карманы и прочли строгую лекцию о вреде наркотиков.

Мне не показалось, что юнцы — ненавижу это слово — действительно вызвали серьезные подозрения в полиции. Они не являлись закоренелыми преступниками (их несколько раз задерживали за нахождение в нетрезвом виде, а Шейн Уотерс получил полгода условно за магазинную кражу) и вряд ли стали бы нападать на меня и на моих друзей. Кирнан и Маккейб допросили их лишь потому, что они находились рядом и имели сомнительную репутацию.

В детстве мы называли их байкерами, хотя не уверен, что у кого-то из них действительно был мотоцикл, — они просто одевались в таком стиле: черные кожаные куртки, расстегнутые на запястьях и усеянные металлическими бляхами, длинные волосы и небритая щетина, а у одного неизбежный «рыбий хвост»;[6] высокие ботинки; футболки с надписями на груди — «Металлика», «Антракс». Я принимал их за фамилии парней, пока Питер меня не просветил, что это названия групп.

Не знаю, кто из них был Джонатаном Девлином: трудно связать печального и сутулого мужчину с маленьким брюшком со смутными образами худых и загорелых ребят, оставшихся в моем прошлом. Я начисто про них забыл. Сомневаюсь, что за последние двадцать лет они хоть раз всплывали в моей памяти, но еще хуже, если все это время они сидели там и ждали своей очереди, чтобы, как чертик из табакерки, выскочить оттуда с громким смехом и напугать меня до полусмерти.

Один из них круглый год носил темные очки, даже в дождливую погоду. Однажды он угостил нас клубничной жевательной резинкой, и мы взяли ее, стоя на расстоянии вытянутой руки, хотя знали, что он украл ее в магазине «Лори». «Не подходите к ним близко, — предупреждала мать, — и не отвечайте, если они с вами заговорят», — но она никогда не объясняла почему. Питер спросил Металлику, можно ли нам затянуться его сигаретой, и он дал нам ее и засмеялся, когда мы закашлялись. Мы стояли под солнцем в двух шагах от них и вытягивали шеи, заглядывая в их журналы. Джеми говорила, что видела там голую девушку. Металлика и Темные Очки щелкали пластмассовыми зажигалками и устраивали соревнования, кто дольше продержит палец над огнем. А вечером, когда они ушли, мы встали на их место и почувствовали, как от брошенных ими банок пахнет чем-то особенным — острым, кислым и взрослым.

Я проснулся от крика под окном. Резко сел в кровати, чувствуя, как бешено колотится сердце. Снился сон, что-то путаное и жестокое: Кэсси и я находились в переполненном баре, и какой-то тип в твидовой кепке орал на нее, поэтому в первый момент показалось, будто я слышу ее крик. В голове у меня все перемешалось, вокруг стояла ночь, кромешный мрак, но снаружи кто-то продолжал кричать — не то женщина, не то ребенок.

Я подошел к окну и осторожно выглянул за штору. Комплекс, в котором я жил, состоял из четырех зданий, обрамлявших маленький квадрат внутренней площадки с травой и парой железных лавок, — то, что торговые агенты называют «зоной отдыха», хотя ей давно никто не пользовался. Пару раз парочка с нижнего этажа устраивала там коктейли на свежем воздухе, но жильцы стали жаловаться на шум и домоуправление повесило в подъезде запрещающий знак. Фонари заливали дворик неестественно ярким светом, словно в приборе ночного видения. Площадка была пуста; в обрезках теней, разбросанных по углам, не мог спрятаться даже ребенок. Потом где-то рядом опять раздался крик, пронзительный и резкий, и по спине у меня пробежал озноб.

Я стоял и ждал, дрожа в струе холодного воздуха от окна. Через несколько минут в углу сдвинулось какое-то черное пятно, отделилось от тени и шагнуло на траву: это был крупный лис, тощий и подвижный, обросший редкой летней шерстью. Он закинул голову и взвыл, и на мгновение мне почудилось, будто я чувствую его звериный запах. Лис побежал по траве и исчез за главными воротами, с кошачьей ловкостью пробравшись среди прутьев. Его вопли затихали, растворясь в темноте.

Полусонный и ошарашенный, с еще бродившим в крови адреналином, я чувствовал мерзкий вкус во рту, и мне захотелось чего-нибудь холодного и сладкого. Я двинулся в кухню, чтобы поискать сок. У Хизер часто возникают проблемы со сном, и в этот момент я почти надеялся, что она тоже встанет и начнет жаловаться на все подряд, но полоска под ее дверью не светилась. Я налил себе ее апельсинового сока и долго стоял перед открытым холодильником, прижав к виску стакан и медленно покачиваясь в тусклом свете лампы.

Утром шел проливной дождь. Я послал Кэсси сообщение, пообещав подкинуть до работы, — ее машина не переносила сырой погоды. Как только я забибикал у ее дома, Кэсси выскочила на улицу в плаще с капюшоном и большим термосом в руках.

— Слава Богу, он начался не вчера, — выдохнула она. — Иначе прощай улики.

— Взгляни, — сказал я, протянув ей документы, касавшиеся Девлина.

Скрестив ноги, Кэсси села на переднее сиденье и стала читать, время от времени передавая мне термос с кофе.

— Ты их помнишь? — спросила она.

— Смутно. Конечно, у нас маленький городок и я не мог их не заметить. Они были для нас теми, кого называют «трудными подростками».

— Ты считал их опасными?

Я раздумывал об этом, пока мы медленно тащились по Нортумберленд-роуд.

— Смотря что ты имеешь в виду. Мы их побаивались, но скорее из-за репутации, чем из-за каких-то поступков. Насколько я помню, на самом деле они относились к нам терпимо: да и что они могли иметь против Питера и Джеми.

— А где были девушки? Их допросили?

— Какие девушки?

Кэсси заглянула в показания миссис Фицджералд.

— Тут написано «миловались». Уверена, дело не обошлось без девушек.

Разумеется, она права. Я не очень ясно представлял смысл данного слова, но если бы Джонатан Девлин и его друзья занимались чем-нибудь таким друг с другом, мы бы наверняка об этом знали.

— В деле их нет, — проговорил я.

— А ты что-нибудь о них помнишь?

Мы все еще ползли по Нортумберленд-роуд. Дождь плотно струился по стеклам, и казалось, что мы плывем под водой. В старину Дублин строился для пешеходов и повозок, а не для машин; в нем полно узкий кривых улочек, где заторы длятся с семи утра до восьми вечера, а когда погода портится, город превращается в одну гигантскую пробку. Надо было оставить записку Сэму.

— Вроде да, — ответил я, помолчав. Это были скорее ощущения, чем воспоминания: лимонные леденцы, запах цветочных духов, ямочки на щеках. Металлика и Сандра сидят по деревом… — Одну из них звали Сандра.

Когда я назвал имя, внутри меня что-то дрогнуло, отозвавшись привкусом не то страха, не то стыда, но я не мог вспомнить почему.

Сандра… Круглое личико и пышная фигурка, вечные смешки и юбки-дудочки, задиравшиеся, когда она перелезала через стену. Ей было лет семнадцать-восемнадцать, и нам она казалась очень опытной и взрослой. Сандра угощала нас конфетами из бумажного пакетика. Иногда рядом с ней была другая девушка, высокая, с большими зубами и огромными сережками, — может, Клэр? Или Кьяра? Сандра показала Джеми, как наносить тушь с помощью маленького зеркальца в форме сердца. Джеми моргала, будто с глазами что-то случилось. «Ты хорошо выглядишь», — сказал Питер. Но Джеми решила, что ей это не нравится. Она умылась в реке и футболкой оттерла вокруг глаз черные круги, придававшие ей сходство с пандой.

— Зеленый свет, — заметила Кэсси.

Я резко тронулся с места.

Мы остановились у киоска с газетами, и Кэсси купила несколько штук. Кэтлин Девлин была на первых полосах, и почти везде речь шла о строительстве шоссе: «Убита дочь лидера группы протестующих в Нокнари» — все в таком роде. Высокая репортерша из таблоида, чья статья вышла под заголовком «Жертва новой автострады», что было уже на грани клеветы, намекала на культ друидов. Наверное, выжидала, куда подует ветер. Я надеялся, что О'Келли справится со своей задачей. Слава Богу, никто не упоминал Питера и Джеми, но я знал, что это лишь вопрос времени.

Мы сдали дело Маклохлана, над которым работали (два богатых сопляка-подростка забили до смерти своего сверстника, когда тот попытался без очереди поймать такси), Квигли и его новому напарнику Маккену и отправились искать свободную комнату. Помещений, где можно устроить оперативный штаб, обычно не хватает, но у нас не возникло проблем: дети всегда на первом месте.

Появился Сэм, тоже застрявший в пробке (у него свой дом в Уэстмите, в двух часах езды от города; все, что ближе, слишком дорого), и мы быстро ввели его в курс дела, посвятив в подробности, включая старую заколку. Потом мы принялись за устройство штаба.

— Боже милостивый, — вздохнул Сэм, когда мы закончили. — Только не говорите мне, что ее убили родители.

У каждого детектива есть свой вид преступления, на котором не срабатывают его обычные меры внутренней защиты. Оно может поставить его на грань срыва. Например мало кто знал, что Кэсси доводили до кошмаров изнасилования; я, не проявляя большой оригинальности, плохо переносил смерть детей; у Сэма, судя по всему, бегали мурашки от семейных убийств. В общем, дело обещало веселенькие перспективы.

— Мы ничего не знаем, — пробормотала Кэсси, зажав во рту колпачок от маркера — она чертила на доске хронологию последнего дня Кэти Девлин. — Когда придут данные от Купера, что-нибудь прояснится, но пока можно думать все, что угодно.

— Тебе не придется заниматься родителями, Сэм, — заметил я, пришпиливая к другой стороне доски фотографии с места преступления. — Мы хотим, чтобы ты проверил версию с шоссе — отследил телефонные звонки Девлинам, выяснил, кто владеет землей на месте стройки и кровно заинтересован в строительстве дороги.

— Это из-за моего дяди? — поинтересовался Сэм. Он отличался любовью к прямоте — свойство, странное для детектива.

Кэсси выплюнула колпачок и обернулась к нему.

— Да. С этим не возникнет проблем?

Мы понимали, что означает ее вопрос. Ирландские политики — крайне замкнутая, тесная, почти кровосмесительная каста, в которой плохо разбираются даже многие ее участники. На посторонний взгляд, между двумя основными партиями нет никакой разницы, по большинству вопросов они занимают абсолютно одинаковые позиции, и все-таки люди являются яростными приверженцами той или иной в зависимости от того, на какой стороне их прадеды сражались во время Гражданской войны, или просто потому, что их отец ведет бизнес с местным кандидатом и считает его хорошим парнем. Коррупция принимается как должное и чуть ли не приветствуется. Партизанская борьба времен колонизации вошла в нашу кровь и плоть, а уклонение от уплаты налогов и закулисные сделки считаются проявлением того же повстанческого духа, что кража лошадей или мешков с картофелем у англичан.

Львиная доля коррупции приходится на то, что ирландцы ценят больше всего: землю. Владельцы недвижимости издавна дружат с политиками, и ни одна сделка не обходится без коричневых конвертов, сложной перекройки земельных участков и банковских операций через офшорные счета. Было бы настоящим чудом, если бы строительство дороги в Нокнари обошлось без некоторых «дружеских услуг». В таком случае Редмонд О'Нил вряд ли мог бы о них не знать и уж тем более не стал бы сообщать полиции.

— Нет, — быстро и твердо ответил Сэм. — Никаких проблем.

Вид у нас с Кэсси был скептический, поэтому он посмотрел на нас и рассмеялся.

— Послушайте, ребята, я знаю его всю жизнь. После приезда в Дублин я два года жил у них дома. Мой дядя — сама честность. Он сделает все, чтобы нам помочь.

— Отлично, — кивнула Кэсси и вернулась к графику. — Ужинаем у меня. Приезжайте к восьми, обменяемся новостями.

Она нашла в уголке доски свободное место и нарисовала Сэму, как к ней проехать.

Когда мы закончили обустраивать оперативный штаб, прибыли помощники. О'Келли выделил нам человек тридцать, и это были лучшие копы: молодые, перспективные, чисто выбритые, одетые с иголочки, одинаково способные работать как группами, так и поодиночке. Они двигали стулья, доставали блокноты и обменивались шутками, хлопая друг друга по плечу и выбирая себе место, словно школьники в первый день учебы. Кэсси, Сэм и я улыбались, пожимали им руки и благодарили за приезд. Двоих я узнал — смуглого неразговорчивого парня из Майро по имени Суини и жителя Корка, О'Коннора, или О'Гормана, или как-то там еще, грузного толстяка без шеи, который компенсировал неприятную необходимость подчиняться дублинцам тем, что туманно, но с явным превосходством прохаживался насчет гэльского футбола. Среди других многие были мне знакомы, но я забывал их фамилии сразу после рукопожатия, а лица сливались в одну смутную, глазастую и пугающую массу.

Я всегда любил тот момент в начале следствия, когда наступает пауза перед первым брифингом. В комнате слышен гул и говор, как в театре перед поднятием занавеса, когда оркестр в «яме» настраивает инструменты, а танцоры напоследок разминаются за сценой, готовые в любой момент сбросить теплые накидки и начать игру. Правда, делом подобного уровня я занимался впервые и немного нервничал. Зал был набит людьми, атмосфера наэлектризована, все разглядывали нас с любопытством. Когда я мальчиком на побегушках молил Бога попасть в дело вроде этого, то смотрел на детективов иначе: жадно, благоговейно, чуть не лопаясь от восторга. А у этих парней — большинство из них были старше меня — вид был спокойный и почти оценивающий. Мне никогда не нравилось находиться в центре внимания.

О'Келли хлопнул дверью, и шум мгновенно стих.

— Привет, ребята, — произнес он среди наступившего молчания. — Мы начинаем операцию «Весталка». Кто-нибудь знает, что это такое?

Начальство всегда придумывает условные названия для новых дел. Они меняются от банальных до мудреных и весьма причудливых. Очевидно, образ мертвой девочки на древнем алтаре вызвал у кого-то исторические ассоциации.

— Принесенная в жертву девственница, — ответил я.

— Жрица, — добавила Кэсси.

— Господи Иисусе! — крикнул О'Келли. — Они что, хотят заставить говорить про секту? Какой умник это придумал?

Кэсси вкратце описала суть дела, вскользь коснувшись событий 1984 года, чтобы проверить эту версию на досуге, и мы объяснили, что нужно нам: обойти и опросить жителей поселка, организовать «горячую линию», составить список сексуальных преступников по соседству с Нокнари, проверить вместе с британскими копами морские порты и аэропорты и выяснить, не было ли в последнее время подозрительных пассажиров, выезжавших из Ирландии, раздобыть медицинскую карту и школьные бумаги Кэти и узнать все о прошлом Девлинов. Помощники с энтузиазмом взялись за дело, а мы с Кэсси и Сэмом отправились за новостями к Куперу.

Обычно мы не присутствуем на вскрытиях. Это обязаны делать те, кто выезжал на место преступления, чтобы подтвердить идентичность трупа. Иногда в морге путают бирки и детектив с изумлением узнает, что жертва умерла от рака печени, но чаще всего мы просто знакомимся с полученными данными и просматриваем фото. Однако по традиции отдела каждый детектив, в первый раз расследуя убийство, должен побывать на аутопсии. Якобы это помогает ему осознать серьезность новой работы, хотя совершенно ясно: речь идет об обряде посвящения, столь же грубом и суровом, как у дикарей. Я знаю одного отличного детектива, которого до сих пор зовут Арклом,[7] потому что пятнадцать лет назад он с космической скоростью выскочил из морга, когда патологоанатом извлек из черепа мозг.

Свое посвящение я прошел не моргнув глазом (молодая проститутка с тонкими руками сплошь в синяках и отпечатках шин), но у меня не возникло желания повторять данный опыт. Потом присутствовал на вскрытиях еще пару раз — как нарочно, самых ужасных, словно для того чтобы подтвердить свою преданность делу, — но я никогда не забуду тот момент, когда врач разрезал скальп и лицо убитой отвалилось с черепа точно резиновая маска.

Мы немного опоздали: Купер уже выходил из прозекторской в зеленой медицинской форме, зажав свой непромокаемый фартук между большим и указательным паяцами.

— А, детективы, — произнес он, подняв брови. — Какой сюрприз. Жаль, вы не предупредили, что придете: я бы непременно подождал, чтобы вы могли к нам присоединиться.

Купер был раздражен — считал, что мы явились слишком поздно. На самом деле на часах еще не было и одиннадцати, но Купер приступал к работе между шестью и семью, а заканчивал ближе к четырем, и ему хотелось, чтобы мы помнили об этом. Все ассистенты его ненавидели, но патологоанатома это не смущало. Обычно он платил им тем же. Купер чуть ли не гордился своими внезапными и необъяснимыми антипатиями; боюсь ошибиться, но, кажется, он терпеть не мог блондинок, коротышек, всех, кто носил пирсинг или повторял «ты понимаешь», а также множество других людей, которые не входили ни в какие категории. Хорошо еще, что его нелюбовь не распространялась на нас с Кэсси, иначе нам пришлось бы уйти ни с чем и ждать официального отчета. Купер писал отчеты шариковой авторучкой, мне это нравилось, но сам я не решался последовать его примеру. Иногда мне становилось страшно, что однажды я проснусь утром и обнаружу, что превратился в Купера.

— Ух ты, — пробормотал Сэм. — Уже закончили.

Купер бросил на него ледяной взгляд.

— Доктор Купер, мне очень жаль, что мы беспокоим вас в такое время, — произнесла Кэсси. — Суперинтендант О'Келли хотел уточнить кое-какие факты, и мы никак не могли освободиться раньше.

Я устало кивнул и возвел взгляд к потолку.

— Хм. Понятно, — отозвался Купер. Судя по его тону, любое упоминание об О'Келли казалось ему безвкусным.

— Если у вас найдется свободная минутка, — вставил я, — мы были бы признательны за любую информацию о результатах вскрытия.

— Ладно, — вздохнул Купер.

Как и многие талантливые мастера, он любил показывать свою работу. Купер распахнул дверь в прозекторскую, и в ноздри ударил неповторимый коктейль из смерти, холода и медицинского спирта, от которого меня выворачивает наизнанку.

В Дублине трупы доставляют в городской морг, но Нокнари находится за пределами столицы. Жертв с окраин обычно привозили в ближайшую больницу, где и делали вскрытия. Условия бывали разными. Здесь помещение мрачное и без окон, в зеленые плитки пола въелась многолетняя грязь, на старых раковинах темнели бесчисленные пятна. Новее выглядели секционные столы из блестящей нержавейки, с электрическими бликами на бороздчатых краях.

Кэти Девлин, слишком маленькая для большого стола, лежала голая под безжалостным светом люминесцентных ламп. Сегодня она казалась гораздо мертвее, чем вчера. Я вспомнил старое суеверие, что души мертвых несколько дней тоскливо и растерянно бродят возле своих тел. Цвет ее кожи был серовато-белым, как на рисунках Розвелла, с трупными пятнами по левой стороне. К счастью, ассистент Купера уже зашил кожу на голове и теперь работал над большим разрезом туловища, орудуя огромной хирургической иглой.

Меня вдруг пронзило чувство острой вины. Я пришел поздно, бросив Кэти — такую маленькую — на произвол судьбы. В этот момент последнего насилия рядом ней не было никого, кто держал бы ее за руку, пока Купер умело и бесстрастно резал ее вдоль и поперек. Сэм, к моему удивлению, украдкой перекрестился.

— Половозрелая белая женщина, — начал Купер, подойдя к столу и взмахом руки отогнав помощника. — Возраст двенадцать лет, как мне сообщили. Высота и вес близки к минимуму, но в пределах нормы. Шрамы на животе свидетельствуют о хирургической операции — возможно, диагностической лапаротомии. Никаких патологий не обнаружено; можно сказать, что она умерла здоровой.

Мы собрались вокруг стола, как послушные студенты; эхо шагов гулко разлеталось между кафельными плитками. Ассистент прислонился к раковине, скрестив руки на груди, и равнодушно жевал резинку. Один из разрезов на груди остался незашитым и чернел настежь открытой раной с иголкой, небрежно воткнутой в складку кожи.

— Как насчет ДНК? — спросил я.

— Всему свое время! — раздраженно буркнул Купер. — Так, дальше. Имеются два удара по голове, оба антемортем — то есть перед смертью, — любезно пояснил он Сэму. — Оба нанесены тяжелым тупым предметом с выступами, но без резких границ, что соответствует тому камню, который мисс Миллер предоставила в мое распоряжение. Первый удар, более легкий, пришелся по затылку ближе к темени. Он привел к образованию ссадины и небольшому кровотечению, но не повредил череп.

Купер повернул голову Кэти, собираясь показать вздутие. Перед вскрытием с лица девочки стерли кровь, чтобы осмотреть повреждения на коже, но на щеке осталось несколько потеков.

— Значит, во время замаха она уклонилась или пыталась убежать, — заметила Кэсси.

У нас нет судебных психологов. Когда в них появляется нужда, мы приглашаем кого-нибудь из Англии, но чаше всего парни из отдела обращаются к услугам Кэсси, ссылаясь на то, что она три с половиной года изучала психологию в Тринити-колледже. О'Келли мы стараемся об этом не сообщать. Он не видит разницы между судебными психологами и психоаналитиками и ворчит, даже когда мы беседуем с англичанами, но Кэсси, на мой взгляд, отлично справлялась, хотя и не потому, что читала Фрейда и препарировала лабораторных мышей. Просто она умела смотреть на вещи под неожиданным углом и часто оказывалась недалеко от истины.

Купер выдержал длинную паузу, недовольный тем, что его перебили, после чего покачал головой:

— Сомневаюсь. Если бы она двигалась в момент удара, мы бы увидели скользящую ссадину, чего в данный момент не наблюдается. Зато второй удар… — Он повернул голову Кэти и откинул пальцем волосы. Участок кожи на левом виске был выбрит и обнажал глубокую вмятину, из которой торчали осколки кости.

Я услышал, как кто-то, Сэм или Кэсси, громко сглотнул.

— Как видите, — продолжил Купер, — второй удар оказался намного сильнее. Он пришелся на череп чуть выше левого уха, раздробил кость и вызвал обширную субдуральную гематому. Вот здесь и здесь, — он указал пальцем, — мы видим ту самую скользящую ссадину, о которой я упоминал. Судя по ее форме, в момент удара жертва пыталась отвернуться, поэтому предмет скользнул по голове, прежде чем обрушился на нее с полной силой. Вам все понятно?

Мы кивнули. Я искоса взглянул на Сэма и немного утешился тем, что он тоже выглядел не очень бодро.

Этот удар мог стать причиной смерти в течение нескольких часов. Однако гематома не успела распространиться внутрь мозга, из чего следует, что жертва умерла вскоре после полученной травмы и по другой причине.

— Вы можете сказать, куда было повернуто ее лицо — к нему или от него?

— Видимо, в момент второго удара она лежала на боку: крови было много, и она стекала по левой щеке, собираясь у рта и носа.

Условно говоря, это была хорошая новость: если мы найдем место преступления, то обнаружим на нем кровь. Кроме того, вероятно, преступник левша. В отличие от романов Агаты Кристи реальное следствие никогда не держится на одной детали, но сейчас нам пригодилась бы любая помощь.

— Есть следы борьбы, причем происходила она до удара: после него жертва мгновенно потеряла сознание. На плечах и предплечьях остались синяки и царапины, на правой руке сломано три ногтя. Похоже, девочка отбивалась от ударов — отсюда и повреждения. — Купер взял двумя пальцами запястье и приподнял руку, чтобы мы могли взглянут на раны. Ногти Кэти были коротко обрезаны и взяты для анализов; на тыльной стороне ладони еще остался стилизованный цветок с улыбающейся рожицей, нарисованный фломастером. — Кроме того, я нашел припухлости вокруг рта и опечатки зубов на внутренней стороне губ — значит, нападавший зажимал ей рот рукой.

В коридоре послышался раздраженный женский голос, громко хлопнула дверь. Воздух в прозекторской был густым и неподвижным, я с трудом мог дышать. Купер посмотрел на нас, но никто не проронил ни слова. Он знал, что мы хотели услышать. В подобных случаях всегда надеешься на то, что жертва хотя бы не сознавала, что с ней происходит.

— Когда она потеряла сознание, — холодно произнес Купер, — ее шею обмотали каким-то материалом — очевидно, полиэтиленом — и скрутили его в верхней части позвоночника. — Он поднял подбородок девочки: на горле виднелась широкая бледная полоса, прерывавшаяся там, где лента собиралась в складки. — След довольно четкий, из чего можно заключить, что жертва не сопротивлялась и лежала неподвижно. Никаких следов удушения я не обнаружил, да и сам предмет, похоже, не был стянут настолько сильно, чтобы перекрыть доступ воздуха. Однако петехиальное кровоизлияние в глазах и на поверхности легких свидетельствует о том, что она все-таки умерла от удушья. Предполагаю, что на голову жертвы надели пластиковый пакет, а поверх него накинули удавку, которую потом крепко затянули сзади. В результате девочка скончалось от недостатка кислорода, усугубленного сильной травмой черепа.

— Подождите! — вдруг воскликнула Кэсси. — Ее не изнасиловали?

— Терпение, детектив Мэддок, — вздохнул Купер, — я как раз к этому подхожу. Изнасилование произошло после смерти, путем введения какого-то твердого предмета.

Он немного помолчал, словно наслаждаясь произведенным впечатлением.

— После смерти? — переспросил я. — Вы уверены?

Что ж, одним кошмаром меньше, однако факты указывали на то, что мы имеем дело с психопатом. Сэм поморщился.

— У нас есть свежие царапины с внешней стороны влагалища и на три дюйма вглубь; кроме того, порвана девственная плева, но нет ни кровотечения, ни воспалений. Разумеется, посмотрим.

Я почувствовал, как все разом напряглись — нам даже думать об этом не хотелось, не то что смотреть, — но Купер обвел нас быстрым взглядом и не сдвинулся с места.

— Что за предмет? — поинтересовалась Кэсси. Она смотрела на шею девочки.

— Внутри влагалища мы нашли частицы земли и две маленькие древесные щепки; одна из них сильно обуглена, другая покрыта чем-то вроде лака. Вероятно, это был инструмент длиной примерно четыре дюйма и диаметром около двух дюймов, из хорошо обработанной древесины, не новый, частично обожженный и без острых краев: ручка для метлы или что-то похожее. Царапины прерывистые, с четкими очертаниями — видимо, предмет вводили только один раз. Никаких следов проникновения пениса я не обнаружил. В области рта и прямой кишки нет признаков сексуального насилия.

— Значит, нет и спермы, — хмуро заметил я.

— Так же как крови или кожи под ногтями, — добавил Купер с мрачным удовлетворением. — Конечно, анализы еще не закончены, но на вашем месте я бы не слишком рассчитывал на образцы ДНК.

— Но вы все равно проверьте тело на следы спермы, ладно? — попросила Кэсси.

Купер ограничился тем, что бросил на нее жесткий взгляд и промолчал.

— После смерти, — продолжил он, — ее оставили примерно в том же положении, в каком ее нашли: на левом боку. Вторичной синюшности не наблюдается — это показывает, что жертва лежала в данной позе не менее двенадцати часов. Относительно низкая активность насекомых позволяет предположить, что она довольно долго находилась в замкнутом помещении или была плотно завернута в какой-то материал. Все подробности я, естественно, укажу в своем отчете, но пока такова предварительная информация… Есть еще какие-нибудь вопросы?

Намек, что пора прощаться.

— Вам удалось уточнить дату смерти? — спросил я.

— Содержимое желудочно-кишечного тракта — довольно точный показатель, если вы знаете, когда жертва в последний раз принимала пищу. Шоколадный бисквит она съела буквально за несколько минут до смерти, а более основательно перекусила четырьмя-шестью часами ранее — все, кроме фасоли, переварилось почти полностью.

Тосты с вареной фасолью примерно в восемь вечера? Значит, девочка умерла между полуночью и двумя часами ночи. Бисквит она могла прихватить мимоходом на кухне Девлинов или взять у убийцы.

— Через несколько минут мои ребята ее почистят, — сказал Купер. Он легким движением вернул голову девочки на место. — Если хотите, можете известить семью.

Мы стояли за воротами больницы и смотрели друг на друга.

— Давно я не бывал на вскрытии, — тихо промолвил Сэм.

— После смерти, — пробормотала Кэсси, рассеянно глядя на фасад дома. — Что, черт возьми, творил этот парень?

Сэм отправился наводить справки о строительстве дороги, а я позвонил в штаб и попросил двух помощников отвезти Девлинов в больницу. Мы с Кэсси уже видели их первую реакцию на новость и не собирались смотреть снова, к тому же нам надо было срочно побеседовать с Марком Хэнли.

— Может, отвезем его к нам? — спросил я в машине.

Мы вполне могли бы допросить его в сарайчике для археологических находок, но я хотел увезти Марка с его территории на нашу — отчасти для того, чтобы отомстить за испорченные туфли.

— Пожалуй, — согласилась Кэсси. — Он сказал, им осталось всего несколько недель? Оторвать Марка от работы — лучший способ развязать ему язык.

По дороге мы составили для О'Келли длинный список причин, по которым убийство Кэти Девлин не могло быть делом рук сатанинской секты.

— Не забудьте про «отсутствие ритуальной позы», — напомнил я.

Я снова сел за руль; нервы у меня шалили, и необходимо было занять себя чем-нибудь, чтобы не заходиться в нервном кашле всю дорогу до Нокнари.

— И не было… убитых… жертвенных животных, — записывала Кэсси.

— Не думаю, что он заявит подобное на пресс-конференции. «Мы не нашли ни одного мертвого цыпленка!»

— Ставлю пятерку, что заявит. Повторит слово в слово.

Пока мы беседовали с Купером, погода изменилась: дождь закончился, и жаркое солнце стало подсушивать дорогу. Дрожащие капли еще сверкали на деревьях, а когда мы вышли из автомобиля, воздух стал свежим и чистым, пропитанным запахом земли и зелени. Кэсси сняла джемпер и обмотала вокруг талии.

Археологи распределились по нижней половине участка и энергично работали кирками и лопатами. Свои куртки они сбросили на камни, кое-кто из парней разделся по пояс, настроение у всех было возбужденное — вероятно, реакция на вчерашний шок. В магнитофоне на полную громкость орали «Сивсер систерс», почти заглушая удары заступов, и девушки подпевали, используя лопату вместо микрофона. Три практикантки устроили водяную битву и визжали, поливая друг друга из бутылок с распылителями.

Мел подкатила к куче свежей глины доверху нагруженную тележку и, с профессиональной ловкостью подперев ее ногой, опрокинула на землю. На обратном пути она получила в лицо струю воды.

— Мерзавцы! — завопила Мел и помчалась за маленькой рыжей девчушкой с брызгалкой.

Рыжая тоже закричала и бросилась бежать, но запуталась в резиновом шланге. Мел схватила ее в клещи, и они начали бороться, пытаясь отобрать друг у друга брызгалку. Вода хлестала во все стороны.

— Ух ты, круто, — сказал один парень. — Лесбийские игры.

— Где камера?

— Эй, у тебя на шее засос? — крикнула рыжая. — Ребята, у Мел засос!

Послышался смех и шутливые поздравления.

— Иди к черту! — огрызнулась Мел, но покраснела и улыбнулась.

Марк крикнул им что-то резкое, они весело воскликнули: «Ах какой грозный!» — и стали расходиться по своим местам, стряхивая с волос брызги. Меня вдруг охватила зависть к этой беспечной возне и суете, к бодрым взмахам мотыг и мокрой одежде, брошенной сушиться на солнце, к физической легкости и уверенности их молодой жизни.

— А они неплохо проводят время, — улыбнулась Кэсси, запрокинув голову и мечтательно глядя в небо.

Археологи заметили нас, опустили инструменты и стали всматриваться, заслоняясь рукой от солнца. Мы подошли к Марку под их настороженными взглядами. Мел смущенно вылезла из ямы, утирая мокрое лицо и размазывая по нему грязь. Дэмиен, защищенный фалангой девушек, выглядел все так же мрачно и уныло, зато ваятель Шон при виде нас поднял голову и помахал лопатой. Марк оперся на мотыгу с видом старого мудрого земледельца и устремил на нас бесстрастный взор.

— Да?

— Нам надо поговорить, — произнес я.

— Мы работаем. Нельзя подождать до обеда?

— Нет. Соберите вещи — мы поедем в офис.

Он напрягся. Я ждал возражений, но археолог молча положил мотыгу, вытер лицо полой футболки и двинулся вверх по склону.

— Пока, — сказал я остальным, и мы последовали за Марком. Никто мне не ответил, даже Шон.

В машине Марк достал табак.

— Здесь не курят! — бросил я.

— Какого черта? — удивился он. — Вы оба курите. Я вчера видел.

— Служебный автомобиль считается рабочим местом. Закон запрещает курить на работе.

Мне даже не пришлось ничего придумывать: только законодатели могут сочинять подобные нелепости.

— Да ладно тебе, Райан, пусть покурит, — вмешалась Кэсси. — Потом сэкономим время на допросе.

Я поймал в зеркале взгляд Марка.

— Можно и мне самокруточку? — добавила Кэсси, перегнувшись через сиденье.

— Сколько это займет времени? — спросил он.

— Смотря по обстоятельствам, — ответил я.

— По каким еще обстоятельствам? Я вообще не понимаю, о чем речь.

— Скоро все узнаете. Лучше расслабьтесь и покурите, пока я не передумал.

— Как идут раскопки? — любезно проговорила Кэсси.

Марк поджал губы.

— А вы как считаете? Нам дали четыре недели на годовую работу. Пришлось использовать бульдозеры.

— А это плохо?

Он взглянул на меня.

— Мы что, похожи на «Команду времени»?[8]

Я промолчал, тем более что на «Команду времени» они действительно не походили. Кэсси включила радио. Марк закурил и шумно выдохнул в окно струю дыма. День обещал быть длинным.

На заднем сиденье нашей машины вполне мог находиться убийца Кэти Девлин, и я не понимал, как мне к этому относиться. А почему бы не радоваться, если парень сам попал нам прямо в лапы и позволил завершить это странное и неприятное дело, едва начав? Уже сегодня днем я бы сдал старое досье в архив — в 1984 году Марку было пять лет и он жил далеко от Дублина, так что подозреваемый из него никакой, — потом получить по спине крепкий хлопок от О'Келли, забрать у Куигли двух драчунов-мажоров и забыть про Нокнари.

Но все не так просто. Я чувствовал что-то вроде разочарования наоборот: целые сутки размышлял о новом деле, напрягался, готовился к тому, что оно может принести, и вот на тебе — все закончилось простым допросом и арестом. Я не суеверен, однако если звонок в полицию поступил бы чуть раньше или позже, если бы мы с Кэсси не засели за «червяков» или вышли покурить, расследование наверняка передали бы Костелло или кому-нибудь еще. Слишком уж странное получалось совпадение. Казалось, что в моей жизни что-то сдвинулось с места, будто где-то внутри тронулись и закрутились зубчатые колеса. Наверное, это прозвучит смешно, но в глубине души мне не терпелось узнать, что произойдет дальше.

6

Когда мы вернулись на работу, Кэсси уже выяснила, что бульдозеры у археологов используются в экстренных случаях, поскольку могут уничтожить ценные объекты, и «Команда времени» — кучка жалких непрофессионалов. Кроме того, в ее активе был остаток самокрутки, которую она стрельнула у Марка, а это означало, что мы сравним его ДНК с окурками, найденными на полянке. Так что с ролью хорошего копа мы определились. Я обыскал Марка (он стоял, сжав зубы, и покачивал головой) и повел его в оперативный штаб, а Кэсси понесла О'Келли наш антисатанинский список.

Мы позволили Марку потомиться в одиночестве — он сгорбился на стуле и выстукивал по столу нервную дробь, — и вместе вошли в комнату.

— Здравствуйте еще раз! — весело воскликнула Кэсси. — Желаете чаю или кофе?

— Нет. Я хочу вернуться на работу.

— Детективы Мэддокс и Райан, допрос Марка Коннора Хэнли, — сообщила Кэсси висевшей в углу камере.

Марк вздрогнул, развернулся и поморщился на камеру.

Я пододвинул стул и небрежно бросил на стол фотографии с места преступления.

— Вы не обязаны говорить, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас. Вам ясно?

— Какого черта… Я что, арестован?

— Нет. Вы пьете красное вино?

Он бросил на меня иронический взгляд.

— А вы хотите предложить?

— Почему вы не отвечаете на вопрос?

— Это и есть ответ. Я пью то, что дают. А что?

Я задумчиво кивнул и записал его слова в блокнот.

— Зачем вам это? — с любопытством спросила Кэсси, перегнувшись через стол и показав на изоленту, которой были обмотаны руки Марка.

— От мозолей. Когда работаешь мотыгой под дождем, пластыри не держатся.

— Может, проще надеть перчатки?

— Некоторые так и делают, — произнес Марк. Судя по его тону, он не очень уважал подобных людей.

— Вы не против, если мы посмотрим, что там? — спросил я.

Он хмуро взглянул на меня, но раскрутил ленту и, помедлив, бросил на стол. Затем насмешливо поднял руки.

— Ну как вам это нравится?

Кэсси перегнулась еще дальше, опершись локтями на стол, внимательно все рассмотрела, кивнула и жестом предложила заклеить ленту. Я не заметил ни шрамов, ни царапин от ногтей, только следы крупных мозолей у основания пальцев.

— Ух ты, — пробормотала Кэсси. — Откуда они у вас?

Марк равнодушно пожал плечами.

— Обычно они твердые, но пару недель меня не было на раскопках — повредил спину и занимался сортировкой находок, — вот кожа и размякла. А когда приступил к работе, появились волдыри.

— Представляю, как вас расстроил этот перерыв, — заметила Кэсси.

— Все в порядке. Просто время поджимает.

Я взял изоленту двумя пальцами и бросил в мусорное ведро.

— Где вы находились в понедельник вечером? — спросил я, прислонившись к стене за спиной Марка.

— В нашем домике. Я вчера вам говорил.

— Вы член движения «Долой шоссе»?!

— Да. Как и большинство из нас. Однажды к нам наведался Девлин и спросил, не хотим ли мы присоединиться. Насколько мне известно, в этом нет ничего противозаконного.

— Вы знаете Джонатана Девлина?

— Ну да, я же только что сказал. Мы не закадычные приятели, но я с ним знаком.

Я перегнулся через его плечо и стал перебирать фотографии с места преступления, на секунду показывая каждую, но не давая разглядеть как следует.

— А нам вы заявили, что не знаете эту девочку.

Марк взял снимок кончиками пальцев и с безразличным видом долго рассматривал.

— Я видел ее на раскопках, но не знаю, как зовут. А что, разве должен?

— Полагаю, да, — подтвердил я. — Это дочь Девлина.

Он резко обернулся и взглянул на меня, сдвинув брови, потом опять уставился на фото. После короткой паузы он покачал головой.

— Нет. Я встречал дочь Девлина во время демонстраций, еще весной, но она гораздо старше. Розмари или Розалин, что-то вроде этого.

— Что вы о ней думаете? — спросила Кэсси.

Марк пожал плечами.

— Симпатичная девушка. Любит поговорить. Она сидела за столиком регистрации, собирала подписи, но мне показалась, что ей больше хотелось флиртовать с парнями, нежели протестовать.

— Значит, она показалась вам красивой, — произнес я, подойдя к зеркальному стеклу и разглядывая свой подбородок.

— Довольно миловидная. Не в моем вкусе.

— Но вы заметили, что она отсутствовала на следующих демонстрациях. Хотели с ней встретиться?

Я увидел в зеркале, как он с подозрением уставился мне в спину. Затем отложил фото и вскинул голову.

— Нет.

— Вы пытались установить с ней какой-нибудь контакт?

— Нет.

— Как вы узнали, что она дочь Девлина?

— Не помню.

Наш разговор нравился мне все меньше. Марк отвечал резко и нетерпеливо — его сбивал с толку град беспорядочных вопросов, — но ни нервным, ни испуганным не выглядел. Допрос вызывал у Марка лишь раздражение, я не замечал в нем ничего похожего на чувство вины.

— Скажите, — обратилась к нему Кэсси, — что вообще за проблема с шоссе?

Марк усмехнулся:

— О, это очень милая история. Правительство объявило о планах строительства в 2000 году. Все знали, что район очень богат в смысле археологии, поэтому туда послали группу ученых. Обследовав место, они сообщили, что оно еще важнее и интереснее, чем они думали, и только идиот может строить там дорогу. Шоссе надо перенести. Правительство ответило — ах как интересно, большое спасибо, и оставило все как есть. Пришлось приложить титанические усилия, чтобы они разрешили раскопки. Наконец нам дали «добро» два года на работу, хотя нужно как минимум пять. С тех пор тысячи людей протестуют против этой дороги разными способами — петиции, демонстрации, судебные иски. Правительство даже ухом не ведет.

— Но почему? — удивилась Кэсси. — Почему они просто не передвинут шоссе?

Марк пожал плечами и раздраженно скривил губы.

— А что вы меня спрашиваете? Лет через десять — пятнадцать все выяснится в каком-нибудь суде. Но будет уже поздно.

— Как насчет вторника? — спросил я. — Где вы находились ночью?

— Все там же — в нашем домике. Теперь я могу идти?

— Пока нет. Когда вы в последний раз провели ночь на месте раскопок?

Марк слегка напрягся.

— Я никогда не был там ночью, — произнес он после паузы.

— Правда? И в соседнем лесу тоже?

— А кто сказал, что я там находился?

— Бросьте, Марк! — резко вмешалась Кэсси. — Вы ночевали там в понедельник или во вторник. Если понадобится, мы представим веские доказательства, но это будет напрасной тратой времени, в том числе для вас. Я не думаю, что вы убивали девочку, но мы хотим знать, что вы делали в лесу и что там видели и слышали. Мы можем потратить остаток дня, вытягивая из вас информацию, а можем покончить с этим прямо сейчас и вернуть вас на работу. Решайте сами.

— Какие еще доказательства? — скептически поинтересовался Марк.

Кэсси заговорщицки улыбнулась, достала из кармана полиэтиленовый пакетик и покачала им перед носом у археолога.

— ДНК. Вы оставили окурки на своем привале.

— Черт, — пробормотал Марк, глядя на пакетик. Казалось, он не знал, надо ему сердиться или нет.

— Я просто выполняла свою работу, — весело пояснила Кэсси и убрала улику.

— Черт, — повторил Марк. Он прикусил губу, но не удержался от хмурой усмешки. — А я попался как дурак. Вы та еще штучка.

— Да уж. Так как насчет ночевки?

Молчание. Наконец Марк шевельнулся, взглянул на часы и вздохнул.

— Да. Я провел там странную ночь.

Я обошел вокруг стола, сел и открыл блокнот.

— В понедельник или во вторник? Или оба раза?

— В понедельник.

— В какое время вы туда явились?

— Примерно в половине девятого. Я развел костер, а когда он догорел, заснул. Это было около двух часов.

— Вы делаете это на всех раскопках? — спросила Кэсси. — Или только в Нокнари?

— Только в Нокнари.

— Почему?

Марк побарабанил по столу, глядя на свои пальцы. Мы с Кэсси ждали.

— Вам известно, что означает «Нокнари»? — спросил археолог, помолчав. — «Холм короля». Мы не знаем точного происхождения названия, но оно явно связано не с политикой, а с языческой религией. Тут не было королевских захоронений и вообще никакого жилья, зато мы повсюду находим культовые предметы бронзового века — алтарные камни, вотивные фигурки, храмовые чаши, остатки жертвоприношений, в том числе, возможно, человеческих. Этот холм был центром религиозного поклонения.

— Поклонения кому?

Он пожал плечами и забарабанил громче. Мне хотелось хлопнуть Марка по пальцам.

— Значит, вы были на страже, — негромко заметила Кэсси. Она небрежно откинулась на стуле, но не спускала с Марка внимательного взгляда.

Тот смущенно проговорил:

— Что-то вроде этого.

— А пролитое вино? — продолжила Кэсси. Марк быстро поднял голову, но сразу потупился. — Возлияние богам?

— Наверное.

— Давайте уточним, правильно ли я вас понял, — произнес я. — Вы решили поспать недалеко от места, где убили девочку, и хотите заставить нас поверить, будто сделали это из религиозных соображений?

Марк вдруг вспыхнул, подался вперед и ткнул в меня пальцем. Я невольно отпрянул.

— Вот что я вам скажу, детектив! Я не верю в Бога, ясно? Ни в какого. Религия существует для того, чтобы держать людей в узде и нести деньги в общую копилку. Когда мне исполнилось восемнадцать, я вычеркнул свою фамилию из церковной метрической книги. И в правительство я тоже не верю. Это та же церковь, только на свой лад. Слова разные, а цель одна: прижать к ногтю бедняков и поддержать богачей. Я верю лишь в то, что находится в той земле, которую мы сейчас копаем. — Его взгляд был острым, почти разъяренным, как у стрелка, засевшего на обреченной баррикаде. — Там куда больше вещей, достойных поклонения, чем в любой церкви. То, что на этом месте собираются проложить дорогу, настоящее кощунство. Если бы кто-нибудь решил снести Вестминстерское аббатство и устроить стоянку для машин, вы бы тоже стали винить людей, вставших на стражу? Так какого черта вы на меня смотрите снисходительно, когда я делаю то же самое?

Он уставился на меня в упор, пока я не заморгал, потом откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Видимо, это должно означать, что вы отрицаете свою связь с убийством, — холодно заметил я, придя в себя. Почему-то его маленькая проповедь подействовала на меня сильнее, чем я хотел признать.

— Марк, — сказала Кэсси, — я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Я сама думаю так же. — Он бросил на нее жесткий взгляд и кивнул. — Но детектив Райан прав: большинство людей просто не поймут, о чем вы говорите. Для них все это будет выглядеть чертовски подозрительно. Мы должны очистить вас от обвинений.

— Если вы хотите проверить меня на детекторе лжи — что ж, я не против. Но меня даже не было там во вторник. Я был в понедельник. Какое это может иметь отношение к делу?

Меня охватило отчаяние. Или он просто мастерски валяет дурака, притворяясь, будто не сомневается, что Кэти убили во вторник, перед тем как ее труп появился на камне?

— Ладно, — вздохнула Кэсси. — Сделаем вот что. Кто-нибудь может подтвердить, чем вы занимались, когда ушли с раскопок вечером во вторник и вернулись утром в среду?

Марк сжал зубы и уставился на свои мозоли. Я вдруг заметил, что он очень смущен и его это молодит.

— Разумеется. Я вернулся в домик, принял душ, поужинал с ребятами, потом мы играли в карты и пили пиво в садике. Вы можете их спросить.

— А дальше? Когда вы легли спать?

— Большинство отправились в постель около часа ночи.

— Кто-нибудь видел вас после этого? Вы спите один или делите с кем-то комнату?

— Один. У меня отдельная спальня, потому что я заместитель руководителя экспедиции. Но я задержался в саду намного дольше. Разговаривал с Мел. Мы находились вместе до завтрака.

Марк изо всех сил старался сохранить небрежный тон, но вся его уверенность улетучилась. Он ощетинился и съежился, как пятнадцатилетний мальчишка. Меня распирало от смеха, и я боялся смотреть в сторону Кэсси.

— Всю ночь? — поинтересовался я.

— Да.

— В саду? Вы там не замерзли?

— Мы вернулись в дом около трех. И до восьми были у меня в комнате. Пока все не встали.

— Ясно. — Я мило улыбнулся. — У вас очень приятное алиби.

Он бросил на меня затравленный взгляд.

— Давайте вернемся к той ночи в понедельник, — продолжила Кэсси. — Вы не видели и не слышали в лесу что-нибудь необычное?

— Нет. Там было очень темно — сельская темнота, не то что в городе. Никаких фонарей. Я ничего не видел в десяти шагах. Да и услышать кого-то тоже вряд ли мог — в лесу много разных шумов.

Темнота и звуки леса. По спине побежали мурашки.

— Ну, может, не в лесу, а, например, на месте раскопок или на дороге. Там никто не появлялся после одиннадцати?

— Подождите-ка, — пробормотал Марк. Казалось, ему самому не хотелось это говорить. — Да, недалеко от раскопок. Кто-то там был.

Кэсси и я не шевельнулись, но я почувствовал, как между нами пробежала электрическая искра. Мы уже собирались проверить алиби Марка, дать ему подписать протокол и отправить к своей мотыге, по крайней мере на время — в первые дни расследование идет очень интенсивно, и нет возможности разбрасываться по пустякам, — но теперь насторожились.

— Вы можете его описать?

Он посмотрел на меня так, будто я сморозил чепуху.

— Да. Он здорово смахивал на фонарь. Там было темно.

— Марк, — проговорила Кэсси, — пожалуйста, с самого начала и поподробнее.

— Кто-то шел с фонарем через место раскопок, от поселка в сторону шоссе. Вот и все. Я видел только луч света.

— В какое время это происходило?

— Я не смотрел на часы.

— Вспомните получше. Может, еще какие-нибудь детали, например, рост — судя по наклону луча?

Он прищурился, раздумывая.

— Нет. Фонарь был невысоко над землей, но в темноте чувство перспективы скрадывается, верно? Двигался он медленно, что неудивительно — там на каждом шагу рытвины и ямы.

— Луч был большим или маленьким?

— Скорее маленьким. Нет, это не огромные прожекторы с наплечными ремнями. Обычный фонарь.

— А когда вы в первый раз увидели его, он шел вдоль стены вокруг поселка, в противоположном от шоссе конце?

— Да, где-то там. Наверное, вышел через задние ворота или просто перебрался через стену.

Задние ворота находились в конце той улочки, где жили Девлины, всего в трех домах от них. Он мог видеть Джонатана или Маргарет, они тащили труп и искали, куда бы его спрятать; или Кэти, выскользнувшую из дома на свидание и прихватившую с собой только фонарик и ключ от дома, который ей больше не понадобился.

— И потом он спустился к дороге?

Марк пожал плечами.

— Он направился в ту сторону, пересекая холм по диагонали, но я не видел, чем это закончилось. Все заслонили деревья.

— Как вы думаете, он мог заметить ваш костер?

— Откуда мне знать?

— Ладно, Марк, — кивнула Кэсси. — Очень важный вопрос. Вы видели в ту ночь какую-нибудь машину? Проехавшую мимо или просто стоявшую на дороге?

— Нет. Когда я туда шел, то заметил какую-то парочку, но после одиннадцати больше никто не появлялся. Здесь рано ложатся спать — к полуночи окна в домах уже темные.

Если он сказал правду, то оказал нам огромную услугу. Пешком до обоих мест — там, где убили Кэти, и где она лежала до вторника — можно добраться только из соседнего поселка; значит, нам не придется почесывать в поисках преступника всю Ирландию.

— Вы уверены, что заметили бы автомобиль, если бы он проехал? — спросил я.

— Ну фонарик я заметил, верно?

— Хотя вспомнили об этом только сейчас, — возразил я.

— С памятью у меня все в порядке. Просто не предполагал, что это важно. Ведь тогда был понедельник. Я на фонарик и внимания не обратил. Решил, что кто-нибудь возвращается поздно из гостей или у кого-то из местных детишек свидание — они частенько околачиваются тут по вечерам. Но мне это не мешало.

В дверь постучала Бернадетта, администратор нашего отдела. Когда я открыл, она недовольно буркнула:

— Детектив Райан, вам звонят. Я сказала, что вы заняты, но она заявила — очень важно.

Бернадетта проработала в отделе двадцать четыре года, весь свой трудовой стаж. У нее вечно насупленное лицо, пять рабочих костюмов (на каждый день недели — удобно, если забыл, какой сегодня день), и все уверены, что втайне она по уши влюблена в О'Келли. В отделе делают ставки, когда они наконец сойдутся.

— Ладно, с этим ясно, — произнесла Кэсси. — Осталось оформить ваши показания в письменном виде. А потом мы подбросим вас до работы.

— Я доеду на автобусе.

— Нет, — возразил я. — Мы должны проверить ваше алиби с Мел, а это невозможно, если вы успеете поговорить с ней первым.

— Ради Бога, — выдохнул Марк, в изнеможении откинувшись на стуле. — Я ничего не выдумал. Спросите любого. Когда мы встали, все уже знали.

— Не волнуйтесь, спросим, — бодро ответил я и вышел из комнаты.

Вернувшись в штаб, я подождал, пока Бернадетта переведет на меня звонок: она не сделала это сразу, чтобы подчеркнуть, что вовсе не обязана меня искать.

— Райан, — сказал я в трубку.

— Детектив Райан? — Женский голос прерывался от волнения, но я сразу узнал его. — Это Розалинда. Розалинда Девлин.

— Розалинда, — повторил я, открыв блокнот и шаря в поисках авторучки. — Как поживаете?

— Спасибо, хорошо. — Нервный смешок. — То есть нет, конечно. Я очень подавлена. На самом деле мы все в шоке. Мне до сих пор трудно в это поверить. Никогда не ожидаешь, что может случиться нечто подобное, правда?

— Да. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Могу чем-нибудь помочь?

— Я подумала… мне можно как-нибудь подойти и побеседовать с вами? Если вас не затруднит. Мне надо кое о чем у вас спросить.

Где-то на заднем плане я услышал шум машины. Розалинда находилась на улице и говорила по мобильнику или из автомата.

— Разумеется. Сегодня?

— Нет, — поспешно ответила она. — Нет… не сегодня. Они могут вернуться в любую минуту, их вызвали, чтобы… посмотреть на… — Ее голос оборвался. — Можно прийти завтра днем?

— Когда хотите, — согласился я. — Я дам вам номер своего мобильника. Вы сумеете связаться со мной в любое время. Просто позвоните, и мы встретимся.

Она записала цифры, бормоча их себе под нос.

— Мне надо идти, — торопливо промолвила Розалинда. — Спасибо, детектив Райан. Большое спасибо. — И прежде чем я успел попрощаться, повесила трубку.

Я заглянул в комнату для допросов: Марк писал, а Кэсси говорила ему что-то смешное. Когда я побарабанил пальцами по стеклу, Марк вздрогнул. Кэсси слегка повернула голову и улыбнулась краешком губ: похоже, за время моего отсутствия они хорошо поладили. Я не возражал. Софи ждала образец крови, который мы ей обещали. Я оставил на двери стикер для Кэсси: «Буду в пять», — и спустился в подвал.

Раньше с материалами обращались запросто, особенно если это были нераскрытые дела. Коробка Питера и Джеми лежала на верхней полке, и, едва подняв папку, я почувствовал, насколько она увесиста: Кирнан и Маккейб со своей командой успели собрать кипы бумаг. Под первой коробкой лежали еще четыре — на каждой красовался ярлычок с аккуратными надписями: «2. Дапросы»; «3. Дапросы»; «4. Свидетельские показания»; «5. Зацепки». Похоже, у Кирнана или Маккейба были проблемы с орфографией. Я снял с полки верхнюю коробку и, подняв столб пыли, бросил на пол.

Внутри лежала стопка прозрачных пакетов для улик, покрытых такой густой пылью, что их содержимое казалось серым и размытым, словно какой-нибудь загадочный предмет, откопанный в древнем хранилище. Я стал осторожно вынимать их один за другим, обдувать и раскладывать на каменных плитах.

Улик для такого большого дела оказалось маловато. Детские часики, стакан из стекла, оранжевый «геймбой» с игрой «Донки конг» — все в каком-то порошке, наверное, для дактилоскопии. Разная мелочь для проведения экспертиз, в основным сухие листья и щепки. Пара белых носков с бурыми пятнами и аккуратно вырезанными квадратиками ткани, взятой для проведения анализов. Грязная белая футболка, выцветшие джинсовые шорты с потертыми швами. И напоследок кроссовки, изношенные чуть ли не до дыр, с грубой покоробленной подкладкой. Несмотря на толстую ткань, кровь пропитала их насквозь: снаружи темные пятна тянулись вдоль всей подошвы, заползали наверх и коричневыми кляксами проступали изнутри.

Конечно, нервы у меня были натянуты. Я знал, что впечатления окажутся не из приятных, хотя и не рассчитывал на то, что хлопнусь в обморок, но на всякий случай выбрал время, когда в подвал вряд ли мог кто-нибудь зайти. Но теперь я почти с облегчением понял, что ни одна из этих вещей мне ни о чем не напоминает, — кроме разве что «Донки конг», попавшая сюда скорее всего для сравнения отпечатков пальцев. Она вырвала из прошлого короткий и ненужный эпизод (я и Питер сидим на залитом солнцем ковре и ожесточенно жмем кнопки, а Джеми за спиной взволнованно что-то кричит), такой яркий и живой, что я словно наяву услышал резкий писк игрушки. А вот одежда — хоть я и знал, что она моя, — оставила равнодушным. Немыслимо, что однажды утром я мог во все это облачиться. Я лишь машинально отметил, что футболка очень маленькая и на кроссовке авторучкой нарисована детская рожица. Надо же, а я в двенадцать лет воображал себя таким взрослым.

Аккуратно взяв пакет с футболкой, я повертел его перед глазами. Читал про дыры на спине, но сам их никогда не видел и сейчас они поразили меня даже больше, чем жуткие кроссовки. В этих ровных параллельных прорезях было что-то неестественное. Я не представлял, откуда они взялись. Напоролся на сучки? Держал пакет и тупо смотрел на ткань. Может, я спрыгнул с дерева или задел за острые ветки, продираясь сквозь кусты? Кожа на спине начала зудеть.

Внезапно мне захотелось уйти. Низкий потолок давил на голову, пыльный воздух застревал в горле; здесь было тихо, мертвенно-тихо, только тонко дрожали стены, когда на улице проезжал автобус. Я запихал все вещи в коробку, забросил ее на полку и прихватил только кроссовки, чтобы отнести их Софи.

И здесь, сейчас, в этом холодном подвале, набитом материалами забытых преступлений, под шуршание пакетов, все еще глухо осыпавшихся в коробке, до меня дошло, какую лавину я сдвинул с места. До сих пор у меня не было времени как следует об этом поразмышлять. Та давняя история казалась просто личным делом, и я забыл, какое значение она может иметь для остального мира. Но теперь — о чем, черт возьми, я только думал? — я собирался отнести эти кроссовки в кишащий людьми штаб и, уложив в большой конверт, отправить с кем-то из помощников к Софи.

Рано или поздно это должно было случиться: дела о пропавших детях закрывают до тех пор, пока кому-нибудь не приходит в голову пройтись по ним с помощью новых технологий. Но если лаборатории удастся сделать анализ крови по образцам кроссовок и тем более связать его с кровью на алтарном камне, это уже станет очередной ниточкой в деле Девлинов, которую мы поручили проверить Софи. Нет, следствие возобновится. И наше начальство, от О'Келли и выше, не упустит возможности отрапортовать о замечательных успехах криминалистики: мол, полиция не сдается, у нас нет нераскрытых дел, мы трудимся денно и нощно, страна может спать спокойно. Пресса ухватится за тему серийного детского убийцы, бродящего среди мирных граждан, а следствие раскрутят на полную катушку, возьмут образцы крови у родителей Питера и Джеми и — господи помилуй — у Адама Райана. Глядя на кроссовки, я представил, как с горы сползает машина без тормозов: сначала медленно и тихо, потом все быстрее и быстрее, пока не превратится в бешено крутящийся железный шар.

7

Мы отвезли Марка на место раскопок и, оставив на заднем сиденье, отправились побеседовать с Мел и ее соседями по дому. Когда я спросил, как она провела ночь вторника, Мел покраснела и отвела глаза, но ответила, что они с Марком допоздна гуляли в саду, затем начали целоваться и, в конце концов, остались до утра в его комнате. За это время он только на минутку выходил в туалет. «Мы всегда нравились друг другу, а остальные над нами посмеивались. Но, как говорится, чему быть, того не миновать». Она подтвердила: накануне Марка не было ночью в доме, и он сказал ей, что провел ночь в лесу: «Правда, я не знаю, известно ли об этом кому-нибудь еще. Он не любит о таком рассказывать».

— А вам не показалось это немного странным?

Мел пожала плечами и потерла затылок ладонью.

— Он очень эмоциональный. Мне это всегда в нем нравилось.

Господи, она совсем девчонка! Мне вдруг захотелось похлопать ее по плечу и напомнить, что следует предохраняться.

Жильцы дома рассказали Кэсси, что во вторник ночью Марк и Мел дольше других оставались в саду, а утром вместе вышли из его комнаты, так что первую половину дня, пока не обнаружили труп Кэти, все только и делали что изощрялись в шутках на этот счет. Они также подтвердили, что Марк иногда не ночевал в доме, но где бывал, неизвестно. По поводу его «эмоциональности» отзывы были разные: от «немного странный» до «безжалостный фанатик».

Мы купили в магазинчики «Лори» пару безвкусных сандвичей и проглотили их, сидя на стене вокруг поселка. Марк уже давал своим подопечным какие-то распоряжения, размахивая руками как дорожный регулировщик. Я услышал, как Шон громко жаловался на что-то и все орали на него, чтобы он заткнулся, перестал бездельничать и взялся за работу.

— Клянусь Богом, если я найду его у тебя, то засуну тебе в задницу.

— Шон, кончай базарить!

— А ты свою задницу проверил?

— Остынь, Шон, может, его копы с собой прихватили.

— Работать, Шон! — крикнул Марк.

— Я не могу работать без моего совка!

— Одолжи у кого-нибудь.

— Вот, у меня есть, держи, — предложил кто-то.

Совок начал перелетать из рук в руки, поблескивая острым металлом, Шон поймал его в воздухе и приступил к работе, все еще ворча под нос.

— Если бы тебе было двенадцать лет, — спросила Кэсси, — что могло бы вытащить сюда из дома посреди ночи?

Я подумал о слабом золотистом круге света, трепещущем среди корней деревьев и древних камней, как блуждающий огонек, о глубоком молчании среди леса.

— Мы проделывали подобное пару раз, — произнес я. — Проводили ночь в нашем лесном домике. Раньше здесь везде был лес, до самой дороги.

Спальные мешки на дощатом настиле, комиксы в лучах фонариков. Потом какой-то шорох, свет фонаря, метнувшись в сторону, отражается в чьих-то золотых глазах, раскачивающихся на соседнем дереве. Мы все вопим; Джеми вскакивает и швыряет в глаза мандарином; нечто, с шумом осыпав листья, исчезает в темноте…

— Да, но ты находился с друзьями. А если бы один?

— Например, чтобы с кем-то встретиться. На спор. Или если забыл что-то важное. Мы поговорим с ее друзьями — может, рассказывала им что-нибудь.

— Все это было неслучайно, — заметила Кэсси. Археологи снова включили музыку. — Даже если дело не в родителях. Этот парень не пошел и не убил первого попавшегося ребенка. Он долго все планировал. Искал не просто девочку, ему была нужна Кэти.

— И он отлично знал эти места, — добавил я, — раз сумел разыскать в темноте алтарный камень, да еще с трупом на руках. Похоже, он из местных.

В солнечном свете лес казался ярким и веселым, в нем звучали птичьи трели и шумели кроны, а за моей спиной ряд за рядом поднимались аккуратные маленькие домики. «Проклятое место», — чуть не вырвалось у меня, но я промолчал.

После сандвичей мы отправились к тете Вере и двоюродным сестрам Кэти. Жаркий день был еще в разгаре, но городок казался вымершим, как «Мария Селеста»:[9] окна в домах наглухо закрыты, на улице ни одного ребенка. Все дети уныло сидели дома под присмотром родителей и подслушивали разговоры взрослых, пытаясь понять, что происходит.

Семейка Фоль показалась мне сборищем уродцев. Пятнадцатилетняя девица расположилась в кресле, скрестив руки и подпирая бюст, как почтенная матрона. Она вперила в нас тусклый, скучающий и высокомерный взгляд. Ее десятилетняя сестрица, смахивавшая на поросенка из мультяшек, перекатывала во рту жвачку и высовывала ее на языке, потом заглатывала обратно. Даже младшая смотрелась как-то неприятно, больше напоминая крошечного взрослого: лицо жеманное и пухлое, нос клювиком; поморгав на нас с колен тети Веры, она недовольно утопила подбородок в складчатую шею. Я не сомневался, что, открыв рот, малышка издаст что-то вроде пронзительного скрипа. В доме пахло капустой. Непонятно, с какой стати сюда могло занести Розалинду и Джессику, но они здесь бывали, и мне это не нравилось.

Все, кроме малышки, рассказали нам одно и то же. Розалинда и Джессика, а иногда и Кэти, ночевали тут примерно раз в две-три недели.

— Я бы с удовольствием приглашала их почаще, — бормотала Вера, судорожно теребя край покрывала, — но не могу, просто не могу — у меня нервы, понимаете?

Чуть реже к Девлинам ходили Валери и Шэрон. Никто не мог вспомнить, кому пришла в голову идея насчет ночевок; Вера думала, что первой ее предложила Маргарет. В понедельник вечером Розалинда и Джессика пришли примерно в половине восьмого, посмотрели телевизор и поиграли с малышкой. Я с трудом представлял картину: за все время нашего визита крошка почти не шевелилась — с таким же успехом они могли бы играть с большой картофелиной, — а около одиннадцати легли спать, разделив двуспальную кровать в комнате Валери и Шэрон.

Видимо, тогда и начались неприятности: девочки еще полночи болтали и хихикали.

— Нет, они хорошие, никто не спорит, просто иногда молодежь не понимает, как сильно действует на нервы нам, бедным старикам, не так ли? — Вера издала смешок и ткнула локтем среднюю сестру, которая отползла подальше в угол. — Мне пришлось раз двадцать заходить к ним в комнату и просить вести себя потише — я совершенно не выношу шума, поймите меня правильно. Вообразите, они не могли угомониться до половины третьего. Конечно, нервы у меня совсем разошлись, я была как на иголках и, в конце концов, пошла в кухню заваривать чай. Всю ночь не сомкнула глаз, а утром была абсолютно разбита. Потом позвонила Маргарет, и мы начали сходить с ума, верно, девочки? Но я и подумать не могла… сначала все решили, что она просто… — Вера прижала дрожащую ладонь к губам.

— Давайте вернемся к предыдущей ночи, — предложила Кэсси, повернувшись к старшей сестре. — О чем вы беседовали со своими двоюродными сестрами?

Старшая девочка — вероятно, Валери — закатила глаза и надула губы, демонстрируя полную нелепость подобного вопроса.

— Так, обо всем.

— И о Кэти тоже?

— Не помню. Наверное, да. Розалинда сказала — как здорово, что она поступила в Королевскую балетную школу. А по мне, тут нет ничего особенного.

— Как насчет ваших дяди и тети? О них вы говорили?

— Да. Розалинда сказала, что они ужасно к ней относятся. Ничего не разрешают.

Вера возмущенно вскинулась:

— Господи, Валери, что ты несешь! Поверьте, Маргарет и Джонатан делают все для своих детей, просто из кожи вон лезут…

— Ну да, конечно. Может, и Розалинда сбежала из дому потому, что они о ней так заботились?

Мы с Кэсси открыли рты, но Вера нас опередила:

— Валери! Я же тебя просила. Нельзя об этом говорить. Произошло недоразумение, только и всего. Розалинда поступила необдуманно, расстроив бедных родителей, но это уже в прошлом и они ее давно простили…

Мы терпеливо ждали, когда она закончит.

— Почему Розалинда сбежала из дому? — обратился я к Валери.

Она дернула плечом.

— Потому что ей надоело, что отец вечно ею командует. Я думаю, может, он ее ударил.

— Валери! Ничего подобного; не понимаю, откуда она это взяла. Джонатан никогда и пальцем не тронул детей, исключено. Розалинда очень чувствительная девочка; они с отцом поссорились, а он не понял, как она расстроена, и…

Валери откинулась в кресле, а на ее лице сквозь вселенскую скуку проступила ехидная усмешка.

— Когда это произошло? — спросила Кэсси.

— О, я не помню. Давно, очень давно, в прошлом году, если не ошибаюсь, это было…

— В мае, — перебила Валери. — В этом мае.

— И долго она отсутствовала?

— Дня три. Приезжала полиция, и все такое.

— Вы знаете, где Розалинда находилась?

— Удрала куда-то с парнем, — ухмыльнулась Валери.

— Ничего подобного! — взвизгнула Вера. — Она это придумала, чтобы разбить сердце своей бедной матери, да простит ее Бог. На самом деле она была у своей школьной подруги, как ее там… Карен. А после выходных вернулась домой, только и всего.

— Как скажешь, — буркнула Валери.

— Хочу чай! — громко заявила младшая.

Я оказался прав — голос у нее был как у фагота.

Вероятно, это объясняло, почему в отделе так быстро пришли к выводу о бегстве Кэти. Двенадцать лет — возраст детский, поиски в подобных случаях обычно начинают сразу: обращаются в прессу, а не ждут целые сутки. Но в больших семьях попытки к бегству заразительны, младшие дети учатся у старших. Проверив Девлинов по своей базе, отдел розыска обнаружил информацию о Розалинде и решил, что Кэти сделала то же самое, то есть разругалась с родителями и спряталась у подруги. Скоро успокоится и вернется обратно.

Честно говоря, меня обрадовало, что Вера в понедельник провела бессонную ночь. Какой бы жуткой ни была эта мысль, но иногда я испытывал сомнения насчет Джессики и Розалинды. На вид Джессика казалась слабой, но явно страдала психической неуравновешенностью, а то, что сумасшедшие часто обладают невероятной силой, давно известно. Возможно, она ревновала к успеху Кэти. Розалинда выглядела очень взвинченной, яростно опекала младшую сестру, и если ревность Джессики зашла слишком далеко… Я чувствовал, что Кэсси тоже посещают такие мысли, но она молчала, и это меня нервировало.

— Хочу знать, почему Розалинда сбежала из дома, — произнес я, когда мы выходили от Фолей. Средняя сестра, расплющив нос об окно гостиной, строила нам рожи.

— И куда именно, — добавила Кэсси. — Ты можешь с ней поговорить? Думаю, тебе удастся вытянуть из нее больше, чем мне.

— Вообще-то она недавно мне звонила, — пробормотал я. — Мы договорились завтра встретиться. Она заявила, что хочет мне о чем-то рассказать.

Кэсси убрала блокнот в свой рюкзачок и бросила на меня долгий взгляд, смысл которого остался для меня загадкой. На мгновение мне почудилось, будто она уязвлена тем, что Розалинда обратилась ко мне, а не к ней. У семей потерпевших Кэсси всегда вызывала больше доверия, чем я, и тайная мысль, что мне удалось ее обставить, обрадовала меня как мальчишку. У нас с Кэсси отношения брата и сестры, это полностью устраивает обоих, но порой между братом и сестрой возникает соперничество. Помолчав, Кэсси проговорила:

— Отлично. Тем проще будет выяснить вопрос о бегстве.

Она вскинула рюкзачок на спину, и мы направились к дороге. Кэсси смотрела на поля, сунув руки в карманы, и я не мог понять, злится ли она на меня за то, что я не сообщил ей про звонок Розалинды. На всякий случай я подтолкнул ее локтем. Кэсси подняла ногу и стукнула меня коленом под зад.

Остаток дня мы провели, обходя дома соседей. Это скучное и неблагодарное занятие, чаще всего его сваливают на «летунов», но нам хотелось выяснить, что жители поселка думают о Девлинах. Общее впечатление было такое — семья у них приличная, но держится особняком, что не очень хорошо: в маленьком и сплоченном городке вроде Нокнари обособленность почти равносильна высокомерию и воспринимается как оскорбление. Зато к Кэти относились иначе: поступив в Королевскую балетную школу, она стала гордостью Нокнари и оказалась на особом счету — даже бедняки жертвовали деньги в фонд ее поддержки. Все с восторгом описывали, как Кэти танцевала, некоторые плакали. Многие жители поддерживали кампанию Джонатана Девлина против строительства шоссе и, когда мы упоминали о нем, смотрели на нас с возмущением. Кое-кто, наоборот, возмущался, что Девлин желает остановить прогресс и подрывает экономику, — таких я брал на заметку в своем блокноте. Большинство считали, что у Джессики не все в порядке с головой.

Мы спросили, не видели ли они чего-нибудь подозрительного, и нам выдали обычный набор про местных чудаков: какого-то старика, оравшего в пабах, двух подростков, якобы топивших в реке кошек, — дополнив его списком враждующих семей и таинственных ночных историй. Вспомнили про старое дело, не сообщив о нем ничего нового: раньше, до раскопок, борьбы с шоссе и Кэти, лишь оно озаряло Нокнари блеском славы. Мне показалось, что я узнал несколько фамилий и пару лиц. С ними я держался особенно надменно.

Примерно через час мы добрались до дома 27 по Нокнари-драйв и нашли миссис Фицджералд — как ни странно, все еще живую и веселую. В свои восемьдесят восемь она была великолепна. Худущая, полуслепая и согнувшаяся едва ли не пополам, миссис Фицджералд бодро предложила нам чаю, пропустила мимо ушей наш вежливый отказ и отправилась в кухню, стараясь перекричать звон посуды, а потом поинтересовалась, не нашли ли мы ее кошелек, который какой-то юнец украл у нее в городе три месяца назад, и если нет, то почему. После ее выцветших показаний на бумаге было удивительно видеть эту старушку во плоти — слушать, как она жалуется на свои распухшие лодыжки («они делают из меня настоящую мученицу») и возмущенно отвергает мою попытку забрать у нее поднос. Это было похоже на то, как если бы в паб заглянули Тутанхамон или мисс Хэвишем[10] и потребовали подать им пинту пива.

Она рассказала нам, что родом из Дублина — «дочь Либретиз,[11] по рождению и духу», — но двадцать лет назад переехала в Нокнари вместе с мужем («да упокоит Господь его душу»), вышедшим на пенсию машинистом поезда. С тех пор этот городок стал ее маленькой вселенной, и я не сомневался, что миссис Фицджералд помнит мельчайшие подробности его истории. Разумеется, она знала Девлинов и отзывалась о них одобрительно:

— О, это очень милая семейка. Маргарет Келли всегда была прекрасной девочкой, ничем не расстраивала свою маму, разве что… — Она покосилась на Кэсси и заговорщицки понизила голос: — Разве что тем, что забеременела не вовремя. Вы, конечно, знаете: Церковь и правительство не в восторге от подростковой беременности, а по мне — в ней нет особого вреда. Вообще-то этот Девлин был довольно беспутным парнем, но когда завел семью, сразу все переменилось. Он нашел работу, купил дом, устроил чудесную свадьбу. Так что супружество пошло ему на пользу. Просто ужасно, что случилось с их бедным ребенком, да упокоится она в мире. — Она перекрестилась и похлопала меня по руке. — И вы приехали из самой Англии, чтобы узнать, кто это сделал? Чудесно! Вы хороший человек, да благословит вас Бог.

— Старая перечница, — пробормотал я, когда мы вышли на улицу. — Хотел бы я сохранить столько пороху, когда мне стукнет восемьдесят восемь.

Мы закончили к шести вечера и зашли в местный паб «У Муни», чтобы послушать новости. Нам удалось обойти лишь небольшую часть поселка, но общая атмосфера была уже ясна, да и день выдался очень длинный: казалось, после встречи с Купером миновало по меньшей мере двое суток. На самом деле я предпочел бы не останавливаться до тех пор, пока не доберусь до своей старой улицы — чтобы увидеть, как откроет дверь мать Джеми, взглянуть на братьев и сестер Питера и посмотреть, кто теперь живет в моей комнате, — но это была скверная идея.

Мы успели вовремя: как только я принес кофе к нашему столику, бармен прибавил громкость в телевизоре, и музыкальная заставка известила о начале новостей. Главной темой дня являлась Кэти. Дикторы в студии сидели с натянутыми лицами и говорили трагичным тоном. В левом нижнем углу мигал логотип «Айриш таймс».

— Двенадцатилетняя девочка, найденная вчера на месте раскопок в Нокнари, опознана как Кэтрин Девлин, — четко отрапортовал мужчина. В телевизоре было что-то не так с настройками или диктор нанес слишком много косметического крема, но его лицо казалось почти оранжевым, а белки глаз сверкали неестественной белизной. Старики у стойки зашевелились и задрали головы к экрану, звякая стаканами. — Во вторник утром Кэтрин исчезла из дому, расположенного неподалеку. Полиция подтвердила, что рассматривает версию убийства, и просит позвонить всех, кому что-либо известно о данном деле. — Внизу появилась строка с номером телефона, белым на синем фоне. — С места событий передает Орла Мэнехен.

В кадре возникла стриженая блондинка с длинным носом; за ее спиной виднелся алтарный камень, выглядевший буднично и серо. Люди уже начали приносить к нему дары — цветы в ярком целлофане и розовых мишек. На заднем плане одиноко трепыхался обрывок заградительной ленты, оставленный командой Софи.

— Именно на этом месте вчера утром нашли тело Кэти Девлин. Несмотря на ее юный возраст, в маленьком Нокнари Кэти знал буквально каждый. Недавно ее приняли в престижную Королевскую балетную школу, и через несколько недель она собиралась приступить к занятиям. Трагическая гибель Кэти потрясла жителей Нокнари, считавших девочку гордостью своего городка.

Слегка подрагивающая камера изобразила старушку в цветастом шарфе, стоявшую на фоне магазина «Лори». «О, это ужасно». После долгой паузы она опустила глаза и покачала головой, непрерывно жуя. Сзади, таращась в камеру, проехал велосипедист. «Просто кошмар. Мне все молимся за бедную семью. Кто-то мог желать зла такой милой девчушке?» Старики за стойкой угрюмо заворчали.

Вновь блондинка.

— Вероятно, это далеко не первая насильственная смерть в Нокнари. Тысячи лет назад на этом камне, — она сделала широкий жест рукой, словно домовладелец, демонстрирующий новую кухню, — располагался алтарь друидов, где, как считают археологи, могли проводиться человеческие жертвоприношения. Однако сегодня днем полиция заявила, что, по ее сведениям, смерть Кэти никак не связана с религиозным культом.

Крупный план О'Келли на фоне логотипа дублинской полиции. На нем был клетчатый пиджак, немилосердно резавший глаза. О'Келли зачитал наш список — отсутствие костей животных и прочее. Кэсси протянула руку, и я отдал проигранные пять фунтов.

Снова оранжевый ведущий.

— Но у Нокнари есть и еще одна загадка. В 1984 году двое детей…

На экране замелькали старые школьные фото: Питер с челкой и улыбкой до ушей; Джеми, не любившая фотографироваться и изобразившая ироническую полуулыбку «как у взрослой».

— Ну, понеслось, — сказал я, стараясь говорить небрежно.

Кэсси отхлебнула кофе:

— Ты собираешься сказать О'Келли?

Я ждал вопроса и понимал, почему она спрашивает, но все равно это оказалось как удар под дых. Я взглянул на посетителей за стойкой: все внимательно смотрели телевизор.

— Нет, — произнес я. — Тогда меня отстранят от дела. А я хочу им заниматься, Кэсси.

Она кивнула.

— Но если он узнает…

Если он узнает, то вполне возможно, нас обоих вышвырнут из отдела или разжалуют в патрульные. Я старался не думать об этом.

— Не узнает, — возразил я. — Откуда? А если узнает, мы заявим, будто ты ничего не знала.

— Так он и поверит… Да и не в этом дело!

На экране зарябила старая хроника — копы с рвущимися с поводка овчарками входят в лес. Водолаз вылезает из реки и качает головой.

— Кэсси, мне нужно это сделать! Я не могу все бросить.

Ее ресницы дрогнули.

— Нам даже неизвестно, есть ли тут какая-нибудь связь, — продолжил я чуть спокойнее. — А если есть, я вполне могу вспомнить что-то полезное для следствия. Пожалуйста, Кэсси. Прошу тебя, прикрой меня.

Минуту она молчала, попивая кофе и задумчиво глядя в телевизор.

— Существует вероятность, что любой настырный репортер…

— Нет! — перебил я. Разумеется, я все это уже обдумал много раз. Даже в деле не были указаны мое новое имя и новая школа, а после переезда отец назвал полиции адрес бабушки. Она умерла, когда мне было двадцать лет, и мы продали ее дом. — Моих родителей вообще нет в справочниках, а я числюсь по адресу…

— И в то время тебя звали Роб. Значит, все в порядке.

«Все в порядке» и рассудительный тон Кэсси, словно мы решили еще одну мелкую проблему вроде сбежавшего подозреваемого или упертого свидетеля, согрели мне душу.

— Если что-нибудь пойдет не так, поможешь мне избавиться от папарацци, — произнес я.

— Хорошо. Я изучу карате.

Хроника по телевизору закончилась, и блондинка перешла к завершению репортажа:

— Теперь жителям Нокнари не остается ничего иного, как ждать и… надеяться.

Камера крупным планом взяла алтарь и снова перенеслась в студию, где оранжевый ведущий стал рассказывать про какой-то бесконечный судебный процесс.

Мы оставили вещи у Кэсси и пошли прогуляться по пляжу. Мне нравится побережье в Сэндимаунте. Летом, в редкие солнечные дни с лазурным небом и загорелыми девушками в бикини, он выглядит неплохо. Но еще больше я люблю его в самую нудную ирландскую погоду, когда моросит дождь и все растворяется в туманной дымке: серо-белые облака, холмы желтоватого песка в осколках раковин, серо-зеленое море с проблесками серебра. Кэсси была в терракотовых брюках и широкой бурой куртке, нос у нее покраснел от ветра. Какая-то долговязая девица в шортах и бейсболке — видимо, американская студентка — шагала перед нами по песку; выше на прогулочной площадке молодая мама толкала перед собой двухместную коляску.

— О чем ты думаешь? — спросил я.

Я имел в виду расследование, но Кэсси была не в духе — энергия всегда била в ней ключом, а тут пришлось большую часть дня проторчать в чужих квартирах.

— Нет, вы только послушайте! Когда женщина спрашивает парня, о чем он думает, от нее шарахаются, как от прилипчивой зануды, а вот если парень…

— Веди себя прилично! — перебил я, натянув ей на лицо капюшон.

— Помогите! Меня дискриминируют! — завопила она. — Вызовите комитет по равноправию полов!

Девушка с коляской бросила на нас хмурый взгляд.

— Ты перевозбудилась, — заявил я Кэсси. — Успокойся, или оставлю дома без мороженого.

Она откинула капюшон и, пробежавшись по песку, сделала серию сальто и кульбитов. Мое первое впечатление о Кэсси оказалось абсолютно точным: она восемь лет занималась гимнастикой и до сих пор находилась в хорошей форме. Спорт она бросила, потому что не любила соревнования: ей нравились сами движения, их стиль, упругость и красота. Память о них хранило се тело. Когда я догнал Кэсси, она сидела запыхавшись и отряхивала руки от песка.

— Ну как, теперь лучше? — улыбнулся я.

— Намного. Так о чем ты?

— О деле. О работе. Об убийстве.

— А, понятно.

Кэсси сразу стала серьезной. Она одернула куртку, и мы двинулись дальше, кроша подошвами кусочки раковин.

— Интересно, — пробормотала Кэсси, — какими были Питер Сэвидж и Джеми Роуэн?

Она смотрела на чистенький маленький паром, похожий на игрушку, который медленно полз по горизонту. Я не мог ничего прочитать на ее лице, усеянном каплями дождя.

— А что? — спросил я.

— Не знаю. Просто любопытно.

Я задумался над ее вопросом. Мои воспоминания о друзьях со временем поизносились и выцвели, как нарисованные на стене картинки: Джеми ловко и уверенно забирается на дерево, а Питер смеется внутри пронизанной солнцем зеленой кроны. В результате какой-то странной трансформации они превратились в детей из страшной сказки, в миф о потерянной цивилизации. Я и сам уже с трудом верил, что когда-то был их другом и видел в реальной жизни.

— Что ты имеешь в виду, — произнес я, — личность, внешность или что-либо другое?

Кэсси пожала плечами:

— Все, что хочешь.

— Они были примерно моего роста. То, что называют средним. Оба хрупкого телосложения. Джеми — блондинка с короткой стрижкой и вздернутым носом. Питер — зеленоглазый, со светло-каштановыми волосами, не очень хорошо подстриженными, потому что его стригла мать. Он был очень симпатичным.

— А как насчет характера?

Кэсси взглянула на меня, ветер прилепил к ее щеке глянцевую прядь волос. Иногда во время прогулки она брала меня под руку, но я знал, что сейчас этого не произойдет.

В первый год учебы в интернате я размышлял о них постоянно. Меня грызла тоска по дому — конечно, на моем месте любой ребенок чувствовал бы то же самое, но мое отчаяние переходило все пределы. Какая-то непрерывная агония, изнуряющая и неотступная, как зубная боль. После каждых каникул меня с воем и криками вытаскивали из машины и держали в школе, пока родители не уезжали домой. В принципе подобное поведение легко могло превратить меня в мишень для издевательств и насмешек, но меня просто оставили в покое, наверное, сообразив, что хуже, чем сейчас, уже не будет. Нет, моя школа не являлась «адом на земле» — теперь мне кажется, что это было довольно неплохое заведение, маленький интернат в сельской местности с традиционным диктатом старшеклассников и хорошо разработанной системой поощрений, — но тогда меня нестерпимо тянуло домой.

Разумеется, как и многие дети на моем месте, я искал выход в воображении. Сидя во время уроков на шатком стуле, я представлял, что рядом со мной вертится Джеми, и в подробностях воссоздавал ее фигуру, от формы коленных чашек до наклона головы. По ночам я не спал, слушая бормотание и сопение учеников, и каждой клеточкой тела верил в то, что вот сейчас, когда я открою глаза, на соседней кровати окажется Питер. Запечатывал послания в бутылки из-под минералки и бросал их в протекавшую за школой речку: «Питеру и Джеми. Пожалуйста, вернитесь. Люблю, Адам». Я понимал, что меня послали в интернат лишь потому, что они исчезли, и думал, что если как-нибудь вечером они вдруг выбегут из леса, нечесаные и исхлестанные ветками, и потребуют свой чай, то меня сразу вернут домой.

— Джеми была сорванцом, — проговорил я. — Сильно дичилась незнакомых, особенно взрослых, но не боялась ничего на свете. Вы бы друг другу понравились.

Кэсси улыбнулась краешком губ.

— В восемьдесят четвертом мне было десять, ты не забыл? Вы бы не стали общаться со мной.

Я привык думать, что восемьдесят четвертый — какой-то замкнутый, изолированный мир, и мысль, что Кэсси тоже там была, причем не так далеко от нас, повергла меня в шок. Когда исчезли Питер и Джеми, она тоже играла с друзьями, каталась на велосипеде или пила чай, понятия не имея ни об этих событиях, ни о тех сложных путях, которые в конце концов приведут ее ко мне и к Нокнари.

— Почему, мы бы с тобой поговорили, — возразил я. — Мы бы сказали: «Эй, малявка, гони деньги на завтрак!»

— Я догадывалась о твоих замашках. Но вернемся к Джеми.

— Мать у нее была кем-то вроде хиппи. Носила длинные волосы и цветастые юбки, давала Джеми йогурт с проростками пшеницы.

— Ух ты, — покачала головой Кэсси. — Я и не знала, что в восьмидесятые ели проростки пшеницы.

— По-моему, Джеми была незаконнорожденной. Отца ее я никогда не видел. Кто-то из детей пытался ее подкалывать на сей счет, но потом она одного поколотила и все примолкли. Однажды я спросил у мамы, где отец Джеми, и она заявила, что не надо лезть не в свои дела. Джеми я тоже об этом спросил. Она пожала плечами и ответила: «Кому какое дело?»

— А Питер?

— Питер был лидером. Всегда, сколько я его помню. Когда у нас возникали проблемы, он мог поговорить с кем угодно и все решить. Не потому, что был изворотливым, просто внушал доверие и любил людей. И вообще он был добрым.

У нас на улице жил один паренек, Крошка Уилли. Одно имя чего стоит — не знаю, о чем думали его родители. Но, кроме того, он носил толстые очки и круглый год ходил в вязаном свитере с мультяшными зверушками, потому что у него болела грудь. Когда он говорил, то всегда начинал с фразы: «Моя мама считает…» Мы над ним долго издевались — рисовали картинки на тетрадях; плевали на макушку, сидя на деревьях; подсовывали кроличий помет, объясняя, что это изюм в шоколаде… Но когда нам стукнуло двенадцать, Питер нас остановил. «Это нечестно, — сказал он. — Он же не виноват».

Мы с Джеми согласились, хотя поспорили насчет того, что Уилли вполне мог бы называть себя Билли и рассказывать всем встречным и поперечным, что думает его мама. Питер так нас пристыдил, что в следующий раз я предложил пареньку половинку «Марса», но он лишь вытаращил глаза и удрал. Что сейчас поделывает этот Уилли? В кино он играл бы какого-нибудь гения и нобелевского лауреата с женой-супермоделью, а в реальной жизни, видимо, работает подопытным кроликом в каком-нибудь исследовательском центре и все еще носит свой свитер.

— Редкий случай, — заметила Кэсси. — Обычно дети очень агрессивны. Я по крайней мере помню себя такой.

— Питер был необычным ребенком.

Она остановилась, подняла ярко-оранжевую раковину и стала разглядывать.

— Есть шанс, что они живы, верно? — Кэсси потерла раковину о рукав куртки и сдула с нее песок. — Где-нибудь.

— Не исключено, — буркнул я. Питер и Джеми, где-то далеко, молча движутся в густой толпе. В двенадцать лет я боялся этого больше всего — что они попросту сбежали, бросив меня одного. Я до сих пор иногда высматриваю их на вокзалах и в аэропортах. Сейчас уже поостыл, но раньше буквально впадал в панику, вертя головой во все стороны, как рисованный персонаж, в страхе, что пропущу хотя бы одно лицо и оно окажется именно тем, нужным. — Хотя сомневаюсь. Было много крови.

Кэсси убрала раковину в карман и взглянула на меня.

— Детали мне неизвестны.

— Я оставлю тебе материалы дела. — Произнести эту фразу было трудно, словно я предлагал ей личный дневник. — Расскажешь потом, что думаешь.

Начинался прилив. Пляж в Сэндимаунте такой пологий, что во время отлива моря почти не видно — это только серая полоска у горизонта. А затем оно вдруг надвигается на людей и застает их врасплох. Через несколько минут вода уже была нам по колено.

— Пора возвращаться, — вздохнула Кэсси. — Ты не забыл, что к ужину приедет Сэм?

— Помню, — кивнул я без энтузиазма. Сэм мне нравился — он нравился всем, кроме Купера, — но я не был уверен, что сейчас меня устроит чье-либо общество. — О чем ты с ним станешь говорить?

— О деле, — усмехнулась она. — О работе. Об убийстве.

Я поморщился.

Малыши в двойной коляске мутузили друг другу погремушками.

— Джастин! Бритни! — орала на них мать. — Заткнитесь, пока я вас не убила!

Я обнял Кэсси и отвел на безопасную дистанцию, после чего мы оба расхохотались.

В общем, я все-таки прижился в интернате. Когда меня привезли на второй учебный год (я рыдал, орал, хватался за дверцу машины, а старший воспитатель с гримасой отвращения на лице отрывал от нее мои пальцы и тащил меня к подъезду), я осознал, что, несмотря на протесты и мольбы, меня все равно оставят в школе. И я перестал мечтать о доме.

Выбора у меня не было. В первый год неутешная тоска почти довела меня до точки (у меня почти постоянно кружилась голова, я забывал фамилии преподавателей и номера корпусов). Выносливость даже у тринадцатилетних подростков небеспредельна, и в конце концов все закончилось бы нервным срывом. Но в последний момент меня спас инстинкт самосохранения. В первый день второго года я проплакал всю ночь, а утром встал с твердым убеждением, что никогда больше не буду скучать по дому.

Вскоре, к своему удивлению, я довольно быстро адаптировался к обстановке. Мне не составило труда усвоить школьный сленг (младшие — «кроты», старшие — «акулы»), и уже через неделю я переделал свой дублинский акцент в классический британский. Подружился с Чарли, сидевшем рядом со мной на уроке географии, пареньком с круглым серьезным лицом и обаятельной улыбкой. Позже, повзрослев, мы часто вместе делали уроки, баловались самокрутками, которыми снабжал нас его старший брат, студент Кембриджа, и вели бесконечные стыдливые и увлекательные разговоры о девчонках. Мои успехи в учебе были средними: интернат представлялся вечным неизбежным злом, за пределами его ничего не существует, и порой я переставал понимать, зачем мне вообще нужно учиться. Но зато я стал неплохо плавать и попал в школьную команду, что повысило мой авторитет в глазах преподавателей и учеников гораздо больше, чем любые успехи на экзаменах. На пятый год меня даже сделали старостой — я приписывал это своему хорошему имиджу, так же как и назначение в отдел по расследованию убийств.

Почти все каникулы я проводил у Чарли в Херефордшире, где учился ездить на старом «мерседесе» его отца (автомобиль подпрыгивает на ухабах, стекла опущены, в колонках ревет Бон Джови, и мы подпеваем во всю силу своих легких) и влюблялся в его сестер. Скоро я обнаружил, что вообще не хочу возвращаться домой. Наше новое жилье в Лейкслипе было мрачным и неуютным, там вечно пахло сыростью. Мама кое-как расставила вещи в моей спальне, и я всегда чувствовал себя там так, будто приехал не домой, а в лагерь для беженцев. Жившие по соседству дети носили короткие стрижки, косо смотрели в мою сторону и отпускали шуточки насчет моего акцента.

Родители заметили, что я изменился, но вместо того чтобы обрадоваться моим успехам в школе, занервничали и стали сокрушаться по поводу того, что я непривычно сдержан и уверен в себе. Мать ходила по дому на цыпочках и робко спрашивала, что я хочу к чаю. Отец, откашливаясь и теребя газету, старался вести со мной «мужские» разговоры, которые чаще всего разбивались о мое пассивное молчание. Умом я понимал: они отослали меня в интернат, желая защитить от назойливости журналистов, визитов полиции и любопытства сверстников, — и даже признавал, что решение было вполне разумным, но в глубине души засело ощущение — наверное, содержавшее в себе крупицу истины, — что родители отправили меня из дому, поскольку начали меня бояться. Словно чудовищный младенец без мозгов или сиамский близнец, у которого отрезали вторую половину, одним фактом своим выживания я превратился в жуткого уродца.

8

Сэм приехал вовремя, одетый с иголочки, как подросток на первое свидание, даже шевелюру пригладил, правда, оставив на затылке хохолок, — и привез бутылку вина.

— Держи! — Он вручил ее Кэсси. — Не знаю, что ты готовишь, но парень в магазине сказал, что оно подойдет к чему угодно.

— Отлично, — кивнула Кэсси, убавив музыку (Рики Мартин на испанском; она часто включала его подборку, когда делала что-нибудь по дому или возилась в кухне), и полезла за бокалами в сервант. — Вообще-то я готовлю пасту. Штопор вон в том ящике. Роб, милый, надо встряхивать сковородку, а не водить по ней ложкой.

— Вот что, Марта Стюарт,[12] кто этим занимается: я или ты?

— Похоже, никто. Сэм, ты пьешь вино или за рулем?

— Знаешь, Мэддокс, консервированные томаты с базиликом… это не бог весть что.

— Тебе что, при рождении удалили вкусовые рецепторы или ты просто прикидываешься? Сэм, вина?

Сэм выглядел ошарашенным. Порой мы с Кэсси забывали, что производим на людей странное впечатление, особенно когда не заняты делом и находимся в хорошем настроении, как сейчас. Конечно, все это звучало довольно нелепо, учитывая, чем мы занимались целый день, но в отделах с высоким уровнем кошмарных впечатлений — по расследованию убийств, сексуальных преступлений, домашнего насилия — надо уметь переключаться или переводиться в розыск похищенных картин. Если ты позволишь себе много думать о жертвах (что они чувствовали в последнюю минуту, как бы дальше сложилась их жизнь, насколько сильно страдают их близкие), то кончишь нераскрытым делом и нервным срывом. Видимо, то, что я пережил сегодня, требовало больше обычной «переключки», но все равно мне нравилось дурачиться, готовя ужин и поддразнивая Кэсси.

— М-м, в общем, да, — ответил Сэм и огляделся, пытаясь пристроить куда-нибудь пальто. Кэсси взяла его и бросила на диван. — У моего дяди есть дом в Болсбридже… да-да, я знаю, — добавил он, увидев, что мы уставились на него с насмешливой почтительностью, — и я ношу с собой ключи. Иногда я остаюсь там на ночь, если пропущу пару кружек пива. — Он взглянул на нас, ожидая комментариев.

— Хорошо, — произнесла Кэсси, открыв сервант и достав стеклянный фужер с надписью «Нутелла». — Не люблю, когда за столом одни пьют, а другие нет. Разговор становится каким-то нервным. Кстати, чем ты не угодил Куперу?

Сэм рассмеялся и, расслабившись, стал искать штопор.

— Клянусь, я не виноват. Три моих первых дела подоспели аккурат к пяти вечера. Я позвонил ему, когда он уже шел домой.

— Ой-ой, — хмыкнула Кэсси. — Бедный Сэм.

— Тебе повезло, что он вообще ответил, — заметил я.

— Не думаю, — возразил Сэм. — Он до сих пор делает вид, будто не помнит, как меня зовут. Называет меня детективом Нири или детективом О'Ноланом, даже в суде. Однажды несколько раз назвал меня по-разному, и судья так сконфузился, что чуть не закрыл процесс. Слава Богу, вы у него в фаворе.

— Все благодаря пышному бюсту Райана, — вставила Кэсси, бесцеремонно оттолкнув меня с дороги и бросив в сковородку горсть соли.

— Да, — отозвался Сэм. Он легко открыл бутылку, разлил вино и вручил нам по бокалу. — Ваше здоровье, ребята! Спасибо за приглашение. Пусть это расследование завершится быстро и без неприятных сюрпризов.

После ужина мы занялись делами. Я приготовил кофе, Сэм вызвался помыть посуду. Кэсси разложила фотографии и результаты вскрытия на старом, натертом до блеска деревянном столике, села на пол и начала смотреть, покачиваясь взад-вперед и поедая из чашки свежую вишню. Я люблю смотреть на Кэсси, когда она сосредоточена. Погрузившись в себя, она не замечала ничего вокруг и вела себя как ребенок: чесала пальцем в затылке, складывала ноги в невероятных позах, грызла авторучку и вдруг выдергивала ее изо рта, что-то бормоча под нос.

— Пока мы ждем откровений от нашего медиума, — сказал я Сэму (Кэсси не глядя показала мне палец), — расскажи, как прошел твой день.

Сэм мыл тарелки с ловкостью старого холостяка.

— День прошел длинно. Звонок, потом разговор с кем-нибудь из служащих, которые все как один утверждали, что я должен побеседовать с кем-то еще, а затем переключали на голосовую почту. Не так-то просто выяснить, кто владеет землей. Я поинтересовался у своего дяди, имеется ли какой-то смысл в протестах против строительства шоссе.

— И?.. — спросил я, стараясь скрыть в голосе скептические нотки. Против Редмонда О'Нила я ничего не имел — для меня это был толстый красный джентльмен с копной седых волос, — но политики всегда вызывали у меня недоверие.

— Он сказал — нет. Точнее, он назвал их шилом в заднице… — Кэсси подняла брови. — Я только цитирую. Они несколько раз обращались в суд, требуя остановить строительство; я еще не установил точные даты, но Ред говорит, что слушания состоялись в конце апреля, начале июня и середине июля. Это совпадает с телефонными звонками Девлину.

— Очевидно, кто-то решил, что они не просто шило в заднице, — заметил я.

— В последний раз, несколько недель назад, они получили полный отказ. Но Ред не сомневается, что дело подадут на апелляцию. Его это не беспокоит.

— Еще бы, — усмехнулась Кэсси.

— Шоссе принесет много пользы, Кэсси, — мягко произнес Сэм. — Новые дома, новые рабочие места…

— Разумеется. А все-таки интересно, почему нельзя перенести все это «добро» на сотню ярдов в сторону?

Сэм покачал головой:

— Честно говоря, не знаю. Но Ред считает, что это необходимо.

Кэсси хотела что-то сказать, но промолчала.

— Перестань болтать и расскажи, что ты там нарыла, — вмешался я.

— Ладно, — вздохнула она и взяла чашку кофе. — Больше всего меня удивляет, что этот парень действовал словно нехотя.

— Что? — удивился я. — Мэддокс, да он два раза ударил ее по голове и задушил. Если он не хотел причинять ей вред…

— Нет, постой! — перебил Сэм. — Я хочу послушать.

Обычно во время профессиональных обсуждений я выступал в роли адвоката дьявола, и Кэсси легко затыкала мне рот, если я хватал через край. Но в Сэме была какая-то врожденная солидность и степенность, которая меня столько же восхищала, сколько и раздражала. Кэсси лукаво покосилась на меня и улыбнулась Сэму.

— Спасибо, Сэм. Так вот, посмотрим на первый удар: это был скорее толчок, который сбил ее с ног, не более. Она стояла к нему спиной и не двигалась; он вполне мог бы ударить ее по голове, но не сделал этого.

— Видимо, он просто не знал, с какой силой бить, — заметил Сэм. — Неопытный.

Вид у него был невеселый. Странно, но обычно мы предпочитаем замашки серийного убийцы. Тогда проще найти другие случаи, провести сравнение и получить больше доказательств. А если преступник новичок, все надо начинать с нуля.

— Кэсс, — спросил я, — ты думаешь, он «девственник»?

Задавая вопрос, я не знал, какой ответ хочу услышать.

Она рассеяно потянулась к вишне, продолжая смотреть записи, и я заметил, как дрогнули ее ресницы: она поняла, о чем я спрашиваю.

— Не знаю. Ясно, что он делал это нечасто, иначе не действовал бы так неуверенно. Но он мог совершить это давно, много лет назад. Нельзя исключать связи со старым делом.

— Серийные убийцы редко ждут двадцать лет, — произнес я.

— Ну, — пожала плечами Кэсси, — он и на сей раз не особенно старался. Девочка боролась, парень зажал ей рот, потом опять ударил — например, она пыталась вырваться, — и уже как следует. Но вместо того чтобы продолжать колотить ее по голове — после борьбы преступники обычно входят в раж, — убийца бросил булыжник и задушил жертву. И ладно бы задушил, это было бы проще: нет, он использовал полиэтиленовый пакет, причем сзади, чтобы не видеть ее лицо. Будто хотел отстраниться от содеянного, сделать его не столь жестоким.

Сэм поморщился.

— Или не любит пачкаться, — вставил я.

— Тогда зачем он вообще ее бил? Мог бы наброситься сзади и накинуть на голову пакет. Полагаю, он намеревался «отключить» ее, чтобы не видеть страданий девочки.

— И не был уверен, что сумеет подчинить ее себе, если она будет в сознании, — возразил я. — Вероятно, он слаб физически либо это действительно у него впервые и он не знал, как действовать.

— Пусть так. Я согласна, что необходимо искать человека, не склонного к насилию, — из тех, кто никогда не дрался во дворе и не проявлял агрессию, в том числе и сексуальную. Сомневаюсь, что в нашем случае изнасилование было сексуальным преступлением.

— Потому что он использовал предмет? — уточнил я. — Знаешь, некоторые из них вообще не могут возбудиться.

Сэм заморгал и отхлебнул кофе, чтобы скрыть замешательство.

— Да, но тогда он проник бы немного… глубже. Судя по словам Купера, это было скорее символическое действо: ни ран, ни буйства, ни садизма, лишь два дюйма ссадин и порванная плева. Да еще после смерти.

— Может, ему так нравится. Некрофил.

— О Господи, — вздохнул Сэм и оставил кофе.

Кэсси поискала сигарету, не нашла и взяла мою, покрепче. Когда она наклонилась к зажигалке, ее лицо на мгновение стало усталым и беззащитным. Я подумал, что ей приснится сегодня ночью, — может, Кэти Девлин с раскрытым в беззвучном крике ртом.

— Тогда бы он не отпустил ее так быстро. Опять же остались бы более явные следы насилия. Нет, ему не хотелось это делать. Но пришлось.

— Думаешь, убийца инсценировал половое преступление, желая сбить нас с толку?

Кэсси покачала головой:

— Не знаю. Будь это так, он бы сделал это как-то очевиднее: снял одежду, раздвинул ноги, — а он опять натянул на нее джинсы, даже застегнул… Тут больше похоже на психическое расстройство. Шизофреники редко бывают агрессивны, но если оставить их без таблеток в фазе обострения… Может, он считал, что ее надо обязательно убить и изнасиловать. Тогда понятно, почему он не собирался причинять ей боль, зачем использовал предмет и не стал имитировать половое преступление — не желал ее обнажать, не хотел, чтобы его считали насильником. И про алтарь тоже становится ясно.

— Что именно? — Я взял у нее сигареты и предложил Сэму, который, судя по его виду, в этом нуждался, но тот покачал головой.

— То, что убийца мог бы бросить девочку где-нибудь в лесу или в такой глуши, где ее не отыскал бы даже через сто лет, или просто оставить на земле. А он тащил ее до алтаря. Конечно, это мог быть эффектный жест, но я сомневаюсь: преступник не придал ей никакой особой позы, оставил лежать на левом боку, чтобы не была видна рана на голове, — опять же из отвращения к насилию. Думаю, он хотел проявить о ней заботу, уважение — защитить от зверей в лесу, убедиться, что девочку быстро обнаружат. — Кэсси потянулась к пепельнице. — Положительный момент в том, что шизофреника легко найти.

— А как насчет наемного убийцы? — произнес я. — Это тоже многое объясняет. Кто-то, например человек, звонивший по телефону, заплатил парню за работу, которая ему не нравилась.

— Вообще-то наемный убийца подходит нам еще больше. Кэти Девлин была очень благоразумной девочкой, как ты думаешь, Роб?

— Да, самой адекватной во всей семейке.

— Умная, собранная, с сильной волей…

— Такие не ходят по ночам на свидания с незнакомцами.

— Верно. Особенно если это не местный житель. Шизофреник вряд ли сумел бы вести себя достаточно нормально, чтобы выманить ее из дома. Видимо, это был вполне приличный и приятный человек, умевший обращаться с детьми. Кэти знала его и доверяла ему. Она не чувствовала в нем угрозу.

— Или в ней, — добавил я. — Сколько весила Кэти?

Кэсси пролистала записи.

— Семьдесят восемь фунтов. Если ее несли недалеко, это могла сделать и женщина, но очень сильная. Софи не заметила, чтобы тело тащили по земле. Так что, если опираться на статистику, я за парня.

— А родители ни при чем? — с надеждой спросил Сэм.

Кэсси скорчила гримасу.

— При чем. Если кто-нибудь из них надругался над ней, Кэти могла пригрозить, что обо всем расскажет. Тогда сам насильник или второй родитель решил: ее надо убить, чтобы спасти семью. Может, они пытались инсценировать половое преступление, но у них не хватило духу сделать все как надо… В общем, я более или менее уверена лишь в одном — мы ищем не психопата и не садиста. Наш парень не собирался унижать девочку и наслаждаться ее страданиями. Мы ищем того, кому это было неприятно, кто пошел на это по необходимости. Вряд ли он станет еще как-то заявлять о себе, привлекать внимание. И он не повторит что-нибудь подобное в ближайшее время — разве что почувствует какую-то угрозу. Кстати, я полагаю, что преступник местный. Конечно, судебный психолог мог бы составить портрет получше, но…

— Ты изучала психологию в Тринити-колледже? — поинтересовался Сэм.

Кэсси кивнула и взялась за вишню.

— Бросила на четвертом курсе.

— Почему?

Она сплюнула в ладонь вишневую косточку и одарила Сэма улыбкой, которую я хорошо знал: преувеличенно приятная, расплывавшаяся во все лицо, так что становилось не видно глаз.

— А что бы вы тут без меня делали?

Я понимал, что она не скажет правды. Сам я не раз задавал Кэсси этот вопрос и получал самые разные ответы, от «потому что там я не могла прикалываться над тобой» до «меня тошнило от тамошней еды». В Кэсси всегда было что-то загадочное. Отчасти поэтому она мне нравилась, и мое восхищение возрастало от того, что ее загадочность не бросалась в глаза, точно достигла высокой степени, после которой стала практически невидимой. Наоборот, Кэсси всегда выглядела простой и открытой, как ребенок, и в определенной степени так оно и было: что вы видели, то и получали. Но многого вы не видели, даже не догадывались, и данная сторона в жизни Кэсси привлекала меня больше всего. Мы дружили давно, но я знал, что в ней есть какие-то потайные «комнаты», куда она меня не только не пустит, но даже не намекнет на их существование. Были вопросы, на которые она не отвечала, темы, какие Кэсси затрагивала лишь в общих чертах, а когда ее пытались прижать к стенке, она смеялась и ускользала с ловкостью профессиональной фигуристки.

— Хорошая работа, — произнес Сэм. — Не важно, с дипломом или без.

Кэсси подняла брови.

— Сначала посмотрим, окажусь ли я права.

— Почему он держал ее целые сутки? — вздохнул я.

Вопрос мучил меня с самого начала — он невольно наводил на скверные мысли, напрашивался неприятный вывод, что если преступник не отпускал жертву, то мог оставить ее и дольше, она могла просто исчезнуть без следа, так же как Питер и Джеми.

— Если я права насчет того, что убийца старался дистанцироваться от преступления, тогда дело не в том, что он не хотел. Наоборот, он предпочел бы скорее избавиться от девочки. Раз он ее держал, значит, у него не было выбора.

— Он живет не один, и ему пришлось ждать, когда все уйдут?

— Не исключено. Но я вот думаю, а случайно ли преступник выбрал именно раскопки? Вдруг ему надо было оставить ее там? Например, потому что таков был его великий план или у него просто нет машины, а это место самое удобное. Версия совпадает с показаниями Марка, что он не видел ночью автомобилей, — значит, убийство произошло где-то недалеко, скажем, в одном из домов в конце поселка. Может, он собирался избавиться от трупа еще в понедельник, но заметил Марка и его костер. Убийца испугался и спрятал труп на сутки.

— Если только убийца не сам Марк, — заметил я.

— У него есть алиби на ночь вторника.

— От девушки, которая от него без ума.

— Мел не какая-то безвольная дурочка. У нее есть мозги, и она понимает, как все серьезно. Если бы Марк прямо посреди любовных игр выскочил из постели и пошел прогуляться часа на два, она бы нам об этом рассказала.

— У него мог быть сообщник. Та же Мел или кто-нибудь другой.

— И что, они прятали тело за ближайшим холмиком?

— А какой мотив у Марка? — спросил меня Сэм. Он ел вишню и с интересом наблюдал за нами.

— Мотив? У него не все дома, — ответил я. — Ты бы его послушал. С виду нормальный человек — достаточно нормальный, чтобы внушить доверие ребенку, — но стоит ему заговорить о раскопках, и он начинает нести бред про служение и богохульство… Сейчас раскопки под угрозой из-за строительства шоссе; может, Марк решил, что человеческая жертва умилостивит богов и они, как в старину, сойдут небес и все уладят.

— Если это окажется языческим жертвоприношением, — проговорил Сэм, — не хотел бы я быть тем, кто сообщит о нем О'Келли.

— Пусть он лучше сам ему расскажет. А мы возьмем билеты в первый ряд.

— Марк не чокнутый, — заявила Кэсси.

— Неужели?

— Нет. Работа заполняет всю его жизнь.

— Жаль, ты их не видел, — обратился я к Сэму. — Это больше напоминало свидание, чем допрос. Мэддокс постоянно кивала и хлопала ресницами, говорила, что прекрасно понимает его чувства…

— Так оно и есть! — перебила Кэсси. Она бросила записи Купера и вернулась на диван. — И я не хлопала ресницами. Когда это случится, ты сразу заметишь.

— Ты понимаешь его чувства? Тоже молишься богу археологии?

— Нет, дуралей. Замолчи и слушай. Насчет Марка у меня есть версия. — Она сбросила туфли и подобрала под себя ноги.

— О Боже! — воскликнул я. — Сэм, надеюсь, ты не торопишься?

— У меня всегда найдется время для хорошей версии, — улыбнулся Сэм. — Может, я заодно выпью, раз мы уже закончили работу?

— Мудрая мысль, — одобрил я.

Кэсси пихнула меня ногой.

— Найди виски или что-нибудь еще.

— Так вот, — сказала она. — Мы должны во что-то верить…

— Зачем? — усмехнулся я.

Такое вступление показалось мне интригующим и неожиданным. Сам я не религиозен, и Кэсси, насколько мне известно, тоже.

— Потому что должны. В каждом обществе была своя система верований. Но сейчас… много ли ты знаешь настоящих христиан? Не тех, кто просто ходит в церковь, а настоящих — людей, которые пытаются идти по стопам Иисуса? Я уже не говорю про веру в какие-то политические идеалы. У нашего правительства вообще нет идеалов, насколько я могу судить…

— Большие откаты для друзей! — бросил я через плечо. — Чем не идеалы?

— Эй! — с упреком сказал Сэм.

— Извини, — отозвался я. — Я не имел в виду кого-то конкретно.

— И я тоже, Сэм, — добавила Кэсси. — У государства нет никакой идеологии, поэтому каждому приходится создавать свою веру.

Я нашел виски, кока-колу, лед и три стакана и перетащил все это на кофейный столик.

— Ты говоришь о суррогатных религиях? Всех этих яппи, которые увлекаются нью-эйджем, практикуют тантрический секс и «фэншуют» свои внедорожники?

— Их тоже, но я больше думаю о людях, выстраивающих свои религиозные воззрения на иных основаниях. Например на деньгах — чем не идеология для государства? Я не про откаты. Сэм. Сегодня, если ты мало получаешь, это уже не просто твоя личная проблема, а безответственность. Раз у тебя нет большого дома и дорогой машины — значит, ты несостоятельный член общества.

— Зато когда просишь прибавки, — вставил я, вытаскивая лед из холодильника, — ты тоже несостоятельный член общества, поскольку пытаешься урвать часть прибыли у шефа, работающего на благо экономики.

— Верно. Если ты не богат, то сиди и помалкивай, как ничтожество, и нечего рассчитывать, что приличные люди станут за тебя трудиться.

— Ну, — сказал Сэм, — не думаю, что все так уж плохо.

Мы вежливо промолчали. Я собрал со столика рассыпавшиеся льдинки. Сэм от природы был неисправимым оптимистом, и, что еще важнее, его семья владела несколькими домами в Болсбридже. В общем, не стоило ждать от него объективности в социально-экономических вопросах.

— Существует еще одна важная религия в наши дни, — продолжила Кэсси, — культ тела. Вся эта нравоучительная реклама и лавина информации о вреде курения и алкоголя, о фитнесе…

Я стал наливать виски, поглядывая на Сэма, чтобы вовремя остановиться. Он поднял руку, улыбнулся и взял стакан.

— После этого мне всегда хочется проверить, сколько сигарет я смогу выкурить за раз, — заметил я.

Кэсси вытянула ноги на диване; я приподнял их, чтобы усесться рядом, положил себе на колени и стал смешивать ей напиток — много льда и много колы.

— Мне тоже. Но речь идет не только о вреде для здоровья — нам стараются внушить, будто это плохо и с моральной точки зрения. Словно, занимаясь физзарядкой по утрам и потребляя меньше жира, ты становишься совершенной личностью. Я уже не говорю про кошмарную рекламу, где курение не просто глупость, а прямо мировое зло. Людям нужны хоть какие-то правила для принятия решений. А все эти йогуртовые добродетели и финансовое фарисейство лишь заполняют вакуум. Но главная проблема в том, что у нас все шиворот-навыворот. Мы не совершаем правильные поступки, надеясь, что нас за это вознаградят; само по себе вознаграждение и есть правильная штука.

— Не забудь про выпивку, — напомнил я. Кэсси разошлась и размахивала руками, не обращая внимания на свой стакан. — А какое это имеет отношение к нашему чокнутому Марку?

Она вздохнула и отхлебнула виски.

— Вот какое. Марк верит в археологию и в наследие прошлого. Такова его вера. Это не абстрактный набор принципов, не тело и не счет в банке, а вполне конкретная часть его реальной жизни, каждодневный труд, и не важно, оплачивается он или нет. Марк этим живет. Он не чокнутый, а нормальный, и что-то неладно должно быть с обществом, где подобных людей считают странными.

— Этот парень совершал воздаяния какому-то языческому богу! — воскликнул я. — Не думаю, что со мной что-то неладно, если такие вещи кажутся мне немного странными. Поддержи меня, Сэм.

— Кто, я? — Сэм удобно устроился на диване и слушал нашу беседу, трогая рассыпанные на подоконнике камни и ракушки. — Ну, я бы сказал, он очень молод. Вот когда заведет жену и детей… его это образумит.

Мы с Кэсси переглянулись и разразились смехом.

— А что? — спросил Сэм.

— Ничего, — ответил я. — Не обращай внимания.

— Я бы с удовольствием пригласила тебя и Марка на пару кружек пива, — произнесла Кэсси.

— Там бы я его быстро расколол, — заметил Сэм, и мы снова рассмеялись.

Я откинулся на спинку дивана и глотнул виски. Мне нравился разговор. Вообще это был хороший, уютный вечер. По стеклу стучал мелкий дождь, в комнате негромко пела Билли Холидей, и даже присутствие Сэма пришлось мне по душе. Я находил его все более приятным. Общество Сэма, подумал я, в любой компании не будет лишним.

— Ты полагаешь, мы должны исключить Марка? — обратился я к Кэсси.

Она отхлебнула виски и промолвила:

— Да, несмотря на его чокнутость. Я уже упоминала, что преступник находился в нерешительности. Но мне трудно представить колеблющегося Марка — по крайней мере в серьезных вопросах.

— Везучий Марк, — заключил Сэм.

— Интересно, — спросил Сэм позднее, — как вы познакомились с Кэсси?

Он потянулся к стакану.

Вопрос странный и застал меня врасплох. Честно говоря, я почти забыл про Сэма. Кэсси покупает отличное спиртное, виски «Коннемара» с горьким болотным привкусом, и мы захмелели. Беседа понемногу затихала. Сэм молча изучал корешки расставленных на полке книг, я вытянулся на диване, рассеянно прислушиваясь к музыке. Кэсси была в ванной комнате.

— А, ясно. Ну, тогда она только пришла в отдел. Как-то вечером у нее сломался велосипед, и я подбросил ее до дома.

— Ясно, — сказал Сэм. Он выглядел немного возбужденным, что для него нехарактерно. — Я так сразу и подумал, что раньше вы не были знакомы. Но кажется, будто вы знаете друг друга чуть ли не с детства. Вот я и спросил, можно ли вас назвать старыми друзьями или… ну, ты понял.

— Мы много общались, — продолжил я. Люди часто принимали нас за родственников или за друзей детства, и почему-то меня это всегда наполняло тайной радостью. — Наверное, родственные души.

Сэм кивнул:

— Вы с Кэсси… — Он прочистил горло.

— Что я такое натворила? — с подозрением воскликнула Кэсси, вернувшись в комнату.

— Ничего, — ответил я.

— Я просто спросил Роба, не были ли вы знакомы до того, как ты пришла в отдел, — объяснил Сэм. — В колледже или еще где-нибудь.

— Я не учился в колледже.

Я понял, о чем хотел спросить меня Сэм. Большинство людей рано или поздно задают этот вопрос, но Сэм никогда не был любопытным.

— Серьезно? — отозвался Сэм, пытаясь скрыть удивление. — Я думал, Тринити-колледж, совместные пары…

— Мы с ним не встречались со времен Адама, — объявила Кэсси, и после молчания мы оба начали давиться от смеха.

Сэм смотрел на нас, улыбаясь и качая головой.

— Вы оба сумасшедшие, — вздохнул он и пошел вытряхивать пепельницу.

Я сказал Сэму правду — я никогда не учился в колледже. Школу закончил, как ни странно, неплохо, с двумя тройками и одной четверкой, этого было достаточно, чтобы куда-то поступить, но не подал никаких заявок. Всем говорил, будто собираюсь пропустить год и как следует подготовиться, но на самом деле мне просто ничего не хотелось делать.

Чарли решил поехать в Лондон, изучать экономику, и я отправился вместе с ним: мне было все равно. Отец арендовал для него полквартиры в фешенебельном районе, где в комнатах паркетные полы, а двери открывал привратник. Мне подобная роскошь была не по карману, поэтому я снял грязноватую каморку в бедной части города, и Чарли взял себе соседа, голландского студента, который должен был уехать домой на Рождество. План заключался в том, что за это время я подкоплю денег и присоединюсь к другу, но уже задолго до Рождества стало ясно, что я никуда не переселюсь — не из-за денег, а потому что мне совершенно неожиданно понравилась моя каморка и новая, свободная и безалаберная, жизнь.

После интерната одиночество ударило мне в голову как хмель. В первую ночь я несколько часов лежал в кровати без сна, ловил пряные запахи еды, аппетитными струйками сочившиеся из коридора, слушал, как два соседа за стеной переругиваются и где-то рядом немилосердно фальшивит скрипка. Мысль, что никто меня сейчас не видит и не спросит, что я делаю, или потребует делать что-нибудь иное, приводила меня в такой восторг, словно моя комнатка в любой момент могла отделиться от дома и поплыть над крышами и над рекой, покачиваясь среди звезд как радужный мыльный пузырь.

Так прошло почти два года. Большую часть времени я жил на пособие по безработице и иногда, если меня сильно доставали или хотелось произвести впечатление на девушку, работал несколько недель на стройке либо занимался перевозкой мебели. С Чарли мы скоро разошлись (я еще помню ошарашенное выражение его лица, когда он увидел мое жилище). Раза два в месяц мы ходили в паб, порой я посещал его вечеринки, где познакомился с большинством своих подруг, в том числе с закомплексованной Джеммой, имевшей проблемы с алкоголем. У него были неплохие друзья — товарищи по учебе, но они говорили на своем языке, который я не знал и не желал знать, пускали в ход всякие жаргонные словечки и понятные только посвященным шуточки, поэтому я почти не участвовал в беседах.

Честно говоря, не помню, что я делал эти два года. Видимо, ничего. В современном обществе это считается немыслимым, но я обнаружил в себе талант к полному и блаженному безделью, которое людям доступно только в детстве. На окне у меня висел граненый хрусталь от старой люстры, и я мог провести полдня, лежа на кровати и наблюдая, как он пускает по комнате солнечные зайчики.

Я много читал. Так было всегда, но в те два года зарылся в книги с головой и поглощал их с почти сладострастной ненасытностью. Записался в местную библиотеку и брал все, что мог унести, а потом запирался в комнате и читал напролет целую неделю. Мне нравились старые авторы, чем старее, тем лучше — Толстой, По, трагедии эпохи короля Якова, допотопные переводы Лакло, — и когда я наконец выходил на свет божий, щурясь и хлопая ресницами, то еще несколько дней жил в легком и прозрачном ритме книг.

Телевизор я тоже смотрел много. Во второй год меня особенно увлекли документальные фильмы о криминалистике, их показывали поздно вечером по каналу «Дискавери». Больше всего меня интересовали не сами преступления, а сложный процесс их распутывания. Восхищало железное упорство, с каким стройные агенты ФБР или толстопузые шерифы из Техаса складывали один за другим фрагменты разрозненной картины, пока все наконец не вставало на свои места и ответ не оказывался у них в руках, абсолютно ясный и неопровержимый. Они напоминали мне фокусников, бросающих в шляпу горстку лоскутков и вытаскивающих из нее, под гром фанфар и аплодисменты зрителей, целый шелковый платок. Только здесь было в тысячу раз лучше — ведь все происходило в действительности и не предполагало, как я тогда думал, никакого надувательства.

Разумеется, это нельзя назвать реальной жизнью, хотя время от времени я устраивался на работу и каждый раз это оказывалось шоком. Однажды меня лишили пособия по безработице, Чарли объявил, что женится, а внизу поселился шумный сосед с нездоровой страстью к рэпу, и я понял, что пора перебираться в Ирландию, поступать на курсы в колледж и становиться детективом. По своей каморке я не скучал, однако два волшебно легких и беспечных года до сих пор остаются для меня одним из самых счастливых моментов жизни.

Сэм ушел около половины двенадцатого — от Сэндимаунта до Болсбриджа рукой подать. Надевая куртку, он бросил на меня быстрый взгляд.

— Тебе в какую строну? — спросил он.

— Думаю, твой последний автобус уже ушел, — небрежно бросила мне Кэсси. — Если хочешь, могу предложить свой диван.

Я мог бы ответить, что уеду на такси, но подумал, что Кэсси права: Сэм не Куигли — не будет многозначительно улыбаться и подмигивать нам на следующий день.

— Да, наверное, ушел, — согласился я, взглянув на часы. — Я не слишком тебя стесню?

Если Сэм и удивился, то ничем себя не выдал.

— Тогда до завтра, — произнес он. — Спокойной ночи.

— Он в тебя втюрился, — заметил я, когда Сэм ушел.

— Боже, как ты предсказуем, — вздохнула Кэсси и полезла в гардероб за пуховым одеялом и моей футболкой.

— «Я хочу послушать, что скажет Кэсси», «Кэсси так хорошо работает»…

— Райан, если бы Бог желал осчастливить меня тупоголовым занудой братцем, то дал бы мне его. К тому же ты совершенно не умеешь передразнивать.

— А он тебе тоже нравится?

— Если бы это было так, я бы показала ему свой фирменный фокус, завязав в узел язык с черенком вишни.[13]

— Врешь, не сможешь. Покажи.

— Господи, Райан, я шучу. Давай спать.

Мы раздвинули диван, Кэсси включила настольную лампу, я выключил верхний свет. В полумраке постель выглядела маленькой, теплой и уютной. Кэсси нашла длинную футболку, в которой обычно спала, и ушла переодеться в ванную комнату. Я сунул носки в ботинки и затолкал под диван, разделся до трусов, натянул свою футболку и залез под второе одеяло. Вся процедура у нас разыгрывалась по нотам. Я слышал, как Кэсси умывается и напевает песенку: «Словно черный король с королевой червей, он сегодня с тобой, а наутро — ничей…» Мелодия была грустная, и она бормотала слова еле слышно, сглатывая концы строк.

— Ты действительно так относишься к нашей работе? — спросил я, когда она вернулась — босиком, с голыми ногами, маленькими, но мускулистыми, как у мальчишки. — Как Марк к своей археологии?

Я приберег этот вопрос на то время, когда уйдет Сэм. Кэсси взглянула на меня с насмешливой улыбкой.

— Я никогда не выливала выпивку на пол в нашей дежурке. Клянусь.

Я ждал. Она скользнула под одеяло и оперлась на локоть. В свете лампы лицо Кэсси казалось теплым и почти прозрачным, как матовое стекло. Я не знал, захочет ли она ответить даже теперь, когда нет Сэма, но вскоре она произнесла:

— Мы работаем с правдой, ищем правду. Это серьезное дело.

— Значит, вот почему ты не любишь лгать?

Одна из странностей Кэсси, особенно удивительная для детектива. Она не прибегала к приемам и вопросам, которые требовали явного обмана, предпочитая сложные хитросплетения фраз. Я ни разу не слышал, чтобы Кэсси открыто лгала.

Она пожала плечами:

— Я не сильна в парадоксах.

— А я, наверное, силен.

Кэсси легла на спину и рассмеялась.

— Надо записать это в твое личное досье. Мужчина, шесть футов роста, специалист по парадоксам…

— Сексуально гиперактивен…

— Ищет свою Бритни для…

— Эй!

Она подняла брови.

— Что-то не так?

— Зачем меня позорить? Бритни — для мужчин с плохим вкусом. Мне нужна хотя бы Скарлет Йохансон.

Мы дружно рассмеялись. Я с довольным вздохом вытянулся на диване, и Кэсси выключила лампу.

— Спокойной ночи.

— Хороших снов.

Кэсси засыпала легко и быстро, как котенок. Через минуту я услышал ее глубокое и ровное дыхание с маленькой задержкой в каждом вдохе: верный признак, что она спит. А я, если отключился, даже не слышу будильник, зато сам процесс засыпания может длиться несколько часов. Однако с Кэсси мне это всегда удавалось гораздо легче, несмотря на неровности дивана и странные скрипы и трески в старом доме. Даже сейчас, когда мой сон разладился, я часто стараюсь вообразить себя в той постели: мягкая фланель одеяла щекочет щеку, в воздухе висит острый аромат виски, и Кэсси тихо что-то шепчет, поворачиваясь во сне.

В дом вошла какая-то парочка, шушукаясь и посмеиваясь, поднялась по лестнице и исчезла в квартире снизу. Их смех и болтовню приглушили стены. Я попал в один ритм с дыханием Кэсси и почувствовал, как реальность приятно расплывается в дремотных образах: вот Сэм объясняет, как построить лодку, а Кэсси сидит на выступе окна между двумя каменными горгульями и хохочет. Море находилось на противоположном конце города, и я не мог услышать его шум, но казалось, я различаю, как плещутся волны.

9

Теперь, оглядываясь в прошлое, мне кажется, что мы втроем буквально не вылезали из квартиры Кэсси. Расследование продолжалось не более месяца, да и в то время у нас находились другие занятия, но в моей памяти самое яркое пятно оставили именно эти вечера, точно их залили особенной блестящей краской. Погода испортилась, на дворе стояла осень, ветер завывал между крышами, и дождь, барабаня по оконным рамам, просачивался сквозь щели и струйками стекал на подоконник. Кэсси топила камин, и мы дружно сидели у огня, обложившись бумагами и обсуждая новые версии, а потом переходили к ужину — разные варианты пасты в исполнении Кэсси, сандвичи с говядиной — в моем, или легкая экзотика от Сэма: сочные тако и что-то из тайской кухни с острым арахисовым соусом. За ужином пили вино, затем виски в разных смесях, а когда хмель начинал действовать, откладывали в сторону дела, сбрасывали обувь, включали музыку и болтали допоздна.

Кэсси, как и я, была единственным ребенком в семье, поэтому мы обожали рассказы Сэма о его детстве: много детей (четверо братьев и три сестры), бегавших в старом сельском доме в Голуэе, бесконечные игры в ковбоев и индейцев, ночные вылазки на заброшенную мельницу, спокойный великан-отец и хозяйственная мать, вынимавшая из печи горячий хлеб, стучавшая по столу деревянной ложкой и пересчитывавшая детей по головам, чтобы убедиться, все ли вернулись на обед.

Родители Кэсси погибли в автокатастрофе, когда ей было пять лет; ее воспитывали дядя и тетя, жившие в ветхом домике. Она рассказывала нам, как брала взрослые книги из их библиотеки: «Золотую ветвь», «Метаморфозы» Овидия, «Мадам Бовари», — и хотя умирала от скуки, но дочитывала до конца, сидя на веранде в плетеном кресле и поедая яблоки под монотонный стук дождя. Однажды она забралась под старый шкаф и нашла там блюдце из китайского фарфора, пенни времен Георга VI и два письма какого-то солдата, писавшего с фронта во время Первой мировой войны. Никто не мог вспомнить, кто он такой, и половина строчек в послании вымарала цензура.

Я до двенадцати лет почти ничего не помнил, да и позже воспоминания собирались в какие-то унылые ряды — то серых кроватей в общей спальне, то холодных душевых с запахом хлорки, то мальчишек в школьной форме, хором распевавших протестантские гимны о верности и долге. Для нас с Кэсси детство Сэма представлялось историей из книжки с яркими картинками, где краснощекие малыши со смехом бегают наперегонки с лохматым псом. «Расскажи нам, как ты был маленьким», — говорила Кэсси, поудобнее устраиваясь на диване и подтягивая рукава на свитере, чтобы взять бокал с виски.

Впрочем, в разговорах Сэм обычно играл роль «подсобного», и меня это радовало в глубине души. Кэсси и я потратили два года, чтобы настроиться на одну волну и разработать целую систему из известных нам одним словечек и условных знаков, а Сэм попал в нашу компанию случайно, поэтому не было ничего зазорного в том, что он всегда держался немного отчужденно, бросая свои реплики со стороны. Его, похоже, это совсем не беспокоило. Сэм вытягивался на диване со стаканом в руке, стекло отбрасывало янтарные блики на ковер, и он с улыбкой следил затем, как мы рассуждаем о сущности времени, Т. С. Элиоте и научных объяснениях природы полтергейста. Разумеется, все это выглядело немного по-детски, тем более что мы с Кэсси ребячились напропалую («Укуси меня», — говорила она, и я хватал зубами ее за руку и кусал до тех пор, пока она не молила о пощаде), но в ранней юности у меня не было подобных бесед, и теперь я был от них в восторге.

Да, я все романтизирую, такая уж у меня натура. Вероятно, эти вечера были сочными и аппетитными, как корочка на пироге, зато остальной день бил по нервам и изматывал до предела. Официально мы трудились с девяти до пяти, но часто являлись утром еще до восьми, а уходили после восьми да еще брали с собой работу: протоколы допросов, свидетельские показания, записи, отчеты. Ужинать мы начинали в девять или десять, к полуночи разговор вертелся вокруг расследования, и лишь к двум часам мы выдыхались и падали в постель. У нас развилась нездоровая страсть к кофеину, и мы перестали обращать внимание на усталость. Однажды в пятницу вечером один из наших новых «летунов» по имени Корри на прощание сказал: «Ладно, ребята, до понедельника», — чем вызывал дружный смех, и О'Келли, хлопнув его по плечу, возразил: «Нет, паренек, жду тебя завтра к восьми».

Кстати, Розалинда Девлин мне в ту пятницу так и не позвонила. Часов в пять вечера, измаявшись от ожидания и беспокойства, я сам позвонил ей на мобильник. Она не ответила. Видимо, рядом родители, сказал я себе, а может, помогает организовать похороны, присматривает за Джессикой или просто плачет у себя в комнате, но тревога все равно осталась, она засела во мне, как гвоздь в подошве.

В воскресенье я, Кэсси и Сэм отправились на похороны Кэти. Рассказы, будто убийц тянет на могилу жертвы, по большей части легенда, но попробовать стоило; к тому же О'Келли решил, что это будет неплохо в плане пиара. Местную церковь построили в семидесятые годы, когда в моду вошел бетон, а Нокнари обещали превратить в новый мегаполис. Она была огромной, холодной и уродливой, с какими-то полуабстрактными сценами несения креста и громким эхом, разносившимся среди бетонных стен. Мы стояли в глубине зала в неброских темных костюмах и наблюдали, как прибывает публика: фермеры с кепками под мышкой, старушки в головных платках, модно одетые подростки, делавшие вид, что им на все плевать. Маленький, отделанный золотом белый гроб перед алтарем производил жуткое впечатление. Появилась Розалинда, она шла, опустив голову и сгорбив плечи, между своей матерью и тетей Верой. Джонатан с пустым взглядом шествовал за ними, ведя к первому ряду Джессику.

В воздухе пахло сыростью, ладаном и сухими цветами, на сквозняке оплывали свечи. У меня слегка кружилась голова — я забыл позавтракать, — и все вокруг смахивало скорее на воспоминание, чем на явь. Позднее я понял почему: двенадцать лет подряд я посещал мессы в этой церкви и, не исключено, сидел на одной из скамей во время поминальной службы по Питеру и Джеми. Кэсси незаметно потирала руки, пытаясь согреть.

Священник, очень молодой и серьезный, старался не ударить лицом в грязь, прибегая к обычному набору усвоенных в семинарии штампов. Хор белолицых девочек в школьной форме — одноклассниц Кэти — стоял плечом плечу и теребил листочки с нотами. Они пели гимны для утешения скорбящих, но их голоса звучали тонко и неуверенно, а некоторые и вовсе срывались. «Куда бы ни шел ты, я буду с тобой; иди смелее, иди за мной…»

Возвращаясь от причастия, Симона Кэмерон поймала мой взгляд и ответила кивком; глаза у нее вместо золотистых стали красными. Члены семьи вставали со скамьи и клали на гроб поминальные подарки: книжка от Маргарет, игрушечный кот от Джессики, карандашный рисунок Джонатана, висевший над кроватью Кэти. Последней приблизилась Розалинда и положила две розовые балетные туфельки, связанные между собой шнуровкой. Она нежно погладила их, наклонилась к гробу и разрыдалась, рассыпав по крышке каштановые локоны. Где-то в первом ряду послышался всхлип.

Небо было серо-белым, ветер в церковном дворике срывал с деревьев сухие листья. Репортеры перевешивались через ограду, щелкая фотовспышками. Мы нашли укромный уголок и внимательно рассмотрели присутствующих, но, естественно, не увидели ничего подозрительного.

— Много народу, — пробормотал Сэм. — Надо бы заснять всю эту компанию и проверить, нет ли кого лишних.

— Его здесь нет, — сказала Кэсси. — И вряд ли будет. Думаю, он даже газеты не читает. А если с ним заговорят об этом, сменит тему.

Розалинда, прижав к губам платок, медленно спустилась по ступенькам церковного крыльца, подняла голову и увидела нас. Она высвободила руку у державших ее матери и тетки и бросилась к нам в затрепетавшем на ветру черном платье.

— Детектив Райан… — Розалинда сжала обеими ладонями мою руку, глядя на меня мокрыми от слез глазами. — Я этого не вынесу. Вы должны поймать человека, который сотворил это с моей сестрой.

— Розалинда! — хрипло крикнул за ее спиной Джонатан, но она даже не обернулась. Ее руки были тонкими, мягкими и очень холодными.

— Делаем все, что в наших силах, — произнес я. — Мы сможем поговорить завтра?

— Я постараюсь. Жаль, что я не сумела в пятницу, но не получилось… — Она быстро оглянулась через плечо. — Мне надо идти. Пожалуйста, найдите его, детектив Райан, пожалуйста…

Я услышал щелчки камер. На следующий день один из снимков — Розалинда с умоляющим видом стоит в профиль, я смотрю на нее с дурацки открытым ртом — появился на первой страницы одной бульварной газетенки с подписью: «Прошу вас, отомстите за мою сестру!» Квигли потом доставал меня целую неделю.

В первые две недели операции «Весталка» мы делали все возможное и невозможное. Объединив наши силы с «летунами» и полицией, поговорили практически с каждым, кто жил в радиусе четырех миль от Нокнари, и со знакомыми Кэти. В городке нашелся житель с диагнозом «шизофрения», но был совершенно безобиден и вел себя тихо, хотя уже три года не получал никаких лекарств. Мы проверили банковские карточки тех, кто жертвовал в фонд помощи Кэти, и установили слежку за людьми, приносившими цветы на каменный алтарь. Допросили лучших подруг Кэти — Кристину Мерфи, Элизабет Макгиннис, Марианну Кэйси: заплаканных хрупких дрожащих девочек, с отсутствием полезной информации; несмотря на это, они меня озадачили. Меня всегда раздражает, когда люди сокрушаются насчет того, как быстро нынче взрослеют дети (мои дед и бабка в шестнадцать лет работали за взрослых, что даст сто очков вперед любому пирсингу), но тем не менее: у подруг Кэти было такое ясное и трезвое представление об окружающем мире, какое даже не снилось нам во времена нашего счастливого отрочества. «Мы думали, может, у Джессики развилась дислексия, — говорила Кристина тоном тридцатилетней, — но не хотели спрашивать. А как вы считаете, Кэти убил педофил?»

Судя по всему, ответ был «нет». Несмотря на теорию Кэсси, что преступление не имело сексуального характера, мы проверили всех осужденных насильников в южном Дублине, а также тех, кого посадить по каким-либо причинам не удалось, и общались с парнями, которым выпал неблагодарный труд выслеживать и заманивать в ловушку педофилов в Интернете. Обычно мы общались с парнем по имени Карл — худощавым, с бледным, изборожденным морщинами лицом. Он сказал нам, что проработал восемь месяцев, но уже хочет уйти: у него двое детей, старшему еще нет семи, и он не может смотреть на них как раньше. Проведя день на работе, он чувствует себя таким грязным, что не решается обнять их на ночь.

По словам Карла, в Интернете было много болтовни и пересудов по поводу Кэти Девлин, и мы читали сотни страниц форумов и чатов, погружаясь в мрачный и незнакомый мир, откуда каждый раз возвращались без добычи. Один собеседник, правда, подозрительно сочувственно относился к убийце («Думаю, он просто ОЧЕНЬ СИЛЬНО ее любил, а она не понимала, вот он и свихнулся»), но в момент убийства Кэти он был онлайн, обсуждая сравнительные достоинства девочек из Европы и Восточной Азии. В тот вечер мы с Кэсси напились.

Команда Софи прошлась по дому чуть ли не с зубной щеткой — искали волокна ткани и другие вещественные доказательства, однако не обнаружили ни пятен крови, ни предметов, похожих на тот, который использовали при изнасиловании. Я пролистал финансовые отчеты: Девлины жили очень скромно (одна семейная поездка на Крит четырехлетней давности, да и та в кредит; балетные уроки Кэти и скрипка Розалинды; «тойота» 99-го года выпуска) и почти не имели сбережений, зато у них не было долгов, они практически полностью выкупили дом и всегда исправно оплачивали телефонные счета. Мы не нашли сомнительных сумм на банковском счету, жизнь Кэти никто не застраховывал: все было чисто.

На «горячую линию» поступало множество звонков, по большей части абсолютно бесполезных: от людей, чьи соседи «странно» вели себя и не хотели участвовать в местном самоуправлении; от тех, кто видел каких-то зловещих личностей на другом конце страны; от психопатов-экстрасенсов, «прозревавших» всю картину преступления, и от психопатов иного сорта, долго и нудно объяснявших нам, что Господь покарал общество за грехи. Мы с Кэсси потратили целое утро на парня, уверявшего нас, будто Бог наказал Кэти за то, что она нескромно выставляла себя в балетном костюме перед читателями «Айриш таймс». Честно говоря, мы возлагали на него надежды: он отказался говорить с Кэсси под тем предлогом, что женщины вообще не должны работать и в джинсах она выглядит непристойно (по его мнению, лучшим образцом женской скромности являлась Фатимская Божья Матерь). Увы, у него оказалось безупречное алиби — в понедельник он всю ночь провел в квартале «красных фонарей» на Бэггот-стрит, где, будучи в стельку пьяным, поливал грязью местных проституток и записывал автомобильные номера их клиентов, пока сутенеры не вышвырнули его оттуда. Потом парень все-таки вернулся, и тогда пришлось приезжать полиции и запирать его в камеру, где он просидел до четырех утра. Очевидно, подобные представления происходили довольно регулярно, потому что многие были в курсе его фокусов и с удовольствием подтверждали их, заодно едко прохаживаясь насчет сексуальных предпочтений парня.

Это были странные недели, странные и сумбурные. Даже сейчас мне трудно описать их. В них было полно всяких деталей и мелочей, на первый взгляд несущественных и не связанных друг с другом, как буквы в запутанной шараде: мешанина из незнакомых лиц, обрывков фраз и звонков по телефону, которая била нам в глаза точно вспышки света. Позднее мы осознали, что эти мелочи выстроились в ряд и встали по своим местам, образовав четкую и ясную картину.

К тому же в первое время все шло просто ужасно. Мы не желали в это верить, но дело явно заходило в тупик. «Ниточки», за которые я пытался ухватиться, обрывались на середине, на совещаниях О'Келли нервничал, размахивая руками, и кричал, что мы не можем ударить в грязь лицом и чем труднее случай, тем больше сил надо в него вкладывать. Газеты взывали к правосудию и печатали якобы фотографии Питера и Джеми, какими они могли бы выглядеть в наше время. Не помню, чтобы я когда-нибудь напрягался так сильно, как в эти дни. Но, вероятно, главная причина, почему я не могу спокойно говорить про те первые недели — несмотря на тот факт, что мне просто стыдно услаждать себя воспоминаниями, — то, что я все еще скучаю по ним.

Насчет мелочей. Естественно, мы почти сразу раздобыли медицинскую карту Кэти. Она и Джессика родились на две недели раньше срока, но дальше развитие Кэти шло нормально и она почти ничем не болела до восьми лет. Затем ее здоровье вдруг резко ухудшилось. Боли в животе, рвота, диарея несколько дней подряд… Дело дошло до того, что Кэти по три раза в месяц оказывалась в реанимации. Год назад после очередного приступа врачи сделали пробную лапаротомию — операцию, о которой говорил Купер и из-за которой она пропустила год в балетной школе. Диагноз был «идиопатическое заболевание кишечного тракта с псевдонепроходимостью и атипичным вздутием живота». Говоря проще, они перебрали все варианты, но так и не поняли, что творится с девочкой.

— Синдром Мюнхгаузена через ребенка? — спросил я Кэсси.

Она читала через мое плечо, сложив руки на спинке стула.

Мы выделили себе в штабе уголок подальше от «горячей линии», где могли заниматься своими делами при условии, что не будем шуметь. Кэсси пожала плечами и состроила гримасу.

— Не исключено. Хотя что-то не сходится. В подобных случаях матери обычно связаны с медициной — работают медсестрами или сиделками. — Согласно данным полиции, Маргарет бросила школу в пятнадцать лет и до замужества работала на кондитерской фабрике «Джейкобс». — Кстати, загляни в журнал приемов. Маргарет лишь в половине случаев приводила Кэти в больницу; в другое время это были Джонатан, Розалинда, Вера, один раз даже учительница… Для матерей с синдромом Мюнхгаузена самое главное — внимание и сочувствие врачей и медсестер. Они не допустят, чтобы в центре внимания находился кто-нибудь другой.

— Значит, Маргарет вычеркиваем?

Кэсси вздохнула:

— Она не подходит под общепринятый стандарт, но это не важно, могут быть исключения. Надо бы взглянуть на медицинские карты других девочек. Такие матери редко занимаются одним ребенком и не обращают внимания на остальных. Чтобы избежать подозрений, они переключаются с одного на другого или начинают с самого старшего, а позднее, выжав из него все, что можно, переключаются на младших. Если Маргарет замешана, с другими дочерьми тоже должно быть что-то не так: скажем, весной, когда Кэти перестала болеть, возникли проблемы со здоровьем Джессики… Давай поговорим с родителями?

— Нет, — возразил я. В комнате стоял шум, словно все «летуны» говорили одновременно. Я был сбит с толку и не мог сосредоточиться. — Девлины не знают, что они подозреваемые. Лучше пусть так и остается, пока мы не найдем что-нибудь посерьезнее. Если мы начнем их допрашивать насчет здоровья Розалинды и Джессики, они сразу насторожатся.

— Что-нибудь посерьезнее… — пробормотала Кэсси. Она смотрела на рассыпанные по столу листки, смесь принтерных распечаток с исписанными от руки клочками и ксерокопиями снимков, затем перевела взгляд на белую доску, испещренную множеством фамилий, телефонных номеров, фотографий, разноцветных стрелочек и схем.

— Да, — кивнул я. — Знаю.

Школьные успехи девочек оказались, мягко говоря, неоднозначными. Кэти училась неплохо: твердая четверочка с редкими тройками по ирландскому и пятерками по физкультуре. С поведением у нее было все в порядке, если не считать болтовни в классе и частого отсутствия на уроках. Розалинда проявляла больше ума, но и больше нестабильности: за рядом пятерок следовали тройки, а порой и двойки, учителя обеспокоенно писали в дневнике о недостатке внимания и прогулах. Что касается Джессики, то, как и следовало ожидать, ее досье оказалось самым толстым. До девяти лет она училась в обычном классе, но, похоже, потом Джонатан забил тревогу и отдел здравоохранения устроил ей обследование: определили коэффициент интеллекта (от 90 до 105 баллов), неврологических проблем не обнаружили. «Неспецифическая неспособность к обучению с аутистическими признаками», — гласил вывод медкомиссии.

— Что ты об этом думаешь? — спросил я у Кэсси.

— Наша семейка, однако, странная. Получается, что если кто-то и подвергался там насилию, то Джессика. До семи лет абсолютно нормальный ребенок, и вдруг школьные оценки и навыки общения покатились под гору. Для врожденного аутизма поздновато, зато точно совпадает с реакцией на насилие в семье. А Розалинда? Ее вызывающий наряд может быть просто сумасбродной выходкой подростка или свидетельствовать о чем-то более глубоком. Самой нормальной — в психологическом смысле — выглядит Кэти.

Я уловил какое-то движение и развернулся так резко, что авторучка полетела на пол.

— Эй, — удивленно сказал Сэм. — Это всего лишь я.

— Господи, — пробормотал я. Сердце у меня колотилось. Кэсси молча смотрела на меня. Я поднял авторучку. — Не знал, что ты тут. Что у тебя?

— Распечатка телефонных звонков Девлинов, — ответил Сэм и показал пачку бумаг. — Входящие и исходящие.

Он положил листы на стол и аккуратно выровнял края. Номера были выделены разными цветами с помощью маркеров.

— За какой срок? — поинтересовалась Кэсси. Она перегнулась через стол, разглядывая бумаги.

— С марта.

— И это все? За шесть месяцев?

Мне это тоже сразу бросилось в глаза — очень тонкие пачки. Семья из пяти человек, три девочки: телефон должен был просто разрываться от звонков. Я вспомнил мертвую тишину в их доме, когда нашли Кэти, и тихо слонявшуюся по коридору тетю Веру.

— Да, — вздохнул Сэм. — Видимо, они пользовались мобильниками.

— Наверное, — неуверенно отозвалась Кэсси. Я понимал, о чем она думает: когда семья отрезает себя от связи с внешним миром, это верный признак неблагополучия. — У них дома два телефона, один на тумбочке под вешалкой внизу, другой наверху, на лестничной площадке, и провода вполне хватает, чтобы перетащить их в спальню. Мобильники им ничего бы не дали, они и так могли говорить без свидетелей.

Мы уже просмотрели звонки с сотового телефона Кэти. У нее был кредит в десять евро, которые она получала каждое второе воскресенье. Большая их часть уходила на текстовые сообщения подругам — бесконечную переписку на тему телесериалов, домашних заданий и школьных сплетен, с жаргонными словечками и головоломными сокращениями, которые с трудом поддавались расшифровке. Никаких неизвестных номеров, ни одной зацепки.

— А зачем маркер? — удивился я.

— Я попытался установить связи между звонками и разбить абонентов на группы в соответствии с тем, кому они звонили. Похоже, Кэти говорила больше всех: ее номера выделены желтым цветом. — Я пролистал страницы. Действительно, почти половина строчек оказалась желтой. — Синий цвет — сестры Маргарет: одна из Килкенни, другая, Вера, из Нокнари. Зеленым обозначены сестра Джонатана из Этлона, там пансион для престарелых, где живет их мать, а также люди из движения «Долой шоссе!». Лиловый — подруга Розалинды Карен Дэйли, у которой она жила, сбежав из дома. После этого общение между ними почти прекратилось; похоже, Карен не очень понравилось, что ее впутали в семейный скандал; правда, она звонила Розалинде еще несколько недель, но та ей ни разу не перезванивала.

— Вероятно, ей не разрешали, — заметил я. Сердце у меня до сих пор не успокоилось, а во рту стоял резкий, неприятный привкус страха.

Сэм кивнул:

— Возможно, родители считали, что Карен дурно на нее влияет. В общем, это все, что мы имеем, если не считать звонков телефонной компании, которая уговаривала их сменить оператора. Ну и еще… — Он развернул страницы и показал три розовые полоски. — Дата, время и продолжительность звонков совпадают с информацией, которую дал нам Девлин. Все три сделаны с таксофонов.

— Черт! — воскликнула Кэсси.

— Откуда? — спросил я.

— Из центра города. Один с набережной рядом с МЦФУ,[14] второй с О'Коннели-стрит. Третий где-то между ними, в районе пристани.

— Иными словами, — закончил я, — это не один из местных парней, которые готовы удавиться из-за денег.

— Да, похоже, он звонил из паба по дороге домой. Конечно, какой-нибудь парень из Нокнари тоже может выпивать в городе, но вряд ли регулярно. Сейчас ничего нельзя определить наверняка, но я бы решил, что у человека имелся личный интерес, связанный со строительством шоссе. И будь я азартным человеком, я бы поставил на то, что он живет недалеко от пристани.

— Но убийца, я убеждена, местный, — заметила Кэсси.

Сэм кивнул:

— Парень мог нанять для этого кого-нибудь из местных. Я бы так и поступил. — Кэсси поймала мой взгляд: смотреть, как Сэм неуклюже занимается поисками киллера, было почти умилительно. — Как только я узнаю, кто владеет землей, сразу выясню, не говорил ли кто-нибудь из них с людьми из Нокнари.

— Кстати, как ты продвигаешься в данном направлении? — спросил я.

— Работаю, — загадочно улыбнулся Сэм. — Пока неплохо.

— Подожди! — внезапно воскликнула Кэсси. — А Джессике кто-нибудь звонил?

— Нет, — промолвил Сэм, — насколько я могу судить. — Он собрал бумаги в аккуратную стопку и вышел из комнаты.

Все это происходило в понедельник, почти через неделю после смерти Кэти. За это время ни Маргарет, ни Джонатан нам не звонили, чтобы узнать, как продвигается расследование. В принципе я не возражал — некоторые родители звонят по пять-шесть раз на дню, требуя новостей, и отвечать «ничего нового» всегда очень тяжело, — и все-таки это было еще одно настораживающее обстоятельство, которых и так уже накопилось более чем достаточно.

Розалинда появилась во вторник после ленча. Никаких звонков, договоренностей — просто в кабинет вошла Бернадетта и с легким неодобрением заметила, что меня ждет молодая женщина. Я сразу сообразил, что это Розалинда, бросил все дела и спустился вниз, не обращая внимания на вопросительные лица Кэсси и Сэма.

Розалинда ждала в приемной. Она стояла, плотно завернувшись в зеленую шаль, и задумчиво смотрела в окно. Розалинда не была юной девушкой, однако картина получилась потрясающей: россыпь светло-каштановых волос и изумруд ткани на фоне залитой солнцем кирпичной стены и брусчатки мощеного двора. Если бы не скучно-утилитарная обстановка помещения, вполне могло бы сойти за полотно прерафаэлитов.

— Розалинда! — позвал я.

Она резко обернулась и прижала ладонь к груди.

— О Боже, детектив Райан! Вы меня напугали… Спасибо, что согласились встретиться со мной.

— Всегда рад!.. — Пойдемте наверх и поговорим.

— Вы уверены? Я не хочу, чтобы возникли какие-то проблемы. Если вы заняты, то я уйду.

— Никаких проблем. Хотите чашку чаю? Или кофе?

— Кофе, если можно. Но нам обязательно надо туда идти? Сегодня прекрасный день, а я страдаю клаустрофобией… и не люблю говорить с людьми, хотя… Давайте пойдем на улицу?

Это было против правил, но я подумал, что Розалинда не подозреваемая и, возможно, даже не свидетель.

— Ладно, — кивнул я, — подождите минутку. — И побежал наверх за кофе, добавил в него немного молока, прихватив с собой пару пакетиков сахара.

— Ну вот, держите, — сказал я ей внизу. — Прогуляемся где-нибудь в парке?

Розалинда отхлебнула из стаканчика и не удержалась от гримасы отвращения.

— Знаю, он ужасный, — покачал я головой.

— Нет-нет, все хорошо… просто обычно я не пью молоко, но…

— Ох! — вырвалось у меня. — Простите. Хотите, я сбегаю за другим?

— О нет! Все в порядке, детектив Райан, честно, я совсем не хочу кофе. Выпейте лучше вы. Не желаю доставлять вам каких-то неудобств. Я так признательна, что вы со мной встретились, и не надо ради меня менять свои привычки…

Розалинда говорила очень быстро, взволнованно; возбужденно жестикулировала и пристально смотрела на меня, словно я ее загипнотизировал. Она нервничала и пыталась скрыть это.

— Ничего страшного, — заверил я. — Давайте сделаем вот что: найдем какое-нибудь местечко, где можно посидеть, и я принесу вам другой кофе. Он тоже будет скверным, но по крайней мере черным, Как вам мое предложение?

Розалинда благодарно улыбнулась, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Мы отыскали скамейку, стоявшую на ярком солнце; птицы щебетали и порхали по веткам, пикируя на рассыпанные по земле хлебные крошки. Я оставил Розалинду и отправился за кофе. Обратно я шел не торопясь, чтобы дать ей время успокоиться, но, вернувшись, увидел, что она сидит на краешке скамьи и кусает губы, обрывая лепестки ромашки.

— Спасибо, — поблагодарила Розалинда, взяв кофе и пытаясь улыбнуться. Я сел рядом. — Детектив Райан, вы… вы нашли того, кто убил мою сестру?

— Пока нет, — ответил я. — Но прошло мало времени. Уверяю вас: мы делаем все, что в наших силах.

— Вы его поймаете, детектив Райан! Я поняла это, как только вас увидела. Знаете, я по первому впечатлению очень многое определяю в людях и иногда даже пугаюсь. А про вас я сразу подумала, что вы тот человек, который нам нужен.

В ее взгляде светилась абсолютная, несокрушимая вера. Конечно, я был польщен, однако доверие Розалинды меня смущало. Она была очень уязвимой, открытой, а ведь вполне могло случиться — хотя никому не хотелось об этом думать, — что дело так и не будет раскрыто. И как она тогда отреагирует?

— Вы мне снились, — продолжила Розалинда, опустив голову. — После похорон Кэти. В последнюю неделю я почти не спала по ночам. Была… сама не своя. Но в тот день, когда я вас увидела… мне вдруг стало ясно, что нельзя сдаваться. Мне приснилось, будто вы постучали в дверь и сообщили, что поймали человека, который это совершил. Он сидел позади вас в полицейской машине, и вы пообещали, что он никому больше не причинит вреда.

— Розалинда, мы стараемся изо всех сил, и никто не собирается сдаваться. Но вы должны быть готовы к тому, что это займет очень много времени.

Она покачала головой:

— Вы его найдете!

Я не стал возражать.

— Кажется, вы хотели о чем-то поговорить?

— Да. — Она перевела дух. — Что случилось с Кэти, детектив Райан? Что с ней сделали?

Розалинда смотрела на меня широко открытыми глазами, и я не знал, что ей ответить. Если я скажу правду, то какая последует реакция? Крики, слезы, срыв, истерика?

— Думаю, будет лучше, если вам расскажут обо всем родители, — произнес я.

— Знаете, мне уже восемнадцать. Вам не нужно разрешение моих родителей, чтобы беседовать со мной.

— И тем не менее…

Розалинда прикусила губу.

— Я их спрашивала. Он… они… сказали, чтобы я заткнулась.

— Розалинда, — промолвил я, — у вас все хорошо в семье?

Она подняла голову.

— Да, конечно.

— Ты уверена?

— Вы так добры, — произнесла она дрожащим тоном. — И заботитесь обо мне. Но я… у меня все в порядке.

— Может, вам лучше поговорить с моей напарницей?

— Нет! — воскликнула Розалинда. — Я хотела пообщаться с вами, потому что… — Она вертела в руках стаканчик. — Я чувствую, что вам не все равно, детектив Райан. Вам небезразлична Кэти. Вашей напарнице безразлично, но вам…

— Нам обоим не все равно, — возразил я.

Мне хотелось успокаивающе обнять ее за плечи или положить руку на колено, но…

— Да-да, но ваша напарница… — Розалинда стыдливо улыбнулась. — Мне кажется, я ее немного боюсь. Она такая агрессивная.

— Моя напарница? — изумленно переспросил я. — Детектив Мэддокс?

У Кэсси была репутация человека, прекрасно умевшего разговаривать с людьми. Я обычно напрягался и молчал, а она всегда знала, что и как сказать. Кое-кто из родственников жертв до сих пор посылал ей на Рождество благодарные открытки.

Розалинда взмахнула руками.

— О, детектив Райан, я не имела в виду ничего плохого. Быть агрессивным не так уж плохо, особенно в вашей профессии, правда? И потом, наверное, я слишком чувствительна. Просто она настойчиво задавала свои вопросы… я понимаю, их надо задавать, но она делала это так… холодно. Совсем расстроила Джессику. И улыбалась мне так, будто смерть Кэти — это… это какая-то шутка.

— Ничего подобного.

Я мысленно восстановил в памяти сцену в гостиной Девлинов, пытаясь понять, чем Кэсси могла настроить против себя Розалинду. Ободряющая улыбка, с которой она взглянула на нее? Мне казалось, что улыбка была лишней, но вряд ли она могла вызвать такую реакцию. Горе и шок часто заставляют людей действовать неадекватно, но избыточная нервозность Розалинды свидетельствовала о том, что в ее доме не все в порядке.

— Жаль, если у вас создалось впечатление…

— Нет-нет, я не про вас — вы вели себя прекрасно. Я знаю, что и детектив Мэддокс не хотела быть настолько… жесткой. Правда, я все понимаю. Агрессивные люди просто стараются быть сильными, верно? Боятся чувствовать себя незащищенными, несостоявшимися. А в глубине души они вовсе не жестоки.

— Видимо, — согласился я. Мне было очень трудно представить Кэсси «несостоявшейся», но я никогда не считал ее агрессивной. Меня вдруг осенило, что я понятия не имею о том, как Кэсси выглядит в чужих глазах. Это примерно то же самое, что попытаться ответить, красива ли твоя сестра: ты не можешь быть к ней более объективен, чем к самому себе.

— Я вас обидела? — Розалинда с тревогой взглянула на меня, крутя на пальце локон. — Да, вижу, что обидела. Простите, ради Бога, я вечно лезу не в свое дело. Только открою рот, сразу начинаю нести всякую чушь…

— Нет, — возразил я, — все хорошо. Я нисколько не обиделся.

— Обиделись. Я вижу.

Она покрепче закуталась в шаль. Я понимал, что, если не воспользуюсь ситуацией сейчас, второго шанса у меня не будет.

— Честное слово, — заверил я. — Все в порядке. Я просто задумался о том, что было сказано. Вы очень проницательны.

Она теребила бахрому шали, не глядя мне в лицо.

— Разве она не ваша девушка?

— Детектив Мэддокс? Нет.

— Мне так показалось… — Розалинда зажала ладонью рот. — Ну вот, опять! Заткнись, дурочка!

Я рассмеялся — надо было срочно разрядить обстановку.

— Ладно, хватит, — сказал я. — Давайте-ка сделаем глубокий вдох и начнем все сначала.

Розалинда немного успокоилась и откинулась на спинку скамейки.

— Спасибо, детектив Райан. Но я прошу вас… скажите, что было с Кэти? Я постоянно об этом думаю… представляю всякое… это невыносимо.

И тогда (а что еще мне оставалось?) я все ей рассказал. Она не упала в обморок и не устроила истерику, даже не расплакалась. Розалинда слушала молча, и ее глаза — светло-голубые, как выцветшие джинсы, — неотрывно смотрели на меня. Когда я закончил, она прижала пальцы к губам и невидящим взглядом уставилась на залитую солнцем траву, ограду парка и офисных работников, сидевших на скамейках и болтавших о работе. Я неловко похлопал ее по плечу. Шаль на ощупь оказалась из дешевой ткани — что-то колючее и синтетическое, — и это жалкое щегольство тронуло меня до глубины души. Мне хотелось сказать Розалинде что-то мудрое и глубокое, насчет того, как редко чья-то смерть отзывается в сердце равноценной болью и тот, кому выпало жить дальше, станет потом всю жизнь носить ее в себе, вспоминая бессонными ночами и в трудные минуты растерянности и одиночества. Но нужные слова я не подобрал.

— Мне очень жаль, — промолвил я.

— Значит, ее не изнасиловали?

— Пей кофе, — пробормотал я, смутно вспомнив, что горячие напитки помогают при шоке.

— Нет-нет… — Она лишь отмахнулась. — Скажите мне, ее не изнасиловали?

— В общем, нет. Тогда она была уже мертва. Ничего не чувствовала.

— Кэти не очень страдала?

— Думаю, нет. Она сразу потеряла сознание.

Розалинда вдруг наклонилась над кофе, и я увидел, что у нее дрожат губы.

— У меня ужасные мысли, детектив Райан. Я должна была ее защитить.

— Ты же не знала.

— Должна была знать. Мне следовало находиться там, вместе с ней, а не сидеть у сестер. Я плохая, правда?

— Ты не виновата в смерти Кэти, — твердо заявил я. — Полагаю, ты была замечательной сестрой. И ничего не могла сделать.

— Но…

— Что?

— Ох… я должна была знать. Вот и все. Не важно. — Розалинда натянуто улыбнулась. — Спасибо, что рассказали.

— Теперь моя очередь. Можно задать тебе пару вопросов?

Она глубоко вздохнула и кивнула.

— Твой отец сказал, что Кэти не встречалась с мальчиками, — продолжил я. — Это правда?

Ее губы приоткрылись и вновь сомкнулись.

— Не знаю, — тихо ответила она.

— Розалинда, я понимаю, тебе очень тяжело. Но если тебе что-либо известно, расскажи.

— Детектив Райан, Кэти — моя сестра. Я не хочу говорить о ней ничего плохого.

— Да, — мягко произнес я. — Но самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, — это сообщить мне все, что поможет найти убийцу.

Она помолчала, потом тяжело перевела дыхание.

— Да, — заговорила она. — Кэти нравились мальчики. Не знаю, кто конкретно, но я слышала, как она и ее подружки посмеивались друг над другом — ну, насчет парней и кто с кем целовался…

Представив, как целуются двенадцатилетние девчонки, я вздрогнул, но потом вспомнил невозмутимых всезнаек — подружек Кэти. Вероятно, мы с Питером и Джеми просто отстали от жизни.

— Ты уверена? Твой отец думает иначе.

— Мой отец… — Розалинда сдвинула брови. — Мой отец боготворил Кэти. А она… иногда этим пользовалась. Не говорила ему всю правду. Меня это очень расстраивало.

— Ясно. Ты правильно сделала, что рассказала. — Розалинда опустила голову. — Мне надо спросить тебя еще кое о чем. В мае ты сбежала из дому, верно?

— Не совсем сбежала, детектив Райан. Я уже не ребенок. Просто провела выходные у подруги.

— Что за подруга?

— Карен Дэйли. Можете ее спросить, если хотите. Я дам ее номер.

— В этом нет необходимости, — ответил я, махнув рукой. Мы уже поговорили с Карен — робкой пухлолицей девушкой, мало похожей на подружку Розалинды, — и она подтвердила, что Розалинда все выходные находилась у нее. Но у меня отличное чутье на ложь, и я не сомневался, что Карен о чем-то умолчала. — Твоя двоюродная сестра считает, что ты провела уик-энд с бойфрендом.

Губы Розалинды сжались в тонкую полоску.

— У Валери грязное воображение. Знаю, многие девочки так поступают, но я — нет.

— Конечно, — кивнул я. — Однако твои родители не знали, где ты?

— Да.

— Почему?

— Потому что мне не хотелось им говорить, — резко ответила она. Потом посмотрела на меня и вздохнула. — Боже мой, неужели у вас никогда не возникало желания сбежать? От всех и от всего?

— Мне это знакомо. Значит, ты ушла не из-за того, что в доме что-то случилось?

Розалинда помрачнела и отвела взгляд. Я ждал. Через секунду она покачала головой:

— Нет. Я… все было нормально.

Интуиция подсказывала мне: здесь что-то не так, — но голос Розалинды звучал напряженно, и я решил пока на нее не давить. Теперь спрашиваю себя, а правильно ли тогда поступил, хотя по большому счету вряд ли бы это что-нибудь изменило.

— Тебе сейчас нелегко, — произнес я, — только никуда больше не убегай, ладно? Если станет совсем плохо или захочется поговорить, позвони в службу психологической поддержки или мне на сотовый. Я тебе помогу.

Розалинда кивнула:

— Спасибо, детектив Райан. Я запомню.

Но выражение ее лица по-прежнему было растерянным и грустным, и мне показалось, что наша беседа ее разочаровала.

Кэсси была в дежурке и снимала копии со свидетельских показаний.

— Кто это был?

— Розалинда Девлин.

— И что она сказала?

Мне почему-то не хотелось вдаваться в детали.

— Ничего особенного. Кроме того что Кэти, вопреки мнению Джонатана, встречалась с мальчиками. Розалинда не знает имен. Надо поговорить с подружками Кэти и выяснить, что им известно. Еще она сообщила, что Кэти лгала родителям, но почти все дети поступают так же.

Кэсси с листочками в руках отвернулась от ксерокса и, бросив на меня странный взгляд, произнесла:

— По крайней мере она с тобой разговаривает. Держи с ней связь — может, она тебе еще что-нибудь расскажет.

— Я спросил, все ли у нее в порядке дома, — добавил я, чувствуя себя немного виноватым. — Она ответила, что да, но я ей не верю.

— Хм, — протянула Кэсси и повернулась к ксероксу.

На следующий день мы опять побеседовали с Кристиной, Элизабет и Марианной, и они твердо заявили, что у Кэти не было бойфрендов и вообще каких-то увлечений.

— Иногда мы дразнили друг друга насчет мальчишек, — пояснила Элизабет, — но не всерьез. Просто шутили, понимаете? — Она была веселая рыжеволосая девочка с уже развившейся фигурой, и когда плакала, то злилась на себя так, словно слезы были под запретом. Элизабет сунула руку в рукав свитера и вытащила завернувшуюся манжету.

— Правда, она могла нам не сказать, — добавила Марианна, самая тихая из подружек, бледная белокурая девчушка, почти тонувшая в своей широкой тинейджерской одежде. — Кэти часто вела себя скрытно. Например, когда в первый раз ходила на прослушивание, то ничего нам не говорила, пока ее не приняли, помните?

— Ну, это иное, — возразила Кристина. Правда, у нее тоже текли слезы и сквозь заложенный нос ее заявление звучало не слишком убедительно. — Уж про бойфренда мы точно бы знали.

Разумеется, «летуны» проверят и допросят каждого мальчишку по соседству, но я уже предчувствовал, чем это закончится. Мы словно играли с уличным наперсточником: шарик мелькает у тебя перед глазами, но ведущий мухлюет и так быстро работает руками, что, куда бы ты ни ткнул, обязательно попадешь в пустое место.

Когда мы уезжали из Нокнари, позвонила Софи и сообщила, что пришли результаты лабораторных анализов. Она говорила на ходу: я слышал, как постукивают ее каблучки и подрагивает в руке трубка.

— Есть данные по дочке Девлинов, — добавила Софи. — Вообще в лаборатории завал с заказами на шесть недель вперед, но я упросила пропустить ваш без очереди. Пришлось чуть ли не переспать с начальником.

У меня забилось сердце.

— Да благословит тебя Бог, Софи! — воскликнул я. — Мы должны тебе еще один обед.

Я обернулся к Кэсси, сидевшей за рулем, и произнес:

— Результаты.

— Токсикологические тесты отрицательные: ни наркотиков, ни лекарств, ни алкоголя. На одежде следы разных частиц, в основном уличного происхождения — пыльца, грязь… Мы проверили состав почвы в районе Нокнари — все совпадает, включая вещества, находившиеся с внутренней стороны одежды и смешанные с кровью. Это хороший признак — значит, на ней осталось не только то, что мы обнаружили на месте раскопок. Один лаборант сказал, в лесу растет какое-то очень редкое растение, в округе оно больше нигде не встречается, и его пыльца залетает не дальше чем на милю. Странно, что жертва никуда не выходила из поселка.

— Все совпадает с нашими данными, — заметил я. — Давай перейдем к хорошим новостям.

Софи фыркнула.

— Это и были хорошие новости. С отпечатками ног полный ноль: половина принадлежит археологам, другие слишком размазаны, чтобы их использовать. Почти все частицы ткани домашнего происхождения; правда, кое-что мы пока не идентифицировали, но это мелочи. Волос на футболке остался от идиота, который нашел труп; есть еще два волоска от матери — один на брюках, второй на носке, но мать занимается стиркой, так что ничего удивительного.

— А ДНК? Отпечатки пальцев?

— Ха, — ответила Софи. Она ела что-то хрустящее — наверное чипсы. — Обнаружены фрагменты резины — угадайте от чего? От резиновых перчаток. Сюрприз. Частиц кожи, само собой, не найдено. Так же как спермы, слюны или крови, не совпадающей с кровью девочки.

— Прекрасно, — пробормотал я, чувствуя, как у меня упало сердце. Я снова уцепился за соломинку, размечтался и попал впросак.

— Не считая того старого образца, что отыскала Хелен. Кровь второй группы с положительным резусом. А у жертвы — первая, резус отрицательный, — Она помолчала, пережевывая чипсы, а у меня перехватило в груди.

— В чем дело? — произнесла Софи, не услышав моего ответа. — Разве ты не этого хотел? Кровь та же, что в старом деле. Конечно, это еще ничего не значит, но все-таки зацепка.

— Верно, — вздохнул я. Кэсси внимательно прислушивалась, я отвернулся, заслонившись от нее плечом. — Спасибо тебе, Софи.

— Мы отправим окурки и туфли на анализ ДНК, — добавила она, — но на твоем месте я бы не обнадеживалась. Все это уже разложилось на молекулы. Кто, черт возьми, хранит образцы крови в подвале?

Между нами имелось негласное соглашение, по которому Кэсси занималась старым делом, а я сконцентрировался на Девлинах. Маккейб умер несколько лет назад от сердечного приступа, и Кэсси отправилась на встречу с Кирнаном. Он вышел в отставку и жил в Лейтауне, маленьком поселке на берегу моря. Ему уже перевалило за семьдесят, это был румяный добродушный старик с мешковатой фигурой одряхлевшего регбиста — что не помешало ему пригласить Кэсси на долгую прогулку по пустынному пляжу, где под крики чаек Кирнан рассказал ей все, что знал о старом деле. Вечером, разводя огонь в камине, пока Сэм наливал вино, а я намазывал горчицу на белый хлеб, Кэсси сказала мне, что старик выглядел счастливым. Он занимался резьбой по дереву, его поношенные брюки были усыпаны опилками. Перед прогулкой жена повязала ему на шею шарф и поцеловала в щеку.

Случай в Нокнари Кирнан помнил в деталях. За всю историю независимой Ирландии без вести пропало всего несколько детей, и он не мог забыть про тех двоих, которых ему не удалось найти. Рассказал Кэсси, словно оправдываясь, что поиски велись с размахом: собаки, вертолеты, водолазы. Полицейские и добровольцы с утра до вечера милю за милей прочесывали лес, поле и окрестные холмы, с рассвета до поздних сумерек, хватались за каждую ниточку, даже если она уводила в Белфаст, Керри или Бирмингем. Внутренний голос твердил Кирнану, что они ищут не в тех местах, а разгадка лежит здесь, рядом, перед самым носом.

— И какая у него версия? — спросил Сэм.

Я закончил раскладывать сандвичи с мясом на тарелках.

— Скажу потом, — ответила Кэсси. — Сначала насладимся сандвичами. В кои-то веки Райан приготовил что-то достойное.

— Ты говоришь с очень способными мужчинами, — заметил я. — Мы умеем беседовать и есть одновременно.

Я бы предпочел услышать историю с глазу на глаз, но Кэсси слишком поздно вернулась из Лейтона. Ожидание уже испортило мне аппетит, и сам рассказ вряд ли мог что-нибудь изменить. К тому же мы всегда обсуждали дела за ужином и у меня не было причин менять традицию. Сэм не догадывался, что творилось у меня в душе, хотя иногда меня охватывали подозрения, возможна ли вообще такая поразительная ненаблюдательность.

— Впечатляет, — усмехнулась Кэсси. — Ну ладно. — Ее взгляд на секунду задержался на моем лице, и я отвел глаза. — Кирнан считает, что они никогда не покидали Ноканри. Не знаю, ребята, в курсе вы или нет, но был еще и третий ребенок… — Она заглянула в блокнот, лежавший на подлокотнике дивана. — Адам Райан. Так вот, в тот день он пошел вместе с двумя другими в лес, и его нашли там через пару часов поисков. Никаких повреждений, лишь кровь в ботинках, сильный испуг и потеря памяти. Поэтому Кирнан полагает, что все произошло в лесу или где-то рядом, иначе как бы Адам туда вернулся? Похоже, за ними кто-то следил — видимо, из местных. Затем этот парень нашел их в лесу, заманил к себе в дом и там набросился. Может, он и не хотел их убивать, просто пытался запугать… В какой-то момент Адаму удалось сбежать в лес: значит, они находились либо в самом лесу, либо в одном из домиков на опушке, или на соседней ферме. Иначе он помчался бы домой, верно? По версии Кирнана, парень запаниковал, убил двоих детей и спрятал в доме, после чего выбрал время и выбросил трупы в реку, или закопал у себя в саду, или, что более вероятно — поскольку никаких следов могилы не обнаружили, — где-то в лесу.

Я откусил сандвич. Во рту оказалось что-то жгучее и горькое, и меня чуть не стошнило. Я с трудом проглотил кусок и запил вином.

— А где теперь этот Адам? — спросил Сэм.

Кэсси пожала плечами:

— Сомневаюсь, что он нам что-нибудь расскажет. Кирнан и Маккейб часто с ним общались, но он ничего так и не вспомнил. Через несколько лет они бросили свои попытки, решив, что память уже не восстановится. Позднее их семья куда-то переехала. В Нокнари считают, перебрались в Канаду.

Все сказанное — чистая правда. Не ожидал, что это будет так трудно и нелепо. Мы вели себя точно два шпиона, говорившие в присутствии Сэма на каком-то дурацком шифрованном языке.

— Наверное, у бедняги поехала крыша, — вздохнул Сэм. — Стать свидетелем такого… — Он покачал головой и отхватил большой кусок сандвича.

— Да, Кирнан сказал, что ему пришлось несладко, — согласилась Кэсси, — но парень хорошо держался, даже участвовал в реконструкции событий вместе с двумя детишками из местных. В полиции надеялись, что это поможет ему вспомнить, но когда они вошли в лес, у него все вылетело из головы.

В груди у меня что-то оборвалось. Я вообще об этом забыл. Мне вдруг захотелось покурить, и я отложил сандвич в сторону.

— Да, — задумчиво протянул Сэм.

— Маккейб тоже придерживался данной версии? — поинтересовался я.

— Нет. — Кэсси облизала горчицу с пальца. — Маккейб полагал, что это был «гастролер», оказавшийся в городке мимоходом, например, в поисках работы. Детективы не нашли ни одного подозреваемого, хотя провели тысячи бесед, сотни допросов, проверили всех извращенцев и психов в южном Дублине, просчитали вплоть до минуты перемещения местных жителей… Вы знаете, как обычно бывает: всегда есть какой-то подозреваемый, даже если против него не хватает улик. А тут не было никого. Каждый раз, когда появлялась зацепка, все заканчивалось пшиком.

— Знакомая картина, — мрачно изрек я.

— Кирнан уверен, что преступник имел фальшивое алиби, которое исключило его из поля зрения полиции, а Маккейб — что убийцы просто не было в городе. По версии Маккейба, дети прошли по реке до того места, где она выходит из леса с противоположной стороны, — это довольно далеко, но они уже ходили туда раньше. Вдоль русла тянется сельская дорога. Маккейб считал, что кто-то проезжал мимо, увидел детей и попытался похитить их или затащить в машину. Адам вырвался и сбежал в лес, а злоумышленник увез остальных детей. Маккейб обращался в Интерпол и британскую полицию, но там ничего не нашли.

— Выходит, они оба думали, что детей убили, — пробормотал я.

— Маккейб сомневался. По его версии, целью преступника являлось похищение. Кому-то очень хотелось иметь детей или они просто наткнулись на душевнобольного… Вообще-то вначале все решили, будто дети сбежали из дому, но в таком возрасте, без денег? Их отыскали бы через несколько дней.

— Кэти убил явно не «гастролер», — покачал головой Сэм. — Он устроил встречу, держал ее где-то целый день…

— Знаете, — вмешался я, удивляясь спокойствию своего голоса, — не думаю, что в старом деле был задействован автомобиль. Насколько я помню, кроссовки надели на ребенка уже после того, как кровь начала свертываться. Иными словами, похититель провел какое-то время со всеми тремя, прежде чем один сбежал. По-моему, это указывает на местного.

— Нокнари — маленький городок, — возразил Сэм. — Каковы шансы на то, что тут живут два человека, убивающих детей?

Кэсси закинула руки за голову и потянулась. Под ее глазами образовались глубокие тени; я только теперь понял, что ей нелегко дался день с Кирнаном и вовсе не из-за меня ей не хотелось рассказывать эту историю. Что мог сообщить ей Кирнан, о чем она умолчала?

— Вы в курсе, что они даже в деревьях искали? — произнесла Кэсси. — Через несколько недель кто-то вспомнил старый случай, когда ребенок забрался на дерево с дуплом и провалился внутрь. Его обнаружили лишь через сорок лет. Кирнан и Маккейб заставили проверить все деревья, заглядывая в дупла с фонарями…

Сэм неторопливо дожевал сандвич, поставил тарелку и удовлетворенно вздохнул. Кэсси наконец пошевелилась и протянула руку — я положил в нее пачку сигарет.

— Кирнану до сих пор это снится, — заметила она, выуживая сигарету. — Правда, он говорит, не так часто, как раньше, — после отставки два-три раза за год. Снится, будто ночью он ищет в лесу детей, зовет их, и тут кто-то выскакивает из кустов и бросается на него. Он понимает, что это тот самый человек, который их похитил. Даже видит его лицо — «так же ясно, как сейчас ваше», — но проснувшись, сразу забывает.

В камине что-то вспыхнуло, и раздался треск. Краем глаза я уловил какое-то движение и резко обернулся: я был уверен, что из камина в комнату вылетело что-то маленькое, черное и когтистое, — может, птенец, упавший в дымоход? — но за спиной ничего не оказалось. Снова повернувшись, я поймал на себе взгляд Сэма: серые глаза смотрели на меня серьезно и почти сочувственно, но он лишь улыбнулся и наклонился над столом, чтобы наполнить мой бокал.

В те недели я очень плохо спал, даже если появлялась возможность выспаться. Проблемы со сном случались и раньше, я уже об этом говорил, но теперь происходило что-то иное: я погружался в странную сумеречную зону между сном и явью и не мог вырываться ни в ту ни в другую сторону. В ушах внезапно раздавался чей-то громкий голос: «Осторожно!» или «Что, что? Я ничего не слышу». По комнате якобы мелькали темные фигуры, рылись в моих бумагах и трогали вещи в шкафу. Я знал, что мне это мерещится, но никак не мог стряхнуть наваждение и замирал от ужаса. Однажды, проснувшись, я обнаружил, что стою за дверью спальни и босой, на дрожащих ногах, панически шарю по стене в поисках выключателя. В голове все плыло, и откуда-то слышался сдавленный стон. Прошло много времени, прежде чем я сообразил, что стон — мой. Я включил свет, потом настольную лампу и вернулся в постель, где до утра лежал без сна, пока не зазвонил будильник.

В этой полуяви-полудреме мне слышались и детские голоса. Но не Питера и Джеми: это была целая компания детишек, распевавших вдалеке веселые песенки, которые я не вспоминал уже лет сто. Они пели радостно и беспечно, прихлопывая в такт ладошами, такими звонкими и чистыми голосами, что их трудно было принять за человеческие. «Скажи, скажи, дружок, придешь ли на лужок… играть и танцевать, под деревом плясать… станем вместе, я и ты, рвать душистые цветы… завтра будет день опять, чтобы петь и танцевать». Иногда этот слабый хор крутился у меня в голове целый день, сопровождая мысли и поступки. Я жил в постоянном страхе, что О'Келли услышит, как я напеваю под нос очередной куплет.

Розалинда позвонила мне в субботу на мобильник. Я сидел в нашем штабе, Кэсси ушла в отдел по розыску пропавших без вести, О'Горман за моей спиной ругал какого-то парня, который нагрубил ему во время обхода местных жителей. Мне пришлось крепко прижать телефон к уху, чтобы расслышать ее голос.

— Детектив Райан, это Розалинда… простите, что беспокою, но у вас не найдется времени поговорить с Джессикой?

В трубке звучал шум города: рев машин, громкие голоса, яростные гудки.

— Конечно, — ответил я. — Вы где?

— В городе. Мы сможем встретиться в баре отеля «Центральный» через десять минут? Джессика хочет вам что-то сказать.

Я выудил из стопки документов папку и стал листать ее в поисках даты рождения Розалинды: беседа с Джессикой могла проходить только в присутствии взрослого родственника.

— А родители с вами?

— Нет. Думаю, Джессике будет лучше поговорить без них, если вы не против.

Я нашел досье на членов семьи: Розалинде восемнадцать лет, для меня вполне достаточно.

— Да, — произнес я. — Приду.

— Спасибо, детектив Райан, я знала, что могу к вам обратиться. Извините, что так тороплю, но мы должны вернуться домой перед…

Послышались короткие гудки и голос: «Закончились деньги на счету или заряд в батарейке». Я написал Кэсси: «Скоро вернусь», — и вышел из комнаты.

Розалинда проявила хороший вкус. Бар в «Центральном» был старомодным заведением — лепные потолки, глубокие кресла в каждом углу, полки с толстыми старыми книгами в красивых переплетах, — приятно контрастировавшим с толчеей на улицах. Иногда я заходил сюда по выходным, заказывал бокал бренди и сигару — это было еще до запрета на курение — и проводил вечер, читая «Фермерский альманах» за 1938 год или какую-нибудь полузабытую викторианскую поэму.

Сестры расположились за столиком у окна. Розалинда стянула волосы на затылке, она была вся в белом — длинная юбка и тонкая гофрированная блузка в том же стиле, что и обстановка бара, — словно только что вышла из какого-то прерафаэлитского сада. Она наклонилась и зашептала что-то на ухо Джессике, одновременно ласковым движением поглаживая ее по волосам.

Джессика сидела в большом кресле, подобрав под себя ноги, и ее вид поразил меня так же сильно, как в первый раз. Солнце било сверху в высокое окно и погружало ее в столб ослепительного света, превращая в странное светящееся существо, в чистое пламя, полное жизни, разума и боли. Легкий росчерк бровей, ложбинка носа, по-детски полные губы — я видел все это у окровавленной девочки, лежавшей на железном столе Купера. Она выглядела как живой упрек, как Эвридика, которую на одну волшебную минуту вывели из смертной тьмы к Орфею. У меня перехватило дыхание от желания прижать девочку к себе, погладить по темным волосам, бережно обнять и защитить, теплую, хрупкую и дышащую, будто этим жестом я мог повернуть время вспять и спасти Кэти.

— Розалинда, — произнес я. — Джессика.

Джессика заморгала, ее глаза расширились, и иллюзия исчезла. Она держала в руках пакетик сахара, который взяла из вазы на столе; сунув в рот уголок, девочка начала его сосать.

Увидев меня, Розалинда просияла.

— Детектив Райан! Хорошо, что вы пришли. Знаю, что отнимаю у вас время, но… ох, садитесь, садитесь, пожалуйста. — Я придвинул кресло. — Джессика кое-что видела, и, мне кажется, вам следует об этом знать. Правда, малышка?

Джессика пожала плечами и выгнулась в кресле.

— Привет, Джессика, — сказал я мягко и спокойно. В голове у меня уже вихрем кружились мысли: если в деле замешаны родители, девочек придется куда-то увезти; Джессика как свидетель — просто кошмар, однако… — Я рад, что ты решила со мной поговорить. Что ты видела?

Она стала слегка покачиваться.

— Боже мой… я боялась, что так и будет, — вздохнула Розалинда. — Ладно. В общем, она сказала, что видела Кэти…

— Спасибо, Розалинда, — перебил я, — но я должен услышать от самой Джессики. Иначе это будет свидетельство с чужих слов и его не примут в суде.

Розалинда замолчала, растерянно глядя на меня.

— Хорошо, — пробормотала она, — если так нужно, то… Я надеюсь, мне… — Она наклонилась к сестре и улыбнулась, пытаясь поймать ее взгляд. — Джессика, милая. Тебе надо рассказать детективу Райану про то, о чем мы говорили. Это очень важно.

Джессика втянула шею.

— Я не помню, — прошептала она.

Улыбка Розалинды стала напряженной.

— Ну что ты, Джессика. Ты же только что все отлично помнила. Мы проделали долгий путь и оторвали детектива Райана от работы. Прошу тебя.

Джессика снова покачала головой и прикусила пакетик с сахаром. Ее губы дрожали.

— Все в порядке, — вмешался я. Мне хотелось ее встряхнуть. — Просто она немного нервничает. Ей пришлось нелегко. Правда, Джессика?

— Нам всем пришлось нелегко, — резко возразила Розалинда, — но кому-то приходится вести себя по-взрослому, а не изображать глупую девчонку.

Джессика еще глубже втянула шею в широкий свитер.

— Понимаю, — пробормотал я, стараясь говорить успокаивающим тоном. — Понимаю. Я знаю, что у вас было трудное время и…

— Нет, детектив Райан, вы не понимаете. — Рука Розалинды на колене начала дрожать. — Никто не может этого понять. И вообще зря мы сюда пришли. Джессику нельзя трогать, тем более, чтобы рассказывать вам про то, что вас все равно не интересует. Мы лучше пойдем.

Но я не мог их отпустить.

— Розалинда! — произнес я настойчиво и перегнулся через стол. — Я все понимаю. Честно. И я очень серьезно к этому отношусь.

Она горько рассмеялась и взяла свою сумочку.

— Ну да, разумеется. Джессика, положи пакет обратно. Мы идем домой.

— Розалинда, когда мне было столько же, сколько Джессике, двое моих друзей пропали без вести. И я знаю, каково вам теперь.

Она подняла голову и взглянула на меня.

— Это не то же самое, что потерять сестру… — продолжил я.

— Далеко не то же самое…

— Но я знаю, как тяжело расставаться с близким человеком, сделаю все, чтобы пролить свет на дело. Обещаю.

Розалинда молча смотрела на меня, затем бросила сумочку и засмеялась, но уже с облегчением.

— О, детектив Райан! — Она подалась вперед и схватила меня за руку. — Я знала, знала, есть какая-то причина, почему вы так подходите для данного дела!

Раньше мне это не приходило в голову, но, вероятно, она права.

— Надеюсь.

Я сжал ее руку, чтобы немного успокоить, но она поспешно отдернула ладонь.

— Ой, я не хотела…

— Вот что я предлагаю! — перебил я. — Давай мы с тобой поговорим, а Джессика пока посидит и придет в себя, а потом, может, что-нибудь расскажет.

— Джессика, солнышко! — Розалинда тронула ее за руку. Младшая сестра вздрогнула и широко раскрыла глаза. — Хочешь посидеть здесь немного?

Джессика задумалась, глядя в лицо Розалинде. Та молча улыбалась. Наконец девочка кивнула.

Я взял нам с Розалиндой по чашке кофе и лимонад для Джессики. Она держала бокал и завороженно смотрела, как снизу вверх сбегают пузырьки, а мы с Розалиндой вели беседу.

Я мало чего ожидал от разговора с ней, но она оказалась не совсем обычной. Ее первый шок от смерти Кэти уже прошел, и я увидел, какая она на самом деле: дружелюбная, общительная, искрометная, веселая и подвижная. Почему я не встречал таких девушек в свои восемнадцать лет? Она была наивна, но понимала это и подшучивала над собой так искренне и остроумно, что, несмотря на мой страх, что когда-нибудь эта доверчивость доведет ее до беды, на мрачные обстоятельства и на взгляд Джессики, зачарованно смотревшей перед собой куда-то в пространство, я не мог удержаться от смеха.

— Чем ты займешься, когда закончишь школу?

Я задал вопрос не из вежливости: мне трудно было представить Розалинду сидящей от звонка до звонка где-нибудь в офисе. Она улыбнулась, но по ее лицу мелькнула тень.

— Мне нравится музыка. Я с девяти лет играла на скрипке и занималась композицией. Преподаватель скачал… в общем, по его словам, у меня хорошие перспективы. Но… — Она вздохнула. — Это слишком дорого, а родители… не в восторге от моих занятий. Думают, что мне лучше пойти на курсы секретарш.

Однако они горой стояли за балетную школу Кэти. В отделе по борьбе с бытовым насилием я часто сталкивался с подобными случаями: родители выбирали себе любимчика и козла отпущения («Я слишком ее баловал», — сказал Джонатан при нашей встрече), поэтому родные братья и сестры росли словно в разных семьях. Кончалось это обычно плохо.

— Надо что-нибудь придумать, — пробормотал я. Мысль, чтобы сделать из Розалинды секретаршу, казалась мне абсурдной. О чем только думал Девлин? — Может, стипендия или что-то в этом роде. Раз у тебя хорошо получается.

Розалинда скромно наклонила голову.

— Ну да. В прошлом году Национальный молодежный оркестр исполнял мою сонату.

Я ей, конечно, не поверил: ложь слишком откровенна — кто-нибудь из местных наверняка рассказал бы нам о ее успехе, — и сразу сообразил, что никакой сонаты не было. Все это я уже знал по собственному опыту. «Это мой брат-близнец, его зовут Питер, он на семь минут старше». Розалинда едва вышла из детского возраста, а дети отчаянно лгут лишь в одном случае — когда реальность становится невыносима.

Я едва удержался, чтобы не сказать: «Розалинда, мне известно, что у вас в семье что-то не в порядке: расскажи, позволь тебе помочь…» — но знал, что пока рано: она мгновенно насторожится, и я потеряю все, чего добился.

— Надо же, — улыбнулся я. — Впечатляюще.

Розалинда смущенно рассмеялась и взглянула на меня из-под ресниц.

— Ваши друзья… — нерешительно произнесла она. — Те, которые пропали. Что с ними случилось?

— Долгая история.

Я сам втянул себя в эту ситуацию и теперь не знал, как из нее выпутаться. В глазах Розалинды появилось сомнение, и я опасался потерять ее доверие, хотя было бы чистым безумием посвящать девушку в подробности моего детства в Нокнари.

Странно, но ситуацию спасла Джессика: она шевельнулась в кресле и дотронулась до руки сестры.

Розалинда, кажется, не заметила ее жеста.

— Говори, Джессика, — обратился я к девочке.

— В чем дело, дружочек? — Розалинда наклонилась к ней. — Ты хочешь рассказать детективу Райану о том человеке?

Джессика кивнула.

— Я его видела, — промолвила она, глядя не на меня, а на сестру. — Он говорил с Кэти.

Сердце у меня заколотилось. Будь я религиозен, поставил бы по свечке всем святым: первая серьезная зацепка.

— Прекрасно, Джессика. Где это произошло?

— На дороге. Когда мы возвращались домой из магазина.

— Только ты и Кэти?

— Да. Нам разрешали.

— Не сомневаюсь. Что он сказал?

— Он сказал… — Джессика глубоко вздохнула. — Он сказал: «Ты очень хорошо танцуешь», — и Кэти ответила: «Спасибо». Ей нравится, когда такое говорят.

Она с беспокойством взглянула на сестру.

— Все хорошо, крошка, — успокоила Розалинда, гладя ее по волосам. — Продолжай.

Джессика кивнула. Розалинда коснулась ее бокала, и Джессика послушно выпила лимонад.

— Потом, — произнесла она, — потом он сказал: «Ты очень симпатичная девочка», — и она ответила: «Спасибо». Это ей тоже нравится. А потом он сказал… он сказал: «Моя маленькая дочка тоже любит танцевать, но она сломала ногу. Ты не хочешь ее навестить? Она будет очень рада». И Кэти ответила: «Не сейчас. Нам пора домой». И мы пошли домой.

«Ты очень симпатичная девочка»… В наши дни мало кто осмелится заявить такое двенадцатилетнему подростку.

— А ты знаешь того мужчину? Видела его когда-нибудь раньше?

Она покачала головой.

— Как он выглядел?

Молчание, глубокий вдох.

— Большой.

— Большой? Как я? Высокий?

— Да… мм… да. Но и так тоже. — Она расставила руки с качнувшимся стаканом.

— Толстяк?

Джессика нервно хихикнула.

— Да.

— Во что он был одет?

— В спортивный костюм. Темно-синий.

Она посмотрела на Розалинду, и та ободряюще кивнула.

Вот черт, подумал я. Сердце колотилось все сильнее.

— Какого цвета волосы?

— Ну… у него не было волос.

Я мысленно извинился перед Дэмиеном. Похоже, парень вовсе не пытался просто сказать нам то, что мы хотели от него услышать.

— Он старый? Или молодой?

— Как вы.

— Когда это случилось?

Джессика беззвучно пошевелила губами.

— А?

— Когда вы с Кэти встретили того мужчину? Это было за несколько дней до того, как Кэти исчезла? За несколько недель? Очень давно?

Я старался говорить осторожно, но Джессика быстро заморгала.

— Кэти не исчезла, — пробормотала она. — Кэти убили.

Ее взгляд начал терять осмысленность. Розалинда с упреком посмотрела на меня.

— Да, — подтвердил я, — конечно. Поэтому очень важно вспомнить, когда она видела того человека, — это поможет нам найти убийцу.

— Джессика мне сказала, — тихо проговорила Розалинда, — что это было за неделю или две до… — Она вздохнула. — Но когда точно, не помнит.

Я кивнул.

— Большое спасибо, Джессика, — промолвил я. — Ты очень храбрая девочка. Ты сумеешь узнать того мужчину, если увидишь его снова?

Молчание.

— Думаю, нам пора идти, — произнесла Розалинда, беспокойно взглянув на часы.

В окно я увидел, как они шли по улице: Розалинда двигалась мелкими быстрыми шажками, покачивая бедрами, Джессика тащилась следом, держась за ее руку. Я смотрел на ее склоненную голову и вспоминал старые истории про близнецов — как одному причиняли боль, а другой, за много миль от него, чувствовал то же самое. Не было ли в ту ночь у тети Веры такой минуты, когда среди хохочущих девчонок она вдруг замолчала и издала тихий, никем не замеченный звук? И не скрывалась ли разгадка истории за наглухо заколоченными дверями ее помраченного разума?

Розалинда сказала, что я так подхожу для данного дела; ее слова вертелись у меня в голове, пока я провожал их взглядом. Даже теперь я не был уверен, подтверждают ли события ее правоту или, наоборот, полностью опровергают, и на какой критерий можно опираться.

10

Следующие несколько дней я убил на поиски незнакомца в спортивном костюме. По описанию, в Нокнари на него подходило семь человек — высокие, плотные, лысые или бритые наголо парни за тридцать. У одного в юности были проблемы с полицией: хранение марихуаны, непристойное поведение… Прочитав это, я вздрогнул, но оказалось, он всего лишь мочился на обочине, когда мимо проходил коп. Двое заявили, что могли идти через поселок домой после работы примерно в то время, о котором говорил Дэмиен, но большой уверенности у них не было.

Никто не признался в том, что говорил с Кэти. В ночь ее смерти у всех имелись алиби, ни у кого не было танцующей дочери со сломанной ногой и никаких мотивов для убийства. Я сделал фотографии и показал Дэмиену и Джессике, но они оба окинули их блуждающими взглядами и пожали плечами. Дэмиен наконец пробормотал, что вряд ли здесь есть человек, которого он видел, а Джессика стала тыкать то в одного, то в другого, пока окончательно не впала в ступор. Я послал двух «летунов» обойти жителей и расспросить, не появлялись ли у них недавно посетители, похожие на того незнакомца. Результат — ноль.

Два алиби оказались сомнительными. Один парень говорил, что до трех часов утра сидел в Интернете на форуме байкеров, обсуждая достоинства классических моделей «кавасаки». Другой уверял, будто ездил в город на свидание, опоздал на автобус в половине двенадцатого и пару часов провел в кафе, ожидая следующего. Я повесил снимки на доску и решил как следует проверить их алиби. Но каждый раз, когда я смотрел на эти фотографии, у меня появлялось ощущение, преследовавшее меня постоянно: будто любой мой шаг наталкивается на чью-то злую волю, на хитрую и упрямую силу, у которой есть собственная цель.

Определенных успехов удалось добиться только Сэму. Он почти не бывал в офисе и говорил со множеством людей: членами местного совета, землемерами, фермерами, противниками стройки. На наших ужинах он упоминал об этом вскользь, обещая рассказать все позже, когда что-нибудь прояснится. Однажды он ушел в ванную комнату, оставив на столе блокнот, и я заглянул в его записи: схемы, графики и сотни заметок, набросанных мелким неразборчивым почерком.

Наконец во вторник — моросил дождь и мы с Кэсси мрачно перебирали отчеты «летунов» об опросах местных жителей, на случай если вдруг что-то пропустили, — Сэм явился с большим рулоном толстой бумаги — из такой детишки делают валентинки и украшения на Рождество.

— Ну вот, — сказал он, вытащив из кармана скотч и прилепив развернутый лист к стене в углу штаба. — Этим я и занимался.

Перед нами была огромная и детально проработанная карта Нокнари: дома, холмы, река, лес, — нарисованная с простотой и изяществом детской иллюстрации. На нее ушло не менее нескольких часов. Кэсси присвистнула.

— О, спасибо, спасибо, спасибо, — улыбнулся Сэм, подделываясь под густой голос Элвиса.

Мы бросили отчеты и подошли поближе, чтобы лучше разглядеть карту. Она была поделена на несколько частей, раскрашенных карандашами в разные цвета — зеленый, синий, красный и, реже, желтый. Каждая обозначалась набором непонятных букв и цифр вроде: «Прод. Ф. Дауни-Глоуб. 11/97; рз с.-х. уг. 8/98». Я вопросительно поднял брови на Сэма.

— Сейчас все объясню. — Он оторвал кусок ленты и закрепил последний угол. Мы с Кэсси сели на край стола, откуда можно было как следует рассмотреть все детали.

— Отлично. Видите? — Сэм показал на две пунктирные линии, пересекавшие карту через лес и место раскопок. — Здесь пройдет шоссе. Правительство объявило о планах строительства в марте 2000 года и в принудительном порядке скупило фермерские земли. Все законно.

— Угу, — буркнула Кэсси. — Смотря как посмотреть.

— Тихо! — шикнул я. — Сиди и любуйся красивой картинкой.

— Ну вы поняли, о чем я говорю, — продолжил Сэм. — Это обычная практика. Гораздо интереснее земля вокруг шоссе. До 1995 года ее считали сельскохозяйственными угодьями, но в течение следующих четырех лет стали скупать и переводить в разряд жилой и индустриальной.

— Благодаря ясновидцам, знавшим, где пройдет шоссе, за пять лет до того как его начали строить.

— Все не так скверно, как кажется, — возразил Сэм. — О строительстве автострады на юго-востоке Дублина стали говорить еще в 1994 году — сужу по газетным статьям, — как только начался индустриальный рост. Я беседовал с парой землемеров, и они считают, что здешние места лучше всего подходят для шоссе из-за топографии, распределения жилых домов и участков и тому подобного. Я не вдавался в детали, но таково их мнение. Не вижу причин, почему застройщики не могли сделать то же самое — нанять специалистов, как только возник слух о шоссе, и выяснить, где оно скорее всего пройдет.

Мы промолчали. Сэм перевел взгляд с меня на Кэсси и слегка покраснел.

— Я не дурачок. Разумеется, они могли получить наводку от кого-то сверху, но я просто хочу сказать, что это не обязательно. В любом случае мы не сумеем это доказать, и вообще я не вижу, как все связано с нашим делом.

Я прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Сэм один из лучших детективов в отделе, но было очень забавно наблюдать, как серьезно он об этом говорит.

— А кто купил землю? — небрежно спросила Кэсси.

Сэм с облегчением вздохнул:

— Разные фирмы. Многие из них существуют лишь на бумаге: холдинговые компании, которыми владеют другие компании, те принадлежат другим компаниям. На это у меня и ушло почти все время — чтобы выяснить, кто реальный владелец. До сих пор я проследил только три фирмы: «Глоубал айриш индастрис», «Футура пропети консаллатенс» и «Дайнэмо дивелопмент». Синие фрагменты — это «Глоубал», зеленые — «Футура», красные — «Дайнэмо». Но еще труднее выяснить, кто стоит за ними. Две из них зарегистрированы в Чехии, а «Футура» — в Венгрии.

— Да, — заметила Кэсси.

— Верно, — согласился Сэм, — но скорее всего они просто хотят избежать налогов. Конечно, можно уточнить в налоговой полиции, но я не понимаю, при чем тут наше дело.

— Разве что Девлин об этом разузнал и решил кого-то припугнуть, — предположил я.

Кэсси скептически сдвинула брови.

— Как разузнал? И потом, он бы нам сообщил.

— Вряд ли. Девлин — странный тип.

— У тебя все странные. Сначала Марк…

— Подождите, я еще не дошел до самого интересного! — перебил Сэм. Я скорчил рожу Кэсси и отвернулся к карте раньше, чем она успела ответить. — Итак, к марту 2000 года, когда объявили о строительстве шоссе, почти всей землей в округе владели эти три компании. Однако четверо фермеров еще держались — я обозначил их участки желтым цветом. Я выяснил, кто они. Сейчас они живут в Лаусе. Парни сообразили, что к чему: землю покупали по завышенным ценам, поэтому все и соглашались продавать. И вот они переговорили между собой и решили придержать товар и посмотреть, что произойдет дальше. Объявили о строительстве шоссе, и стало понятно, почему всем так нужна их земля: для новых зданий и построек, когда к городу проложат шоссе. Приятели решили: почему бы им самим не изменить категорию земли и не увеличить ее стоимость в два-три раза? Они обратились в местный совет — один пытался сделать это четырежды — и получили отказ.

Сэм постучал пальцем по желтым квадратикам, исписанным мелкими буквами. Мы наклонились ближе, чтобы прочитать: «М. Клири, рз с.-х. уг.: 5/2000 отказ, 11/2000 отказ, 6/2001 отказ, 1/2002 отказ, прод. М. Клири-ФПК 8/2002; рз с.-х. уг. 10/2002».

Через минуту Кэсси кивнула и продолжила разглядывать карту.

— Значит, они все-таки продали, — пробормотала она.

— Да. Примерно за ту же цену, что и остальные, — совсем неплохую для сельхозугодий, но гораздо меньшую, чем за землю под застройку. Морис Клири наотрез отказывался продавать — наверное, из упрямства: заявил, что его не сгонят с участка какие-то болваны в пиджаках, — но потом к нему заявились парни из одной холдинговой компании и объяснили, что построят фармацевтическую фабрику прямо на задах его фермы и если химические отходы будут попадать в его воду, то это не их проблема. Клири решил, что это угроза — уж не знаю, правильно или нет, — и продал землю. Как только Большая Тройка скупила все участки — под разными именами, но все ниточки ведут к ним, — они подали заявку на перерегистрацию земли и сразу получили ее.

— Кажется, местный совет в кармане у Большой Тройки, — заметил я.

— Похоже на то.

— Ты беседовал с членами совета?

— Да, конечно. Но толку никакого. Они очень вежливы, однако отвечают уклончиво. Могут говорить целыми часами и ничего не сказать по существу. — Я поймал удивленный взгляд Кэсси: Сэм жил рядом с политиканом и до сих пор не привык к подобным вещам. — Они утверждают, что перерегистрация земли… подождите, я записал… — Он пролистал блокнот. — «Наши решения во всех случаях направлены на соблюдение интересов сообщества в целом и принимаются в зависимости от информации, добросовестно и в должный срок предоставленной заинтересованными лицами, что не допускает каких-либо проявлений пристрастности и фаворитизма». Заметьте, это не фрагмент письма или доклада, а прямая речь. Он именно так мне и ответил.

Кэсси сделала вид, будто ее сейчас стошнит.

— Сколько стоит подкуп местного совета? — поинтересовался я.

Сэм пожал плечами:

— Если учесть, как долго все это тянулось и как много решений принималось, то получается кругленькая сумма. В любом случае Большая Тройка вбухала в землю кучу денег. Так что вряд ли их радовала мысль о переносе шоссе.

— Какой ущерб это могло им нанести?

Сэм указал на две тонкие линии, пересекавшие верхний угол карты.

— Насколько я понял, альтернативная магистраль может пройти здесь. На том же настаивают сторонники переноса шоссе. Это примерно две мили к северу, а местами — четыре-пять. Ясно, что северные участки по-прежнему будут в фаворе, зато южные резко упадут в цене. Я говорил с парой агентов под видом покупателя, они уверяют, что земли возле шоссе будут стоить в два раза больше, чем те, что тремя милями южнее. Точных расчетов я не делал, но речь идет о миллионах.

— За такое вполне могут звонить с угрозами по телефону, — тихо заметила Кэсси.

— А найдутся те, — добавил я, — кто может накинуть еще пару штук и нанять киллера.

Минуту мы молчали. Монотонная дробь за окном затихла, водянистый свет солнца, словно луч прожектора, упал на поверхность карты, выхватил из тени речное русло, рябью пробежал по мелким буквам и растаял в розоватой дымке. В противоположном конце комнаты сидевшей на «горячей линии» сотрудник пытался вставить слово в болтовню какого-то собеседника. Кэсси наконец пробормотала:

— Но почему Кэти? Почему не Джонатан?

— Потому что тогда мотивы были бы слишком очевидны, — отозвался я. — Если бы убили Джонатана, мы бы быстро вычислили, кому это выгодно. А с Кэти все могло сойти за сексуальное преступление. Полиция не стала бы ломать голову над историей с шоссе, а Джонатан сообразил бы, что к чему.

— Осталось лишь найти, кто стоит за Большой Тройкой, — произнес Сэм. — Но тут сплошной тупик. Фермеры не знают, кто покупатель; в совете заявляют то же самое. Я видел документы о купле-продаже, копии сделок, но они подписаны адвокатами, а адвокаты заявляют, что не могут называть фамилии без согласия клиентов.

— Как насчет журналистов? — вдруг спросила Кэсси.

Сэм покачал головой:

— А что журналисты?

— Ты сказал, что статьи о строительстве шоссе появлялись с 1994 года. Наверняка есть журналисты, которые следили за историей и прекрасно знают, кто скупил землю, хотя и не могут написать. Черт возьми, это Ирландия, здесь нет секретов.

— Кэсси! — воскликнул Сэм, и его лицо просияло. — Ты гений! С меня пиво.

— Лучше почитай за меня отчеты по опросу местных жителей. О'Горман строит предложения, как Джордж Буш. Часто я вообще не понимаю, о чем он говорит.

— Послушай, Сэм, — вмешался я, — если дело выгорит, мы будем каждый день ставить тебе пиво.

Сэм двинулся к своему столу, неуклюже потрепав Кэсси по плечу, и набросился на газетные подшивки с рвением собаки, напавшей на свежий след, а мы вернулись к своим отчетам.

Карта так и осталась висеть на стене и почему-то действовала мне на нервы. Видимо, меня угнетало совершенство исполнения, филигранная тонкость деталей: мелкие листочки в кудрявой массе леса, бугорки камешков в обрамлявшей городок стене. Или я боялся, что однажды подниму голову и увижу смеющиеся рожицы среди набросанных карандашом деревьев. В одном из желтых квадратиков Кэсси изобразила карикатурного домовладельца в костюме, с рожками и торчащими клыками. Она рисовала как восьмилетний ребенок, но, глядя на ухмыляющуюся физиономию, я каждый раз чуть не подпрыгивал на месте.

Я попытался — практически в первый раз — вспомнить о том, что произошло в лесу. Сначала бродил вокруг да около, не признаваясь себе в том, что собираюсь сделать, как ребенок, который сдирает с ноги струп, но боится на него смотреть. Я отправлялся в долгие прогулки — обычно ранним утром или по ночам, если не оставался у Кэсси и не мог заснуть, — и часами бродил по городу в каком-то трансе, прислушиваясь к тихому движению собственных мыслей. Завершалось это тем, что я внезапно приходил в себя перед неоновой вывеской неизвестного супермаркета или перед фасадом старого особняка в роскошном квартале и хлопал глазами, понятия не имея, как сюда попал.

В определенной степени я добился успеха. Отпущенный на свободу разум захлестывал меня потоком образов, бешено крутившихся в голове, и постепенно я научился выхватывать отдельные кадры и удерживать в памяти. Вот родители привели нас в магазин перед первым причастием: мы с Питером, оба в темных костюмах, согнувшись пополам от смеха, смотрим, как Джеми выходит из примерочной — после шепота и долгих пререканий с матерью — с разъяренным лицом и в белоснежном платье, похожем на праздничный торт. Вот чокнутый Мик, местный сумасшедший, весь год ходивший в пальто и дырявых перчатках и вечно бормотавший себе под нос ругательства. Питер говорил, что Мик спятил, потому что в молодости сделал что-то ужасное с одной девушкой и у нее должен был появиться ребенок, поэтому она повесилась в лесу и лицо у нее стало черным. Однажды Мик начал кричать у магазина «Лори». Полиция увезла его на машине, и Мика мы больше не видели. Вот моя школьная парта из старого массивного дерева с выемкой для чернил, вытертая локтями до блеска и исчерканная каракулями (хоккейная клюшка, пробитое сердце, надпись: «Дес Пирс был здесь, 12/10/67»). Ничего особенного, не стоящие внимания пустяки, никаких намеков на то, что реально относилось к делу. Но до сих пор я не сомневался, что первые двенадцать лет моей жизни навсегда канули в Лету. Теперь каждая выплывшая из небытия деталь казалась чудесной и полной таинственного смысла, как кусок древней плиты с полустертыми иероглифами.

Иногда мне удавалось припомнить что-нибудь косвенно связанное с делом. Металлика и Сандра под деревом… Постепенно я понял — и меня это покоробило, — что мы были не единственными, кто считал лес своей территорией и располагался там как дома. В глубине, недалеко от руин, имелась большая поляна — весной ее густо покрывали подснежники, летом буйно разрасталась трава, больно хлеставшая по ногам, а ближе к осени кусты усыпали черные гроздья ежевики, — если нам нечем было заняться, мы следили за собиравшимися там байкерами. Я вспомнил один такой случай, но у него был привкус давней привычки: значит, мы делали это и раньше.

Жаркий солнечный день, солнце припекает мне затылок, а во рту отдает теплой фантой. Девушка по имени Сандра лежит на спине среди помятой травы, Металлика склонился над ней сверху. Ее рубашка спадает с плеча, открывая черную шелковую бретельку. Она запустила пальцы в волосы парня, и они целуются, широко раскрыв губы. «Фу, так и глистов можно подцепить», — шепчет мне на ухо Джеми.

Я крепче прижался к земле, чувствуя, как стебли травы впечатываются в мой живот под задравшейся футболкой. Мы стараемся дышать как можно тише, через рот.

Питер еле слышно чмокнул губами, изображая поцелуй, и мы покатились со смеху, зажимая рты и подталкивая друг друга локтями. Темные Очки и высокая девушка с сережками находились где-то на другом конце поляны. Антракс шатался возле леса, курил, пинал ногой стену и бросал камешки в пивные банки. Питер с усмешкой поднял с земли голыш, швырнул и попал в траву всего в паре дюймов от плеча Сандры. Тяжело дышавший Металлика даже не поднял головы, и мы уткнулись носом в траву, задыхаясь от хохота.

Вдруг Сандра повернула голову и посмотрела на меня сквозь стебли осоки и цветки цикория. Металлика целовал ее в шею, и она не двигалась. Возле моей руки трещал кузнечик. Я ответил на ее взгляд и почувствовал, как сердце медленно падает куда-то вниз.

— Уходим! — резко прошептал Питер. — Эй, Адам, уходим!

Меня дернули за лодыжку, и я пополз назад, царапая ноги о колючие кусты, в укрытие дремучей тени. Сандра смотрела на меня.

Были и другие воспоминания, которые довольно трудно описать. Например, я помню, как слетал по лестницам в нашем доме, не притрагиваясь к ступенькам. Это запечатлелось у меня в памяти до мельчайших деталей: шероховатые обои с выцветшими розами, солнечные лучи, которые били из окна ванной комнаты на площадку, ловя в воздухе яркие пылинки и вспыхивая винным блеском на балясинах; привычная ловкость, с какой мои руки отталкивались от перил, а ноги описывали в воздухе дугу в нескольких дюймах над ступеньками.

Еще помню, как мы втроем нашли тайный сад прямо посреди леса. Словно открыли какую-то таинственную дверь. Здесь буйно росли одичавшие яблони, вишни и груши; обломки мраморных фонтанов сочились влагой в глубоких трещинах, заросших мхом; повсюду торчали тонувшие в плюще статуи, высокие, по колено в траве, с отлетевшими головами и руками, осколки которых валялись на земле среди дикой моркови и мокрицы. Серые сумерки, тихий шорох, капли росы на нашей коже. Ладошка Джеми розовеет на складках каменной одежды, голова запрокинута, чтобы заглянуть в слепые глаза статуи. Глубокое молчание. Я прекрасно понимаю, что если этот сад действительно существовал, то при раскопках его нашли бы археологи и все изваяния уже перевезли бы в Национальный музей, а Марк не преминул бы описать их нам — красочно и в подробностях, но… Проблема в том, что я его помню.

В среду утром мне позвонили сотрудники из отдела по борьбе с компьютерной преступностью. Они просмотрели компьютер нашего последнего подозреваемого в «спортивном костюме» и выяснили, что в момент убийства Кэти он действительно был онлайн. С ноткой профессиональной гордости они добавили, что хоть бедняга и делит компьютер с родителями и женой, у каждого из пользователей в электронных письмах и постах на форумах есть специфические словечки и ошибки в пунктуации. Анализ показал, что в ночь убийства Кэти за компьютером сидел именно наш подозреваемый.

— Дурдом, — буркнул я, повесив трубку и уронив голову на руки.

Мы уже посмотрели запись с видеокамеры в кафе, где опоздавший на автобус парень поедал чипсы, макая в соус, с отрешенным видом вдрызг пьяного посетителя. В глубине души я ожидал подобного результата, но настроение у меня было плохое — без сна, без кофе, постоянная головная боль, — да и раннее утро не самое подходящее время, чтобы хоронить свою последнюю зацепку.

— Что там? — спросила Кэсси, подняв голову от своих бумаг.

— У любителя «кавасаки» железное алиби. Если Джессика действительно видела преступника, то он не из Нокнари и я понятия не имею, где его искать. Мы вернулись туда, откуда ушли.

Кэсси выровняла стопку бумаг и протерла глаза.

— Он местный, я убеждена.

— Тогда кто, черт возьми, этот бродяга-спортсмен? Если у него есть алиби на ночь убийства и он просто поболтал по дороге с Кэти, почему нам об этом не сообщил?

— При том условии, — усмехнулась Кэсси, — если он вообще существует.

Меня вдруг охватила ярость.

— Прости, Мэддокс, но о чем ты говоришь? По-твоему, Джессика все ради смеха придумала? Ты же видела этих девочек. Представляешь, в каком они сейчас состоянии?

— Я говорю, — холодно произнесла Кэсси, приподняв брови, — что вполне могу представить обстоятельства, при которых они сочли бы своим долгом придумать что-нибудь подобное.

— Родители! — воскликнул я.

— Наконец-то проблески разума!

— Извини, — пробормотал я. — Зря я на тебя взъелся. Родители… Если Джессика считает, что тут замешаны их родители, то вполне могла все сочинить.

— Джессика? Думаешь, она на такое способна? Она и говорит-то еле-еле.

— Ладно, Розалинда. Она выдумала историю про незнакомца, желая отвлечь внимание от родителей, и научила Джессику. А рассказ Дэмиена — чистое совпадение. Но если она на это пошла, решила, что это необходимо… выходит, знает что-то очень важное. Розалинда… или Джессика что-то видела и слышала.

— В тот вторник… — начала Кэсси и запнулась, но в голове у нас промелькнула одна и та же мысль, слишком ужасная, чтобы произнести ее вслух. В тот вторник где-то прятали тело Кэти.

— Надо поговорить с Розалиндой, — пробормотал я, потянувшись к телефону.

— Роб, не стоит на нее давить, только отпугнешь. Пусть она сама к тебе придет.

Кэсси права. Детей можно бить, насиловать, унижать всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но они все равно не попросят помощи, чтобы не предавать родителей. Если Розалинда прикрывает Джонатана или Маргарет, ей придется переступить через себя, чтобы сказать правду, а на это нужно много времени. Я положил трубку.

Но Розалинда не звонила. Через два дня я не выдержал и набрал ее сотовый — звонить на городской по ряду причин, одна туманнее и сомнительнее другой, казалось мне невозможным. Ответа не было. Я оставил сообщение, но Розалинда не перезвонила.

В серый и хмурый день мы с Кэсси отправились в Нокнари, чтобы поговорить с Сэвиджами и Алисией Роуэн. Оба с похмелья — накануне мы весь вечер просидели с Карлом в педофильских чатах — и почти не разговаривали по дороге. Кэсси была за рулем, а я смотрел, как ветер кружит за окном листья, налепливая их на мокрое стекло. Мы не были уверены, что вообще стоило ехать.

В последний момент, когда Кэсси свернула на нашу улочку и стала парковаться у обочины, я побоялся идти в дом Питера. Не потому, что вдруг накатила волна воспоминаний, — наоборот, улица показалась самой обыкновенной, но как раз это выбило меня из колеи, словно Нокнари ухитрился снова напасть исподтишка и застать врасплох. В детстве я проводил у Питера много времени, и мне вдруг пришло в голову, что даже если я не узнаю его родителей, то они сразу узнают меня.

Из машины я смотрел, как Кэсси приблизилась к дому Питера, позвонила в дверь и какая-то темная фигура впустила ее внутрь. Потом я вышел и зашагал вниз по улице к собственному дому. Его полный адрес: Нокнари-уэй, 11, Нокнари, графство Дублин, — автоматически всплыл у меня в памяти как заученный стишок.

Он оказался меньше, чем я ожидал: лужайка была крошечной площадкой, а не тем огромным зеленым пространством, которое я помнил. Стены перекрасили в веселый ярко-желтый цвет с белой полосой. У ограды торчали высокие кустовые розы, ронявшие на землю алые и белые лепестки, и я подумал, уж не мой ли отец посадил их. Взглянул на окна своей спальни и в мгновение вдруг перенесся в прошлое: да, я жил здесь. Вот из этой двери выбегал по утрам с ранцем за спиной, из окна кричал Питеру и Джеми, в саду делал свои первые шаги. По дороге ездил на велосипеде… До тех пор, пока мы втроем не перелезли через стену и не исчезли в чаще леса.

На подъездной аллее стоял маленький серебристый «фольксваген-поло», а вокруг него, подражая звукам сирены, ездил на игрушечном автомобиле светловолосый малыш трех-четырех лет. Когда я приблизился к воротам, он поднял голову и бросил на меня строгий и серьезный взгляд.

— Привет, — поздоровался я.

— Уходи, — последовал твердый и уверенный ответ.

Я не знал, что отвечать, но, к счастью, дверь дома открылась и мать ребенка — женщина лет тридцати, тоже блондинка, со стройной фигурой — быстро подошла к машине и положила ему руку на плечо.

— В чем дело? — спросила она.

— Детектив Роберт Райан, — представился я и показал удостоверение. — Мы расследуем убийство Кэтрин Девлин.

Она взяла документ и внимательно рассмотрела.

— Сомневаюсь, что сумею чем-либо помочь, — произнесла женщина, вернув удостоверение. — Тут уже были другие детективы. Мы никого не видели и почти не знаем Девлинов.

Ребенок начал скучать и тихо гудеть, вращая руль автомобиля, но женщина держала мальчика за плечо. Из открытой двери доносилась музыка — кажется, Вивальди, — и у меня чуть не вырвалось: «Я хотел бы уточнить еще несколько вопросов, не позволите войти в дом?» — но я сказал себе, что если Кэсси выйдет от Сэвиджей и не увидит меня, ее это встревожит.

— Мы просто обходим всех по второму разу, — объяснил я. — Спасибо, что уделили мне время.

Женщина смотрела мне вслед. Вернувшись в машину, я увидел, что она подхватила одной рукой игрушечный автомобиль, другой — ребенка, и унесла все это в дом.

Я долго сидел в салоне, глядя на дорогу и размышляя о том, что мог бы справиться с ситуацией гораздо лучше, если бы не проклятое прошлое. Дверь в доме Питера открылась, и я услышат голоса: кто-то провожал Кэсси по подъездной аллее. Я отвернулся и сделал вид, будто смотрю в другую сторону, пока не услышал, как хлопнула дверь.

— Ничего нового, — сообщила Кэсси, заглянув в машину. — Питер никогда не говорил, что его кто-то напугал или пытался приставать. Он был сообразительным пареньком и никогда не пошел бы куда-то с незнакомцем, но слишком самоуверен, это могло довести его до беды. Родители никого не подозревают, но боятся, не тот же ли это человек, что убил Кэти.

— Ясно, — пробормотал я.

— Похоже, сейчас у них все в порядке. — Я не осмелился спросить сам, но мне очень хотелось услышать, что она скажет. — Отца разговор расстроил, зато мать держалась молодцом. Сестра Питера, Тара, живет с ними; она спрашивала о тебе.

— Обо мне?

На мгновение меня охватила паника.

— Да, интересовалась, не знаем ли мы что-нибудь про тебя. Я ответила, что копы потеряли тебя из виду, но, судя по всему, у тебя все нормально. — Кэсси подмигнула. — Кажется, она была к тебе неравнодушна.

Тара… На год или два моложе нас, острые локти и острый взгляд; одна из тех девчонок, что всегда что-нибудь вынюхивают, а затем рассказывают маме. Слава Богу, я ничего не знал.

— Может, мне все-таки поговорить с ней? — хмыкнул я. — Она симпатичная?

— В твоем вкусе: крепкая сельская девица с широченными бедрами. Работает регулировщицей.

— Надо же, — пробормотал я. Настроение у меня поднялось. — Попрошу ее надеть форму на наше первое свидание.

— Значит, я не зря старалась. Ладно, теперь Алисия Роуэн. — Кэсси выпрямилась и заглянула в блокнот, чтобы посмотреть номер дома. — Ты пойдешь?

Я ответил не сразу. Насколько я помнил, мы не часто бывали у Джеми. Обычно проводили время у Питера: в его доме было весело и шумно, по коридорам носились многочисленные братья, сестры и домашние питомцы, мама пекла чудесное имбирное печенье, и мы смотрели мультики по телевизору, купленному его родителями в кредит.

— Да, — произнес я. — Почему бы нет?

Алисия Роуэн открыла дверь. Это была выцветшая женщина с блеклой внешностью в стиле ретро: точеные скулы, впалые щеки, небрежная россыпь белокурых локонов и бездонные синие глаза. Она напоминала одну из звезд старого кино, которые с годами становятся привлекательнее и интереснее. Когда мы назвали себя, я заметил, как в ее глазах вспыхнула искра страха и надежды, но тут же погасла при имени Кэти Девлин.

— Да, — вздохнула она, — да, конечно… бедная девочка… Так они… то есть вы думаете, что это может быть как-то связано с… Пожалуйста, входите.

Как только мы вошли, в ноздри мне ударил запах — крепкая смесь сандалового дерева и ромашки, которая мгновенно захлестнула мое подсознание, выбив из него фонтан воспоминаний. Странный хлеб с зернами внутри, подававшийся к чаю; обнаженная женщина на картине у лестницы, перед которой мы всегда хихикали и толкали друг друга локтями. Игра в прятки — я сижу в гардеробе, обхватив руками колени, по лицу словно дым скользят легкие шелковые юбки, а в коридоре слышен счет: «Сорок девять, пятьдесят!»

Она провела нас в гостиную — на диване накидки ручной вязки, улыбчивый Будда из нефрита на кофейном столике, — и я подумал, чтó сделали из Алисии восьмидесятые годы. Кэсси выдала нашу обычную вступительную речь. На камине — не понимаю, как я мог этого не предвидеть, — стояла огромная фотография в рамке: Джеми сидела на каменной стене, смеясь и щурясь на солнце, а за ее спиной высился черно-зеленый лес. Рядом снимки поменьше, и на одном я увидел три фигурки, стоявшие в обнимку, обхватив друг друга за шею и склонив друг к другу головы в бумажных коронах, — день рождения или Рождество… «Надо было отпустить бороду, — вздохнул я, в панике отворачиваясь от снимков. — Почему Кэсси не дала мне время, чтобы…»

— В материалах дела, — произнесла Кэсси, — говорится, что вы позвонили в полицию и сообщили, что ваша дочь и ее друзья сбежали из дому. Почему вы решили, что они сбежали, а не заблудились или не оказались жертвой несчастного случая?

— Потому что… видите ли… — Алисия Роуэн нервно провела рукой по волосам; ее длинные узкие пальцы казались прозрачными. — Я собиралась отдать Джеми в интернат, а она не хотела ехать. Знаю, это звучит очень эгоистично — может, я и была эгоисткой, — но у меня имелись причины.

— Миссис Роуэн, — мягко промолвила Кэсси, — мы здесь не для того, чтобы вас судить.

— Да, знаю, конечно, нет. Только трудно не судить саму себя, не так ли? А вам… я думаю, вы знаете достаточно, чтобы все понять.

— Мы бы хотели выслушать вас. Все, что сумеете вспомнить, любую мелочь.

Алисия кивнула, но как-то безнадежно. Наверное, за эти годы она уже сто раз слышала что-то подобное.

— Да.

Она перевела дух и закрыла глаза, будто считая до ста.

— Ладно, — выдохнула она. — Когда родилась Джеми, мне было всего семнадцать. Ее отец был другом моих родителей и женат так, что дальше некуда, но я влюбилась в него по уши. Да, очень сложно и дьявольски рискованно — роман на стороне, номера в отеле, сплошное вранье… да и вообще я не верю в брак. По-моему, это какой-то архаичный способ угнетения.

Ее отец. Он был в деле — Джордж О'Донован, адвокат из Дублина, — но она и тридцать лет спустя пыталась его прикрыть.

— А потом вы поняли, что беременны, — вставила Кэсси.

— Да. Он испугался, а мои родители, узнав, испугались еще больше. Заявили, что я должна отдать ребенка на усыновление, но я не согласилась. Сказала, что оставлю ребенка и воспитаю сама. Видимо, меня зациклило на правах женщин — я усматривала в этом борьбу против засилья мужчин. Я тогда была очень молода.

Ей повезло. В 1972 году в Ирландии женщин и за меньшие грехи на всю жизнь упекали в тюрьму или в «прачечные Магдалены».[15]

— Вы поступили очень смело, — произнесла Кэсси.

— Спасибо, детектив. Тогда я действительно считалась храброй особой. Но теперь спрашиваю себя: правильно ли поступила? Если бы я позволила удочерить Джеми, тогда…

— И они с этим согласились? — спросила Кэсси. — Ваша семья и отец Джеми?

Алисия вздохнула:

— Нет. В конце концов они сказали, что я могу оставить ребенка, если мы будем держаться от них подальше. С их точки зрения, я опозорила семью, а отец Джеми, естественно, не желал, чтобы его жена обо всем узнала. Родители купили мне этот дом, очень миленький, но подальше от города — родом я из Дублина, район Хоус, — и иногда подкидывали денег. Отцу Джеми я часто посылала письма, рассказывала, как она растет, присылала фотографии. Я была уверена, что он не выдержит и захочет на нее посмотреть. Может, когда-нибудь так бы и случилось. Не знаю.

— А затем вы решили отправить ее в интернат?

— Тогда мне стукнуло тридцать, — пробормотала Алисия. — И я вдруг поняла, что мне не нравится моя жизнь. Пока Джеми находилась в школе, я подрабатывала в кафе официанткой, но это были просто гроши, если учесть плату проезд, а без образования я не могла получить другую работу… Стало ясно, что я не хочу жить так до конца своих дней. Я мечтала о чем-то лучшем, для себя и для Джеми. Боже мой, я во многом была еще ребенком. Мне не представилось шанса повзрослеть.

— И поэтому, — заключила Кэсси, — вам было нужно побольше времени для себя.

— Ну да. Именно так. — Она благодарно сжала руку Кэсси. — Я мечтала о карьере, чтобы не зависеть от родителей. Мне нужно было хорошо все обдумать. В конце концов я поняла, что придется устроиться на какие-нибудь курсы, а оставить Джеми одну я не смогу… Если бы у меня был муж, семья… Разумеется, у меня есть друзья, но рассчитывать на то, что они…

— Разумно, — невозмутимо кивнула Кэсси. — Значит, вы сказали об этом Джеми…

— Да, первого мая, как только приняла решение. Но ее реакция оказалась странной. Я старалась все объяснить, даже привезла в Дублин и показала школу, но Джеми впала в бешенство. Она кричала, что там девочки тупицы и говорят лишь о тряпках и мальчишках. Сама Джеми была настоящим сорванцом — в дом не загонишь, постоянно на улице или в лесу. Мысль, что ей придется торчать в городской школе и делать то же самое, что остальные, выводила ее из себя. И она не желала расставаться с лучшими друзьями. Джеми была очень близка с Адамом и Питером — мальчиками, которые исчезли вместе с ней.

Я едва удержался, чтобы не спрятаться за собственным блокнотом.

— И вы поссорились.

— Мягко говоря. Хотя это было похоже больше на осаду, чем на битву. Джеми, Питер и Адам буквально взбунтовались. Они объявили бойкот взрослым — не общались с родителями, даже не смотрели в их сторону, не разговаривали в классе, — а на тетрадях Джеми появилась надпись: «Не отсылайте меня».

Все верно — это был бунт. Большие красные буквы на любом клочке бумаги: «Оставьте Джеми». Мама пыталась урезонить меня, а я сидел, скрестив ноги на диване, кусал заусенцы и чувствовал, как у меня захватывает дух от собственной смелости. Но в голове стучало: «Мы выиграем, обязательно выиграем»; победные крики на крепостной стене, крепкие рукопожатия и банки с колой, поднятые в триумфальном тосте…

— Но вы не стали менять свое решение, — сказала Кэсси.

— Не совсем. В конце концов меня это измотало. Нервы у меня были на пределе — весь поселок уже судачил об этом, а Джеми вела себя так, будто ее отсылают в какой-то сиротский приют, если не хуже… В общем, закончилось тем, что я сказала: «Ладно, я подумаю». Заверила их, что не надо волноваться, мы что-нибудь придумаем, и протесты прекратились. Я и вправду стала считать, что лучше все перенести на следующий год, но тут мои родители предложили оплатить учебу в интернате и я сомневалась, что это желание сохранится у них и через год. Вероятно, вы полагаете, что я ужасная мать, но я действительно желала…

— Нет, — возразила Кэсси, а я покачал головой. — Значит, когда вы сообщили Джеми, что ей все-таки придется уехать…

— Господи, она… — Алисия сжала руки. — Ее это просто убило. Она стала кричать, что я ей соврала. Но ведь это неправда… А затем она выскочила из дома и побежала к друзьям, а я подумала: «О Боже, они опять начнут играть в молчанку, но теперь хоть осталось всего две недели», — потому что тянула до последнего момента, чтобы Джеми могла нормально провести лето. А когда она не вернулась домой, я решила, что…

— Что она сбежала, — мягко проговорила Кэсси, и Алисия кивнула. — А сейчас вы допускаете подобную возможность?

— Нет. Не знаю… У нее была копилка, и она взяла бы оттуда деньги, разве нет? И Адама нашли в лесу. И если бы она сбежала, то за это время уже наверняка…

Алисия резко отвернулась, закрыв ладонью лицо.

— Когда вы поняли, что это не бегство, — продолжила Кэсси, — то о чем подумали в первую очередь?

Алисия глубоко вздохнула, сцепив пальцы и положив руки на колени.

— Подумала, что, может, ее отец… то есть я надеялась… что он ее забрал. У них с женой нет детей, и я решила, что… Но детективы все проверили и сказали — нет.

— Иными словами, — заключила Кэсси, — у вас не было оснований предполагать, что кто-то желает дочери зла. В те дни ее никто ничем не напугал и не встревожил?

— Нет. Правда, двумя неделями раньше она вернулась домой расстроенная и весь вечер тихо просидела дома. Я спросила, не случилось ли чего, может, кто-нибудь обидел, но Джеми ответила, что нет.

В моей памяти промелькнула какая-то тень — рано вернулась домой, «нет, мамочка, все в порядке», — но я не успел за нее ухватиться.

— Я рассказала об этом детективам, но толку от такой информации не много. Тем более что это вообще могло оказаться пустяком. Например, просто поссорилась с ребятами. Когда что-то серьезное, сразу чувствуется, но Джеми была очень замкнутой, до нее не достучишься. Никогда не знаешь, что у нее на уме.

Кэсси кивнула:

— Двенадцать лет — трудный возраст.

— В этом и все дело: я никак не могла поверить, что дочь уже достаточно взрослая. Но Джеми, Питер и Адам… они с детства были не разлей вода, не мыслили жизни друг без друга.

Меня охватила ярость. «К чертям все это! — подумал я. — Не здесь я должен быть». Я должен босиком сидеть в садике на углу нашей улицы и, прикладываясь к стакану с какой-нибудь выпивкой, обсуждать последние новости с Питером и Джеми. Раньше эта мысль не приходила мне в голову, но теперь чуть не сшибла с ног: мысль обо всем, чего нас лишили. По вечерам мы втроем учили бы уроки и готовились к экзаменам, а потом с Питером спорили бы, кто пригласит Джеми на выпускной и отпустит лучший комплимент насчет ее платья. После студенческих вечеринок мы бы вместе шли домой навеселе, смеясь и распевая песни, пошатываясь и поддерживая друг друга. Снимали бы одну квартиру, ездили бы на каникулы в Европу, шествовали бы по жизни рука об руку через все стадии взросления, безденежья, капризов моды и любовных драм. Двое из нас уже могли бы быть женаты, а третий стал бы крестным. Меня обокрали, обобрали до нитки. Я склонил голову над блокнотом, чтобы Алисия Роуэн и Кэсси не видели выражения моего лица.

— Я оставила в ее спальне все как было, — вздохнула Алисия. — Потому что если она… я понимаю, это звучит глупо, очень глупо, но… если она вернется… Хотите посмотреть? Вдруг там есть что-то, что другие детективы пропустили?

В голове у меня вспыхнула яркая картинка: по белой комнатке гуляет ветерок, стены украшают большие снимки лошадей, на окне качаются желтые занавески, над кроватью свисает талисман «хранитель снов»…

— Я подожду в машине, — пробормотал я. Кэсси бросила на меня быстрый взгляд. — Спасибо, что уделили нам время, мисс Роуэн.

В машине я уронил голову на руль и сидел так, пока туман перед глазами не стал рассеиваться. Я поднял голову, и у меня зашлось сердце, когда в спальне Джеми полыхнуло желтым и между занавесками появилась светлая головка, но это была Алисия Роуэн, которая высунулась из окна и поставила на подоконник вазочку с цветами, чтобы погреть их в лучах гаснущего дня.

— Странная спальня, — произнесла Кэсси, когда мы выбирались из городка по узкой извилистой дороге. — Пижама на кровати, старая книжка на полу. Впрочем, ничего особенного я не заметила. Это ты был на том фото, стоявшем на камине?

— Возможно. — буркнул я.

Я по-прежнему чувствовал себя ужасно; меньше всего мне хотелось обсуждать детали интерьера в доме Алисии Роуэн.

— Она сказала, что однажды Джеми вернулась домой расстроенной. Ты не помнишь почему?

— Кэсси, — выпалил я, — мы уже все обсуждали! Хочешь еще раз? Я ни черта не помню. Ровный, круглый, абсолютный ноль. Для меня жизнь начинается в двенадцать с половиной лет на пароме в Англию.

— Господи, Райан… Я только спросила.

— Теперь ты знаешь ответ! — бросил я и прибавил скорость.

Кэсси пожала плечами и включила радио погромче.

Через пару миль я снял ладонь с руля и потрепал Кэсси по волосам.

— Пошел к черту, — беззлобно пробормотала она.

Я с облегчением улыбнулся и потянул ее за кудри. Она сбросила мою руку.

— Послушай, Кэсс, — сказал я, — мне надо тебя кое о чем спросить.

Она с подозрением взглянула на меня.

— Как ты считаешь, между двумя случаями имеется какая-то связь? Представь, что это вопрос в лоб — да или нет?..

Кэсси надолго задумалась, глядя в окно на мелькавшие мимо ограды и мчавшиеся в небе облака.

— Не знаю, Роб, — ответила она наконец. — Многое не сходится. Здесь Кэти специально оставили на открытом месте, чтобы ее нашли, а там… Психологически это большая разница. Хотя вероятно, что преступника мучил тот первый случай и он решил, что лучше вернуть труп родственникам жертвы. Вообще Сэм прав: каковы шансы, что в одном городке живут два разных детоубийцы? Если бы мне предложили сделать ставку…

Я резко ударил по тормозам. Мы оба вскрикнули. Что-то метнулось через дорогу прямо перед машиной — темное и невысокое: может, куница или горностай — и исчезло за оградой на противоположной стороне.

Нас сильно тряхнуло в креслах — видимо, я очень быстро ехал по узенькой дороге, но Кэсси помешана на ремнях безопасности (она считает, что они спасли бы жизнь ее родителям), поэтому мы оба были пристегнуты. Автомобиль развернуло поперек дороги, колесо чуть не въехало в кювет. Мы с Кэсси оцепенели. Какая-то громогласная группа по радио без конца повторяла веселый и бессмысленный припев.

— Роб… — через минуту прошептала Кэсси. — С тобой все в порядке?

Я судорожно вцепился в руль и не мог разжать руки.

— Что это было, черт возьми?

— Что? — Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Животное.

Во взгляде Кэсси появилось что-то новое, и это испугало меня едва ли не больше, чем неизвестная тварь.

— Какое животное? Я никого не видела.

— Оно выскочило прямо на дорогу. Ты просто не заметила.

— Ну да, — отозвалась она после долгой паузы. — Так оно и было. Может, лиса?

Сэм почти сразу нашел нужного журналиста — это был Майкл Кили, шестидесятидвухлетний пенсионер, работавший на полставки. Пик его карьеры пришелся на конец восьмидесятых годов, когда он обнаружил, что один министр платит собственным родственникам, оформив их как личных консультантов, и с тех пор ему ни разу не удалось достичь столь головокружительных высот. В 2000 году обнародовали планы строительства шоссе, и Кили написал едкую статью, изобразив ситуацию так, будто автострада уже проложена и множество счастливых застройщиков благодарят за нее правительство. В ответ последовало длинное, двухстраничное, письмо министра по проблемам окружающей среды, где он разъяснил, что прокладка магистрали осчастливит буквально всех, на чем дело и закончилось.

Сэм несколько дней уговаривал Кили, хотя когда он в первый раз упомянул Нокнари, журналист воскликнул: «Ты что, парень, принимаешь меня за идиота?» — и повесил трубку. Но даже согласившись, Кили наотрез отказался встречаться в городе, заставив Сэма приехать в какой-то захудалый паб на окраине Феникс-парка: «Так будет лучше, паренек, намного лучше».

У Кили оказался длинный нос и пышная седая шевелюра, с артистической небрежностью откинутая на лоб.

— Вроде как поэт, — усмехнулся Сэм, когда мы ужинали в тот вечер. Сэм угостил его бренди и ликером «Бейлис».

— Боже милостивый, — пробормотал я, пережевывая пищу.

Кэсси задумчиво взглянула на свой бокал и попыталась заговорить о шоссе, но Кили поморщился и вскинул руку:

— Потише, приятель, не так громко… Да, там что-то нечисто, это ясно. Не буду называть имен, но кто-то потребовал отозвать мою статью еще до того, как началось строительство. Заявили, что это незаконно, нет доказательств… чушь собачья. Бред. Корыстный интерес, не более. Все дело в этом городишке, приятель; он с головой увяз в своем прошлом.

Однако после второй рюмки журналист расслабился и впал в задумчивость.

— Похоже на то, — говорил он Сэму, перегнувшись через стол и возбужденно размахивая руками, — что с самого начала это был неудачный выбор. Много говорили про строительство, про новый городской центр, а позднее, только продали дома в поселке, все вдруг затихло. Сказали, что в бюджете не хватает денег. Будто это устроили лишь для того, чтобы взвинтить цену на недвижимость в захолустном городишке. Нет, я, конечно, ничего не утверждаю. У меня же нет доказательств. — Он допил спиртное и с сожалением взглянул на свой бокал. — С этим местечком всегда было неладно. Ты в курсе, что количество травм и несчастных случаев на строительстве тут в три раза выше, чем в среднем по стране? Тебе никогда не приходило в голову, приятель, что какая-то местность может иметь собственную волю, сопротивляться вмешательству людей?

— Что бы ни говорили о Нокнари, — буркнул я, — не он натянул на голову Кэти Девлин полиэтиленовый пакет.

Хорошо, что Сэм занимался Кили, а не я. Обычно меня развлекали подобные нелепости, но в последнюю неделю я находился на взводе и мог бы заехать Кили ногой в пах.

— А ты что ему сказал? — обратилась Кэсси к Сэму.

— Я сказал — ну да, конечно, — искренне ответил тот, пытаясь поддеть на вилку феттучини. — Я бы ответил то же самое, даже если бы он спросил, верю ли я, что нашей страной правят зеленые человечки.

Третью рюмку — Сэм уже прикидывал, через какую статью расходов ее можно провести в отчете, — Кили выпил в полном молчании, повесив голову на грудь. Затем надел пальто, горячо пожал руку Сэму, пробормотал:

— Не смотрите, пока не будете в безопасном месте, — и вышел из паба, сунув в ладонь Сэму клочок скомканной бумаги.

— Бедняга, — вздохнул Сэм, шаря в своем бумажнике. — Очевидно, обрадовался, что кто-то хоть раз в жизни захотел его выслушать. Правда, вид у него такой, что он мог бы кричать об этом на всю улицу и ему никто бы не поверил.

Он достал из бумажника какой-то мелкий серебристый предмет, осторожно зажав его между большим и указательным пальцами, и протянул Кэсси. Я отложил вилку и заглянул через ее плечо.

Это был кусочек фольги — в такую обычно упаковывают сигареты, — плотно свернутый в тугую трубочку. Кэсси развернула его. На внутренней стороне фломастером написано: «Дайнемо» — Кеннет Макклинток; «Футура» — Теренс Эндрюс; «Глоубал — Джеффри Барнс и Конор Рош».

— Ты уверен, что ему можно доверять? — произнес я.

— Кили чокнутый, — заявил Сэм, — но репортер хороший. По крайней мере был им. Он не стал бы давать мне информацию, если бы считал ее непроверенной.

Кэсси провела пальцем по фольге.

— Если сведения подтвердятся, — заметила она, — это будет наша лучшая зацепка. Отличная работа, Сэм.

— Он сел в машину, — обеспокоенно проговорил Сэм. — Я не знал, можно ли позволить ему сесть за руль после выпивки, но… Вероятно, он мне еще понадобится — надо поддерживать с ним связь. Я вот думаю: позвонить и узнать, как он добрался домой?

На следующий день, в пятницу, исполнилось две с половиной недели с начала следствия, и О'Келли с утра вызвал нас к себе. На улице холод кусал за щеки и носы, но солнце, бившее в наш штаб через большие окна, прогревало воздух так, словно стояло лето. Сэм сидел в углу, что-то строча в паузах между телефонными звонками; Кэсси искала на кого-то компромат в компьютере; я и еще двое сотрудников наливались кофе. В комнате стоял ровный приглушенный гул, будто в школьном классе. О'Келли просунул голову в зал, сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. Когда все затихло, он бросил:

— Райан, Мэддокс, О'Нил, — и захлопнул дверь.

Мы ждали этого приглашения уже пару дней; я по крайней мере ждал. Много раз я мысленно проигрывал эту сцену по дороге на работу, в душе и даже во сне, а потом просыпался, продолжая бормотать что-то под нос.

— Завяжи, — буркнул я Сэму. Когда он с головой уходил в работу, узел его галстука всегда сползал к уху.

Кэсси быстро допила кофе и произнесла:

— Ладно, пошли.

Сотрудники вернулись к своим делам, но я чувствовал, что они смотрят нам в спину.

— Отлично, — проговорил О'Келли, как только мы вошли в его кабинет. Он сидел за столом и вертел в руках одну из тех дурацких серебристых безделушек для начальства, которые были в моде в конце восьмидесятых годов. — Как проходит операция «Весталка»?

Я, Сэм и Кэсси остались стоять. Мы в подробностях изложили шефу все, что было сделано для поимки убийцы Кэти Девлин, а также те причины, по которым это не сработало. Говорили взахлеб, перебивая друг друга и заваливая его подробностями, которые он и так прекрасно знал. Мы предчувствовали, что последует дальше, и невольно старались оттянуть время.

— Ладно, значит, у вас все схвачено, — кивнул О'Келли, когда мы наконец выдохлись. Он продолжал забавляться со своей уродливой игрушкой — щелк, щелк, щелк… — Есть главный подозреваемый?

— Мы склоняемся к версии о родителях, — ответил я. — Один из них или оба.

— То есть у вас нет ничего конкретного.

— Расследование движется, сэр, — вставила Кэсси.

— У меня на примете четыре человека, они могли угрожать по телефону, — добавил Сэм.

О'Келли поднял голову.

— Я читал твои отчеты. Будь осторожен.

— Да, сэр.

— Прекрасно. — О'Келли отложил безделушку в сторону. — Продолжайте работать. Для этого вам не нужно тридцать пять помощников.

Хотя я ожидал этих слов, они меня чуть не оглушили. «Летуны» всегда действовали мне на нервы, но я знал, к чему он клонит: это был первый шаг к отступлению. Через несколько недель О'Келли вернет нас в обычный график, перебросит на новые дела, и операция «Весталка» превратится в побочную нагрузку, которой мы займемся на досуге. А еще через пару месяцев дело Кэти отправят в подвал, набитый пыльными коробками, и мы заглянем туда только через год-другой, если получим новую зацепку. По телевизору покажут документальный фильм с унылой музыкой и мрачным голосом за кадром, из чего станет ясно, что дело так и осталось нераскрытым. У меня мелькнула мысль, что, вероятно, Кирнан и Маккейб слышали те же самые слова в той же самой комнате, а их шеф крутил в руках похожую игрушку.

О'Келли уловил недовольство в нашем молчании.

— Ну что там? — усмехнулся он.

Мы обрушили новый поток слов, вложив в них всю убедительность и красочность заранее выученной речи, но я уже понимал, что это бесполезно. Мне до сих неприятно вспоминать, что я тогда наговорил. Какой-то детский лепет…

— Сэр, мы всегда знали, что это будет сложным делом, — закончил я. — Но мы понемногу продвигаемся. Уверен, если мы бросим его сейчас, это станет большой ошибкой.

— Бросим? — раздраженно рявкнул О'Келли. — А кто говорил, что бросим? Ничего мы не бросаем. Просто сбавляем темп. — Он подался вперед и оперся пальцами о стол. — Ребята, — продолжил он чуть мягче, — это обычная оптимизация расходов. Вы уже выжали из «летунов» все, что могли. Сколько человек вам осталось допросить?

Молчание.

— А сколько звонков было сегодня по «горячей линии»?

— Пять, — с запинкой ответила Кэсси. — Пока.

— А сколько из них полезных?

— Ни одного.

— Вот и я говорю. — О'Келли развел руками. — Райан, ты сам сказал: дело непростое. Бывают дела быстрые и медленные, а на это уйдет немало времени. Но на нас висит уже три новых убийства, в северных кварталах возникла чуть ли не гангстерская война, и мне каждый день обрывают телефон, спрашивая, куда, черт возьми, я подевал всех «летунов» в Дублине. Соображаете, к чему я клоню?

Мы соображали. Надо отдать должное О'Келли: большинство начальников на его месте просто отобрали бы у нас дело. Ирландия — как провинциальный городок: чаше всего мы с самого начала знаем, кто что совершил, и все усилия уходят не на поиск преступника, а на выстраивание надежного обвинения. Как только стало ясно, что операция «Весталка» будет громким исключением из правил, у О'Келли наверняка возникло искушение перебросить нас обратно на пьяных малолеток, а дело передать Костелло или кому-нибудь из коллег постарше. Я не наивный человек, но когда он этого не сделал, решил, что тут сыграла роль своеобразная преданность — не лично к нам, а к нам как к членам его команды. Тогда мне понравилась данная мысль. Но теперь я считаю, что, вероятно, у О'Келли имелись какие-то иные причины — например интуиция подсказала ему, что дело это проклятое.

— Оставьте себе одного-двух, — великодушно предложил О'Келли. — Один на телефоне, другой на побегушках. Кого возьмете?

— Суини и О'Гормана, — ответил я. Обычно у меня хорошая память на фамилии, но сейчас смог вспомнить лишь эти две.

— Поезжайте домой, — продолжил шеф. — Отдохните пару дней. Выпейте пива, поспите. Райан, у тебя глаза как два очка в писсуаре. Проведите время с подругами или еще с кем. Возвращайтесь в понедельник, когда наберетесь сил.

Мы вышли в коридор, не глядя друг на друга. Никто даже не посмотрел в сторону штаба. Кэсси прислонилась к стене и задрала край ковра мыском туфли.

— В общем-то он прав, — произнес наконец Сэм. — Мы и одни неплохо справимся.

— Перестань! — воскликнул я. — Ради Бога, перестань.

— А что? — удивился Сэм. — Что перестать?

Я отвернулся.

— Ясное дело, — пробормотала Кэсси. — Надо смотреть правде в глаза. У нас есть труп, оружие, и… мы до сих пор никого не нашли.

— Ладно, — вздохнул я. — Не знаю, как вы, а я намерен отправиться в ближайший паб и напиться до смерти. Кто со мной?

И мы двинулись в «Дойлс» — заведение в духе восьмидесятых годов, с громкой музыкой, столиками и студентами за стойкой. Никому не хотелось идти в бар для полицейских, где нас наверняка стали бы расспрашивать о «Весталке». После третьей кружки я пошел в туалет и на обратном пути задел локтем какую-то девушку, расплескав содержимое ее бокала. Это была ее вина — она резко подалась назад, смеясь шутке друзей, и наткнулась на меня. Девушка очень красивая, в миниатюрно-эльфийском стиле, который на меня всегда действовал, и пока мы взаимно извинялись и оценивали причиненный ущерб, она бросила на меня мягкий оценивающий взгляд, поэтому я угостил ее выпивкой и завязал беседу.

Ее звали Анна, она изучала историю искусств. Светлые волосы струились как волна на пляже, белая юбочка колыхалась при малейшем ветерке, а тонкая талия могла бы поместиться у меня в ладонях. Я сказал, что я профессор литературы, приехал из Англии изучать творчество Брэма Стокера. Она посасывала краешек бокала и смеялась моим шуткам, показывая мелкие белые зубки с неправильным прикусом.

Сэм за ее спиной улыбался и поднимал брови, а Кэсси с притворным испугом таращила глаза, но я не обращал на них внимания. Миновало уже много времени с тех пор, как я с кем-то спал, и мне до смерти хотелось пойти к этой девушке домой, проскользнуть, шепчась и посмеиваясь, в ее студенческую комнатушку с яркими постерами на стенах, погрузить пальцы в пышные волосы и с головой уйти в мерцающий полумрак, а потом всю ночь и половину следующего дня провести в ее постели, наслаждаясь негой и покоем и начисто забыв про свои дела. Я положил руку на ее плечо, оберегая от рискованных маневров какого-то парня с четырьмя кружками в руках, и показал за спиной палец Сэму и Кэсси.

Поток посетителей все ближе прибивал нас друг к другу. Мы оставили тему учебы — увы, я плохо знал творчество Брэма Стокера — и перешли на острова Аран (Анна и ее поездка прошлым летом; красоты природы; как хорошо убежать от городской жизни с ее бестолковой суетой). Во время разговора она для большей убедительности трогала меня за руку, и тут вдруг от столика отделился один из ее приятелей и вырос рядом с ней.

— У тебя все в порядке, Анна? — спросил он многозначительным тоном и взял ее за талию, бросив на меня хмурый взгляд.

Анна за его плечом насмешливо закатила глаза и подбодрила меня заговорщицкой улыбкой.

— Все замечательно, Киллиан, — ответила она.

Вряд ли это ее бойфренд — она вела себя очень свободно, — однако паренек явно имел на Анну виды. Высокий, громоздко-привлекательный верзила, он заметно нагрузился и теперь искал повод, чтобы «выйти поговорить».

Минуту я всерьез рассматривал данный вариант. Взглянул на Сэма и Кэсси: они уже забыли обо мне и увлеклись оживленным разговором, близко наклонившись друг к другу и что-то чертя пальцами на столе. Внезапно мне стало тошно от самого себя и от моего профессорского альтер эго, а заодно и от Анны и игры, какую она вела со мной и Киллианом.

— Пойду-ка я к своей девушке, — произнес я. — Еще раз простите, что расплескал бокал. — И спокойно отвернулся от ее изумленно округлившихся губ и озадаченного взгляда парня, все еще сохранявшего воинственность.

Присев за столик, я приобнял за плечи Кэсси, и она подозрительно покосилась на меня.

— Ну что, тебя развернули? — усмехнулся Сэм.

— Нет, — возразила Кэсси. — Бьюсь об заклад, он передумал и сказал, что у него есть девушка. Вот и лезет обниматься. Райан, если ты еще раз попробуешь провернуть подобный фокус, я стану целоваться с Сэмом, и пусть парень этой девушки вышибет из тебя мозги.

— Отлично! — воскликнул Сэм. — Я — за!

После паба мы с Кэсси отправились на ее квартиру. Сэм поехал домой, и поскольку была пятница, мы расстались с ним до понедельника. Являться на работу утром не имело смысла, можно было просто валяться на диване, пить и слушать музыку, подбрасывая в камин свежие поленья.

— Знаешь, — лениво заметила Кэсси, выуживая из своего бокала льдинку, — мы постоянно забываем, что дети мыслят по-иному.

— Ты о чем?

Мы только что говорили о Шекспире, вспоминая фей из «Сна в летнюю ночь», и я решил, что Кэсси проводит какую-то причудливую параллель между мышлением детей и людьми шестнадцатого века, и уже подготовил кое-какие возражения.

— Мы удивляемся, как он выманил ее из дому… Нет, постой, дай договорить, — добавила она, потому что я начал толкать ее ногой и стонать:

— Нет, пожалуйста, заткнись, мы не на работе, я тебя не слышу, ла-ла-ла…

В голове у меня шумело от водки и усталости, и мне не хотелось размышлять над этим путаным и безнадежным делом. Я предпочитал говорить о Шекспире или, на худой конец, играть в карты.

— Когда мне было одиннадцать лет, ко мне пристал один парень, — сказала Кэсси.

Я замер и приподнял голову.

— Что?

Так, подумал я, это и есть тайная комнатка Кэсси, и сейчас меня в нее впустят.

Она взглянула на меня немного удивленно.

— Нет, он ничего мне не сделал. Так, пустяки.

— А, — отозвался я почти разочарованно. — И что случилось?

— У нас тогда все помешались на стеклянных шариках. В них играли на переменах, дома, после школы. Их приносили в полиэтиленовых пакетах, и все считали, сколько ты принес, потому что это было круто. И вот однажды меня оставили после уроков…

— Тебя? Вот бы не подумал, — усмехнулся я.

Перекатившись на бок, я взял свой бокал. Я не мог представить, чем закончится история.

— Иди к черту! Не все же такие примерные ученики! В общем, я уже уходила, когда ко мне подошел один из работников школы — не учитель, а кто-то вроде уборщика или сторожа — и спросил: «Хочешь стеклышки? Заходи ко мне — дам». Это был почти старик, лет шестидесяти, усатый и с седыми волосами. Я немного помялась, а потом шагнула внутрь.

— Господи, Кэсси! Ты вела себя как дурочка! — воскликнул я.

Я сделал глоток, отставил бокал и стал массировать ее ступни.

— Говорю же, ничего не было. Он двинулся вслед за мной и засунул руки мне под мышки, словно хотел поднять в воздух, но вместо этого стал возиться с пуговицами на моей рубашке. Я спросила: «Что вы делаете?» — а он ответил: «Шарики лежат на верхней полке. Я тебя приподниму, и ты их возьмешь». Я сообразила: происходит что-то не то, хотя и не знала, что именно, поэтому вырвалась, буркнула: «Не нужны мне шарики», — и бросилась домой.

— Тебе повезло, — заметил я. Ступни у Кэсси узкие, с высоким подъемом. Несмотря на мягкие толстые носки, в которых она ходила дома, я чувствовал ее маленькие косточки и суставы. Я представил Кэсси в одиннадцать лет: худые коленки, обгрызенные ногти и огромные карие глаза.

— Да, повезло. Бог знает что могло произойти.

— Ты кому-нибудь сказала?

Мне хотелось извлечь как можно больше из этой истории: какую-то жуткую тайну, что-то темное и постыдное.

— Нет. Мне было противно вспоминать. Даже не пришло в голову, что тут замешан секс. Я понимала, что такое секс — мы с подружками только о нем и говорили, — знала, что произошло нечто плохое, он расстегивал мою рубашку, но все вместе как-то не сложила. Лишь через несколько лет, когда мне исполнилось восемнадцать, что-то напомнило мне тот случай — может, увидела стеклянный шарик, — и только тут до меня дошло: черт возьми, да он хотел меня растлить!

— А как это связано с Кэти Девлин?

— Дети смотрят на вещи иначе, чем взрослые. Теперь давай мне свои ноги, я их разомну.

— Ни за что. Разве не чувствуешь, как разит от моих носков?

— О ужас. Ты что, никогда их не меняешь?

— Только когда они начинают прилипать к стене. По старым холостяцким правилам.

— Это не правила, а обратная эволюция.

— Ладно, уговорила. — Я вытянулся на диване.

— Нет. Тебе нужна девушка.

— Бред!

— Только влюбленные могут заботиться о парнях с протухшими носками. Друзья не годятся. — Тем не менее Кэсси ловко схватила меня за ноги и стала разминать ступни. — И вообще тебе не помешаю бы побольше физических упражнений, чтобы снять стресс.

— Кто бы говорил!

До меня вдруг дошло, что мне очень мало известно насчет «упражнений» Кэсси. До знакомства со мной у нее были более или менее серьезные отношения с одним парнем, адвокатом по имени Эйден, но к тому времени как она поступила в отдел наркотиков, он уже пропал со сцены: работа под прикрытием не способствует любовным связям. Если бы с тех пор у Кэсси появился бойфренд, то я бы наверняка об этом знал. Но сейчас засомневался, так ли это. Я внимательно взглянул на Кэсси, но она с непроницаемой улыбкой продолжала массировать мне пятку.

— Другое дело, — продолжила она, — почему я вообще туда пошла. — Мозг Кэсси работает как сложная развязка на шоссе: может причудливо поворачивать в любую сторону, а потом, вопреки законам геометрии, одним головокружительным маневром оказаться в исходной точке. — Дело было не только в шариках. Тот старик был из провинции и говорил с деревенским акцентом, «стеклышки» он произносил почти как «крылышки»: «Хочешь крылышки?» Конечно, я знала, что старик говорил «стеклышки», но хотела верить, что он не сторож, а кудесник из сказки, и в подсобке меня ждет лавка чудес, где полки набиты волшебными зельями, амулетами, древними рукописями и дракончиками в клетках. Опять же я сознавала, что это просто комната и ничего там нет, но вдруг мне повезло и я буду как одна из тех девочек, которые из старого шкафа попали в другой мир? Казалась невыносимой мысль, что я упущу шанс и стану жалеть о нем всю жизнь.

Не знаю, как объяснить, чтобы вы поняли меня и Кэсси. Если бы я мог просто перенести вас в наш мир, провести по его тайным углам и закоулкам. Шансы на то, что между мужчиной и женщиной может возникнуть платоническая дружба, равны нулю, но мы вытащили из рукавов тузы и со смехом взяли банк. Кэсси являлась моей деревенской кузиной из книжек про летние каникулы, подругой детства, кого учат плавать на зудящем комарами озере и кому засовывают в купальник головастиков, с кем упражняются в поцелуях на заросшем вереском холме, а затем со смехом вспоминают об этом много лет спустя, забравшись в заветный уголок на бабушкином чердаке. Она красила мои ногти золотым лаком и уговаривала являться в таком виде на работу. Я сообщал Куигли, что, по мнению Кэсси, стадион «Кроук-парк» надо переделать в торговый центр, а потом давился смехом, глядя, как она с изумлением слушает его гневные тирады. Она отрывала от нового коврика для «мыши» надпись «Коснись меня — почувствуй разницу» и лепила мне на спину, и я ходил так полдня, ничего не замечая. По ночам мы вылезали из ее окна и, забравшись по пожарной лестнице, устраивались на крыше, где потягивали коктейли и смотрели на звезды, напевая песни Тома Уэйтса.

Нет, не то. Мне нравится вспоминать истории, они сверкают в моей памяти как чистое золото, но выше этого и, может, гораздо глубже лежит факт, что она была моей напарницей. Я не знаю, как передать то ощущение, которое даже сейчас вызывает у меня это слово, что оно значит для меня. Могу лишь рассказать, как мы обходили комнаты в пустом доме, сжимая обеими руками пистолеты и обводя ими углы, — тихие комнаты, где за каждой дверью прятались вооруженные преступники; как ночи напролет вели слежку, сидя вдвоем в темной машине, попивая из термоса горячий кофе и пытаясь играть в карты при свете фонарей. Однажды мы мчались за какими-то полоумными угонщиками в их собственном районе: за окном мелькали граффити и мусорные свалки, шестьдесят миль в час, семьдесят, я давил педаль в пол, уже не глядя на спидометр, — а потом они врезались в стену и перед нами оказался плачущий подросток. Мы обещали, что вот-вот приедут «скорая» и его мама, и он умер у нас на руках. А в другой раз в одном неблагополучном доме — побывав там, вы бы пересмотрели свои взгляды на человечество, — наркоман накинулся на меня со шприцем: мы и пришли вообще-то не за ним, а за его братом, и разговор вроде шел нормально. Неожиданно он сделал неуловимое движение, и перед моим горлом сверкнула острая игла. Пока я стоял, обливаясь потом и молясь, чтобы никто из нас случайно не чихнул, Кэсси села на пол по-турецки, предложила парню сигареты и беседовала с ним ровно час двадцать пять минут (за это время его требования несколько раз менялись: машина; наши бумажники; доза; бутылка спрайта; чтобы его оставили в покое), так рассудительно и с таким искренним интересом, что в конце концов он бросил шприц, сел рядом у стены и начал рассказывать ей про свою жизнь, пока я не пришел в себя и не надел на него наручники.

Девушки, о которых я мечтаю, — романтичные создания. Распустив длинные волосы, они грустят у открытого окна и играют на фортепьяно, хрупкие и нежные, точно бутоны роз. Но девушка, которая сражается с тобой плечом к плечу и прикрывает твою спину, — совсем иное дело. От этого бегут мурашки по спине. Вспомните, как вы в первый раз занимались сексом или просто были влюблены, как неведомая сила наэлектризовывала вас с ног до головы, пронизывала насквозь и превращала в нечто новое. Так вот: все это ерунда, полная ерунда по сравнению с чувством, когда два человека каждый день буднично доверяют друг другу собственную жизнь.

11

В воскресенье был у родителей. Я приезжаю к ним на выходные раз в несколько недель, сам не знаю зачем. Мы не особенно близки — максимум, на что нас хватает, — на дружелюбную и немного натянутую вежливость, как у людей, которые познакомились во время туристической поездки и теперь не знают, как бы расстаться. Иногда я привозил с собой Кэсси. Родители были от нее в восторге. С отцом она шутила, поддразнивая его за увлечение садоводством, а матери помогала в кухне, и иногда я слышал, как мама заливалась громким и веселым смехом, будто молодая женщина, и с удовольствием намекала на наши с Кэсси отношения, а мы лишь улыбались и отмалчивались.

— Где сегодня Кэсси? — спросила мать после обеда.

Она приготовила макароны с сыром — почему-то считалось, что это мое любимое блюдо (может, когда-то оно таковым и являлось), и делала их каждый раз, когда мы писали, что наше дело продвигается неважно, — вроде как в знак симпатии. В результате меня начал угнетать один только запах. Мы стояли вдвоем в кухне — я мыл тарелки, а мама вытирала. Отец сидел в гостиной и смотрел по телевизору «Коломбо». Несмотря на середину дня, в комнате стояли сумерки, и мы включили свет.

— Думаю, она поехала навестить дядю и тетю, — ответил я.

На самом деле Кэсси скорее всего лежала, свернувшись на своем диванчике, ела мороженое и читала книжку. В последние две недели у нас почти не оставалось свободного времени, и Кэсси, как и мне, хотелось немного побыть одной. Но я знал, что мать расстроится, узнав, что она проведет воскресенье в одиночестве.

— Вот и хорошо, пусть отдохнет. Вы, наверное, совсем измучились.

— Да, трудная работа, — отозвался я.

— Постоянно мотаться в Нокнари и обратно.

Мы с родителями только в общих чертах говорили о моей работе и никогда не упоминали Нокнари. Я резко поднял голову, но мать поднесла тарелку к глазам и рассматривала на ней капли.

— Путь неблизкий, — согласился я.

— В газетах сообщают, — осторожно продолжила мать, — что полиция снова говорила с семьями Питера и Джеми. Это были вы с Кэсси?

— С Сэвиджами — нет. Но я беседовал с мисс Роуэн. Как считаешь, она чиста?

— Вполне, — произнесла мать, взяв у меня формочку для выпечки. — Как дела у Алисии?

Что-то в ее тоне заставило меня насторожиться. Она поймала мой взгляд и покраснела, откинув с лица волосы тыльной стороной ладони.

— Мы с ней были хорошими подругами. Алисия… в общем, я относилась к ней как к родной сестре. А потом связь оборвалась. Просто хотела узнать, как она, больше ничего.

Меня охватил испуг: знай я, что мать дружила с Алисией Роуэн, близко бы не подошел к ее дому.

— Кажется, с ней все в порядке. Насколько это вообще возможно. Она оставила в комнате Джеми все как прежде.

Мама сокрушенно вздохнула. Несколько минут мы молча мыли посуду. Позвякивали ложки, а из соседней комнаты доносился голос теледиктора. За окном на траву приземлились две сороки и стали трещать, расхаживая по маленькому саду.

— Сороки-балаболки, — пробормотала мать и вздохнула. — Не могу себе простить, что перестала общаться с Алисией. У нее больше никого нет. Она была такой милой девушкой, совсем невинной: все надеялась, что отец Джеми — после стольких лет — бросит жену и они станут жить вместе… Она не вышла замуж?

— Нет. Но я бы не сказал, что Алисия выглядит несчастной. Преподает йогу.

Мыльная пена в раковине остыла и стала оседать. Я взял чайник и добавил кипятку.

— Это одна из причин, по которым мы уехали, — продолжила мать. Она повернулась ко мне спиной, рассовывая по ящикам столовые приборы. — Я не могла смотреть им в глаза — Алисии, Анджеле и Джозефу. Мой сын вернулся живым и здоровым, а они прошли через ад… Боялась из дому выйти, лишь бы с ними не встречаться. Знаю, звучит глупо, но меня терзало чувство вины. Я считала, они ненавидят меня за то, что мой сын спасся. Да и как могло быть иначе?

Я удивился. Наверное, все дети эгоцентричны; мне и в голову не приходило, что мир может вращаться вокруг кого-то, кроме меня.

— Честно говоря, никогда об этом не думал, — признался я. — Был самовлюбленным эгоистом.

— Нет, ты был очень ласковым ребенком, — неожиданно возразила мать. — Я таких в жизни не видела. Когда возвращался после школы или с улицы, то обнимал меня, целовал — хотя был уже почти с меня ростом — и спрашивал: «Мамочка, ты по мне соскучилась?» Часто приносил какой-нибудь подарок, камешек или цветочек. Они почти все у меня сохранились.

— Кто, я?

Слава Богу, этого не слышит Кэсси. Я уже видел лукавый огонек в ее глазах.

— Ну да. Вот почему я встревожилась, когда в тот день вы не вернулись вовремя. — Она вдруг крепко, почти больно сжала мою руку. Я уловил напряжение в ее голосе. — Я была в ужасе. Все говорили: «Конечно, они сбежали из дому, обычное дело, мы скоро их найдем…» Но я отвечала: «Нет, только не Адам!» Ты был добрым мальчиком; я знала, что ты не мог так поступить.

Я вздрогнул, внутри шевельнулось что-то древнее, глубокое и страшное.

— Не верю, что я был ангелочком, — заметил я.

Мать улыбнулась, глядя в окно кухни; ее рассеянный взгляд, казалось, видел прошлое, которое мне было недоступно, и меня это нервировало.

— Ну не ангелочком, но умным мальчиком. В то лето ты быстро повзрослел. Уговорил Питера и Джеми не мучить одного несчастного малыша — забыла, как его зовут: он ходил в очках, у него была ужасная мать, которая собирала цветы для церкви.

— Крошка Уилли? — спросил я. — Это был не я, а Питер. Я бы мучил его до конца света.

— Нет, ты, — твердо возразила мать. — Однажды-то вы втроем довели его до слез, и это так тебя расстроило, что ты решил больше никогда его не трогать. Ты боялся, что Питер и Джеми тебя не поймут. Помнишь?

— Нет, — буркнул я.

Разговор с матерью действовал мне на нервы. Если вы думаете, что ее версия понравилась мне больше, чем моя, то ошибаетесь. Конечно, она вполне могла бессознательно превратить сына в героя или я ей тогда наврал, но в последние недели меня радовала мысль, что я извлек из своего прошлого нечто твердое и несокрушимое, как слиток золота, и внезапное подозрение, что все это могло оказаться фальшивкой, выбивало у меня почву из-под ног.

— Если посуды больше нет, я пойду поболтаю с папой.

— Он будет рад. Конечно, иди, я тут сама закончу. И прихвати с собой пару банок «Гиннесса», они в холодильнике.

— Спасибо за обед, — поблагодарил я. — Он был замечательный.

— Адам! — внезапно произнесла мать, когда я шагнул к двери.

От этого имени у меня перехватило дух, и на мгновение захотелось снова стать тем ласковым ребенком, развернуться, броситься к маме, зарыться лицом в ее душистое плечо и, залившись слезами, пожаловаться на то, как ужасны были эти последние недели. Потом я представил, каким станет ее лицо, и прикусил губу, чтобы не разразиться истерическим смешком.

— Я лишь хочу, чтобы ты знал, — продолжила она робко, теребя в руках полотенце. — Мы старались помочь тебе. Иногда я думаю, что получилось что-то не то… Но мы опасались, что кто-нибудь… ну, ты понимаешь… вдруг он вернется… Желали, чтобы тебе было как можно лучше.

— Знаю, мама, — проговорил я. — Все в порядке.

И чуть ли не бегом, точно боясь погони, бросился в гостиную к отцу, который все еще смотрел «Коломбо».

— Как работа? — спросил отец во время рекламы.

Он нащупал за подушкой дистанционный пульт и убавил звук.

— Неплохо, — ответил я.

На экране сидевший на горшке малыш о чем-то горячо спорил с мультяшным персонажем — зубастой зеленой тварью, явившейся в клубах пара.

— Ты хороший парень, — сказал отец, глядя в телевизор так, словно тот его гипнотизировал. — И всегда был таким.

— Спасибо.

Похоже, перед моим приездом родители говорили обо мне, хотя я не представлял, зачем и по какому поводу.

— И работа у тебя отличная.

— Да. Замечательная.

— Это здорово, — заключил отец и прибавил громкость.

Я вернулся домой около восьми. В кухне сделал себе сандвич с ветчиной и низкокалорийным сыром: забыл по пути купить продукты. «Гиннесс» подействовал на меня скверно — переполнил и раздул. Я не большой любитель пива, но если пил что-нибудь другое, отец начинал беспокоиться. Он считал, что все, кто потребляет крепкие напитки, скрытые алкоголики или скрытые гомосексуалисты. Мой затуманенный мозг выдал странную идею: если что-нибудь съесть, то еда впитает пиво и я почувствую себя лучше.

Хизер сидела в гостиной. Вечер воскресенья был «ее временем»: оно включало просмотр «Секса в большом городе» и серию загадочных перемещений между ванной комнатой и гостиной, которые Хизер проделывала с мрачным и решительным выражением лица.

У меня пикнул телефон. Сообщение от Кэсси: «Подбросишь меня завтра в суд? Строгий костюм + тележка для гольфа + погода = плохой вид».

— Вот черт! — вырвалось у меня.

Год назад в Лимерике при ограбления до смерти избили старушку. Утром мы с Кэсси давали показания в суде. Обвинение собиралось нас заранее проинструктировать, и мы всю пятницу вспоминали об этом, но все-таки ухитрились забыть.

— В чем дело?

Хизер выскочила из комнаты, довольная, что можно завязать разговор. Я быстро убрал сыр в холодильник и захлопнул дверцу, хотя мог бы не стараться: Хизер знала свои запасы с точностью до миллиметра и однажды заставила меня купить новое мыло, потому что я спьяну намылил руки ее куском.

— У тебя все в порядке?

Она была в халате, на голове намотано что-то вроде липкой пленки, и от нее разило удушающей косметикой.

— Да, нормально. — Я нажал «ответить» и стал писать сообщение Кэсси: «Разве есть другие варианты? Встретимся в 8:30». — Просто забыл, что завтра в суд.

— О-о, — протянула Хизер, широко раскрыв глаза. На ее ногтях блестел свежий лак, и она помахивала руками, чтобы он скорее застыл. — Хочешь, помогу тебе подготовиться? Вместе просмотрим твои записи.

— Нет, спасибо. — На самом деле у меня не было никаких записей. Они остались где-то на работе. Наверное, имело смысл съездить за ними, но я чувствовал, что еще не совсем пришел в себя.

— Ну… ладно. Как знаешь. — Хизер подула на пальцы и воззрилась на мой сандвич. — О, ты зашел в магазин? Сейчас твоя очередь покупать отбеливатель для туалета, помнишь?

— Схожу завтра, — произнес я и потащился в свою комнату, прихватив сандвич и телефон.

— Хм. Конечно, можно подождать до завтра. Так это был мой сыр?

С трудом отделавшись от Хизер, я проглотил сандвич, но облегчения, разумеется, не последовало. Тогда, следуя той же логике, я налил себе водки с тоником и улегся на кровать, чтобы восстановить в памяти дело Кавенег.

Я не мог сосредоточиться. В голове всплывали случайные детали, бесполезные, но чудесно яркие: залитая красным светом статуэтка Иисуса в гостиной жертвы, сбившиеся в комья челки двух подростков-убийц, ужасная рана в голове женщины, цветочки на обоях в гостинице, где остановились мы с Кэсси, — зато там не было ни одного существенного факта: как мы поймали преступников, признались ли они в убийстве, украли ли что-нибудь, как их звали. Я встал и начал расхаживать по комнате, высунулся в окно, желая остудить голову, но чем больше я пытался сконцентрироваться, тем меньше мог вспомнить. В конце концов даже начал сомневаться в имени убитой — Филомена или Фионнуала, — хотя пару часов назад знал, как ее зовут: Филомена Мэри Бриджет.

Это меня сразило. Ни разу в жизни со мной не происходило ничего подобного. Без хвастовства скажу: всю жизнь обладал до смешного безупречной памятью и мог как попугай поглотить и усвоить бездну информации, даже не пытаясь понять ее. Так мне удалось сдать выпускные экзамены, и по той же причине я не особо переживал из-за отсутствия записей. Мне и раньше случалось выступать без них, и все заканчивалось благополучно.

К тому же я не занимаюсь чем-то особым. В отделе сотрудники часто ведут параллельно три-четыре дела. Если попадается что-то исключительное, вроде убийства ребенка или копа, то могут освободить от других текущих дел — так мы спихнули случай с такси Куигли и Маккенну, — но закрытые приходится доводить до конца, а это включает бумажную работу, встречи с прокурорами и визиты в суд. В результате вы держите множество важных фактов где-то на задворках памяти, зная, что в нужный момент сумеете вытащить их на свет. Дело Кавенег должно было сидеть у меня в голове, и когда его там не оказалось, меня охватила паника.

К двум часам ночи я решил, что если удастся как следует поспать, завтра утром все встанет на свои места. Выпил еще водки и выключил свет, но как только закрыл глаза, перед ними каруселью завертелись образы: Иисус, грязные подростки, рана в голове, жалкий номер… Часа в четыре я подумал, что надо быть полным идиотом, чтобы не забрать с работы записи. Нашарив выключатель, зажег свет и начал одеваться, но обнаружил, что у меня трясутся руки, и вспомнил про водку — в таком состоянии явно не стоило дышать в трубку, — а потом до меня стало доходить, что, если бы у меня имелись записи, вряд ли я смог бы в них что-то разобрать.

Я вернулся в кровать и какое-то время смотрел на потолок. Хизер и парень в соседней квартире храпели в унисон, за воротами комплекса изредка проезжал автомобиль, и по стене скользил свет от ярких фар. Я вспомнил про таблетки от мигрени — они всегда наводили на меня сон — и принял две штуки, стараясь не думать про побочные эффекты. Я заснул около семи, перед звонком будильника.

Когда я посигналил возле дома Кэсси, она выбежала на улицу в единственном строгом наряде — черном в тонкую полоску брючном костюме от Шанель — и в жемчужных серьгах своей бабушки. Кэсси быстро села в машину — мне показалось, подчеркнуто энергично, хотя, наверное, просто спешила укрыться от дождя.

— Привет! — воскликнула Кэсси. На ней был макияж, она выглядела взрослой, солидной и немного незнакомой. — Совсем не спал?

— Почти. Ты захватила записи?

— Да. Можешь посмотреть, пока я буду выступать. Кстати, кто пойдет первым, я или ты?

— Не помню. Сядешь за руль? Мне надо их прочесть.

— У меня нет страховки для этой штуки, — возразила Кэсси, презрительно взглянув на мой «лендровер».

— Тогда постарайся никого не сбить.

Кэсси пожала плечами и села на место водителя, а я с трудом выкарабкался из автомобиля и обошел его с другой стороны под хлеставшим по лицу дождем. У Кэсси был приятный почерк, четкий и ясный, и я всегда легко его разбирал, но теперь был так измучен и расстроен, что строчки прыгали у меня перед глазами и я не мог понять ни слова. Видел лишь какие-то каракули, плясавшие на страницах и рябившие причудливыми пятнами. В общем, я заснул, прислонившись к холодному стеклу.

Разумеется, меня вызвали первым. Не хочется вспоминать свой позор: я запинался, путался в фамилиях, называл неправильное время, постоянно извинялся и поправлял себя. Обвинитель Макшерри смотрел на меня сначала растерянно (мы были знакомы, и я всегда отлично выступал в суде), потом с беспокойством и, наконец, едва скрывая ярость. У него был снимок трупа Филомены, сделанный крупным планом: обычный трюк, чтобы напугать присяжных и склонить к обвинительному приговору. Я немного удивился, что судья разрешил это. От меня требовалось только указать на раны жертвы и сопоставить их с показаниями подсудимых, но, очевидно, это оказалось последней каплей. Я потерял остатки самообладания: стоило мне взглянуть на фото, как перед глазами вставал ее обезображенный труп, обмякший и избитый, с задранной юбкой и разинутым в немом крике ртом, будто она проклинала меня за то, что я все это допустил.

В зале суда было жарко как в бане, на окнах блестел сконденсированный пар. Я чувствовал, как от духоты сжимает голову, а по спине бегут струйки пота. Когда адвокат закончил перекрестный допрос, на его губах блуждала почти непристойная усмешка, как у подростка, которому удалось залезть в трусики к девчонке, хотя он рассчитывал максимум на поцелуй. Я смутил даже присяжных — они неловко ерзали и переглядывались.

Я спустился в зал, дрожа всем телом. Ноги стали как желе, один раз пришлось даже ухватиться за перила, чтобы не рухнуть на пол. Обычно после дачи показаний свидетель может оставаться в зале, да и Кэсси наверняка рассчитывала на мое присутствие, но я чувствовал, что не выдержу. Я знал, что она не нуждается в моральной поддержке и прекрасно обойдется без меня, и, как ни странно, от этого мне становилось хуже. Я не сомневался, что дело Девлина нервирует и Кэсси, и Сэма, однако им удавалось справляться с этим без видимых усилий. И только я дергался, сходил с ума и шарахался от каждой тени, точно какой-то персонаж из «Пролетая над гнездом кукушки». Мне было не под силу сидеть в зале и смотреть, как Кэсси невозмутимо пытается исправить то, что я испортил.

На улице шел дождь. Я нашел паб в соседнем переулке (трое парней в углу мгновенно узнали во мне копа и непринужденно сменили тему разговора), заказал горячее виски и сел рядом. Бармен поставил стакан на стойку и, не глядя на меня, продолжил просматривать результат скачек. Я сделал большой глоток, обжег нёбо, откинул голову и расслабленно закрыл глаза.

Парни в углу заговорили о чьей-то бывшей девушке.

— Вот я ей и сказал: с чего ты взяла, что он должен одеваться как чертов Пи Дидди? Если хочешь, чтобы он носил кроссовки «Найк», так пойди и купи их сама… — Они ели сандвичи, от них разило чем-то острым и перченым, и меня чуть не затошнило. За окном в сточной канаве булькала дождевая вода.

Странно, но лишь сейчас, вспоминая свое выступление в суде и ужас в глазах Макшерри, я осознал, что дела у меня и вправду плохи. Да, я мало сплю и много выпиваю, шалят нервы, а иногда и воображение, но по отдельности это не так уж скверно. И только теперь, когда передо мной вдруг предстала полная картина во всей ее мрачной и грубой наготе, меня от страха прошиб пот.

Надо бежать сломя голову, удирать от жуткого и сомнительного дела. Я накопил отгулы и смог бы потратить часть сбережений, чтобы на несколько недель снять квартирку где-нибудь в Париже или во Флоренции и мирно бродить по старой брусчатке, слушая речи на незнакомом языке, а потом вернуться домой, когда все закончится. Но в глубине души я понимал, что это невозможно. Слишком глубоко увяз в расследовании. Не мог же я объявить О'Келли, будто меня внезапно осенило, что я и есть Адам Райан? А если бы я придумал любой иной повод, это означало бы признание нервного срыва и конец карьеры. Да, необходимо срочно что-нибудь придумать, пока люди не заметили, что я разваливаюсь на части, и не прислали за мной врачей. Но сколько я ни старался, мне не приходило в голову абсолютно ничего.

Я допил горячее виски и заказал вторую порцию. Бармен включил телевизор; мягкое бормотание комментатора сливалось с шумом дождя. Трое парней ушли, громко хлопнув дверью, и я услышал на улице их громкий смех. Вскоре бармен подчеркнутым жестом убрал мой стакан, и я понял, что он хочет меня выпроводить.

Я отправился в туалет и плеснул в лицо холодной воды. Из грязно-зеленого зеркала на меня смотрел персонаж из фильмов про зомби: рот разинут, под глазами черные мешки, волосы торчком. «Это смешно, — подумал я, с тошнотворным головокружением чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Как это случилось? Как я мог до этого дойти?»

Я вернулся на стоянку перед зданием суда, забрался в свой автомобиль, сунул в рот мятный леденец и стал смотреть, как мимо меня снуют люди с опущенными головами и в наглухо застегнутых плащах. Было темно, как вечером, на улице уже включились фонари, в свете автомобильных фар вспыхивали косые полосы дождя. Наконец пикнул телефон. Сообщение Кэсси: «В чем дело? Где ты?» Я ответил: «В машине», — и включил задние подфарники, чтобы она сумела меня найти. Увидев, что я не за рулем, Кэсси села в водительское кресло.

— Уфф, — выдохнула она, стряхивая с волос капли дождя. Одна из них попала на ресницы и потекла вместе с тушью по щеке, превратив ее в женский вариант Пьеро. — Я уже забыла, что это за придурки. Когда рассказывала, как они мочились на кровать жертвы, идиоты начали хихикать. Адвокат строил им гримасы, пытаясь их заткнуть. А с тобой что? Почему посадил меня за руль?

— У меня мигрень, — ответил я. Кэсси стала поворачивать зеркальце, чтобы проверить макияж, но поймала в нем мой взгляд и остановилась. — Я здорово облажался, Кэсси.

Разумеется, она уже обо всем знала. Макшерри сразу бросился звонить О'Келли, и к концу дня новость облетит весь отдел. От усталости меня клонило в сон, в голове мелькнула безумная мысль — а вдруг все это только кошмар, вызванный излишком водки, и через минуту я проснусь от звонка будильника и поеду в суд.

— Плохи дела? — произнесла Кэсси.

— Хуже некуда. Я не то что думать — голову поднять не мог.

Кэсси повернула зеркальце и послюнявила палец, чтобы убрать черную слезу.

— Да нет, я про мигрень. Хочешь поехать домой?

Я с тоской подумал о своей кровати, о долгих часах отдыха, перед тем как вернется Хизер и начнет спрашивать, где ее отбеливатель для туалета, но потом сообразил, что это бесполезно: все закончится тем, что я буду без сна лежать в постели, вцепившись в простыню и прокручивая в голове свое выступление в суде.

— Нет. Перед отъездом я принял две таблетки. Боль вполне терпимая.

— Может, заглянем в аптеку?

— У меня есть с собой лекарства. Все в порядке. Поехали.

Мне хотелось как-нибудь покрасочнее расписать свою вымышленную головную боль, но хороший лжец знает, когда надо остановиться, а у меня на подобное чутье. Я так и не понял, поверила мне Кэсси или нет. Она смелым маневром выбралась со стоянки, включила «дворники» и ловко встроилась в уличный поток.

— Ну а у тебя как все прошло? — спросил я, когда мы тащились по набережной.

— Неплохо. Их адвокат пытался намекнуть на вынужденное признание, но присяжные не купились.

— Отлично, — проговорил я. — Просто замечательно.

В штабе трезвонил телефон. О'Келли вызывал меня к себе: Макшерри не терял времени даром. Я рассказал ему про головную боль. В мигрени хорошо то, что ею можно объяснить все: она выбивает человека из колеи, она от него не зависит, может длиться, сколько ему нужно, и никто никогда не докажет, что ее нет. К тому же у меня действительно был больной вид. О'Келли презрительно пробормотал, что мигрень — это «женские штучки», но я сохранил его уважение, мужественно настояв на том, что останусь на работе.

Я вернулся в помещение штаба. Появился Сэм, весь мокрый, в твидовом пальто, слегка пахшим мокрой псиной.

— Как дела? — спросил он. Тон у него был небрежный, но его взгляд быстро скользнул по мне через плечо Кэсси и метнулся обратно: «сарафанное радио» делало свою работу.

— Неплохо. Мигрень, — ответила Кэсси, кивнув в мою сторону.

Мне уже начало казаться, что у меня действительно мигрень. Я заморгал, стараясь сосредоточиться.

— Мигрень — жуткая вещь, — заметил Сэм. — Мама у меня часто страдает. Иногда целыми днями лежит в темной комнате, приложив к голове лед. Ты как, сможешь сегодня трудиться?

— Я в порядке, — буркнул я. — Чем ты занимался?

Сэм посмотрел на Кэсси.

— Он в норме. — подтвердила она. — От судебных выступлений у кого хочешь разболится голова. Где ты был?

Он снял мокрое пальто, с сомнением оглядел его и повесил на стул.

— Побеседовал с Большой Тройкой.

— О'Келли будет в восторге, — пробормотал я и, усевшись за стол, сжал виски. — Должен предупредить, он сейчас не в самом лучшем настроении.

— Да нет, все хорошо. Я им сказал, что демонстранты устроили стычку с одной из строительных бригад, — не объяснив конкретно, в чем дело, но намекнув на акты вандализма, — и мне просто хочется узнать, все ли у них в порядке. — Сэм усмехнулся, и я понял, что он пришел сюда, весь переполненный этим днем, но держал возбуждение в себе, не желая меня расстраивать. — Они только рты поразинули, когда сообразили, что я знаю про их аферу в Нокнари, но я сделал вид, будто это пустяки, поболтал с ними немного, заверил, что никому из протестующих не известно об их существовании, и посоветовал смотреть в оба. И что вы думаете? Никто меня даже не поблагодарил. Кучка самодовольных идиотов.

— Ладно, что дальше? — поинтересовался я. — Это мы уже усвоили.

Я не хотел быть резким, но стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывало тело Филомены Кавенег, а когда открывал, на белой доске за плечом Сэма маячили снимки с трупом Кэти. Честно говоря, сейчас мне было плевать на Сэма, на его успехи и дипломатические способности.

— Дальше, — спокойно продолжил Сэм, — я выяснил, что Кеннет Макклинток — парень из «Дайнэмо» — весь апрель провел в Сингапуре. Если ты не в курсе, там в этом году тусуются крупные застройщики. Значит, он не мог делать анонимных звонков с дублинского телефона. Кстати, вы помните, что Девлин сказал насчет мужского голоса?

— Ничего особенно полезного, насколько мне известно, — пробормотал я.

— Скорее высокий, — произнесла Кэсси. — С провинциальным акцентом, но не очень выраженным. Немолодой.

Она откинулась назад, закинув ногу на ногу и небрежно сцепив руки за спиной. В своем элегантном наряде Кэсси выглядела в этой комнате абсолютно неуместно, словно только что явилась с фотосессии для журнала мод.

— В яблочко. Так вот, возьмем Конора Роша из «Глоубал»: он из Корка, и акцент у него такой, что ножом режет уши; Девлин его сразу бы вычислил. Его партнер, Джеффри Барнс, — англичанин, голос у него грубый. Следовательно, у нас остается, — Сэм широким жестом обвел написанное на доске имя, — Теренс Эндрюс из «Футуры», пятидесяти трех лет, родом из Уэстмита, обладатель визгливого тенорка. Угадайте, где он живет?

— В городе, — усмехнулась Кэсси.

— В пентхаусе на набережных. Он ходит пропустить стаканчик в отель «Гришэм» — я ему сказал, чтобы был поосторожнее, от этих либералов никогда не знаешь, чего ждать, — и все три платных телефона у него по пути. В общем, наш парень.

Не помню, как провел остаток дня, — очевидно, просто сидел за столом и перекладывал бумаги. Сэм отправился в очередное таинственное путешествие, Кэсси пошла проверять еще одну безнадежную зацепку, прихватив с собой О'Гормана и оставив на телефоне молчуна Суини. После шума и суеты этих людей пустой штаб выглядел странно и уныло, как брошенное судно, где на столах «летунов» высились кипы бумаг и между ними пылились кофейные чашки, которые они забыли отнести в буфет.

Я послал Кэсси сообщение, объяснив, что неважно себя чувствую и не приду к ней на ужин. Мне было невыносимо ее тактичное молчание. С работы я ушел вовремя, чтобы успеть домой раньше Хизер — по понедельникам она занималась фитнесом, — и, написав, что у меня мигрень, заперся у себя в комнате. Хизер относится к здоровью фанатично и с дотошным педантизмом — так иные женщины ухаживают за клумбами или собирают безделушки из фарфора, — и чужие хвори воспринимает так же благоговейно, как собственные, и я мог рассчитывать, что она на вечер оставит меня в покое и даже приглушит звук телевизора.

Помимо всего прочего, я никак не мог избавиться от чувства, которое угнетало меня в суде: будто снимок растерзанной Филомены мне что-то напоминает. Конечно, на общем фоне это выглядело пустяком, любой другой на моем месте так бы и подумал. Большинству людей и в голову не приходит, что память обладает невероятной силой и однажды взбрыкнет и поднимется на дыбы, точно необъезженный скакун.

Когда теряешь память, последствия непредсказуемы. Это как сдвиг тектонических пластов в глубине океана: никогда не знаешь, к чему он приведет. Теперь любая мелочь, случайно промелькнувшая у тебя в голове, обладает потенциалом чудовищного взрыва: он разорвет твою жизнь на мелкие кусочки. Все годы я жил словно на краю геологического разлома, прислушиваясь к каждому шороху внутри и надеясь, что если катастрофа до сих пор не разразилась — значит, ее уже не будет. Однако дело Кэти Девлин дало новые толчки, и я начал сомневаться, так ли уж надежна почва под ногами. Снимок Филомены Кавенег — распростертой, с открытым ртом — мог напомнить мне фрагмент из какого-нибудь телешоу или жуткую правду, которая сделает кашу из моих мозгов, и я не знал, какой из вариантов верный.

Позже оказалось, что никакой. Среди ночи меня осенило, и я вдруг подскочил как ужаленный, с вытаращенными глазами и бьющимся сердцем. Нашарил выключатель лампы и уставился в стену, глядя, как перед глазами вертятся какие-то огненные колеса.

В тот день, еще не дойдя до полянки, мы почувствовали, что там что-то не так. Звуки, вскрики, невнятная возня — все было скомкано и перепутано, смешано в неразборчивую массу, из которой вырывались сдавленные возгласы и приглушенные угрозы. «Ложись», — шепнул Питер, и мы быстро растянулись на земле. Корни и сломанные ветки скребли по одежде, ноги в рейтузах горели будто обваренные кипятком. Стояла жара, воздух был густым и неподвижным, между ветвями сквозила ослепительная синева неба. Мы медленно позли вперед: вкус пыли на языке, вспышки солнца, громкий хор насекомых, звеневших в ушах как визг бензопилы; пчелы, тучей вившиеся над дикой ежевикой, струйки пота на спине… Краем глаза я видел локоть Питера, с кошачьей ловкостью передвигавшегося в траве; среди дымчатых метелок злаков блестели глаза Джеми.

На полянке было много людей. Металлика держал Сандру за руки, вдавив в землю; Темные Очки вцепился ей в ноги. Антракс был сверху. Ее юбка задралась, в колготках зияли дыры. Плечо Антракса ходило ходуном, за ним виднелся широко открытый рот Сандры, залепленный прядями рыжих волос. Она издавала странные звуки, словно хотела закричать, но ей не хватало воздуха. Металлика ударил ее, и она затихла.

Мы уже мчались назад, не думая о том, что нас увидят, не слыша доносившихся сзади криков: «Вот черт!», «Смываемся!» — пока не очутились среди леса. На следующий день я и Джеми встретили Сандру у магазина. Она была в просторном джемпере, под глазами залегли черные круги. Не сомневаюсь, что она нас заметила, но мы прошли, не глядя друг на друга.

Ночью я взял телефон и набрал номер Кэсси.

— С тобой все в порядке? — спросила она сиплым со сна голосом.

— Да. Есть новость, Кэсси.

Она зевнула.

— Господи… Надеюсь, она того стоит. Который час?

— Не знаю. Слушай. В то лето Питер, Джеми и я видели, как Джонатан Девлин и его друзья насиловали девушку.

Наступила пауза. Потом Кэсси спросила чуть бодрее:

— Ты уверен? Может, ты неправильно истолковал…

— Точно. Она пыталась кричать, и один из них ударил ее. Они крепко ее держали.

— Они вас заметили?

— Да… да. Мы побежали, а они орали нам вслед.

— Вот черт. — Я почувствовал, что до Кэсси начинает доходить: изнасилованная девочка, насильник в семье, два пропавших свидетеля. Рукой подать до ордера на арест. — Вот черт… Хорошая работа, Райан. Ты знаешь имя девочки?

— Сандра.

— Та, про которую ты говорил раньше? Завтра же начнем ее искать.

— Слушай, Кэсси, а если все получится, то как мы объясним, откуда взяли информацию?

— Роб, не волнуйся, ладно? Если найдем Сандру, другие свидетели нам не понадобятся. В крайнем случае прижмем Девлина, выложим детали и будем на него давить, пока не признается…

Ее уверенность меня почти обезоружила. Я сглотнул, чтобы смочить пересохшее горло.

— Какой срок давности за изнасилование? Мы сможем его за это посадить, если не обнаружим улик по другому делу?

— Не помню. Завтра все выясним. Ты сможешь заснуть, или шалят нервы?

— Шалят. — Внутри у меня все зудело, точно в кровь впрыснули сироп. — Давай поговорим?

— Конечно.

Я услышал, как зашуршало одеяло, пока Кэсси поудобнее устраивалась в кровати. Нашарив бутылку водки, я сунул под ухо трубку и наполнил стакан.

Кэсси рассказала мне, как в девять лет убедила местных детишек, что на холмах рядом с деревней живет волшебный волк.

— Я объяснила, что нашла у себя дома под половицей письмо, где говорилось, что он живет тут уже четыреста лет и вокруг его шеи обмотана карта, по которой можно найти клад. Потом собрала отряд из детей, и мы каждые выходные отправлялись на поиски волка. А затем с визгом мчались домой, завидев какую-нибудь собаку, прыгали в речку и веселились…

Я вытянулся на кровати и глотнул водки. Успокаивающий голос Кэсси вытягивал из меня адреналин, я почувствовал усталость и тепло, как мальчишка, весь день пробегавший на улице.

— И это была не немецкая овчарка, а совсем другая порода, огромная, дикая…

12

На следующее утро мы начали искать Сандру или Александру Что-то-там-такое, которая в 1984 году жила рядом с Нокнари. Я позвонил в Бюро переписи и услышал безразличный женский голос, который прогнусавил, что не может давать информацию без санкции судьи. Когда я заговорил о том, что речь идет об убийстве ребенка, она просто перевела звонок (в трубке заиграло что-то вроде «Маленькой ночной серенады» Моцарта, набранной одним пальцем на игровой приставке) на другую линию.

Сидевшая напротив Кэсси пыталась раздобыть список избирателей по юго-восточному округу Дублина за 1988 год. Я подсчитал, что к тому времени Сандра была достаточно взрослой для голосования, но еще не настолько, чтобы уехать из дому. Приторный голосок в трубке повторял, что ее звонок очень важен и на него ответят в порядке очереди. Кэсси нервничала и меняла позу: закидывала ногу на ногу, наваливалась на стол, крутилась на вращающемся стуле, запутываясь в телефонном проводе. От недосыпания у меня резало глаза, я обливался липким потом — центральное отопление работало вовсю, хотя день был теплый, — и с трудом сдерживался, чтобы не закричать.

— Да пошли они! — завопил я наконец, швырнув трубку на рычаг. «Ночная серенада» крепко засела у меня в мозгах. — Бесполезно.

— Ваше раздражение очень важно для нас, — промурлыкала Кэсси, откинув голову на подголовник и глядя на меня сверху вниз, — и будет рассмотрено в порядке очереди. Спасибо, что находились на связи.

— Даже если эти кретины нам что-нибудь дадут, то никак не диск или базу данных. Они принесут нам пять миллионов коробок, битком набитых бумагой, и нам придется проверять каждую фамилию. На это уйдет несколько недель.

— К тому же она могла переехать, выйти замуж, эмигрировать или умереть. У тебя есть идея получше?

Меня осенило.

— Есть! — воскликнул я, схватив пальто. — Идем.

— Эй, куда ты собрался?

Я на ходу развернул Кэсси лицом к двери.

— Мы идем на встречу с миссис Памелой Фицджералд. Скажи, кто самый гениальный человек на свете?

— Я всегда думала, что Леонард Бернстайн, — призналась Кэсси, с удовольствием бросив трубку и вскочив со стула. — Но могу рассмотреть твою кандидатуру.

Мы зашли в «Лори» и купили миссис Фицджералд коробку песочного печенья — легкая компенсация за ненайденный кошелек. И зря: печенье спровоцировало соревнование в щедрости. В ответ она достала из холодильника замороженные пончики, разогрела в микроволновке, полила маслом и подала вместе с малиновым джемом — а я смотрел на все это, лихорадочно потирая колено, пока хмурый взгляд Кэсси не заставил меня остановиться. Я знал, что теперь нам придется это съесть, если мы не хотим, чтобы фаза угощения растянулась на несколько часов.

Миссис Фицджералд внимательно следила, как мы поедаем пончики и запиваем их крепчайшим чаем — от него буквально сводило скулы, — после чего удовлетворенно откинулась в кресле.

— Обожаю хорошие пончики, — заметила она. — Такие пышечки, что хоть засовывай в бюстгальтер.

— Миссис Фицджералд, — произнесла Кэсси, — вы помните двух детей, которые пропали в лесу примерно двадцать лет назад?

Не хотелось признавать, что я ждал вопроса от нее, потому что мне не хватило бы на это духу. Я испугался, что выдам себя дрогнувшим голосом, и тогда хозяйка посмотрит на меня внимательнее и вспомнит про третьего ребенка. После чего мы вряд ли уйдем отсюда раньше вечера.

— Конечно, помню! — воскликнула она. — Ужасная история. Бедняжки пропали без следа. Даже похорон нормальных не было.

— Как по вашему, что с ними случилось? — вдруг спросила Кэсси.

Я мысленно отругал ее за бесполезные вопросы, но потом понял, почему она спросила. Миссис Фицджералд смахивала на чудесную старушку, которая живет в ветхой хижине где-нибудь в лесу, все видит и знает, но никому не говорит. В сказках к таким приходят, чтобы разгадать загадки, хотя ответ может оказаться еще более странным и неясным, чем вопрос.

Миссис Фицджералд оглядела свой пончик, откусила и вытерла губы салфеткой.

— Какой-нибудь слабоумный сбросил их в реку, — вздохнула она после паузы. — Да помилует их Господь. Бедняга сумасшедший, которого следовало держать под замком.

У меня возникла обычная реакция на подобные фразы — дрожащие руки и учащенный пульс. Я поставил чашку на стол.

— Значит, вы считаете, что их убили. — Я старался говорить тоном ниже, чтобы контролировать свой голос.

— Разумеется, а как же иначе, мой юный друг? Моя мамочка — да покоится она с миром — тогда была жива, она умерла через три года от гриппа… так вот, она считала, что их забрал Пука. Но у нее были старомодные взгляды, царствие ей небесное.

Неожиданная версия. Пука — старое пугало из детских сказок, зловредный дух-проказник, потомок Пана и прародитель Пака.[16] Кирнан и Маккейб вряд ли включили бы его в список подозреваемых.

— Ну да, их бросили в воду, иначе кто-нибудь нашел бы тела. Люди утверждают, что их души до сих пор бродят по лесу, бедняжки. Тереза из Лейна видела их в прошлом году, когда ходила стирать на реку.

Еще одна неожиданность, однако вполне объяснимая. Двое детей пропали в лесу у Нокнари; само собой, они должны были стать частью местного фольклора. Я не верю в привидения, но от этой картины — бесплотные фигуры в сумерках, тихие голоса — по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то нелепым гневом. Почему их видел не я, а женщина из Лейна?

— Во время допроса, — продолжил я, стараясь вернуться к нужной теме, — вы сообщили полиции, будто возле леса бродили подозрительные парни.

— Остолопы, — презрительно фыркнула миссис Фицджералд. — Плевали на землю и все такое. Мой отец всегда говорил, что это признак плохого воспитания. Правда, двое потом взялись за ум. Сынок Консепты Миллз теперь делает компьютеры. Он переехал в другой город — Блэкрок, кажется. Нокнари его, видите ли, не устраивает. Ну еще Девлин — мы о нем уже упоминали. Он отец бедняжки Кэти, да помилует Господь ее душу. Прекрасный человек.

— А что с третьим парнем? — спросил я. — Шейном Уотерсом?

Она поджала губы и отхлебнула чай.

— Понятия не имею, до чего он докатился.

— Что, встал на скользкую дорожку? — понимающе кивнула Кэсси. — Можно еще один пончик, миссис Фицджералд? Я сто лет не ела такой вкуснятины.

Кэсси никогда не ест пончики. По ее мнению, они вообще несъедобны.

— Конечно, милая; будет хорошо, если ты немного поправишься. У меня еще много. После того как дочка купила мне микроволновку, я готовлю сразу по пятьдесят штук и храню в морозилке.

Кэсси сделала вид, будто выбирает самый аппетитный пончик, и отхватила большой кусок. Я испугался, что она съест слишком много и миссис Фицджералд бросится разогревать следующую партию. С трудом прожевав, Кэсси пробормотала:

— Шейн Уотерс по-прежнему живет в Нокнари?

— В Маунтджой-Гол,[17] — с отвращением проговорила хозяйка. — Вот где он живет. Он и его дружок, с которым они ограбили автозаправку. Приставили нож к бедняге-работнику и перепугали до смерти. Его мать всегда считала, что в душе Шейн неплохой, просто легкомысленный, но, что ни говори, подобное поведение непростительно.

Хорошо бы познакомить ее с Сэмом! Они легко найдут общий язык.

— Полиции вы сообщили, что там находились и девушки, — продолжил я, раскрыв блокнот.

Она с неодобрением покачала головой:

— Бесстыжие девчонки. Я и сама была не прочь показать парням ножку — это лучший способ привлечь их внимание, верно? — Миссис Фицджералд подмигнула мне и разразилась хриплым смехом. Улыбка озарила ее лицо, и стало ясно, что когда-то она была очень симпатичной девушкой: веселой, озорной, жизнерадостной. — Но эти одевались так, что на одежду можно было и денег не тратить — проще ходить нагишом. Сейчас вся молодежь одета вызывающе, разные там топы и шортики, но тогда еще оставались какие-то представления о приличиях.

— Вы помните, как их звали?

— Одна была старшей дочкой Мэри Галлаэр. Она уже лет пятнадцать живет в Лондоне, но частенько тут бывает — показать наряды и похвастаться работой, хотя Мэри недавно призналась, что дочь всего лишь секретарша. Она и раньше любила воображать.

Сердце у меня упало — Лондон, — но миссис Фицджералд отпила большой глоток чаю и подняла палец:

— Клэр, вот как. И до сих пор Клэр Галлаэр. Так и не вышла замуж. Несколько лет назад обручилась с каким-то разведенным — Мэри была в ужасе, — но потом что-то расстроилось.

— А вторая девушка?

— А, ну та здесь. Живет с матерью в Нокнари-Клоус — в бедной части города, если вы понимаете, о чем я. Двое детей, мужа нет. А чего еще ждать? Если напрашиваешься на неприятности, рано или поздно они возникают. Она из сестер Скалли. Джеки вышла замуж за паренька Уиклоу, Трэйси работает в ломбарде, а это Сандра. Сандра Скалли. Доешьте его, милая, — велела она Кэсси, которая незаметно отложила пончик и сделала вид, будто забыла о нем.

— Большое спасибо, миссис Фицджералд, вы нам очень помогли, — поблагодарил я.

Кэсси быстро сунула в рот остатки пончика и запила чаем. Я захлопнул блокнот и встал.

— Подождите минутку! — остановила нас хозяйка. Она бросилась в кухню, вернулась с пакетом замороженных пончиков и сунула в руки Кэсси. — Вот, это вам. Нет, нет, нет, — замахала она руками на протесты Кэсси (нам запрещено принимать подарки от свидетелей, съедобные они или нет), — вам они пойдут на пользу. Вы очень милая девушка. Поделитесь ими со своим парнем, если он этого заслужил.

Бедная часть города (сам я никогда там не был, родители не разрешали нам туда ходить) мало чем отличалась от богатой — дома немного похуже, да в садах побольше сорняков. Стену в конце Нокнари-Клоус разрисовали граффити, правда, очень скромными: просто надписи, сделанные маркером, вроде «Ливерпуль рулит», «Мартина + Коннор = навеки» или «Джоунс — гомик»; ничего похожего на «хардкор» в крупных городах. Не хотел бы я в таком месте оставить свою машину.

На звонок вышла Сандра. Я не сразу узнал ее; мне она запомнилась иной. Сандра была одна из тех девушек, которые быстро расцветают, но и быстро вянут. В моей памяти остались золотистые кудряшки и стройное тело, крепкое и соблазнительное, как спелый персик, а на пороге стояла усталая грузная женщина с подозрительным взглядом и волосами цвета тусклой меди. На мгновение меня обожгла боль потери. Я почти хотел, чтобы это оказалась не она.

— Чем могу помочь? — Ее голос огрубел, но я уловил в нем прежние мягкие нотки с придыханием. («И кто из них твой парень?» Яркий ноготь указал сначала на меня, потом на Питера, но Джеми покачала головой и поморщилась: «Фу-у!» Сандра рассмеялась, свесив ноги со стены: «Скоро ты станешь думать по-другому!»)

— Мисс Сандра Скалли? — произнес я.

Она хмуро кивнула. Мы еще не успели достать жетоны, а Сандра уже распознала в нас копов и заняла оборону. Из глубины дома доносился визг ребенка, колотившего по металлическому предмету.

— Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс. Она хотела бы побеседовать с вами несколько минут.

Я почувствовал, как Кэсси едва заметно шевельнулась рядом. Будь у меня какие-то сомнения, я сказал бы «мы», после чего последовала бы обычная процедура расспросов про Кэти Девлин, а за это время я бы разобрался, что к чему. Но сомнений не возникло, а Сандре будет легче разговаривать с женщиной, а не с мужчиной.

Лицо Сандры напряглось.

— Вы насчет Деклэн? Можете передать этой старой сучке, что после того случая я отобрала у него магнитофон. И если она что-нибудь слышит, то лишь голоса у себя в голове.

— Нет-нет, — мягко возразила Кэсси. — Ничего подобного. Просто мы работаем над одним старым делом и подумали, что вы сумеете нам помочь. Можно войти?

Женщина секунду смотрела на нее, затем пожала плечами:

— Разве у меня есть выбор?

Она отступила в сторону, приоткрыв дверь, и я почувствовал запахи с кухни.

— Спасибо, — улыбнулась Кэсси. — Постараюсь вас долго не задерживать.

Входя в дом, она оглянулась через плечо и подмигнула мне. Потом дверь захлопнулась.

Кэсси не возвращалась. Я сидел в машине и курил до тех пор, пока у меня не закончились сигареты. Тогда я стал грызть ногти, выстукивать по рулю «Ночную серенаду» и чистить приборную доску с помощью ключа зажигания. Почему не поставил на Кэсси «жучок», спрашивал я себя с тоской, а вдруг ей срочно понадобится помощь? За годы Сандра очень изменилась, и я сомневался, что Кэсси сможет правильно вести беседу. Я опустил стекло и услышал, как ребенок продолжает вопить и греметь железом. Затем раздался громкий голос Сандры, шлепок, и малыш закатился ревом — больше от обиды, чем от боли. Я вспомнил, как сияли белые зубы Сандры, когда она смеялась, и таинственную ложбинку в вырезе ее блузки.

Мне показалось, что миновало несколько часов, прежде чем дверь отворилась и на улицу быстрым шагом вышла Кэсси. Она села в автомобиль и перевела дыхание.

— Уфф. Ты был прав. Я с трудом ее разговорила, но потом…

У меня громко колотилось сердце — от страха или торжества.

— Что она сказала?

Кэсси достала сигарету и искала зажигалку.

— Лучше давай отъедем и свернем за угол. Ей не нравится, что у дома стоит машина, — боится, соседи начнут судачить.

Я выехал из поселка и припарковался на стоянке у раскопок, стрельнул одну из дамских сигарет у Кэсси и чиркнул зажигалкой.

— Итак…

— Знаешь, что она мне заявила? — Кэсси резко опустила стекло и выдохнула наружу дым. Она была в ярости, я только теперь это заметил. — Она сказала: «Это было не изнасилование, просто они заставили меня». Повторила раза три, не меньше. Слава Богу, ее дети слишком маленькие, чтобы иметь какое-то отношение к…

— Кэсси, — попросил я, — может, начнешь сначала?

— Начало — это Кетл Миллз, которому тогда было восемнадцать, а ей шестнадцать. Не знаю уж почему, но он считался крутым парнем и Сандра сходила по нему с ума. Джонатан Девлин и Шейн Уотерс являлись его лучшими друзьями. Оба ходили без девушек. Джонатан запал на Сандру, ей он тоже нравился, и через полгода после начала «отношений» Кетл сказал, что Джонатан — я цитирую — «хочет ей вставить» и, по его мнению, это хорошая идея. Словно он одалживал другу затяжку или банку пива. Господи, ведь это были восьмидесятые годы, у парней даже презервативов не было…

— Кэсси…

Она швырнула зажигалку в окно и попала в дерево. Кэсси отличный стрелок: угодила прямо в ствол. Я и раньше видел ее в ярости (на мой взгляд, в этом виновата французская кровь ее дедушки, южный темперамент) и знал, что, выместив гнев на дереве, Кэсси успокоится. Она откинулась в кресле, затянулась сигаретой и через минуту вдруг кротко улыбнулась.

— Ты должна мне зажигалку, — заметил я. — Так в чем дело?

— А ты должен мне подарок на прошлогоднее Рождество. Ладно, не важно. Сандра не возражала против того, чтобы переспать с Джонатаном. Это случилось раз или два, потом все чувствовали себя неловко, но скоро привыкли…

— Когда это произошло?

— В начале лета — июнь восемьдесят четвертого. Видимо, после этого Джонатан познакомился с другой девушкой — я думаю, Клэр Галлаэр — и, как считает Сандра, ответил приятелю услугой за услугу. Она закатила сцену Кетлу, но история сбивала ее с толку, и она решила о ней забыть.

— Господи, — пробормотал я. — Выходит, я жил чуть ли не в шоу Джерри Спрингера. Тема дня: «Подростки-свингеры делятся впечатлениями».

А совсем рядом, всего в нескольких ярдах и нескольких годах от них, мы с Питером и Джеми подсовывали друг другу «руку мертвеца» и целились дротиками в собаку Кармайклов. Наши частные миры существовали отдельно, точно параллельные вселенные, которые случайно сошлись в одну точку и наслоились друг на друга. Я подумал о пластах иных эпох, скрытых под ногами; о той лисе, которая кричала за окном в каком-то своем городе, мало похожем на мой.

— Ну а затем, — продолжила Кэсси, — Шейн тоже захотел участвовать в игре. Кетл, само собой, не возражал, но Сандра была против. Шейн ей не нравился — «прыщавый вонючка», как она его называла. Судя по всему, он вообще мало кому нравился, но приятели водили с ним дружбу, поскольку были знакомы чуть ли не с младенчества. Кетл долго пытался убедить ее — знаешь, мне не терпится посмотреть его интернет-историю, — а Сандра отнекивалась, говорила, что подумает. В конце концов они набросились на нее в лесу — Кетл и наш бравый Джонатан ее держали, а Шейн насиловал. Сандра не уверена насчет точной даты, но помнит, что у нее были синяки и она боялась, что они не пройдут к началу учебного года, так что речь скорее всего идет об августе.

— Она нас видела? — тихо произнес я. То, что рассказ Сандры совпал с моей историей, меня взбудоражило и напугало.

Кэсси взглянула на меня. Ее лицо ничего не выражало, но я знал, что она проверяет, все ли со мной в порядке. Я постарался сохранить небрежный вид.

— Не совсем. Она… ну, ты представляешь ее состояние. Однако Сандра помнит, что слышала чей-то топот на поляне, а затем парни стали кричать. Джонатан бросился за вами и, вернувшись, сказал что-то вроде: «Чертовы детишки».

Кэсси стряхнула пепел. По ее напряженной позе я чувствовал, что она еще не закончила. На противоположной стороне дороги Марк, Мел и еще пара археологов возились с колышками и рулеткой, перекликаясь друг с другом. Мел громко рассмеялась и крикнула:

— Слушаюсь, сэр!

— Ну и?.. — воскликнул я, не выдержав долгой паузы. Тело у меня дрожало как у гончей, взявшей след. Я уже говорил, что никогда не бью подозреваемых, но сейчас перед моим мысленным взором возникали соблазнительные картины: я впечатываю Девлина в стену, ору ему в лицо и выбиваю из него нужные ответы.

— Знаешь, что самое забавное? — усмехнулась Кэсси. — Сандра даже не порвала с Кетлом. Встречалась с ним несколько месяцев, пока он сам ее не бросил.

У меня чуть не вырвалось: «И все?» — но вместо этого я пробормотал:

— Думаю, за изнасилование несовершеннолетней срок давности гораздо больше. — Сцены допросов продолжат вихрем проноситься у меня в голове. — Вероятно, у нас есть время. Я бы с удовольствием арестовал мерзавца прямо на рабочем месте.

Кэсси покачал головой:

— Сандра не станет выдвигать обвинений. Она считает, что сама виновата, раз связалась с таким парнем.

— Надо поговорить с Девлином, — буркнул я, заводя мотор.

— Минутку, — остановила меня Кэсси. — Есть еще кое-что. Может, пустяк, но… Когда все закончилось, Кетл — честное слово, надо им как следует заняться, мы наверняка что-нибудь найдем, — проговорил: «Умная девочка», — и поцеловал ее. Она сидела, тряслась, пытаясь оправить одежду и прийти в себя. И вдруг в лесу, совсем рядом, раздался какой-то звук. Сандра сказала, что никогда не слышала ничего подобного. По ее словам, это было похоже на огромную птицу, хлопавшую крыльями, но только делалось это голосом, будто кто-то кричал. Все вскочили и тоже начали вопить, потом Кетл пробормотал что-то вроде: «Опять эта чертова малышня», — и швырнул камнем в деревья, но звук не прекратился. Сгустились сумерки, никто ничего не видел. От страха они точно помешались, боялись сдвинуться с места, только сидели и кричали. Наконец все стихло, и тут они услышали, как кто-то удаляется от них в лесу — что-то крупное, размером не меньше человека. Они бросились бежать. Сандра добавила, что ощутила сильный запах, вроде как животного — козла или еще кого-то; так пахнет в зоопарках.

— Какого дьявола? — пробормотал я. Ее рассказ застал меня врасплох.

— Значит, это были не вы.

— Наверное.

Я вспомнил, как мы мчались сломя голову, в ушах свистел ветер, и чувствовали, что произошло нечто очень скверное. Потом, задыхаясь, мы остановились на самом краю леса и уставились друг на друга. Сомневаюсь, что после этого мы решили вернуться на полянку и изображать хлопающую крыльями птицу, не говоря уж про козлиный запах.

— Может, ей показалось?

Кэсси пожала плечами:

— Не исключено. Но вдруг в лесу действительно обитает какое-то дикое животное?

Вообще-то в Ирландии не встречаются звери свирепее барсуков, но это не мешает регулярным вспышкам жутких слухов, особенно в глухой провинции: то какой-нибудь овце перегрызли горло, то ночной прохожий видел пугающую тень или горящие во тьме глаза. Обычно все легко можно объяснить причудливым освещением или заблудившейся собакой, но бывают действительно загадочные случаи.

Я подумал про дыры на своей футболке. Кэсси никогда всерьез не верила в этого загадочного зверя, но сама мысль ей нравилась, потому что напоминала средневековые легенды о Черном псе, нападавшем на запоздалых путников. Кэсси, видимо, надеялась, что в стране остались дикие и неисследованные места, не указанные на карте и не снятые видеокамерами, и где-то в потайных уголках Ирландии бродят опасные твари размером с пуму и вершат под покровом ночи свои мрачные дела.

В другой ситуации меня бы тоже увлекла эта идея, но сейчас было не до нее. С самого начала следствия, как только мы увидели крыши домов Нокнари, грань между мной и тем давним днем стала медленно, но неуклонно растворяться. А теперь она так истончилась, что я слышал легкие шорохи и шумы, какое-то порхание и копошение, словно бился зажатый в ладонях мотылек. У меня не было времени для сомнительных теорий насчет сбежавшего из зоопарка тигра, лохнесского чудовища и прочих бредней, которые Кэсси вбила себе в голову.

— Нет, — возразил я. — Мы практически жили в этом лесу. Будь там кто-то крупнее лисы, мы бы наверняка знали. Да и во время поисков никто не видел ничего похожего. Либо в кустах сидел любитель подсматривать с поехавшей крышей, либо Сандра все придумала.

— Что ж, вероятно, — спокойно согласилась Кэсси. Я снова завел мотор. — Подожди, о чем ты собираешься побеседовать с Девлином?

— Найду о чем, — ответил я, почувствовав, что мой голос вот-вот сорвется.

Кэсси приподняла брови.

— Знаешь, может, мне следует отправиться к кузинам и поболтать о том о сем, а ты потом пришлешь мне сообщение, когда освободишься. У вас с Девлином будет мужской разговор. Вряд ли он захочет рассказывать об изнасиловании в моем присутствии.

— А, — пробормотал я, немного смутившись. — Конечно. Спасибо, Кэсси. Это хорошая мысль.

Она вышла из машины, и я стал перебираться на пассажирское сиденье, думая, что Кэсси сядет за руль. Но она приблизилась к деревьям и стала рыться в траве, пока не нашла зажигалку.

— Держи, — произнесла Кэсси, вернувшись. — Теперь ты должен мне подарок на Рождество.

13

Когда я затормозил у дома Девлинов, Кэсси заметила:

— Не знаю, Роб, приходило ли тебе это в голову, но, возможно, мы должны смотреть совсем в другую сторону.

— То есть?

— Помнишь, я говорила, что изнасилование Кэти чисто символическое и секс тут ни при чем? А теперь появился человек, у которого есть несексуальный мотив для насилия над дочкой Девлина. И ей пришлось использовать предмет.

— Ты про Сандру? Вот так, вдруг, через двадцать лет?

— Вспомни шумиху в прессе, статьи про Кэти, фонд помощи… Это могло ее спровоцировать.

— Кэсси, — произнес я, глубоко вздохнув, — я простой парень из провинции. Мне бы разобраться с тем, что очевидно. А «очевидно» — это Джонатан Девлин.

— Ты прав. — Она вдруг протянула руку и неловко потрепала меня по голове. — Вперед, провинциал. Удачи тебе.

Джонатан оказался дома. Он сказал, что Маргарет забрала детей к сестре, не объяснив, на какое время и зачем. Вид у него был ужасный. Он похудел, кожа на лице обвисла, как старая одежда, волосы прилипли к голове, а глаза затравленно смотрели из орбит. Он был коротко подстрижен, и мне почему-то вспомнилось, как в старину безутешные родственники срезали пряди волос и бросали в погребальный костер. Девлин кивнул на диван и сел в кресло, опершись локтями на колени и сцепив перед собой руки. Дом выглядел заброшенным; не было ни домашних звуков, ни голосов, ни работающего телевизора, ни открытой на столе книги, ни запахов с кухни — вообще никаких следов того, что он чем-то занимался перед тем, как я пришел.

Девлин не предложил мне чаю. Я спросил, как у них дела, объяснил, что мы проверяем разные версии, кратко ответил на его хмурые вопросы и поинтересовался, не вспомнил ли он каких-нибудь деталей. Возбуждение, охватившее меня в машине, пропало, как только Девлин открыл дверь; давно уже я не был таким сдержанным и хладнокровным, как теперь. Маргарет с Розалиндой и Джессикой могли вернуться в любую минуту, но я почему-то чувствовал, что этого не произойдет. Окна были тусклыми от пыли, в них било солнце, скользившее по полированной поверхности стола и стеклянным дверцам шкафа, по комнате мелькали блики света, и казалось, что мы сидим под водой. Я слышал, как в кухне медленно и тяжело тикают часы, но в остальном доме стояла мертвая тишина, и не только в доме, но и на улице. Словно весь Нокнари превратился в пар и растворился в воздухе и на много миль вокруг остались лишь я и Девлин. Мы сидели, глядя друг на друга, голос Девлина звучал ясно и четко, эхом отдаваясь в уголках дома, и я понимал, что можно не торопиться.

— Кто у вас поклонник Шекспира? — спросил я, небрежно доставая из кармана блокнот.

Вопрос не относился к делу, но я решил, что он поможет сбросить напряжение, да и просто было любопытно.

Джонатан раздраженно сдвинул брови.

— Что?

— Я имею в виду имена ваших дочерей, — пояснил я. — Розалинда, Джессика, Катарина. Героини пьес Шекспира, верно? Или это совпадение?

Девлин заморгал, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на скрытое тепло. Он улыбнулся. Приятная улыбка, радостная, но немного смущенная, будто у мальчишки, который ждет, когда кто-нибудь увидит его новый значок скаута.

— Знаете, вы первый, кто это заметил. Да, я люблю Шекспира, — кивнул Девлин. — После женитьбы я занялся чем-то вроде самосовершенствования… ну, начал читать Милтона, Шекспира, Оруэлла. Милтон меня не особенно привлек, а вот Шекспир… Поначалу было трудно, но потом я вошел во вкус. Часто дразнил Маргарет, говоря, что если у нас родится двойня, я назову мальчика Себастьяном, а девочку — Виолой.[18] А она отвечала, что их засмеют в школе…

Его улыбка погасла, и он отвернулся. Я понял, что надо использовать момент.

— Красивые имена, — похвалил я. Девлин равнодушно кивнул. — Кстати, еще вопрос: вам знакомы имена Кетл Миллз и Шейн Уотерс?

— А что? — хмуро произнес Джонатан.

Мне показалось, что в его взгляде промелькнула настороженность, но он сидел спиной к свету, и я плохо видел его лицо.

— О них говорилось во время следствия.

Его брови сдвинулись к переносице, а тело напряглось, точно у бойцового пса.

— Они подозреваемые?

— Нет, — твердо ответил я. В любом случае я бы ему это не сказал, и не потому, что так требуют правила. Я чувствовал: Джонатан вот-вот выскользнет из рук. Он был натянут как струна. Малейшая неуверенность с моей стороны — и меня выставят за дверь. — Мы просто проверяем все версии. Расскажите мне о них.

Девлин смотрел на меня еще секунду, потом его плечи опустились и он обмяк в кресле.

— Мы дружили в детстве, но не общаемся много лет.

— Давно вы стали друзьями?

— Как только сюда переехали наши семьи. Кажется, в семьдесят втором. Мы являлись первыми жителями в поселке, остальные дома строились. Городок принадлежал нам. Когда рабочие уходили домой, мы часами играли на стройках, похожих на огромный лабиринт. Нам было лет по шесть-семь.

В его голосе зазвучали новые нотки — что-то вроде застарелой ностальгии. — и я вдруг понял, как он одинок. Не только теперь, после смерти Кэти, а вообще.

— И долго вы дружили?

— Когда нам было по девятнадцать, наши дорожки стали расходиться, но мы еще долго поддерживали связь. А что? Какое это имеет отношение к делу?

— У нас есть два свидетеля, — произнес я безразличным тоном, — которые утверждают, что в 1984 году вы, Кетл Миллз и Шейн Уотерс изнасиловали местную девушку.

Он мгновенно выпрямился, руки сжались в кулаки.

— Какого черта… вы… при чем тут Кэти? Вы меня обвиняете в… какого черта!

— Судя по всему, вы не отрицаете того, в чем вас обвиняют, — заметил я.

— Но и не подтверждаю! Мне что, надо вызвать адвоката?

Любой адвокат мгновенно заткнет ему рот.

— Послушайте. — Я подался вперед и заговорил доверительным и мягким тоном: — Я работаю в отделе по расследованию убийств, а не сексуальных преступлений. Изнасилование двадцатилетней давности интересует меня лишь постольку…

— Предполагаемое изнасилование.

— Ну да, предполагаемое. Мне на него плевать до тех пор, пока оно не касается убийства. Поэтому я здесь.

Джонатан набрал в грудь воздуха, собираясь что-то сказать, и я был почти уверен, что он попросит меня удалиться.

— Если вы хотите остаться тут еще хоть на секунду, мы должны выяснить один вопрос, — объявил он. — Я никогда и пальцем не тронул своих девочек. Никогда.

— Никто вас не обвиняет…

— Вы намекали на это с тех пор, как в первый раз появились в моем доме, а я не потерплю оскорблений. Я люблю своих дочерей. Обнимаю перед сном. Но никогда не притрагивался к ним иначе, чем это может сделать любящий отец. Ясно?

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало иронии.

— Отлично. А теперь насчет того, что вы сказали. Я не идиот, детектив Райан. Даже если бы я совершил нечто такое, за что меня могут упрятать за решетку, с какой стати мне вам об этом говорить?

— Я вам объясню. Существует вероятность, что жертва изнасилования убила Кэти из мести. — Глаза Девлина расширились. — Шанс невелик, и у нас нет доказательств, так что не придавайте этому особого значения. В частности, я не желаю, чтобы вы с ней как-то контактировали. Если наши подозрения оправдаются, этим вы разрушите все дело.

— Не намерен я с ней общаться.

— Хорошо. Рад, что вы меня поняли. Но я должен услышать вашу версию случившегося.

— И что потом? Предъявите мне обвинение?

— Я не могу дать вам никаких гарантий, — покачал я головой. — По крайней мере не стану вас арестовывать. Не я решаю, предъявлять обвинение или нет — это зависит от полиции и жертвы, — но сомневаюсь, что она захочет подать в суд. Мне просто надо знать, что произошло. Решайте сами, мистер Девлин. Вы хотите, чтобы мы нашли убийцу Кэти?

Джонатан молчал. Он сидел все в той же позе, подавшись вперед и сцепив руки, и внимательно смотрел на меня. Я старался не моргать и выглядеть дружелюбно.

— Если бы я мог вам объяснить, — тихо пробормотал он, вскочил и подошел к зарешеченному окну; его темный силуэт резко выделялся на ярком фоне.

— Скажите, у вас были близкие друзья, после того как вы стали взрослым? — спросил он.

— Пожалуй, нет.

— Никто не знает тебя лучше людей, с которыми ты вырос. Могу хоть завтра поехать к Кетлу и Шейну, и даже сейчас, после стольких лет, они буду знать обо мне больше, чем моя Маргарет. Мы как родные братья. Все трое из неблагополучных семей: Шейн рос без отца, у Кетла папаша был бродяга, мои родители пили. Я не пытаюсь оправдать нас, просто рассказываю, как все было. Когда нам исполнилось по десять лет, мы стали кровными братьями — вы когда-нибудь проделывали этот ритуал? Резали руки, соприкасались ранами?

— Нет.

Я действительно не помнил ничего подобного, хотя затея вполне в нашем духе.

— Шейн боялся резать себя, но Кетл уговорил его. Он мог уговорить кого угодно. — Девлин слабо улыбнулся. — Когда мы посмотрели «Трех мушкетеров», Кетл решил, что это будет наш девиз: «Один за всех, и все за одного». Мы должны защищать друг друга, говорил он, поскольку остальные против нас. — Он бросил на меня испытующий взгляд. — Вам сколько лет? Тридцать-тридцать пять?

Я кивнул.

— Значит, вам повезло. А мы закончили школу в начале восьмидесятых. Страна стояла на коленях. Работы не было совсем. Если твой отец не имел своего бизнеса, оставалось или эмигрировать, или сидеть на пособии. Правда, с деньгами и хорошими отметками — к нам это не относилось — можно было поступить в колледж, но так ты лишь затягивал решение проблемы. Целыми днями мы слонялись по городку, не представляя, чем заняться, куда пойти; у нас не было ничего, кроме нас самих. Не знаю, можете ли вы понять, как крепка подобная связь. И как опасна.

Я догадывался, к чему он клонит, но меня вдруг кольнуло неожиданное чувство, похожее на зависть. В школе я мечтал о такой дружбе: о суровом братстве солдат и заключенных, о железных узах, спаянных кровью и войной.

Джонатан перевел дыхание.

— Ну ладно. Кетл начал встречаться с той девушкой, Сандрой. Поначалу это выглядело странно: у нас и раньше бывали разные девчонки, но мы никогда не завязывали серьезных отношений. Однако Сандра сразу нам понравилась. Очень мила, постоянно смеялась и казалась невинной… думаю, это была моя первая любовь… В общем, когда Кетл сказал, что я ей тоже нравлюсь и она хочет быть со мной, я чуть с ума не сошел от радости. Не мог поверить своему счастью.

— А вам это не показалось немного странным?

— Не настолько, как можно было ожидать. Конечно, теперь кажется диким, но тогда мы привыкли все делить. Мы просто сделали то же, что всегда. В то время я гулял с одной девушкой, и она переспала с Кетлом, но я и бровью не повел. Наверное, она и со мной-то связалась только потому, что Кетл был занят. Он был привлекательнее меня.

— А Шейн не очень вписывался в данную схему?

— С него все и началось. Он тоже сходил с ума по Сандре, но больше всего его угнетало то, что мы его «предали», как он говорил. Мы ссорились почти каждый день, неделя за неделей. Большую часть времени Шейн вообще с нами не разговаривал. На меня это наводило тоску: казалось, дружба рушится. — знаете, как бывает у подростков, когда каждая мелочь разрастается до размеров катастрофы…

Он замолчал.

— Что произошло дальше? — спросил я.

— А дальше Кетл вбил себе в голову, что если Сандра нас поссорила, то должна и помирить. Он твердил это как сумасшедший. Если у нас на троих будет одна девушка, утверждал он, это окончательно скрепит дружбу — лучше, чем обряд кровных братьев. Не знаю, верил ли он в это на самом деле… У Кетла иногда возникали странные мысли, особенно когда речь шла о… Не важно. Я еще сомневался, но он каждый день вбивал нам в голову, а поскольку Шейн всегда…

— И вы не спросили, что думает об этом Сандра?

Джонатан вздохнул.

— Конечно, нам следовало это сделать, — ответил он после паузы. — Никто не спорит. Но… мы жили в своем мире. Остальное казалось не совсем реальным. Да, я сходил с ума по Сандре, но с таким же успехом я мог влюбиться в принцессу Лею или кого-нибудь еще. Я не оправдываюсь — то, что мы совершили, невозможно оправдать, — просто объясняю.

— Что случилось потом?

Он провел ладонью по лицу.

— Мы находились в лесу. Вчетвером: с Клэр я больше не встречался. Как обычно, пришли на полянку. Вряд ли вы помните, но тогда у нас было потрясающее лето: жаркое, как в Греции, с безоблачным небом, до полуночи светло как днем. Утром мы уходили в лес или бродили где-нибудь поблизости. Загорели, я смахивал на какого-то итальянского студента, только вокруг глаз остались белые пятна от темных очков… В общем, время шло к вечеру. Мы провели день на поляне, пили, выкурили пару самокруток. Думаю, мы тогда сильно захмелели: не только от выпивки и травки, а вообще — отлета, солнца, собственной юности… Я стал мериться силой с Шейном и нарочно проиграл. Затем стали в шутку драться, толкать друг друга, кататься по траве… знаете, как бывает у подростков. Кетл и Сандра кричали, подбадривали нас. Кетл начал щекотать ее, она смеялась и визжала, они повалились на траву… подкатились к нам, мы шлепнулись сверху… и Кетл вдруг крикнул: «Сейчас!»

Повисло долгое молчание.

— И вы трое ее изнасиловали? — спросил я.

— Нет, только Шейн. Но это мало что меняет. Я ее держал… — Джонатан судорожно вздохнул. — Я не знал, что так бывает. Мы будто немного спятили. Все выглядело нереальным, понимаете? Как во сне или под кайфом. Время тянулось бесконечно. Жара стояла страшная, я был мокрый, голова шла кругом. Иногда я поднимал голову и видел вокруг деревья, стоявшие сплошной стеной и грозившие нам частоколом веток. Мне чудилось, что они вот-вот сомкнутся и поглотят нас. Все цвета были странными и немного ядовитыми, как в старых фильмах. Небо стало почти белым, и по нему что-то мелькало, как черные точки. Потом я снова опускал голову — мне казалось, я должен объяснить другим, что происходит что-то неправильное, ненормальное, — и продолжал держать ее… я держал, но не чувствовал своих рук, точно они были чужими. Даже не понимал, чьи это руки. Меня это пугало. Кетл был рядом, его дыхание оглушало меня как гром, но я его не узнавал, не мог понять, кто он такой и что делает. Сандра сопротивлялась, я слышал звуки, и… черт… клянусь, на мгновение мне показалось, будто мы охотники, а перед нами животное, которое мы завалили, и Шейн его сейчас убьет…

Рассказ Девлина нравился мне все меньше.

— Если я правильно понял, — холодно перебил я, — вы находились под влиянием алкоголя и наркотиков; вероятно, у вас был тепловой удар и, кроме того, сильный эмоциональный шок. Как по-вашему, могло все это вызвать те ощущения, которые вы описываете?

Джонатан молча посмотрел на меня, затем пожал плечами.

— Да, — спокойно ответил он. — Возможно. Повторяю, я не пытаюсь оправдаться. Просто рассказываю, как все происходило.

На мой взгляд, это была еще одна скверная история, эгоистичная, полная мелодраматизма и абсолютно предсказуемая: мне часто приходилось слышать подобные рассказы на допросах, и они всегда имели одну цель — доказать, что это не его вина или все было не так ужасно и вообще произошло случайно и само собой. Меня беспокоило другое — почему я начинал ему верить, даже против воли? Разумеется, романтичные мотивы Кетла меня не убеждали, но сам Джонатан… Он словно заблудился в своем прошлом, когда всем было по девятнадцать лет и воздух потрескивал, наэлектризованный любовью к друзьям, женщинам, подругам друзей. Отчаянно цеплялся за какой-то невероятный шанс, позволивший бы ему повернуть время вспять и склеить по кусочкам замкнутый и герметичный мир их дружбы. Для него происшедшее считалось проявлением любви, пусть сильно исковерканной, странной, непонятной чужакам. Но это не имело для меня значения: я просто хотел вытянуть из Девлина побольше подробностей.

— И вы больше не общаетесь с Кетлом Миллзом и Шейном Уотерсом? — поинтересовался я.

— Нет, — тихо промолвил он, посмотрел в окно и усмехнулся. — После всего, что случилось? Мы с Кетлом обмениваемся рождественскими открытками, наши жены — тоже. О Шейне я уже давно не слышал. Однажды написал ему письмо, но он не ответил. Больше не пытался.

— Вы разошлись после того случая?

— Это растянулось на много лет. Но если разобраться — да, все началось после того дня. Нам всем было неловко; Кетл пытался об этом говорить, Шейн нервничал, как нашкодивший кот, а меня грызло чувство вины и я мечтал выбросить все из головы… Смешно, правда? А мы-то считали, что тот эпизод свяжет нас навеки. — Он покачал головой. — Но я уверен, рано или поздно мы бы разошлись. Так обычно происходит. Кетл переехал, я женился…

— А Шейн?

— Думаю, вы прекрасно знаете, что Шейн в тюрьме, — сухо произнес Джонатан. — Если бы этот парень родился десятью годами позже, сейчас он был бы на коне. Миллионером, может, и не стал бы, но у него была бы приличная работа и, вероятно, семья. Это все восьмидесятые. Целое поколение попало в их жернова. Когда пришел Кельтский Тигр,[19] для многих оказалось уже слишком поздно. Нам с Кетлом повезло. Я немного разбирался в математике. Сдал экзамен и нашел место в банке. А Кетл познакомился с каким-то богатым парнем, который ради смеха научил его работать на компьютере. А когда все стали гоняться за компьютерщиками, он оказался одним из немногих, кто умел не только включать и выключать эту машину. Я всегда знал: Кетл не пропадет. А вот Шейн… у него не было ни работы, ни образования, ни семьи, не перспектив. Так что он потерял, решившись на грабеж?

Жаль, но я не мог найти в себе ни капли сочувствия к Шейну Уотерсу.

— Сразу после изнасилования вы не слышали что-нибудь необычное? Например, что-то вроде большой птицы, хлопающей крыльями?

Слова Сандры, что это был голос, я решил не приводить. Зачем казаться большим идиотом, чем ты есть на самом деле? Джонатан удивленно покосился в мою сторону.

— В нашем лесу полно всякой живности, в том числе птиц. Я редко обращаю внимание на лесные звуки, а уж в ту минуту и подавно. Вы, видимо, не поняли, в каком состоянии я тогда находился. Не только я, мы все словно слетели с катушек. Меня буквально трясло, я почти ничего не замечал, все плыло перед глазами. А Сандра задыхалась, будто не могла дышать. Шейн лежал на траве и дергался, глядя на деревья. Кетл начал смеяться, ходил по поляне и хохотал как сумасшедший, и я сказал ему, чтобы он заткнулся, иначе…

Девлин замолчал.

— В чем дело? — спросил я.

— Я забыл, — медленно протянул он. — Не уверен, но… Все это было очень странно, хотя… возможно, нам померещилось. Если учесть, в каком мы находились состоянии.

Я ждал. Наконец он вздохнул и дернул шеей, словно ему жал воротник.

— Хорошо. В общем, помню вот что — я схватил Кетла и велел, чтобы он перестал смеяться или я его ударю, а он вцепился в мою футболку: вид у него был почти безумный, и я подумал, что сейчас начнется драка. Смех продолжался, однако смеялись не мы: звук шел из леса. Сандра и Шейн стали кричать — может, и я тоже, не помню, — но смех становился громче и голос был таким громким… Кетл меня отпустил и что-то крикнул насчет тех детей, но я подумал, что вряд ли…

— Детей?

Меня охватило неодолимое желание вскочить и выбежать из дома. Разумеется, Джонатан не мог меня узнать: в то время я был маленьким ребенком, гораздо светлее, чем сейчас, мои волосы с тех пор потемнели, я обзавелся другим акцентом и изменил имя. Но внезапно я ощутил себя голым и беззащитным.

— Ну да, в поселке жили детишки лет десяти-двенадцати и часто играли в лесу. Иногда бросали в нас чем-нибудь и убегали. Но только я не мог поверить, что это ребенок. Голос сильный, мужчины или молодого парня вроде нас. Не ребенка.

На мгновение я чуть не поддался искушению ухватиться за удобный случай. Слова уже вертелись у меня на языке — они легким шепотком тянулись из углов и набирали силу, превращаясь в немой крик. «Эти дети шпионили за вами в тот день? Вас беспокоило, что они могут рассказать? Что вы сделали, чтобы их остановить?» Но детектив во мне одержал верх. Я знал, что у меня будет лишь один шанс и к нему надо подготовиться.

— Кто-нибудь из вас пытался выяснить, что это такое? — произнес я.

Джонатан задумался, сосредоточенно глядя в пол.

— Нет. Я уже сказал, мы были в шоке, а тут нервы у нас совсем сдали. Меня точно парализовало, я не мог сдвинуться с места. Голос становился громче — казалось, сейчас весь поселок сбежится посмотреть, что происходит. Мы тоже вопили как безумные… А вскоре звук оборвался. Шейн продолжат орать, но Кетл дал ему подзатыльник и заставил умолкнуть. Мы быстро ушли. Я вернулся домой, взял у отца бутылку и напился. Что происходило с другими, не знаю.

Вот вам и загадочный зверь Кэсси. Вероятно, в тот день в лесу находился какой-то человек, он видел изнасилование, а может, и нас.

— Как по-вашему, кто это мог смеяться? — спросил я.

— Понятия не имею. Кажется, позже Кетл пытался это выяснить. Он говорил, что должен узнать, кто это был и что видел. Но я не в курсе.

Я встал.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Девлин. Наверное, позже придется задать вам еще несколько вопросов, но пока мы…

— Подождите! — перебил он. — Вы полагаете, это Сандра убила Кэти?

Он стоял у окна, сгорбившись и засунув руки в карманы, подавленный и мрачный, но не потеряв ни капли достоинства.

— Нет. Просто проверяем все версии.

Джонатан кивнул.

— Значит, у вас нет главного подозреваемого, — пробормотал он. — Да-да, я знаю, вы не имеете права разглашать и все такое… Если встретитесь с Сандрой, передайте ей, что мне очень жаль. То, что мы совершили, ужасно. Понимаю, сейчас поздно об этом говорить. Надо было думать двадцать лет назад. Но… все-таки передайте.

В тот же день я поехал в тюрьму, в Маунтджой-Гол, чтобы поговорить с Шейном Уотерсом. Я не сомневался, что, если бы попросил Кэсси, она составила бы мне компанию, но мне хотелось сделать это одному. Шейн оказался прыщавым, нервным, с маленькими усиками и лицом как у хорька. Он напомнил мне бомжа Уэйна. Я перепробовал все средства, какие только знал, пообещал все, что мог придумать — послабления, льготы, быстрое освобождение, — в надежде, что он все равно не знает, какие у меня возможности, но не учел силу глупости. Шейн, похоже, давно махнул рукой на попытки в чем-либо разобраться и выбрал самую простую тактику. «Я ничего не знаю, — твердил он с тупым самодовольством, доводившим меня до бешенства. — И вы ничего не докажете». Я спрашивал о Сандре, изнасиловании, Питере и Джеми, даже Джонатане Девлине, но ответ был один: «Не понимаю, о чем вы». Я сдался, поймав себя на мысли, что мне хочется в него чем-нибудь швырнуть.

По пути домой я плюнул на свою гордость и позвонил Кэсси, которая даже не пыталась сделать вид, будто не знает о моей поездке. Весь вечер она потратила на то, чтобы проверить алиби Сандры. В ночь убийства та работала в телефонной справочной. Ее начальник и коллеги по смене подтвердили, что Сандра пробыла там до двух часов ночи, после чего отметилась в журнале и уехала домой на ночном автобусе. Хорошая новость — все сходилось, и я обрадовался, что ее можно вычеркнуть из списка подозреваемых, — но мне почему-то было неприятно представлять, как она сидит в душном и ярко освещенном зале вместе с подрабатывающими студентами и безработными актерами.

Не стану вдаваться в подробности, но мы с Кэсси потратили много времени и сил (нередко прибегая к нелегальным средствам), чтобы выбрать самое неудобное время для беседы с Кетлом Миллзом. Он занимал высокий пост с труднопроизносимым названием в большой компании, которая занималась «корпоративным изучением проблем локализации программной продукции» (меня это поразило: я никак не ожидал, что смогу невзлюбить Кетла еще сильнее), и мы поймали его по пути на встречу с важным клиентом. Само здание выглядело угнетающе: длинные коридоры без окон, бесконечные лестницы, быстро нарушавшие ориентацию в пространстве, стерильный воздух с явным недостатком кислорода, тихое жужжание компьютеров, приглушенные голоса и лабиринт стеклянных кабинок, словно выстроенный каким-то безумным ученым для опытов над крысами. Когда мы проходили через пятую раздвижную дверь с кодовым звонком, Кэсси бросила на меня насмешливо-испуганный взгляд.

Кетл находился в зале заседаний, мы его сразу заметили: он занимался презентацией. Приятный мужчина — высокий, широкоплечий, с ярко-голубыми глазами и волевым лицом, — хотя его талия понемногу расплывалась, а под подбородком появились складки. Лет через пять-шесть он превратится в толстяка. Важного клиента представляли четверо безликих американцев в одинаковых черных костюмах.

— Простите, ребята, — обратился к нам Кетл с непринужденной улыбкой, — но помещение занято.

— И то верно, — согласилась Кэсси. Она оделась по случаю: потертые джинсы и ослепительно-голубая кофточка с красной надписью: «Яппи-сосунки». — Я детектив Мэддокс…

— А я детектив Райан, — добавил я, показав свой жетон. — Мы хотим задать вам несколько вопросов.

Его улыбка не исчезла, но в глазах блеснул огонек.

— Сейчас неподходящее время.

— Неужели? — мило улыбнулась Кэсси и села на стол, заслонив луч проектора.

— Да. — Он покосился на нового клиента, который с недовольным видом листал бумаги.

— Здесь неплохое место для беседы, — продолжила Кэсси, одобрительно оглядывая комнату. — Но, если хотите, можем пройти в наш офис.

— А в чем дело? — спросил Кетл.

Это была ошибка, и он сразу это понял. Если бы мы сказали сами, Кетл мог бы подать на нас в суд за причинение неудобств.

— Мы расследуем убийство ребенка, — охотно объяснила Кэсси. — Вероятно, оно связанно с давним изнасилованием одной девушки, и мы надеемся, что вы нам поможете.

Через секунду он уже оправился.

— Не представляю как. — Он пожал плечами. — Но если речь идет о ребенке, я, конечно, постараюсь сделать все, что в моих силах… Ребята, — Кетл повернулся к американцам, — простите за заминку, но мне надо отлучиться. А пока Фиона покажет вам наше здание. Я вернусь через несколько минут.

— Оптимизм, — одобрительно заметила Кэсси. — Мне нравится.

Кетл бросил на нее холодный взгляд и нажал кнопку селектора.

— Фиона, ты не могла бы подойти в зал заседаний и устроить джентльменам небольшую экскурсию по зданию?

Я придержал дверь для клиентов-клонов, которые с каменными лицами вышли в коридор.

— Приходите еще, — бросил я вдогонку.

— Они из ЦРУ? — громким шепотом спросила Кэсси.

Кетл уже достал мобильник и позвонил своему адвокату — видимо, хотел произвести на нас впечатление, — закрыл телефон, развалился в кресле и с подчеркнутой развязностью уставился на Кэсси. У меня возникло искушение сказать ему что-то вроде: «Помнишь, как ты научил меня курить?» — а потом посмотреть, как с его лица сползет наглая ухмылка. Кэсси похлопала ресницами и игриво улыбнулась, заставив его сдвинуть брови. Он задрал рукав рубашки и взглянул на часы.

— Торопитесь? — поинтересовалась Кэсси.

— Мой адвокат будет через двадцать минут, хотя в этом нет смысла: мне абсолютно нечего вам сказать.

— Ну да. — Кэсси сдвинула в сторону стопку каких-то документов, Кетл поморщился, но промолчал. — Мы тратим драгоценное время мистера Миллза, который всего лишь изнасиловал несовершеннолетнюю. Бедный мистер Миллз.

— Мэддокс, — буркнул я.

— Я никого не насиловал, — возразил Кетл с кислой улыбкой. — Не было необходимости.

— Знаешь, что странно, Кетл, — доверительно наклонилась к нему Кэсси. — На вид ты вроде симпатичный парень. И я никак не могу взять в толк — какие у тебя проблемы с сексом? Ты ведь насилуешь женщин, желая доказать себе, что ты настоящий мужчина, несмотря на кое-какие мелкие проблемы?

— Мэддокс…

— Думаю, будет лучше, — заметил Кетл, — если ты немедленно заткнешься.

— Так в чем дело? У тебя не стоит? Любишь мальчиков? Или слишком маленький?

— Покажи свое удостоверение! — рявкнул он. — Я напишу на тебя жалобу. Тебя вышвырнут с работы пинком под зад.

— Мэддокс! — произнес я резким тоном, подражая О'Келли. — Мне надо с тобой поговорить. Немедленно.

— Не переживай, Кетл, — улыбнулась Кэсси, выходя из комнаты. — Медицина в наше время делает чудеса.

Я схватил ее за руку и вытолкал за дверь.

В коридоре я на нее набросился, говоря негромко, но так, чтобы слышал Кетл: «Ты что, спятила? Имей уважение, он даже не подозреваемый…» К сожалению, последнее было верно: мы узнали, что первые три недели августа Миллз занимался делами в США, — об этом свидетельствовали солидные счета, оплаченные его кредиткой. Кэсси подмигнула и подняла большой палец.

— Мне очень жаль, мистер Миллз, — улыбнулся я, вернувшись в зал.

— Незавидная у тебя работа, приятель, — пробурчал он.

Он был в бешенстве, весь покрылся пятнами, и я подумал, что, очевидно, Кэсси знала, куда бить. Сандра могла посвятить ее в детали, о которых она мне не сообщила.

— Расскажите, что там произошло, — попросил я, сев в кресло напротив и устало проведя ладонью по лицу. — Честно говоря, она та еще штучка. Жалобы писать бесполезно — она сразу обратится в комиссию по ущемлению женских прав. Но рано или поздно мы с ней разберемся, не сомневайтесь. Дайте только время.

— Сразу ясно, что нужно этой сучке, — усмехнулся Миллз.

— Да, нам всем это ясно, — поддакнул я, — но кто решится подойти поближе, чтобы дать ей это?

Мы обменялись едкими смешками.

— Вот что, Кетл, — продолжил я, — сразу могу сказать, что данное дело никогда не дойдет до суда и никого не арестуют. Не важно, правда это или нет, срок давности уже истек. Я сейчас расследую убийство, остальное меня не волнует.

Он вынул из кармана пачку жевательной резинки, сунул в рот пластинку и предложил мне. Я кивнул и взял, хотя не выношу жвачку. Кетл начал успокаиваться.

— Вы о том, что случилось с дочкой Девлина? — уточнил он.

— Да. Вы знали ее отца? Когда-нибудь видели Кэти?

— Нет. В детстве я был знаком с Джонатаном, но с тех пор мы больше не общаемся. У него ужасная жена.

— Да, — согласился я с кривой усмешкой.

— Так что там насчет изнасилования? — Он небрежно жевал резинку, но взгляд был острым и внимательным, как у настороженного зверя.

— Если говорить коротко, то мы проверяем все, что касается жизни Девлинов и выглядит необычным или странным. Мы слышали, что вы дружили с Джонатаном Девлином и Шейном Уотерсом и у вас произошла какая-то скверная история с изнасилованием девушки. Что же случилось?

Я бы предпочел закрепить тему мужской солидарности, но времени было в обрез. Как только приедет адвокат, мои шансы станут равны нулю.

— Шейн Уотерс, — хмыкнул Миллз. — Давненько я о нем не слышал.

— Вы не обязаны ничего рассказывать до приезда адвоката, — продолжил я, — но мы не считаем вас замешанным в убийстве. Знаю, что в то время вас не было в стране. Мне просто нужна информация, касающаяся Девлинов.

— Полагаете, Джонатан мог укокошить собственную дочь?

— Это вы мне скажите, — возразил я. — Вы знаете его лучше, чем я.

Кетл засмеялся. Он расслабился, расправил плечи и вдруг стал на двадцать лет моложе. Впервые я разглядел в нем что-то знакомое: красиво очерченный рот, опасный огонек в глазах.

— Вот что, приятель. — произнес он. — Я хочу кое-что сказать про Девлина. Это такой трус, каких свет не видывал. Может, на вид он крутой, но это видимость: не помню, чтобы он хоть раз в жизни рисковал, если я его не заставлял. Вот почему Джонатан теперь там, где он есть, а я здесь.

— Значит, изнасилование было не его идеей?

Кетл покачал головой и усмехнулся:

— А кто вам сказал, что было изнасилование?

— Да ладно, вы же знаете, что я не могу сообщить. Свидетель.

Кетл некоторое время жевал резинку и смотрел на меня.

— Хорошо, — проговорил он. Улыбка еще светилась в уголках его губ. — Пусть так. Изнасилования не было, но если бы оно произошло, у Джонни никогда не хватило бы смелости решиться на подобное. А потом он несколько недель подряд мочился бы в штаны от страха и ныл, что кто-то видел и заложит нас полиции, всех посадят в тюрьму, лучше самим пойти и сдаться… У бедняги не хватит духу убить даже котенка, не то что человека.

— А вы? Вас не беспокоило, что свидетель может обратиться в полицию?

— Я? — Его улыбка стала шире. — Нет, приятель. Даже если предположить, что все это действительно имело место, я бы ни капли не сомневался, что выйду сухим из воды.

— Я за то, чтобы арестовать его, — сказал я в тот вечер Кэсси. Сэм находился в Боллзбриджс на молодежно-танцевальной вечеринке, устроенной в честь дня рождения его брата, и мы вдвоем сидели на диванчике, потягивая вино и размышляя, как добраться до Джонатана Девлина.

— Зачем? — удивилась Кэсси. — Мы не сумеем повесить на него изнасилование. Могли бы притянуть его к исчезновению Питера и Джеми, но у нас нет свидетеля, показавшего, что тогда они были на полянке, а значит, нет и мотива для убийства. Сандра вас не видела, а если на сцену выйдешь ты, это скомпрометирует все, что ты делал во время следствия, не говоря уже о том, что О'Келли отрежет тебе яйца и повесит на свою рождественскую елку. У нас нет ни одной ниточки, которая связывает Джонатана со смертью Кэти; одни лишь рассуждения и подозрения насчет сексуальных домогательств. О них нам тоже ничего не известно. Максимум, что мы можем сделать, — пригласить к себе Девлина и поговорить начистоту.

— Мне хочется вытащить его из дома, — пробормотал я. — Я беспокоюсь о Розалинде.

До сих пор я не хотел признаваться себе в этой мысли, но после первого ее звонка мысль засела у меня в голове и с каждым днем беспокоила все больше.

— О Розалинде? Почему?

— Ты говорила, что наш парень не станет убивать, если не почувствует угрозу. Пока все сходится. По словам Кетла, Джонатан испугался, что мы можем рассказать про изнасилование; поэтому решил избавиться от нас. Кэти перестала притворяться больной — вероятно, пригрозила пойти в полицию, — и он ее убил. Если он узнает, что Розалинда встречалась со мной…

— Не думаю, что тебе стоит о ней беспокоиться, — возразила Кэсси, допив вино. — Мы можем ошибаться насчет Кэти, это только догадки. И я бы не стала слишком доверять словам Миллза. Он настоящий психопат, а им всегда легче врать, чем говорить правду.

— Ты общалась с ним не более десяти минут. И уже готов диагноз? По-моему, он просто мерзавец.

Кэсси пожала плечами:

— Я не говорю, что во всем уверена. Но таких типов легко вычислить, если знаешь как.

— Этому вас учили в колледже?

Кэсси взяла мой бокал и встала, чтобы долить вина.

— Не совсем, — ответила она, открывая холодильник. — Я была знакома с одним психопатом.

Она повернулась ко мне спиной.

— Однажды я как-то видел по «Дискавери» передачу, — заметил я, — где утверждалось, что пять процентов населения — психопаты. Но большинство из них не нарушают законы, поэтому их невозможно выявить. Как ты думаешь, каковы шансы, что половина нашего правительства…

— Роб, — перебила Кэсси, — заткнись, пожалуйста. Я пытаюсь тебе что-то объяснить.

Я уловил в ее голосе напряженные нотки. Она вернулась и дала мне бокал, а сама присела на подоконник.

— Ты хотел знать, почему я бросила колледж, — спокойно продолжила Кэсси. — На втором курсе я подружилась с парнем из моей группы. Он пользовался у нас популярностью — симпатичный, умный, обаятельный, очень интересный, — и я не то чтобы влюбилась, но мне льстило, что он не замечает никого, кроме меня. Мы часто сбегали с занятий и часами сидели в кафе. Он дарил мне подарки — правда, дешевые, а иногда даже не новые, но какая разница, важен сам факт, верно? Все говорили — как мило, вы так подходите друг к другу. — Она сделала большой глоток. — Очень скоро я поняла, что он много врет, чаще по мелочам. Но он заявил, что у него было ужасное детство, над ним издевались в школе, и я решила, что он просто привык лгать, чтобы защищаться. Я решила, что сумею ему помочь. Если он почувствует, что у него есть верный друг, который никогда, ни при каких обстоятельствах его не бросит, то не будет больше бояться и перестанет лгать. Мне было восемнадцать лет.

Я боялся шевельнуться, даже не ставил на стол бокал, чтобы неловкое движение не спугнуло Кэсси и не заставило сменить тему. Вокруг ее рта легли горькие складки, она словно постарела на много лет, и я догадался, что Кэсси никому не рассказывала эту историю.

— Я не замечала, что постепенно отдаляюсь от своих знакомых, потому что, когда я проводила время с ними, парень впадал в депрессию. На него нападала хандра по любому поводу, а я тратила бездну времени, пытаясь сообразить, что такого сделала, постоянно извинялась и старалась загладить вину. Идя на встречу, я никогда не знала, будет ли он милым и веселым — сплошные объятия и комплименты — или превратится в ледяную глыбу, из которой не выдавишь ни слова. Иногда он совершал такие поступки… Ну, например, брал мои конспекты перед самыми экзаменами, потом забывал вернуть, уверял, будто потерял, и бесился, когда я замечала, что они торчат у него из сумки. В общем, мелочи, из-за которых мне порой хотелось его задушить, но он часто бывал очень милым и я не желала с ним расставаться. — Она выдавила улыбку. — Боялась, что это его расстроит.

Кэсси стала чиркать зажигалкой, ей удалось прикурить только с третьего раза — а еще недавно она так небрежно рассказывала про удар ножом…

— Короче, все это тянулось года два. На четвертом курсе, в январе, когда мы сидели у меня в квартире, он предложил мне стать любовниками. Я отказалась, сама не знаю почему: к тому времени я была абсолютно сбита с толку, но, слава Богу, какое-то чутье у меня еще осталось. Я сказала, что лучше быть друзьями; он ответил, мол, все в порядке. Мы немного поболтали, и он ушел. На следующий день пришла в колледж, все на меня таращились, и никто со мной не общался. Я потратила две недели, надеясь выяснить, что произошло. Наконец я зажала в угол Сару-Джейн — мы с ней были близкими подругами на первом курсе, — и она сказала: все знают, что я с ним сделала.

Кэсси нервно затянулась сигаретой. Ее глаза были широко раскрыты и, казалось, ничего не видели. Я вспомнил сомнамбулический взгляд Джессики.

— В тот вечер, когда я ему отказала, он отправился к девчонкам из нашей группы — они жили в другой квартире. Он пришел весь в слезах. Сказал, будто у нас был тайный роман, потом он решил уйти, но я пригрозила: если он меня бросит, то заявлю, что он меня изнасиловал. Обращусь в полицию, напишу в газеты, разрушу его жизнь.

Она хотела стряхнуть в пепельницу пепел, но промахнулась.

В тот вечер я не понял, зачем Кэсси мне об этом рассказывает и почему именно теперь. Странно, но тогда весь месяц происходило нечто удивительное. Как только Кэсси произнесла: «Да, мы его возьмем», — в моей жизни начались необратимые тектонические сдвиги: самые простые вещи превращались во что-то невообразимое, каждая мелочь выворачивалась наизнанку, мир становился ярким и опасным, как свистящий в воздухе клинок. То, что Кэсси открыла мне дверь в одну из своих потайных комнат, явилось естественным следствием всех этих метаморфоз. И лишь гораздо позже я догадался, что именно Кэсси хотела мне сказать.

— О Господи, — пробормотал я после долгого молчания. — Только потому, что ты задела его самолюбие?

— Нет, — возразила Кэсси. Она была в тонком вишневом джемпере; я заметил, как у нее дрожат руки. У меня тоже бешено стучало сердце. — Ему было скучно. После того как я его отвергла, ему больше нечего было с меня взять, и он сделал то единственное, что оставалось и могло развлечь. Если говорить правду, все это его забавляло.

— Ты рассказала Саре-Джейн о том, что произошло на самом деле?

— Да. Рассказала всем, кто еще хотел меня слушать. Никто не поверил. Все верили ему: однокурсники, общие знакомые…

— О, Кэсси, — вздохнул я.

Мне хотелось подойти к ней, обнять, прижать к себе, успокоить, чтобы разжать ту ужасную пружину, которая в ней засела, вернуть ее из той далекой дали, в которую она ушла. Но я смотрел на опущенные плечи Кэсси, на застывшее лицо и не представлял, как она это воспримет. Вините в этом учебу в интернате, если угодно, какую-то скрытую червоточину в моем характере, но правда в том, что я просто не знал, как это делается.

— Я училась еще две недели, — продолжила Кэсси. Она достала сигарету и прикурила ее от старой — впервые на моей памяти. — За ним всегда ходила свита, она поддерживала его, а на меня бросала злобные взгляды. Кто-то мне говорил, что из-за таких, как я, настоящие насильники выходят сухими из воды. А одна девушка заявила, что меня действительно надо изнасиловать, потому что я заслужила это своим ужасным поступком. Смешно, правда? Сотни студентов, изучавших психологию, и никто не понял, что перед ними психопат. А знаешь, что самое странное? Мне было жаль, что я не сделала того, что он сказал. Тогда бы это имело хоть какой-то смысл: я получила бы по заслугам. Но я ничего не сделала, а все равно было то же самое. Никакой связи между причиной и следствием. Иногда мне казалось, будто я схожу с ума.

Я подался вперед — медленно и осторожно, словно хотел погладить пугливое животное, — и взял ее за руку. Кэсси рассмеялась, сжала мои пальцы и сразу отпустила.

— Однажды он подошел ко мне в колледже. Толпившиеся вокруг девчонки пытались остановить его, но он храбро оттолкнул их, шагнул вперед и сказал громко, чтобы все слышали: «Пожалуйста, перестань звонить мне среди ночи. Зачем ты меня преследуешь?» Я была ошарашена, не могла понять, о чем он говорит, и машинально ответила: «Я не звонила». Он улыбнулся и покачал головой: «Ну да, как же», — затем наклонился и весело прошептал: «Если я теперь к тебе вломлюсь и изнасилую, как думаешь, кто-нибудь этому поверит?» Он улыбнулся и вернулся к друзьям.

— Господи! — воскликнул я. — Слушай, по-моему, это уже серьезно. Не хочу тебя пугать, но…

Кэсси покачала головой.

— И что, забаррикадироваться дома? Не желаю превращаться в параноика. У меня хорошие замки, и я всегда держу оружие рядом с кроватью. — Я это уже заметил, но многие детективы чувствуют себя неуютно, когда под рукой нет пистолета. — Если честно, думаю, он никогда этого не сделает. Я знаю, что ему нравится — к сожалению. Его больше позабавит постоянно держать меня в напряжении, чем выполнить свою угрозу.

Кэсси сделала последнюю затяжку и наклонилась, чтобы погасить окурок.

— Но в то время все это так на меня подействовало, что я решила бросить колледж. Уехала во Францию. В Лионе у меня двоюродные братья, я жила вместе с ними год и работала в кафе официанткой. Это было очень мило. Там я купила «веспу». А затем вернулась в Дублин и поступила в Темплморский колледж.

— Из-за него?

— Вероятно. Я все-таки извлекла из этого что-то хорошее. Плюс еще одно: теперь у меня отличный нюх на психопатов. Как аллергия — один раз заболеешь и потом на всю жизнь приобретаешь сверхчувствительность. — Она допила вино. — В прошлом году встретила в пабе Сару-Джейн. Я поздоровалась. Она сказала, что у него все в порядке, «несмотря на все твои попытки», и удалилась.

— Поэтому у тебя теперь кошмары?

Я уже дважды будил Кэсси ночью (мы тогда расследовали изнасилования с убийствами), когда она колотила по мне кулаками и выкрикивала что-то невнятное.

— Ага. Мне снится, что он тот самый парень, которого мы ищем, но не можем это доказать. А он знает, что расследованием занимаюсь я, и делает то, что сказал.

Тогда я принял на веру, что во сне Кэсси преследует угрожавший ей сокурсник. Теперь думаю, что ошибался. Не разглядел самого главного — откуда исходит реальная опасность. И возможно, это была самая крупная моя ошибка.

— Как его имя? — спросил я.

Мне хотелось что-нибудь сделать: помочь, покопаться в прошлом парня, найти причину для его ареста… К тому же я заметил, Кэсси нарочно замолчала данный факт, и теперь мне было интересно посмотреть, как она отреагирует.

Взгляд Кэсси наконец сосредоточился на мне, и я вздрогнул, заметив в нем ледяную ненависть.

— Легион, — ответила она.

14

Мы вызвали Джонатана на следующий день. Я позвонил ему и деловым тоном попросил зайти к нам после работы для уточнения кое-каких деталей. Главная комната для допросов — большое помещение со стеклянной стеной и соседним залом для наблюдателей — была занята: Сэм беседовал там с Эндрюсом.

— Будь я проклят! — пробурчал О'Келли. — Подозреваемые сыплются на нас как горох. Давно мне надо было отобрать у вас «летунов», чертовы лентяи.

Но нас устраивала и маленькая: чем меньше, тем лучше. Мы приготовили ее к разговору, словно это была не комната, а сцена. На одной стене повесили фотографии живой и мертвой Кэти; на другой — снимки Питера и Джеми, моих ободранных коленей и окровавленных кроссовок. Имелись еще фото сломанных ногтей, но я решил их не показывать: пальцы у меня своеобразной формы, а в двенадцать лет они уже были как у взрослого. Кэсси не стала возражать, когда я убрал их в папку. Также представили карты, схемы, графики, анализы крови и множество бумаг и документов самого устрашающего вида.

— Должно сработать, — пробормотал я, окинув взглядом помещение. Действительно впечатляюще: комната напоминала кошмарный сон.

У одного снимка мертвого тела отклеился угол, и Кэсси прилепила его на место. Ее пальцы на секунду задержались на изображении голой руки Кэти. Я знал, о чем она думает: если Джонатан невиновен, это ненужная жесткость. В нашей работе часто приходится быть жестокими, хотим того или нет.

У нас оставалось еще полчаса, но мы были слишком взбудоражены, чтобы заниматься чем-то другим. Мы вышли — взгляды с фотографий начали действовать мне на нервы (я решил, что это хороший знак) — и заглянули в наблюдательную комнату посмотреть, как дела у Сэма.

Сэм энергично продолжал свои розыски — на Теренса Эндрюса аж завел отдельную доску. Эндрюс изучал коммерцию в университетском колледже, и хотя отметки у него были невысокие, самое главное он усвоил: в двадцать три года женился на Долорес Лихейн, светской девушке из Дублина, и ее папаша ввел его в свой строительный бизнес. Через четыре года Долорес оставила Эндрюса и уехала в Лондон. Брак оказался бездетным, но не бесполезным. Эндрюс успел выстроить бизнес-империю с центром в Дублине и филиалами в Праге и Будапеште, причем, если верить слухам, адвокаты Долорес и налоговая служба не знали даже половины ее реальной стоимости.

Впрочем, по сведениям Сэма, все это смахивало на мыльный пузырь. Роскошный дом, престижный автомобиль (сделанный на заказ «порше» в полной комплектации, с хромированной отделкой и затемненными стеклами) и членство в гольф-клубе оказались показухой: реальных денег у Эндрюса было не больше, чем у меня, его банкир начинал нервничать, и ему уже полгода приходилось продавать часть земли, чтобы платить проценты по закладной.

— Если шоссе не пройдет мимо Нокнари или строительство отложат, — подытожил Сэм, — этого парня четвертуют.

Я невзлюбил Эндрюса раньше, чем узнал его имя, и не увидел ничего такого, что заставило бы меня изменить мнение. Лысый коротышка с лицом мясника. Вдобавок он страдал косоглазием и имел массивное брюшко, но если другие на его месте постарались бы скрыть недостатки, Эндрюс, наоборот, выставлял их напоказ как свое главное оружие: нарочно выпячивал живот, точно это был его социальный статус («это вам не какой-нибудь дешевый „Гиннесс“, я нагулял его в ресторанах, где вы сроду не были»), и когда Сэм оборачивался, чтобы поглядеть, куда тот смотрит, торжествующе ухмылялся.

Разумеется, Теренс Эндрюс привел с собой адвоката, и тот отвечал на девять вопросов из десяти. Сэм сумел доказать, что Эндрюс владел большими участками земли в Нокнари. Ранее бизнесмен уверял, будто никогда не слышал о таком месте. На вопрос о его финансовом положении Эндрюс ничего не ответил — лишь похлопал Сэма по плечу и сказал:

— Сынок, если бы я жил на зарплату копа, то больше заботился бы о своих финансах, а не о чужих.

Его адвокат дополнил фразу бесстрастным замечанием, что его клиент «не может раскрывать коммерческие тайны». Оба были шокированы упоминанием о звонках с угрозами. Я поглядывал на часы, а Кэсси, прислонившись спиной к стеклу, ела яблоко, иногда давая мне откусить.

На ночь убийства у Эндрюса имелось алиби, и после возмущенных разглагольствований он согласился предоставить его. В ту ночь он находился в Килкенни и играл в покер «с ребятами», а после полуночи, когда игра закончилась, решил не возвращаться домой.

— Копы теперь не так дружелюбны, как раньше, — сказал он, подмигнув Сэму.

Эндрюс назвал фамилии и телефоны «ребят», чтобы Сэм мог проверить.

— Замечательно, — кивнул Сэм. — Теперь осталось пройти голосовое опознание, и будем считать, что не вы звонили.

Эндрюс возмутился до глубины души.

— Надеюсь, ты понимаешь, Сэм, — произнес он, — что, после того как ты здесь со мной обращался, мы вряд ли сумеем остаться в хороших отношениях.

Кэсси усмехнулась.

— Я об этом очень сожалею, мистер Эндрюс, — серьезно ответил Сэм. — А что именно в моем обращении показалось вам недопустимым?

— Ты притащил меня сюда прямо посреди рабочего дня, да еще говоришь со мной как с подозреваемым, — обиженно ответил Эндрюс. — Знаю, ты привык иметь дело со всякой шушерой, но я совсем другое дело. Пока я тут пытаюсь вам помочь, моя фирма терпит огромные убытки, а теперь вы еще хотите, чтобы я проторчал здесь целый день, демонстрируя свой голос человеку, о котором впервые слышу?

Сэм был прав — Эндрюс говорил визгливым тенором.

— Ну, это не проблема, — возразил Сэм. — Не обязательно проводить опознание прямо сейчас. Можете выбрать удобное для вас время сегодня вечером или завтра утром, и мы все устроим.

Эндрюс надулся. Адвокат — самый неприметный человек, какого я когда-либо видел, я даже не мог запомнить его внешность, — предупреждающе поднял палец и попросил оставить его на минуту с клиентом. Сэм выключил камеру и вышел в нашу комнату, расслабляя на ходу узел галстука.

— Привет, — улыбнулся он. — Нравится представление?

— Потрясающе. — ответил я. — Хотя участвовать самому еще увлекательнее.

— Да. С этим парнем не соскучишься. Вы видели его глаз? Я не сразу сообразил, что к чему, — думал, у него проблемы с концентрацией внимания.

— Да, твой подозреваемый куда забавнее, — согласилась Кэсси. — У нашего даже тика нет.

— Кстати, — добавил я, — не назначай опознание на вечер. У нас с Девлином состоится разговор, после которого он вряд ли захочет заниматься чем-нибудь еще. Если нам крупно повезет, дело — точнее, оба дела — может быть раскрыто уже сегодня и помощь Эндрюса нам не понадобится, но… про это я лучше промолчу.

— Господи! — спохватился Сэм. — Я забыл. Извини. А расследование идет неплохо, правда? Два подозреваемых за день.

— Черт, мы крутые, — согласилась Кэсси. — Дай пять!

Она скосила один глаз, хлопнула по ладони Сэма и промахнулась. Нервы у всех были напряжены.

— Представь, что кто-то крепко шарахнул тебя по затылку так, что ты остолбенел, — произнес Сэм. — Именно это произошло с Эндрюсом.

— Так шарахни его опять, чтобы он пришел в себя, — предложила Кэсси.

— Где твоя политкорректность? — воскликнул я. — Я пожалуюсь в Национальную комиссию по защите прав косоглазых.

— Сейчас он уперся и молчит, — продолжил Сэм. — Но это даже к лучшему. Я и не предполагал что-то вытянуть из него сегодня. Просто хочу слегка встряхнуть, чтобы он согласился на опознание. А потом уже можно будет надавить…

— Подожди! — перебила Кэсси. — Он что, пьяный?

Она прижалась к запотевшему от дыхания стеклу и смотрела, как бизнесмен размахивает руками и яростно бормочет что-то на ухо адвокату.

Сэм усмехнулся:

— Схватываешь на лету. Не думаю, что он сильно нализался, — увы, не настолько, чтобы развязать ему язык, — но если подойти поближе, от него здорово разит. Раз он решил напиться перед приходом сюда, значит, ему есть что скрывать. Например, телефонные звонки, а может…

Адвокат Эндрюса встал, нервно вытерев ладонь о брюки, и махнул рукой в сторону стекла.

— Второй раунд, — объявил Сэм, пытаясь вернуть галстук на место. — Увидимся позже, ребята. Удачи вам.

Кэсси прицелилась в урну огрызком яблока, бросила и промахнулась.

— Бросок Эндрюса, — объяснила она и, посмеиваясь, вышла в коридор.

Мы решили покурить на улице, пока осталось время. Над одной дорожкой в саду был перекинут мостик, и мы присели там, прислонившись спиной к перилам. Стены здания золотил закат. Туристы в шортах и с рюкзачками за спиной проходили мимо, глазея на зубцы башен. Один из них, неизвестно зачем, сфотографировал нас с Кэсси. Детишки, самозабвенно раскинув руки, носились по вымощенным кирпичом тропинкам.

Настроение Кэсси резко упало, прилив энергии неожиданно угас, и она сидела тихо, опершись руками на колени, погрузившись в свои мысли, дымя забытой в пальцах сигаретой. У нее нередко случались подобные паузы, и сейчас меня это вполне устраивало. Мне не хотелось говорить. Я мог думать лишь о том, что через полчаса мы нападем на Девлина, бросив в бой все свои резервы, и если он когда-нибудь сломается, то именно сегодня. И я понятия не имел, что тогда произойдет и что я стану делать, если это случится.

Кэсси вдруг подняла голову, и ее взгляд устремился за мое плечо.

— Смотри, — сказала она.

Я обернулся. Через двор, опустив плечи и сунув руки в карманы большого бурого пальто, шагал Джонатан Девлин. На фоне крепостных стен он выглядел совсем маленьким, но, как ни странно, они его не подавляли, а наоборот: казалось, камни выстраиваются вокруг него в какую-то гигантскую фигуру, чтобы наделить его своей мощью и силой. Нас он не видел. Его голова была опущена, а солнце било в лицо. Наверное, на мосту вместо нас он различал только расплывчатые силуэты, ничем не отличавшиеся от фигур горгулий или статуй святых. Позади Девлина по брусчатке медленно волочилась большая тень.

Он прошел прямо под нами, и мы смотрели ему вслед, пока он не исчез за дверью.

— Ну что ж, — произнес я, выбросив окурок. — Пожалуй, пора.

Я встал и протянул руку Кэсси, чтобы помочь ей подняться, но она не шевельнулась. Ее глаза, холодные и внимательные, уставились прямо на меня.

— Что? — спросил я.

— Ты не должен вести этот допрос.

Я молча стоял и ждал, протянув ей руку. Через мгновение Кэсси устало покачала головой, и странное выражение на ее лице исчезло. Потом она подала мне руку и позволила себя поднять.

Мы отвели его в комнату для допросов. Увидев снимки на стенах, он нахмурился, но промолчал.

— Допрос Джонатана Девлина проводят детективы Мэддокс и Райан, — объявила Кэсси, вытащив из ящика папку с файлами. — Вы не обязаны отвечать на вопросы против себя, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве свидетельства. Вам ясно?

— Я арестован? — спросил Джонатан. Он стоял у двери. — За что?

— Арестованы? — удивился я. — А, это из-за предупреждения… Господи, конечно, нет. Обычная процедура. Мы просто хотим рассказать вам о ходе следствия и надеемся на помощь с вашей стороны.

— Если бы вы были арестованы, — добавила Кэсси, бросив папку на стол, — мы бы вам сразу сказали. А за что, по-вашему, вас могут арестовать?

Джонатан пожал плечами. Кэсси улыбнулась и пододвинула стул так, чтобы Девлин расположился напротив самой страшной стены.

— Садитесь.

Помедлив, Девлин снял пальто и сел.

Я посвятил его в ход дела. Я был единственным, кому он поведал свою историю, и теперь приберегал его доверие как мощное оружие, чтобы воспользоваться им в нужную минуту. А пока являлся его союзником. Говорил с ним почти начистоту. Сообщил обо всех зацепках и уликах, которые нам удалось найти, включая данные лабораторных анализов. Огласил список подозреваемых, тех, кого мы отыскали и потом исключили: местных жителей, считавших, что он тормозит прогресс, педофилов и наркоманов, незнакомцев в спортивных костюмах, парня, возмущавшегося «неприличным» трико Кэти, Сандру. За моей спиной находились десятки снимков. Джонатан держался неплохо — почти все время смотрел мне в лицо, хотя я понимал, каких усилий ему это стоит.

— В общем, все сводится к тому, что вы ничего не выяснили, — пробормотал он, когда я закончил. У него был усталый вид.

— Ничего подобного, — возразила Кэсси. Она сидела в уголке, подперев ладонью подбородок. — Наоборот. Детектив Райан хотел сказать, что мы проделали огромную работу. Отбросили ложные версии. В результате у нас осталось вот что. — Она кивнула на стену, но Девлин продолжал смотреть на Кэсси. — Мы пришли к выводу, что убийца вашей дочери — местный житель, прекрасно знающий Нокнари и его окрестности. У нас есть доказательства, что ее смерть связана с исчезновением Питера Сэвиджа и Джермины Роуэн в 1984 году, из чего следует, что преступнику сейчас не менее тридцати пяти и все это время он сохранял тесную связь с вашим городком. У множества людей, подходящих под данное описание, имеется алиби, что еще больше сужает круг подозреваемых.

— Кроме того, — подключился я, — у нас есть основания полагать, что преступнику не нравится убивать. Он делает это без удовольствия. И лишь тогда, когда у него нет выбора.

— Значит, вы полагаете, он ненормальный, — произнес Джонатан и сжал губы. — Какой-нибудь псих…

— Не обязательно, — перебил я. — Иногда ситуация выходит из-под контроля и все заканчивается трагедией, которой никто на самом деле не хотел.

— А это, мистер Девлин, еще больше сужает круг: речь идет о человеке, знавшем всех троих детей и имевшем мотивы для убийства, — заметила Кэсси. Она резко отодвинула стул и закинула руки за голову, не сводя взгляда с Джонатана. — Мы намерены взять этого парня. С каждым днем подбираемся к нему ближе. Поэтому если у вас есть что нам сказать — все равно что, по любому делу, — сейчас самое время.

Джонатан ответил не сразу. В комнате было очень тихо, только потрескивала одна из люминесцентных ламп над головой и скрипел стул, на котором покачивалась Кэсси. Джонатан наконец отвел от нее взгляд и посмотрел на фотографии: Кэти выполняет свой невероятный пируэт, смеется на зеленой лужайке со взбитыми ветром волосами и сандвичем в руке, лежит с бессмысленным взором и сгустком крови на губах… В его лице было столько острой, неприкрытой боли, что мне стало неловко. Я с трудом заставил себя не отводить глаза.

Тягостная пауза затягивалась. Потом я уловил: с Джонатаном что-то происходит. Уголки его губ едва заметно опустились, спина обмякла, словно все ее мускулы превратились в мягкое желе, — знакомые признаки, по которым любой детектив определит, что последние преграды рухнули и сейчас последует признание. Кэсси застыла на стуле. Сердце у меня колотилось в горле, и, казалось, фотографии за спиной затаили дыхание, готовые при первом слове Девлина слететь с бумаги и раствориться в темноте, получив долгожданную свободу.

Джонатан резко провел ладонью по лицу, скрестил руки на груди и, взглянув на Кэсси, произнес:

— Нет. Мне нечего сказать.

Кэсси и я выдохнули. Конечно, я, понимал, что надеяться особенно не стоило, хотя на секунду сердце все-таки екнуло. Меня это не расстроило. Главное, теперь абсолютно ясно: Джонатану что-то известно.

У нас накопилось столько догадок и гипотез («Хорошо, предположим, это сделал Марк; болезнь и старое дело тут ни при чем, а Мел сказала нам правду; тогда где он нашел человека, чтобы перенести труп?»), что твердая почва под ногами представлялась уже чем-то немыслимым и недосягаемым, как детская мечта. Я почувствовал себя так, будто шел среди развешанной где-то на темном чердаке одежды и вдруг наткнулся на живое и дышащее тело.

— Ладно, — произнесла Кэсси. — Хорошо. Начнем сначала. Изнасилование Сандры Скалли. Когда это произошло?

Джонатан быстро повернулся ко мне.

— Все в порядке, — успокоил я его. — Срок давности истек.

Мы так и не удосужились навести справки, но это не имело значения: у нас не было никаких шансов повесить на Девлина старое дело.

Он смерил меня настороженным взглядом.

— Летом восемьдесят четвертого, — ответил он. — Точнее не помню.

— Согласно нашим сведениям, это случилось в первые две недели августа, — добавила Кэсси, заглянув в папку. — Вы согласны?

— Может быть.

— Кроме того, есть данные, что там находились свидетели.

Он пожал плечами:

— Я не в курсе.

— А точнее, — продолжила Кэсси, — нам сообщили, что вы бросились за ними в лес и вскоре вернулись со словами «Чертовы дети». Похоже, вы о них знали.

— Не помню.

— Как вы отнеслись к присутствию детей, которые могли видеть происходящее?

— Я не помню.

— По словам Кетла… — Она пролистала бумаги. — По словам Кетла Миллза, вы очень боялись, что они расскажут полицейским. Он сказал, вы так перепугались, что чуть не наложили в штаны.

Молчание. Девлин поудобнее уселся в кресле, скрестив руки на груди, неподвижный как скала.

— Что вы сделали, чтобы их остановить?

— Ничего.

Кэсси засмеялась.

— Да ладно, Джонатан. Мы знаем, кто эти свидетели.

— Тогда просветите и меня.

Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но щеки стали наливаться кровью: он начал злиться.

— Буквально через несколько дней после изнасилования двое из них исчезли.

Кэсси встала и медленно приблизилась к стене.

— Вот Питер Сэвидж, — сказала она, указав на его школьный снимок. — Я прошу вас взглянуть на эту фотографию, мистер Девлин. — Кэсси ждала, пока Джонатан не повернул голову и не уставился с вызовом на фото. — Люди говорят, он был прирожденным лидером. Будь Питер сейчас жив, он мог бы возглавить вместе с вами движение против шоссе. Его родители боятся уехать отсюда, вы об этом знали? Несколько лет назад Джозефу Сэвиджу предложили работу, о которой он мечтал, но для этого надо было переехать в Голуэй, а они сходят с ума от мысли, что вдруг Питер вернется домой и увидит, что их нет.

Джонатан начал что-то говорить, но Кэсси оборвала его на полуслове.

— Джермина Роуэн, — ее палец переместился на следующее фото, — также известная как Джеми. Она хотела после школы стать ветеринаром. Мать не тронула ни одной вещи в ее комнате. По субботам стирает с них пыль. Когда в девяностых стали вводить семизначные телефонные номера — вы помните? — Алисия Роуэн отправилась в головной офис «Телеком эйриэн» и со слезами упросила оставить ей старый шестизначный, чтобы Джеми могла ей позвонить. А вот Адам Райан. — Фото моих ободранных коленок. — Его родителям пришлось уехать из-за поднявшейся шумихи и страха перед убийцей. Они решили порвать с прошлым. Но где бы он сейчас ни находился, пережитое потрясение останется с ним навсегда. Вы любите Нокнари, верно, Джонатан? Гордитесь, что прожили там всю жизнь, с детства. И Адам мог бы чувствовать то же самое, если бы ему дали шанс. Сейчас он может быть где угодно, в любой точке на земле, но путь домой ему заказан навсегда.

Ее слова отдавались во мне гулким эхом, точно колокол в каком-то затонувшем городе. Кэсси умела говорить: на мгновение меня охватила такая безысходная тоска, что хотелось вскинуть голову и завыть по-собачьи.

— Знаете, как к вам относятся Сэвиджи и Алисия Роуэн? — спросила Кэсси. — Они вам завидуют. Вы похоронили дочь, но когда хоронить некого — еще хуже. Помните, что вы пережили в тот день, когда пропала Кэти? А для них эта трагедия растянулась на двадцать лет.

— Эти люди заслуживают того, чтобы знать правду, мистер Девлин, — мягко добавил я. — И дело не только в них. Мы ведем следствие, считая, что два случая связаны друг с другом. Если это не так, вы должны нам сообщить, иначе убийца может ускользнуть.

В глазах Джонатана что-то мелькнуло — странная смесь надежды с ужасом.

— Так что произошло в тот день? — спросила Кэсси. — Четырнадцатого августа. Когда исчезли Питер и Джеми.

Джонатан шевельнулся в кресле и проговорил:

— Я сказал все, что знал.

— Мистер Девлин. — Я наклонился к нему ближе. — Об этом нетрудно догадаться. Вы были в панике из-за случая с Сандрой.

— Но вы знали, что ее можно не бояться, — подхватила Кэсси. — Она была без ума от Кетла и не стала бы ему вредить. В любом случае ее слова стоили бы не больше ваших. Судьи часто не доверяют жертвам изнасилований, особенно если ранее у них был секс с двумя из трех нападавших. Вы могли бы обозвать ее шлюхой и спокойно вернуться домой. А вот дети… стоило им заговорить, и вас бы сразу посадили за решетку. Пока они были живы, вы не чувствовали себя в безопасности.

Кэсси взяла стул и села рядом с Джонатаном.

— В тот день вы не ездили в Стиллорган, верно?

Джонатан сдвинул брови.

— Ездили. Я, Кетл и Шейн. В кино.

— Что вы смотрели?

— Я тогда все рассказал копам. Это было двадцать лет назад.

Касси покачала головой.

— Нет, — возразила она. — Вероятно, вы послали туда одного из вас — скорее всего Шейна, — чтобы потом он рассказал вам сюжет фильма. Или поступили хитрее: зашли втроем в кинотеатр, а когда погас свет, незаметно выскользнули на улицу — вот вам алиби. Но к шести часам вечера, вдвоем или втроем, вы находились уже в Нокнари, в лесной чаще.

— Что? — поморщился Джонатан.

— Дети всегда возвращались домой в половине седьмого, а вы знали, что вам еще придется их поискать: лес в то время был гораздо больше. Но вы их нашли. Они играли и не думали прятаться; наверное, даже шумели. Вы подкрались к ним, так же как они тогда к вам, и схватили.

Разумеется, мы с Кэсси все это прорепетировали. Разработали самую правдоподобную версию и довели ее до ума, шлифуя каждую деталь. Но теперь в душе что-то ныло и скребло: «Нет, не так, все было по-иному», — однако отступать поздно.

— Мы в тот день вообще не ходили в лес. Мы…

— Вы сняли с детей кроссовки, чтобы им труднее было сбежать. Затем убили Джеми. Мы не можем определить, как именно, пока не найдем трупы, но, я полагаю, ножом. Закололи или перерезали горло. Ее кровь каким-то образом попала на кроссовки Адама. Очевидно, вы подставили их сами, чтобы меньше попало на землю. А обувь собирались вместе с трупами бросить в воду. Но пока вы занимались Питером, Адам остался без присмотра. Он схватил кроссовки и бросился бежать. На его футболке остались порезы — наверное, кто-то из вас полоснул его ножом и промахнулся… Но вы его не догнали. Он знал лес лучше вас и спрятался, пока не пришли спасатели. Как вы себя потом чувствовали, Джонатан? Столько усилий, и все напрасно? Вы все-таки оставили свидетеля.

Джонатан сидел, стиснув зубы, и смотрел прямо перед собой. У меня дрожали руки, и я спрятал их под стол.

— Кстати, именно поэтому я думаю, что вас было только двое, — продолжила Кэсси. — Трое взрослых парней против троих детишек… тут бы никаких шансов. Тогда не имело бы смысла снимать с них обувь: каждый мог держать по одному ребенку. А Адам не сумел бы убежать. Но если вас было двое против троих…

— Мистер Девлин, — произнес я. Голос у меня звучал глухо. — Если вы не были на месте преступления, а поехали в кино, чтобы обеспечить алиби, то вам следует рассказать нам об этом. Соучастник и убийца не одно и то же.

Джонатан бросил на меня гневный взгляд.

— По-моему, вы оба спятили, — пробормотал он, тяжело дыша. — Мы никогда не трогали этих детей.

— Знаю, что не вы являлись зачинщиком, — заметил я. — Все спланировал Кетл Миллз. Она сам нам это сказал. Вот его точные слова: «У Джонни не хватило бы смелости решиться на подобное». Если вы были только соучастником или свидетелем, так и скажите.

— Полная чушь! Кетл не мог признаться в убийстве, потому что никакого убийства не было. Понятия не имею, что случилось с детьми, и мне на это плевать. Я лишь хочу, чтобы нашли убийцу Кэти.

— Кэти? — повторила Кэсси, подняв брови. — Ладно, давайте поговорим о ней. — Она резко отодвинула стул и быстро подошла к стене. — Вот данные из медицинской книжки Кэти. Четыре года она страдала необъяснимой желудочной болезнью, но этой весной заявила своей учительнице балета, что болеть больше не будет, и представьте — перестала. Знаете, на какие мысли это нас наводит? Кто-то травил Кэти. Это очень просто: здесь немного чистящего средства, там — отбеливатель для туалета, сойдет даже соленая вода…

Я наблюдал за Джонатаном. Кровь отхлынула от лица, он стал белым как мел. Ноющий голос внутри меня мгновенно затих, и интуиция подсказала: он знает.

— И это был не какой-то там незнакомец, Джонатан, не чужой, который боялся за вложенные в землю деньги и имел что-то против вас. Нет, это был человек, встречавшийся с Кэти каждый день, кому она доверяла. Но доверие исчезло, когда этой весной у нее появился еще один шанс попасть в балетную школу. Она больше не хотела со всем этим мириться. Может, даже пригрозила оглаской. А через несколько месяцев, — Кэсси хлопнула ладонью по снимку мертвой Кэти, — ее убили.

— Вы прикрываете жену, мистер Девлин? — тихо спросил я, чувствуя, что мне не хватает дыхания. — Когда детей травят в доме, обычно это вина матери. Если вы просто хотите сохранить семью, мы сумеем вам помочь. Окажем миссис Девлин необходимую помощь.

— Маргарет любит наших девочек! — бросил Джонатан. — Она бы никогда…

— Никогда что? — перебила Кэсси. — Не стала бы травить дочь или убивать?

— Никогда не сделала бы ей ничего плохого.

— Тогда кто остается? — поинтересовалась Кэсси, указывая на снимок мертвой Кэти у стены и пристально глядя на Девлина. — У Розалинды и Джессики есть твердое алиби. Кто остается, Джонатан?

— Не смейте даже думать, — прохрипел он. — Не смейте думать, будто я причинил вред дочери.

— Убиты трое детей, мистер Девлин. Убиты в одном и том же месте и, вполне возможно, для того чтобы скрыть другие преступления. И есть только один человек, на которого указывают улики, — вы. Если вы готовы дать какие-то объяснения, мы вас внимательно слушаем.

— Это… это просто невероятно, черт бы вас всех побрал! — выкрикнул Джонатан. Казалось, голос у него вот-вот сорвется. — Кто-то убил Кэти, и вы хотите, чтобы я вам что-то объяснял? Это ваша работа, а не моя. Вы должны мне все объяснить, а не обвинять в…

Я вскочил, отшвырнул в сторону блокнот и навис над Девлином.

— Местный житель, от тридцати пяти и старше, двадцать лет живущий в Нокнари. Тот, у кого нет алиби. Кто знал Питера и Джеми, ежедневно общался с Кэти и имел мотив для убийства всех троих. На кого это похоже, как по-вашему? Назовите мне еще хоть одного человека, который подходит под данное описание, и, клянусь Богом, я немедленно отпущу вас и больше никогда не трону. Давай, Джонатан, выкладывай. Имя. Одно имя.

— Так арестуйте меня! — заорал он, выставив руки вперед. — Давайте, раз вы так уверены, с вашими уликами и прочим дерьмом… Арестуйте меня! Давайте!

Не могу передать — а вы вряд ли можете представить, — как сильно мне этого хотелось. Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами, как, говорят, бывает у тонущих людей: ночные слезы в холодном дортуаре, «восьмерки» на детском велосипедике («Мама, смотри, я могу без рук!»), теплые сандвичи в кармане брюк, голоса детективов, бесконечно бубнящие над ухом… Но я знал: у нас нет настоящих улик, мы не сможем его прижать и через двенадцать часов он выйдет в эту дверь свободный как птица и виновный до мозга костей.

— Ну да, конечно, — буркнул я, вздернув рукава рубашки. — Нет, Девлин. Нет. Ты весь вечер вешаешь нам лапшу на уши, и я сыт этим по горло.

— Арестуйте меня или…

Я бросился на него. Он отскочил назад — стул полетел на пол, — отступил в угол и сжал кулаки. Кэсси уже висела на мне, вцепившись в мою руку.

— Господи, Райан! Перестань!

Мы проделывали это много раз. Когда знаем, что подозреваемый виновен, а признания не выбить никакими силами, это наш последний способ. После вспышки ярости я остываю и, стряхнув руки Кэсси, все еще злобно смотрю на допрашиваемого. Потом мои плечи расслабляются, я выпрямляю спину и сажусь, нервно барабаня по столу, пока Кэсси продолжает допрос, посматривая на меня, — не случится ли новый приступ. Через несколько минут она хлопает себя по лбу, проверяет мобильник и говорит: «Черт, мне надо идти. Райан… постарайся не волноваться, ладно? Вспомни, чем все закончилось в прошлый раз», — после чего оставляет нас одних. Обычно уловка срабатывала, чаще всего мне даже не приходилось опять вставать со стула. Сколько раз мы так поступали — десять, двенадцать? Каждая деталь отработана, как в каскадерском трюке.

Но только не сейчас: теперь все происходило всерьез, словно до сих пор мы занимались тренировкой, и я раздражался из-за того, что Кэсси этого не понимала. Попытался высвободить руку, но Кэсси была сильнее, чем я ожидал, с железной хваткой, и я услышал, как затрещал какой-то шов. Мы тяжело топтались на месте, борясь друг с другом.

— Отцепись от меня…

— Роб, нет…

Я едва расслышал ее голос сквозь гудящий в голове шум. Видел только Девлина — тот набычился в углу, подняв руки и опустив голову, как боксер, в двух шагах от меня. Я со всей силы рванул руку и почувствовал, что пальцы Кэсси соскользнули, но под ноги мне попался стул, и прежде чем я успел отбросить его в сторону, она пришла в себя, схватила меня за другую руку и профессиональным движением заломила ее за спину. Я охнул.

— Ты что, совсем спятил? — прошипела она мне прямо в ухо. — Он ничего не знает!

Ее слова отрезвили меня как холодная вода. Я понимал, что, даже если она ошибается, у меня нет возможности что-либо изменить. Я сразу стал беспомощным и слабым, как выпотрошенная рыба.

Кэсси уловила эту перемену. Она выпустила меня и быстро отошла, готовая к новой схватке. Мы тяжело дышали, глядя друг на друга как враги.

На нижней губе Кэсси расплывалась темное пятно, и я сообразил, что это кровь. На мгновение я испугался, что ударил ее. Затем догадался, как все произошло: когда я высвобождал руку, кулак Кэсси сорвался с рукава и попал по губе, разбив ее о зубы.

— Кэсси, я… — пробормотал я.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

— Мистер Девлин, — спокойно произнесла она, будто не случилось ничего особенного; только в голосе слышалась едва заметная дрожь. Джонатан, о существовании которого я уже забыл, вышел из угла и покосился на меня. — Пока мы отпустим вас без предъявления обвинений, но я настоятельно рекомендую вам оставаться в пределах досягаемости и не пытаться контактировать с жертвой изнасилования. Вам ясно?

— Да, — с запинкой ответил Джонатан. — Хорошо.

Он поставил упавший на пол стул, снял с его спинки свое скомканное пальто и раздраженно натянул на себя. Он обернулся и бросил на меня жесткий взгляд, словно хотел что-то сказать, но передумал и вышел, с отвращением качая головой.

Кэсси последовала за ним, резко хлопнув дверью, правда, из-за амортизирующего механизма хлопок получился неубедительным.

Я упал на стул и уронил голову на руки. Ничего подобного со мной раньше не было. Всегда ненавидел насилие, от одной мысли о нем меня тошнит. Никогда никого не бил, даже когда работал префектом и обладал властью.

Я причинил боль Кэсси… Я сидел на стуле и размышлял, не сошел ли я с ума.

Через несколько минут Кэсси вернулась, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, засунув руки в карманы джинсов. Кровь на ее губе засохла.

— Кэсси, — проговорил я, протерев ладонями лицо, — мне очень жаль. С тобой все в порядке?

— Что все это значило?

На ее щеках горело два ярких красных пятна.

— Мне показалось, он что-то знает. Я был уверен.

Руки у меня дрожали так, что это выглядело ненатурально, точно я изображал состояние шока. Я попытался унять дрожь, крепко сжал руки.

Помолчав, она сдержанно заметила:

— Роб, тебе это не под силу.

Я не ответил. После долгой паузы услышал, как за ней закрылась дверь.

15

Ночью я напился в стельку, как не напивался уже лет пятнадцать. Половину ночи просидел в ванной комнате, уставившись стеклянным взглядом на унитаз и надеясь, что меня стошнит. Свет в моих глазах пульсировал в такт ударам сердца, а в углах двигались и копошились какие-то отвратительные тени, исчезавшие, когда я моргал. Наконец я решил, что, раз меня не выворачивает наизнанку, к тошноте можно притерпеться. Я поплелся в свою комнату и, не раздеваясь, плюхнулся на застеленную кровать.

Снилось мне что-то мрачное и скверное. Кто-то метался и орал в бесформенном мешке, рядом чиркали зажигалкой и смеялись. Потом осколки стекла в кухне, плачет женщина. Я снова стажер в глухом районе, на холмах укрылись Джонатан Девлин и Кетл Миллз, они живут в лесу с охотничьими собаками и ружьями, мы должны их поймать: я и два других детектива, высоких и тощих как восковые мумии. Мы бредем по полю, увязая в жидкой грязи. В какой-то момент я проснулся, корчась в мокрых от пота простынях, но сразу заснул, даже не успев понять, что это сон.

Зато утром я проснулся с ясной картинкой в голове — она отпечаталась во мне так ярко и четко, будто ее вырезали лазером. Ничего общего с Джеми, Питером или Кэти: это был Эммет, Том Эммет, один из двух детективов, заглянувших в наше захолустье, когда я находился на стажировке. Высокий и тощий, он носил отличные ботинки (наверное, тогда я получил представление о том, как должны одеваться детективы) и поражал строгим выражением лица, похожим на полированное дерево, точь-в-точь как у старого ковбоя из кино. Когда я поступил в отдел, он все еще там работал (теперь уже уволился) и, похоже, был отличным парнем. Я сохранил к нему юношеский трепет и каждый раз, когда он со мной заговаривал, бормотал что-то благоговейно-невразумительное.

Помню, однажды днем я бродил по автостоянке и курил, делая вид, будто меня совершенно не интересует беседа детективов. Второй коп что-то спросил, и Эммет покачал головой. «Если так, вся работа коту под хвост! — бросил он, швырнув окурок на асфальт и раздавив его ботинком. — Значит, пойдем обратно. Вернемся к самому началу и выясним, где мы просчитались». Потом оба развернулись и двинулись назад в участок, наклонив друг к другу головы и сутуля спины в черных пальто.

Выпивка всегда пробуждает склонность к самобичеванию: я не мог не признать, что пустил «коту под хвост» свою работу. Но теперь это не имело значения, потому что я нашел выход. Вероятно, все, что со мной творилось до сих пор: жуткий допрос Девлина, бессонные ночи и психические срывы, — являлось только подступом к этой минуте. Я бы скорее согласился допросить каждого жителя страны и довести до кипения свои мозги, чем хотя бы раз взглянуть в сторону леса в Нокнари. Мне следовало дойти до точки, до полного изнеможения, чтобы увидеть очевидное и простое: единственный человек, который знал кое-какие ответы, был я сам, и помочь мне их найти («вернуться к самому началу») мог только лес.

Конечно, все это очень просто. Но не могу передать, что значила для меня эта ослепительная вспышка, внезапно осветившая мой путь и показавшая, что я не заблудился и знаю, куда идти. Я почти смеялся, сидя в кровати в тусклом свете раннего утра. Вместо грандиозного похмелья во мне бурлила чистая и свежая энергия, как в двадцать лет. Я быстро принял душ, побрился, на ходу весело пожелал Хизер доброго утра (она подозрительно уставилась мне вслед) и помчался в город, подпевая какой-то дурацкой песенке по радио.

На Стивенс-Грин я нашел место для парковки — хороший знак, утром это почти чудо — и по пути на работу сделал кое-какие покупки. В книжном магазинчике на Графтон-стрит мне попалось старое издание «Грозового Перевала»[20] — красивый томик с побуревшими на краях страницами и золотой вязью на титульном листе: «Для Сары, Рождество 1922». Потом отправился в «Браун Томас» и приобрел замысловато-изящный аппарат для капуччино. Кэсси обожала, когда на кофе шапка пены, и я давно хотел подарить ей его на Рождество, но забывал. На работу я пошел пешком, оставив машину на обочине. Это обошлось мне в кругленькую сумму, но в такой солнечный и ясный день хотелось делать глупости.

Кэсси уже сидела за заваленным бумагами столом. К счастью, Сэма и «летунов» еще не было.

— Доброе утро, — буркнула она, бросив на меня холодный взгляд.

— Вот, — сказал я, плюхнув на стол оба пакета.

— Что там? — подозрительно спросила Кэсси.

— Это, — объяснил я, указав на кофеварку, — рождественский подарок, который я тебе задолжал. А это — в знак извинения. Прости меня, Кэсси, ради Бога, не только за вчерашнее, а за всю эту неделю. Я был настоящей занозой в заднице, и ты имела полное право прийти в ярость. Но я клянусь, что больше такого не повторится. С сегодняшнего дня я стану абсолютно нормальным, рассудительным и приятным человеком.

— В первый раз в жизни, — пробормотала Кэсси, и я почувствовал, как внутри меня пошла теплая волна. Она открыла книгу — Эмилия Бронте была среди ее любимчиков — и погладила первую страницу.

— Я прощен? Если желаешь, встану на колени. Серьезно.

— С удовольствием бы посмотрела, — заметила Кэсси, — но кто-нибудь может увидеть — потом не отмоешься от сплетен. Роб, чертов ублюдок. Мне так хотелось на тебя позлиться!

— Ты бы все равно долго не выдержала. — Я с облегчением перевел дух: словно гора свалилась с плеч. — К обеду бы сломалась.

— Ладно, не важничай. Ну, иди сюда. — Она протянула руки, я наклонился, и мы обнялись. — Спасибо.

— На здоровье, — улыбнулся я. — Правда: больше никаких фокусов.

Кэсси смотрела на меня, пока я снимал плащ.

— Знаешь, — произнесла она, — дело не только в том, что ты действовал мне на нервы. Я за тебя серьезно беспокоилась. Если ты не хочешь больше этим заниматься — нет, ты дослушай, — то можешь поменяться с Сэмом и переключиться на Эндрюса, а он возьмется за Девлинов. Он достаточно далеко продвинулся, чтобы передать дело кому-нибудь из нас, а на помощь его дядюшки все равно можно не рассчитывать. Сэм не станет задавать вопросов. Тебе не обязательно жертвовать собой.

— Кэсси, честно слово, со мной все в порядке. Вчера был последний звонок. Клянусь Богом, я знаю, как справиться с этим делом.

— Роб, помнишь, ты как-то сказал, чтобы я тебе двинула, если ты начнешь чудить во время следствия? Считай, что я двинула. Пока гипотетически.

— Дай мне одну неделю. Если через семь дней ты по-прежнему будешь думать, что не справлюсь, я поменяюсь с Сэмом.

— Ладно.

Я был в таком хорошем настроении, что даже ее неожиданная заботливость не вывела меня из себя. Наоборот, она меня тронула — наверное, потому, что я уже не видел в ней необходимости. Потрепав Кэсси по плечу, я направился к своему столу.

— Знаешь, — заметила Кэсси, когда я сел, — история с Сандрой Скалли нам очень помогла. Помнишь, как мы хотели раздобыть медицинские карты Розалинды и Джессики? Теперь у нас есть свидетельства, что с Кэти и Джессикой делали что-то не то, плюс признание Джонатана в изнасиловании. Думаю, нам хватит косвенных улик, чтобы затребовать истории болезней.

— Мэддокс, — улыбнулся я, — ты чудо. — До сих пор меня грызла мысль, что я свалял дурака и направил следствие по ложному следу. Кэсси меня успокоила, что все было не напрасно. — Но мне показалось, что ты не считаешь Девлина убийцей.

Кэсси пожала плечами.

— Он что-то скрывает, но это может быть только насилие над детьми — слово «только» тут неуместно, но ты понимаешь, о чем я, — или прикрывает Маргарет… В отличие от тебя я не так уверена, что он виновен, но мне хочется взглянуть на записи.

— Я тоже не совсем уверен.

Она приподняла брови.

— Вчера мне так не показалось.

— Раз уж мы об этом заговорили… Как ты полагаешь, он подаст на меня жалобу? Не хочется лишних неприятностей.

— Поскольку ты так мило извинился, — заявила Кэсси, — я поделюсь своими соображениями на сей счет. Девлин не сказал ни слова о подаче жалобы, и я не думаю, что он это сделал: иначе бы О'Келли уже вовсю орал у нас над ухом. По той же причине я считаю, что Кетл Миллз не стал наезжать на меня за то, что я усомнилась в его мужских достоинствах.

— Разумеется, не стал. Ты можешь представить, как он сидит перед столом какого-нибудь сержанта и объясняет, что, по твоему мнению, у него маленькая пипочка вместо члена? Но Девлин — иное дело. У него почти поехала крыша…

— Попрошу не оскорблять Девлина! — воскликнул Сэм, ворвавшись в комнату. Он был взволнованный и красный, со сбившимся набок галстуком и растрепанными волосами. — Девлин — чудесный парень. Я бы расцеловал его взасос, если бы не боялся, что он меня неправильно поймет.

— Из вас выйдет неплохая парочка, — усмехнулся я. — Что он сделал?

Сэм плюхнулся в кресло и задрал ноги на стол, как частный детектив из старого кино; будь у него шляпа, он запустил бы ее в воздух.

— Всего лишь опознал Эндрюса по телефону. Сначала Эндрюс и его адвокат отказывались наотрез, у них чуть не случилась истерика, да и Девлин был не в восторге — что ты там ему наговорил? — но потом все уладилось. Я позвонил Девлину, решив, что так будет лучше, — ты замечал, что по телефону голос звучит иначе? — а затем Эндрюс и еще несколько парней говорили ему разные фразы, вроде «У тебя очень милая девчонка», или «Ты понятия не имеешь, с кем связался»… — Он со смехом отбросил со лба прядь волос, его лицо сияло, как у мальчишки. — Эндрюс бубнил и мямлил, стараясь изменить голос, но Девлин вычислил его за десять секунд! Он сразу начал мне орать по телефону, спрашивая, кто это такой, а Эндрюс и его адвокат — я специально включил им громкую связь, чтобы не возникло вопросов, — сидели с таким видом, словно их вываляли в дерьме. Это было великолепно.

— Отличная работа! — одобрила Кэсси и, перегнувшись через стол, хлопнула его по ладони. Сэм с улыбкой протянул мне другую руку.

— Если честно, я собой доволен. Конечно, речь не о том, чтобы предъявлять обвинение в убийстве, но угрозы и запугивания налицо, а значит, мы можем сколько угодно допрашивать его и в конце концов разберемся, что к чему.

— Ты его задержал? — спросил я.

Сэм покачал головой:

— Я не сказал ему ни слова, лишь поблагодарил и пообещал связаться. Пусть походит и понервничает.

— А ты коварный парень, О'Нил. Не ожидал от тебя такого.

Мне нравилось дразнить Сэма. Он не всегда клевал на наживку, но уж если это случалось, заглатывал ее целиком.

Сэм бросил на меня страдальческий взгляд.

— Я подумал, что можно поставить его телефон на прослушку. Если он и спланировал убийство, то вряд ли осуществил его сам. У него твердое алиби, да и вообще он не станет пачкать руки грязной работой. Эндрюс кого-то нанял. Наверняка запаникует и позвонит киллеру или просто сболтнет что-нибудь лишнее.

— Не забудь проверить старые звонки, — напомнил я. — Выясни, с кем он говорил в последний месяц.

— О'Горман уже этим занимается, — самодовольно возразил Сэм. — Я дам Эндрюсу пару недель, посмотрю, что из этого выйдет, а затем арестую. И еще… — Он замялся. — Помните, Девлин говорил, что голос звучал как-то странно? Будто у пьяного? Я подумал, что если у нашего парня проблемы с алкоголем, может, наведаться к нему, например, часов в восемь или девять вечера. Вероятно, тогда он… ну, будет поразговорчивее. И не станет звонить адвокату. Знаю, стыдно пользоваться человеческими слабостями, однако…

— Роб прав. — Кэсси покачала головой. — В тебе есть что-то садистское.

Глаза Сэма на миг округлились, потом он сообразил.

— А пошли вы ко всем чертям! — засмеялся Сэм и крутанул кресло так, что ноги замелькали в воздухе.

В тот вечер мы были взбудоражены, словно школьники, которых неожиданно распустили по домам. Сэм, к общему изумлению, сумел убедить О'Келли, чтобы он выбил из судьи ордер на прослушивание телефона Эндрюса. Обычно подобных разрешений не дают, если в деле не замешано большое количество взрывчатки, но операция «Весталка» по-прежнему была на первых полосах газет: «Никаких сдвигов в деле Кэти Девлин», «Вы уверены, что ваши дети в безопасности?» — и это давало нам кое-какие преимущества. Сэм сиял от радости:

— Ребята, уверен, этот сукин сын что-то знает, готов биться об заклад. Ему только нужно как-нибудь вечером перебрать спиртного — и все, он наш.

Он купил к ужину хорошего белого вина, чтобы отпраздновать это событие. После разговора с Кэсси я был голоден как волк; готовя омлет, пытался перевернуть его в воздухе и в результате чуть не отправил в мусорное ведро. Кэсси босиком носилась по квартире, резала хлеб, включала на всю громкость музыку и комментировала мои манипуляции за плитой:

— И такому типу доверяют личное оружие. Скоро он начнет палить налево и направо, желая произвести впечатление на какую-нибудь цыпочку.

После ужина мы играли в крэниум[21] — импровизированный вариант на три персоны, — и за четвертым бокалом я долго ломал голову, что показывает Сэм, пытавшийся изобразить слово «карбюратор» (робот-андроид… дойка коров… нет, человечек из часов!). В открытое окно задувал свежий ветер и шевелил тюлевую занавеску, на гаснущем небе светила серебристая луна, и я вдруг подумал, что уже не помню, когда у меня в последний раз был такой счастливый вечер, без подспудных мыслей и подводных камней, подстерегавших на повороте каждой фразы.

Когда Сэм ушел, Кэсси научила меня танцевать свинг. После ужина выпили несколько чашек капуччино, чтобы проверить новый аппарат, и сна не было ни в одном глазу, а из колонок, похрипывая, лились старые мелодии. Кэсси взяла меня за руки и потянула с дивана.

— Черт возьми, как ты научилась танцевать свинг? — воскликнул я.

— Мои дяди и тетя считали, что дети должны много учиться. Они обожали уроки. Еще я могу рисовать углем и играть на пианино.

— Что, все одновременно? А я умею играть на расческе. И у меня две левых ноги.

— Плевать! Я хочу танцевать.

Квартира была слишком тесной.

— Пойдем, — сказала Кэсси. — Снимай ботинки.

Она схватила дистанционный пульт, поставила звук на максимум и, выбравшись из окна, спустилась по пожарной лестнице на крышу.

Танцор из меня неважный, но она снова и снова показывала мне основные движения, ловко уворачиваясь от моих неуклюжих жестов, пока все вдруг не встало на свои места и мы закружились под пьянящий ритм, беспечно балансируя на краю крыши. Руки Кэсси были гибкими и сильными, как у гимнастки.

— Ты тоже можешь танцевать!

— Что? — крикнул я и чуть не упал, споткнувшись о собственные ноги.

Наш смех разнесся над раскинувшимся внизу темным садом.

Где-то распахнулось окно, и чей-то раздраженный голос пригрозил:

— Выключите музыку или я позвоню в полицию!

— Мы и есть полиция! — усмехнулась Кэсси.

Я зажал рот ладонью, и мы затряслись от беззвучного хохота, когда окно с треском захлопнулось. Кэсси повисла на одной руке на пожарной лестнице и, сунув в окно пульт, сменила свинг на ноктюрны Шопена, заодно убавив звук.

Мы вытянулись на плоской крыше, закинув руки за голову и касаясь друг друга локтями. Голова у меня кружилась от танцев и вина. Теплый ветерок ласкал лицо, и даже сквозь уличные фонари я видел на небе звезды: Большую Медведицу, пояс Ориона. Внизу ровно и неустанно, как море, шумели сосны. На миг мне показалось, что Вселенная перевернулась вверх дном и мы летим в ее гигантский черный кубок, полный музыки и звезд, и я вдруг осознал, что теперь все будет хорошо.

16

Лес я приберег на субботний вечер: мечтал о нем всю неделю, как ребенок о подарке под елкой. Сэм на выходные дни уехал в Голуэй на крестины племянницы (родственников у него было столько, что практически каждый день кто-нибудь крестился, умирал или выходил замуж), Кэсси собиралась встретиться с подругой, а Хизер отправилась на вечеринку в какой-то отель. Никто не заметил бы моего отсутствия.

Я прибыл в Нокнари около семи часов и оставил машину на обочине. С собой я взял фонарь, спальный мешок, пару бутербродов и кофе в термосе (пакуя все это перед поездкой, я чувствовал себя немного нелепо, точно подросток, собравшийся в поход или решивший сбежать из дому), но никаких приспособлений для разведения огня. Жители поселка были начеку и при первых признаках костра могли вызвать копов, поставив меня в дурацкое положение. Тем более что при моих бойскаутских навыках я мог запросто спалить остатки леса.

Вечер выдался тихий и теплый, солнце косо падало на зубцы старой башни, золотя ее грубые камни и придавая им грустно-романтичный вид. Далеко на поле блеяла овечка, воздух веял чем-то легким и душистым — свежим сеном, слегка навозцем, благоуханной смесью полевых цветов. Над холмом по ясному небу летали стайки птиц. Когда я приблизился к коттеджу, сидевшая рядом овчарка встала и недовольно тявкнула, но потом решила, что угрозы нет, и улеглась. Я прошагал по ухабистым тропкам, проложенным археологами в ширину ручной тележки — теперь на мне были старые кроссовки, потертые джинсы и толстый джемпер, — и подошел к лесу.

Если вы, как и я, горожанин, то при слове «лес» вам скорее всего представится что-то простое и светлое, вроде детского рисунка: ровный ряд зелени, мягкий ковер из прошлогодних листьев, подстилка из старой хвои. Может, теперь и вправду встречаются такие леса, не знаю, но лес Нокнари был настоящей чашей, еще более мрачной и таинственной, чем я воображал. У него были свои древние порядки и законы, мучительные споры и тайные союзы. Я вторгся сюда без спроса и всей кожей чувствовал, что лес меня заметил и разглядывает тысячей зеленых глаз, без симпатии или осуждения, как бы взвешивая на весах.

На полянке Марка лежал свежий пепел и валялось несколько окурков: значит, он был здесь после смерти Кэти. Я надеялся, что хотя бы этой ночью его не потянет на «зов предков». Вытащив рассованные по карманам сандвичи, термос и фонарь, я расстелил спальный мешок на том же пятачке травы, где ночевал Марк. Потом встал и медленно вступил в лес.

Мне казалось, будто я вошел в развалины какого-то старинного города. Стволы поднимались к небу мощными колоннами, огромные деревья — дубы, ясени и буки — громоздились друг на друга, переплетаясь сучьями и почти валясь на склон холма. Сквозь полог зелени скупо пробивался свет. Дремучий плющ плотно стлался по стволам, водопадами струился с веток и обвисал на пнях, похожих на замшелые камни. Мои шаги глушил пружинистый слой листьев. Остановившись на секунду, я перевернул мыском кроссовки тяжелую колоду: в нос ударил запах густого перегноя, на черной от сырости земли зашевелились черви. Птицы перепархивали и трещали в листьях, поднимая дикий переполох, когда я проходил мимо.

Подлесок был почти непроходим, повсюду торчали обломки каменной стены, обвитой корнями толщиной в мою руку. К реке сбегали крутые скаты, обросшие кустами ежевики (мы съезжали по ним на спине и на руках: «Вот черт, моя нога!»), непролазным ивняком и бузиной. Вода на закате отливала черным лаком и червонным золотом. Скользившие по течению желтые листочки держались на ней так легко, словно она была твердой.

Мои мысли начинали путаться. Каждый шаг будил тысячи воспоминаний, прошлое гудело вокруг меня, как хор голосов в радиоэфире. Вот тут мы бегали наперегонки, сломя голову слетая с кручи по узеньким тропинкам, грызли кислые яблоки-дички, от которых сводило скулы. Подняв голову, я увидел ветки тем самых яблонь, куда с кошачьей ловкостью забиралась наша троица. На краю этой полянки (трава по пояс, буйные заросли крестовника и дикой моркови) мы наблюдали, как Девлин и его друзья держали Сандру. И где-то рядом — может, как раз на том месте, где я сейчас стоял, — Питер и Джеми вошли в чашу и исчезли навсегда.

Я не строил никаких планов на ночь. Решил просто прийти в лес, оглядеться и устроиться на ночлег. Думал, что отсутствие плана — преимущество, а не недостаток. Все, что я планировал в последнее время, проваливалось с треском. Почему бы не сменить тактику и не явиться сюда без задних мыслей, а потом спокойно ждать, что произойдет? Конечно, не обошлось и без доли романтики. В глубине души мне всегда хотелось стать героем какого-нибудь мифа (увы, по характеру я совершенно не гожусь на данную роль), этакого рыцаря без страха и упрека, блуждающего в заповедных дебрях, чтобы встретиться лицом к лицу со своей судьбой.

Но когда я на самом деле оказался здесь, все сразу изменилось. Мои романтические иллюзии исчезли. Я чувствовал себя странно заторможенным, немного не в себе, будто накурился травки (я всерьез обдумывал подобный вариант — сделать пару затяжек, чтобы расслабиться и «освободить сознание», — но от марихуаны меня всегда клонило в сон). Я вдруг сообразил, что дерево, у которого стою, может быть тем самым, у которого меня нашли, и если как следует всмотреться, в коре можно различить следы моих ногтей. А еще я заметил, что в лесу начало темнеть.

В тот момент я почти сдался. Вернулся обратно на полянку, стряхнул листья со спального мешка и начал сворачивать его в рулон. Честно говоря, меня остановила лишь мысль о Марке. Я знал, что он тут ночевал и с ним не случилось ничего ужасного. Я не мог позволить этому парню взять надо мной верх — все равно, узнает он об этом или нет. Правда, он разводил костер, зато у меня имелись фонарь и «смит-вессон». Я находился в сотне ярдах от цивилизации — во всяком случае, от поселка. Какое-то время я стоял со спальным мешком в руках, потом снова расстелил его, забрался внутрь по пояс и прислонился спиной к дереву.

Вскоре я налил себе кофе с виски: его острый и бодрящий вкус действовал успокаивающе. Небо в просветах крон постепенно меркло от светлой бирюзы до сочного индиго, птицы на ветвях шуршали и пищали, устраиваясь на ночлег. Над полем бесшумно мелькали летучие мыши, в глубине кустов что-то завозилось, пошумело и затихло. Далеко в поселке звонкий голос весело и ритмично выкрикивал детскую считалку.

Эта мысль появилась у меня не сразу — разрасталась постепенно, словно я уже давно о ней знал, а теперь только вспомнил. Я решил, что, если удастся вспомнить что-нибудь важное, я расскажу обо всем О'Келли. Не сейчас, а через несколько недель, когда приведу дела в порядок: ведь это будет конец моей карьеры.

Еще сегодня днем эта идея застигла меня врасплох, как удар под дых, но сейчас, ночью, она почему-то стала казаться соблазнительной. Я почти видел, как она заманчиво мерцает в воздухе, и с каким-то школьным легкомыслием смаковал ее последствия. Работа детектива — единственная опора, на которой я строил свою жизнь. От нее зависела моя одежда, манера говорить, она определяла мой распорядок дня, мысли, мои пробуждения и сны. И вот так, небрежно, одним движением руки швырнуть ее прочь, а потом смотреть, как она, кувыркаясь, исчезает в воздухе, — в этом было что-то опьяняющее. Можно будет стать частным детективом, думал я, снять обшарпанный офис где-нибудь в старом доме, повесить на матовой двери табличку с золотыми буквами, приходить на работу когда захочется, с дьявольской ловкостью обходить закон и выбивать служебную информацию из взбешенного О'Келли. Может, мечтал я, ко мне присоединится Кэсси. Я куплю мягкую шляпу, облачусь в длинное пальто и стану отпускать циничные шуточки, а она будет сидеть у стойки бара в обтягивающем красном платье и с видеокамерой, охмуряя какого-нибудь растяпу-бизнесмена… У меня невольно вырвался смешок.

Я понял, что начинаю засыпать. Это не входило в мои планы, и я стал бороться со сном, но бессонные ночи вдруг навалились на меня как чугунная плита. Вспомнил о кофе в термосе, однако до него надо было дотянуться, а мне не хотелось двигаться. Я пригрелся в спальном мешке, приспособившись ко всем неровностям почвы; ощущение уюта усыпляло как наркотик. Крышка термоса выпала из рук, но я даже не открыл глаза.

Не знаю, как долго я спал. Я все еще сидел у дерева и вдруг очнулся, едва сдержав крик. Показалось, будто кто-то над моим ухом громко и отчетливо спросил: «Что это?»

Я чувствовал, как кровь медленно струится в затекшей шее. Огоньки в поселке уже погасли. В лесу было тихо, лишь чуть слышно шелестел ветер в ветвях деревьев. Иногда раздавался треск сучка.

Питер вскочил на стену крепости, махнул нам с Джеми рукой, чтобы мы замерли, и спросил:

— Что это?

Мы находились на улице с утра, как только на траве высохла роса. В воздухе парило, ветер был теплым, как мыльная пена, небо от жары выглядело бледным и дрожало точно пламя над свечой. В траве под деревом стояли бутылки с красным лимонадом, на случай если захочется пить, но они уже нагрелись и их облепили муравьи. В конце улицы кто-то стриг лужайку, рядом было открыто окно кухни, и в нем громко работало радио. На обочине две маленькие девчушки по очереди катались на трехколесном велосипеде, и Тара, противная сестрица Питера, играла со своей подружкой Одри в школу — обе орали на рассаженных рядами кукол. Кармайклы купили поливочный аппарат: мы бы с любопытством поглазели, как он работает, но миссис Кармайкл была та еще стерва — Питер сказал, что если заберешься к ней в сад, то она проломит тебе голову кочергой.

Мы катались на велосипеде. Питеру на день рождения подарили «ивел нивел» — после правильной настройки на нем легко можно было перепрыгнуть через пачку старых комиксов, — и он решил стать гонщиком, так что мы практиковались. Соорудили трамплин из кирпичей и листов фанеры, хранившихся в сарайчике у отца Питера («Каждый день будем подкладывать по кирпичу, — обещал Питер, — чтобы он был все выше»), но сооружение шаталось под ногами, поэтому на спуске я жал на тормоза.

Джеми пару раз спрыгнула с трамплина, потом отошла в сторону и стала хмуро обдирать с руля наклейку или бить по педалям, заставляя их вращаться. В то утро она явилась позже обычного и весь день вела себя тихо. Джеми и раньше не отличалась разговорчивостью, но теперь в ее молчании возникло нечто новое: оно давило на нас с Питером как грозовое облако, и нам было не по себе.

Питер соскочил с трамплина, завопил и дико завилял рулем, чуть не наскочив на девочек с велосипедом.

— Дурак, ты нас всех задавишь! — крикнула Тара через плечо. Она была в длинной цветастой юбке, волочившейся по земле, и в большой шляпе с ленточкой вокруг тульи.

— Ты мне не босс, — усмехнулся Питер.

Он свернул на лужайку Одри и на ходу лихо сорвал шляпу с Тары. Тара и Одри дружно завизжали.

— Адам! Лови!

Я помчался за ним в сад — если бы появилась мать Одри, у нас были бы неприятности, — и ухитрился поймать шляпу, не свалившись при этом с велосипеда. Я нацепил ее на голову и проехался по «классной комнате» без рук. Одри попыталась столкнуть меня, но я увернулся. Она была симпатичной и сердилась только для виду, поэтому я старался не наезжать на ее кукол. Тара уперла руки в бока и принялась орать на Питера.

— Джеми! — крикнул я. — Едем!

Джеми стояла у дороги, постукивая передним колесом о ребро бордюра. Потом она бросила велосипед, быстро вскарабкалась на стену и исчезла на противоположной стороне.

Мы с Питером сразу забыли о Таре («Ты совсем спятил, Питер Сэвидж! Подожди, вот мама узнает…»), нажали на тормоза и уставились друг на друга. Одри сорвала с меня шляпу и побежала, проверяя, не гонюсь ли я за ней. Мы бросили велосипеды на дороге и полезли вслед за Джеми.

Она раскачивалась на подвешенной к веревке шине, голова была опущена, я видел лишь волосы и кончик носа. Мы уселись на стену и стали ждать.

— Сегодня утром мама меня мерила, — выдала наконец Джеми, посасывая царапину на руке.

Я невольно вспомнил дверной косяк у нас в доме: полированную деревяшку с карандашными метками и датами, обозначавшими мой рост.

— И что? — спросил Питер. — Стоило поднимать переполох.

— Для школьной формы! — заорала на него Джеми. — Идиот!

Она спрыгнула с покрышки и побежала в лес.

— Фьють, — присвистнул Питер. — Что это с ней?

— Интернат, — проговорил я, чувствуя, как у меня упало сердце.

Питер взглянул на меня хмуро и недоверчиво.

— Но она не поедет. Ее мать сказала.

— Нет. Она только сказала: «Посмотрим».

— Да, и с тех пор об этом речи не было.

— Ну а теперь, значит, была.

Питер прищурился на солнце.

— Пойдем, — произнес он, спрыгнув со стены.

— Куда?

Питер взял два велосипеда, свой и Джеми, и повез в садик. Я потащил за ним свой.

Мать Питера развешивала во дворе белье.

— Хватит дразнить Тару! — велела она.

— Ладно, — буркнул Питер, свалив велосипеды на траву. — Мам, мы пойдем в лес, хорошо?

На земле было постелено одеяльце, и на нем ползал младенец — маленький Шон Пол — в одном только памперсе. Я слегка толкнул его кроссовкой, он перекатился на бок, схватил меня за ногу и засмеялся.

— Привет, малыш, — улыбнулся я.

Мне не хотелось искать Джеми. Я бы предпочел остаться здесь и присматривать за ребенком, пока Питер не вернется и не сообщит, что Джеми отправляют в школу.

— Чай в половине седьмого, — напомнила миссис Сэвидж. Она протянула руку и пригладила растрепанные волосы сына. — У тебя есть часы?

— Да. Пошли, Адам.

Когда возникали проблемы, мы всегда собирались в одном месте — на верхней площадке крепости. Лестница к ней давно обвалилась, и снизу никто бы не догадался, что там что-то есть. Попасть туда можно было, лишь забравшись по наружной стене и спрыгнув на каменный пол. Обвитая плющом, с торчавшими из трещин кустами, башня нависала над головой, как птичье гнездо.

Джеми находилась там — сидела, забившись в угол и уткнувшись в сгиб локтя. Она безутешно плакала. Когда-то давно она сломала ногу, угодив на бегу в кроличью нору. Всю дорогу мы тащили ее на себе, и она не уронила ни слезинки; даже когда я споткнулся и больно тряхнул ее ногу, только охнула: «Эй, Адам, осторожнее!»

Я спрыгнул на площадку.

— Уходите! — крикнула Джеми сдавленным от рыданий голосом. Лицо у нее было красное, волосы растрепались. — Не хочу никого видеть.

Питер остался сидеть на стене.

— Тебя отправят в интернат? — спросил он.

Джеми изо всех сил сжала губы и веки, но слезы продолжали течь ручьем. Я едва расслышал, как она прорыдала:

— Она ничего не говорила, делала вид, будто все в порядке, а сама… врала!

Ложь — вот что нас поразило больше всего. «Ладно, посмотрим, — говорила нам мать Джеми, — можете не волноваться». Мы верили и не волновались. До сих пор никто из взрослых не обманывал нас, по крайней мере в таких важных делах, и мы просто не могли с этим смириться. Все лето жили в полной уверенности, что нас не разлучат.

Питер торопливо прошелся по гребню стены, потом постоял на одной ноге.

— Хорошо, тогда мы все повторим. Объявим им бойкот.

— Нет! — зарыдала Джеми. — Она уже заплатила деньги, теперь поздно — меня отправят через две недели! Две недели…

Она сжала кулаки и ударила ими по стене.

Я не мог этого вынести. Опустился на колени и обнял Джеми за плечи. Она стряхнула мою руку, но я попробовал еще раз, и больше Джеми не сопротивлялась.

— Не надо, — попросил я. — Пожалуйста, не плачь.

Вихрь зелени и золота в лесу, плачущая Джеми, озадаченный Питер, шелковистость ее кожи, от которой у меня словно покалывало руку, — мир вокруг нас качался и ходил ходуном, как палуба корабля…

— Но ты вернешься на выходные…

— Это будет не то же самое! — выкрикнула Джеми.

Она громко зарыдала, подняв к небу мокрые глаза. Отчаяние в ее голосе пронзило меня, и я понял, что Джеми права: да, все кончено, все уже никогда не будет прежним.

— Джеми, не надо, прошу тебя…

Я не мог смотреть на нее. Знал, что это глупость, но мне хотелось ей сказать, что я поеду вместо нее: буду учиться в интернате, а она пусть навсегда останется здесь… Еще не успев сообразить, что делаю, я наклонил голову и поцеловал Джеми в щеку. На губах у меня появился соленый вкус. Джеми пахла чем-то теплым и душистым, чуть пьянящим, как нагретый солнцем луг.

От удивления она перестала плакать и посмотрела на меня в упор яркими голубыми глазами. Я чувствовал: сейчас Джеми что-то сделает — оттолкнет, поцелует или…

Питер спрыгнул со стены и опустился на колени рядом с нами. Одной рукой он крепко взял запястье Джеми, другой — мое.

— Вот что, — сказал он. — Мы сбежим.

Мы уставились на него.

— Глупо, — возразил я. — Нас поймают.

— Нет. По крайней мере не сразу. Мы можем прятаться тут несколько недель. Это не проблема. Я не говорю, что навсегда: лишь на время. Когда начнутся занятия в школе и будет уже поздно ехать в интернат, вернемся. А если они все равно ее отправят, что из того? Мы опять сбежим. Поедем в Дублин и вытащим оттуда Джеми. Тогда ее выгонят из школы и ей придется вернуться домой. Понимаете?

У него блестели глаза. Новая идея окутывала нас точно сияющее облако.

— Мы сможем жить здесь, — пробормотала Джеми. Она глубоко вздохнула и передернула плечами. — Прямо в замке.

— Нет, мы станем менять место каждый день. Сначала на поляне, затем на большом дереве, где сучья сплетены в гнездо. Они никогда нас не поймают. Думаете, кто-нибудь сумеет нас найти? Пусть попробуют!

Никто не знал этот лес лучше нас. Мы могли красться, как индейцы, в высокой траве, тихо сидеть среди веток, глядя, как внизу проходят вражеские соглядатаи…

— Спать будем по очереди. — Джеми выпрямила спину. — Выставлять часового.

— А как же родители? — спросил я. Мне вспомнились теплые руки мамы, ее расстроенное лицо. — Они будут беспокоиться. Решат, что…

Джеми сжала губы.

— Моя мама не будет. Она хочет избавиться от меня.

— А моя думает только о малышах, — добавил Питер. — Отцу вообще наплевать. — Джеми и я переглянулись. Мы избегали этой темы, хотя знали, что отец Питера, напившись, часто бьет его. — И потом, кому какое дело, что они подумают? Они даже не сообщили нам, что Джеми отправят в интернат! Разве нет? Делали вид, будто все нормально!

Он прав, подумал я, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

— Может, оставлю им записку, — предположил я. — Чтобы они знали: мы в порядке.

Джеми хотела что-то сказать, но Питер перебил ее:

— Отличная идея! Напишем, что уехали в Дублин, или в Корк, или еще куда-нибудь. Они станут искать нас там, а мы будем тут.

Он вскочил, потянув нас за собой.

— Вы согласны?

— Не поеду в интернат, — твердо заявила Джеми, утерев рукой глаза. — Ни за что, Адам. Я готова на что угодно.

— Адам, а ты? — Жить в лесу, на свободе, как дикари… Я ощущал под рукой холодок древней стены. — Что мы еще можем сделать? Просто позволим увезти Джеми? Или все-таки попробуем спасти ее?

Он сжал мою руку. У него были крепкие пальцы; я чувствовал, как мой пульс бьется в его ладони.

— Ладно, — вздохнул я.

— Ура! — завопил Питер, ткнув кулаком в воздух. Его крик торжествующим эхом разлетелся по лесу.

— Когда? — спросила Джеми. Глаза у нее блестели, рот приоткрылся. Она стояла на носочках, готовая броситься в путь при первом слове Питера. — Сейчас?

— Эй, полегче на поворотах, — улыбнулся Питер. — Сначала надо подготовиться. Мы пойдем домой и заберем все деньги. Нам нужны запасы, но покупать придется понемногу, чтобы не вызывать подозрений.

— Сосиски и картошку, — предложил я. — Будем разводить костер и жарить на палочках…

— Нет, костер нельзя, его заметят. Возьмем лишь то, что не надо готовить. Консервы, тушенку, вареную фасоль… Скажем, что покупаем для мамы.

— Тогда кто-то должен взять консервный нож…

— Я принесу: у мамы два, она не заметит.

— Спальные мешки, фонари…

— Да, но только в последнюю минуту, иначе они поймут, что мы задумали.

— Станем стирать одежду в речке…

— А потом развешивать в дуплах, чтобы никто не заметил.

— Сколько у вас денег?

— Мне отложили кое-что на конфирмацию, но эти деньги в банке, я не могу взять их.

— Значит, будем покупать что подешевле — молоко и хлеб…

— Фу, молоко скиснет!

— Нет, если хранить его в реке в пластмассовых канистрах…

— Джеми пьет кислое молоко, — усмехнулся Питер. Он подскочил к стене и стал карабкаться наверх.

Джеми прыгнула за ним.

— Нет, это ты пьешь кислое молоко, ты…

Она схватила Питера за лодыжку, и они начали бороться на стене, заливаясь хохотом. Я подбежал к ним, Питер вцепился в меня и втянул в общую потасовку. Мы мутузили друг друга, орали и задыхались от смеха, балансируя на самом краешке стены.

— Стойте! — вдруг крикнул Питер. Он застыл и поднял руку, призывая к молчанию. — Что это?

Мы тоже замерли, навострив уши как испуганные зайцы. В лесу было тихо, все дневные звуки — гомон птиц, гул насекомых, возня мелких зверьков — внезапно смолкли, точно по сигналу дирижерской палочки. Только где-то впереди…

— Какого… — прошептал я.

— Ш-ш.

Музыка или голос? А может, река звенит на камнях или поет ветер в сухом дереве? В лесу тысячи разных голосов, они меняются каждый сезон, каждую минуту; невозможно помнить все.

— Идем! — воскликнула Джеми, и ее глаза сверкнули. — Бежим!

Она с ловкостью белки соскочила со стены, повисла на ветке, раскачалась, спрыгнула на землю и бросилась бежать. Ветка еще не успела распрямиться, когда Питер повторил трюк Джеми и кинулся за ней. Я слез со стены и помчался следом.

— Эй, подождите меня…

Лес был в апогее расцвета и жизни. Свет сочился по влажным листьям, дробясь и преломляясь мириадами искр; краски слепили глаза, такие яркие и сочные, что их хотелось съесть; сладкий перегной щекотал ноздри и ударял в голову как церковное вино. Мы неслись сквозь тучи мошкары и перемахивали через ямы и гнилые бревна. Ветки вокруг кипели как вода, ласточки со свистом рассекали воздух, три оленя — клянусь, я видел — мчались рядом с нами. Никогда в жизни я не был столь стремительным и невесомым, не несся так быстро и не прыгал с такой чудесной легкостью. Казалось, еще шаг — и я взлечу в воздух.

Как долго мы бежали? Все наши вехи и приметы перемешались и сдвинулись с места, выстраиваясь вдоль пути. Вот мы вскочили на каменный алтарь и одним прыжком пересекли лужайку, просвистев между ежевичными джунглями и торчавшими из норок кроличьими носами, вот вихрем пронеслись мимо «тарзанки» и обогнули старый дуб, ухватившись по дороге за его дуплистый ствол. А там, впереди, до боли томительно и сладко, притягивая нас…

Скоро я начал чувствовать, что насквозь пропотел в своем мешке, прижатая к стволу спина одеревенела, голова от напряжения тряслась как у китайского болванчика. Тьма вокруг была абсолютно черной, непроглядной, будто я ослеп. Где-то вдалеке слышался странный обволакивающий звук, словно по листьям барабанили капли дождя. Я пытался не замечать его, все еще держась за золотую паутинку памяти и боясь, что, потеряв ее, уже никогда не вернусь домой.

Смех радужной струйкой журчал за плечами Джеми; в солнечных лучах жужжали пчелы; Питер, хохоча и широко раскинув руки, перескакивал через гниющие стволы. У меня развязались шнурки, я ощущал, как городок за нашими спинами исчезает в тумане, во мне росла смутная тревога… Питер, Джеми, подождите, стойте…

Моросящий звук проникал сквозь лес, нарастал и опадал как волны, с каждым разом подступая ближе. Он был уже в ветвях над головой и в траве под ногами, быстрый, мелкий, вездесущий… По спине прошел мороз. Это дождь, говорил я себе, пытаясь сохранить остатки разума, просто дождь, но не чувствовал никаких капель. В глубине чащи что-то вскрикнуло, заверещало — дикий, бессмысленный звук.

Давай, Адам, быстрее, быстрее…

Тьма передо мной шевелилась и сгущалась. В листьях что-то закипало, словно через лес несся мощный порыв ветра. Я вспомнил про свой фонарь, пытался включить, но пальцы судорожно стиснули его в руке. Золотая паутинка дернулась и напряглась. Что-то дышало на противоположной стороне поляны, что-то огромное…

Скользить вниз, по берегу реки, пока не остановишься… Над водой склонились ивы, солнце разбито зеркалом ручья на сотни маленьких осколков и режет, дурманит, слепи… Глаза, золотые и мохнатые, как у филина…

Я бежал. Вырвался из обхватившего меня спального мешка и пулей рванул в лес, подальше от полянки. Колючки впивались мне в волосы и ноги, над ухом кто-то громко хлопал крыльями. Со всего маху я налетел на ствол и со стоном отскочил. Под ногами путались мелкие ямки и бугры, я не мог бежать быстро, увязал в тягучей, хватавшей меня за ноги траве, и это было кошмарно. Плеть плюща хлестнула по лицу, и, кажется, я закричал. Я знал, что уже никогда не выберусь из леса, на поляне найдут только мой спальный мешок. На миг перед глазами вспыхнула яркая картинка: Кэсси в красном джемпере стоит на краю полянки, под ногами хрустят сухие листья, рука в резиновой перчатке трогает скомканную ткань — и больше ничего, навеки, навсегда…

Потом я увидел острый ноготь месяца в рваных облаках и сообразил, что это уже поле. Земля расползалась под ногами, они ехали в разные стороны. Я споткнулся, замахал руками, шарахнулся ногой обо что-то каменное, в последний момент удержал равновесие и заковылял дальше. Кто-то громко дышал у меня над ухом — вероятно, я сам. Как все детективы, я считал себя охотником, привык гнаться, а не убегать. Мне не приходило в голову, что кто-то может охотиться за мной.

Мой белый «лендровер» выплыл из темноты, как сияющее видение спасения и счастья. Я открыл дверь со второй или третьей попытки, уронил ключи и стал в панике шарить среди листьев и травы, уверенный, что никогда не найду их, в ужасе оглядываясь через плечо, — как вдруг вспомнил, что фонарь у меня в руке. Наконец я забрался внутрь, крепко ударившись локтем о руль, и закрыл все дверцы, тяжело дыша и обливаясь потом. Меня так трясло, что я не мог вести машину. Боялся, что не сумею тронуться с места, не свалившись в какую-нибудь канаву. С большим трудом я достал сигарету и закурил. Мне до смерти хотелось выпить чего-нибудь крепкого или затянуться хорошей самокруткой. Джинсы на коленях были заляпаны грязью, хотя я не падал.

Когда пальцы перестали трястись, я набрал номер Кэсси. Было уже далеко за полночь, но она ответила после второго сигнала бодрым голосом:

— Привет, как дела?

На мгновение мне показалось, что я не смогу говорить.

— Ты где?

— Только недавно вернулась домой. Мы с Эммой и Сьюзан ходили в кино, затем поужинали в «Трокадеро», и, ты не поверишь, там было самое лучшее вино, какое я когда-либо пробовала. Нас пытались подцепить трое парней, Сьюзан сказала, что они актеры и играли в сериале про врачей…

Она была навеселе.

— Кэсси! — перебил я. — Я в Нокнари. На раскопках.

Маленькая пауза. Затем Кэсси произнесла:

— Хочешь, чтобы я тебя забрала?

— Да. Пожалуйста.

Лишь теперь до меня дошло, зачем я ей звоню.

— Хорошо. До встречи.

Она повесила трубку.

Ее не было целую вечность, и я уже начал представлять самые жуткие сцены: как Кэсси на всем ходу влетает в огромный грузовик, как у нее лопается шина и ее похищают торговцы живым товаром. Я вытащил пистолет и положил на колени. Мне хватило ума не спускать предохранитель. Сигареты летели одна за другой, в салоне стоял густой дым, и у меня слезились глаза. Снаружи постоянно что-то скреблось и шевелилось, громко хрустели ветки. С бьющимся сердцем я сжимал в руке пистолет и вертел головой, ожидая увидеть в окне злобно смеющееся лицо, но там никого не было. Наконец я включил в салоне свет, но сразу почувствовал себя уязвимым, как дикарь, на костер которого со всех сторон сбегаются чудовища, и поспешил погасить лампу.

Вскоре услышал шум мотороллера и увидел луч света, скользнувший по холму. Я убрал пистолет в кобуру и заранее открыл дверцу. Не хотелось, чтобы Кэсси заметила, как долго я с этим вожусь. После кромешной тьмы ее фары казались ослепительно яркими и нереальными. Она затормозила на дороге, поставила скутер на подпорку и крикнула:

— Эй!

— Привет, — отозвался я, выкарабкиваясь из машины. Ноги у меня онемели: все это время я конвульсивно вжимал их в пол. — Спасибо.

— Не за что. Я все равно не спала. — После быстрой езды у Кэсси раскраснелось лицо и разгорелись глаза. Подойдя ближе, я ощутил, как от нее веет дорожной свежестью. Она сняла со спины рюкзак и достала запасной шлем. — Держи.

Потом, в шлеме, я не слышал ничего, кроме урчания мотора и ударов собственного сердца. Холодный ночной воздух обтекал меня как вода, огни автомобилей и неоновые вывески мелькали мимо, оставляя влажный шлейф. Я сжимал в руках крепкое тело Кэсси, чувствуя, как оно напрягается, когда она переключала скорость или наклонялась на поворотах. Мне казалось, что скутер скользит по воздуху где-то высоко в небе, и я хотел, чтобы эта дорога никогда не кончалась и мы мчались по ней всю ночь, как по одной из тех широких американских автострад, которые возникают ниоткуда и уходят в никуда.

Когда я позвонил Кэсси, она читала книгу. Диван был разложен, постельное белье громоздилось в изголовье вместе с «Грозовым перевалом» и скомканной футболкой. На кофейном столике лежали материалы следствия — мне бросилось в глаза увеличенное фото отпечатков на шее Кэти, — а на стуле висела «нарядная» одежда Кэсси: алый топ с золотой отделкой и узкие джинсы. Круглая лампа бросала на все это мягкий и уютный свет.

— Когда ты в последний раз ел? — поинтересовалась Кэсси.

Я забыл про сандвичи, оставшиеся в лесу. Наверное, там же, где спальный мешок и термос. Я решил забрать их утром, когда съезжу за машиной. При мысли об этом у меня по спине побежали мурашки.

— Не знаю, — пробормотал я.

Кэсси сунула мне бокал и бутылку бренди.

— Выпей, пока я что-нибудь приготовлю. Как насчет тостов с яйцом?

Мы оба не любили бренди, но я понимал, что сейчас мне необходимо выпить.

— Да, спасибо, — отозвался я.

Я присел на краешек дивана — убирать с него вещи казалось мне непосильным трудом — и минуту смотрел на бутылку, прежде чем сообразил, что надо делать.

Опрокинув бокал, я закашлялся и почувствовал, как жидкость огнем пошла по жилам. У меня саднило язык — похоже, я его прикусил. Плеснул себе еще бренди и выпил уже не торопясь. Кэсси носилась по кухне, открывая одной рукой холодильник, другой роясь в шкафчике и при этом успевая бедром закрыть какой-то ящик; включила музыку — «Ковбой джанкис», медленный, успокаивающий кантри-блюз. Раньше эти ребята мне нравились, но теперь в их басах чудилось что-то сомнительное, какие-то неожиданные шепоты и крики, странная россыпь барабанной дроби.

— Можно ее выключить? — попросил я. — Если ты не против.

Кэсси отвернулась от сковороды и взглянула на меня, подняв деревянную ложку.

— Конечно, — ответила она после паузы. Кэсси выключила стереосистему и принесла мне тост, водрузив на него нарезанные яйца. — Ешь.

Уловив запах, я сразу понял, что зверски голоден. Начал запихивать еду в рот огромными кусками, почти не жуя и едва успевая дышать. Это был грубый хлеб с цельными зернами внутри и ароматные яйца, сваренные в специях и травах: я в жизни не ел ничего вкуснее. Кэсси, скрестив ноги, сидела на диване и смотрела на меня, поедая свой тост.

— Еще? — спросила она.

— Нет. — Слишком много и слишком быстро: в животе закрутило. — Спасибо.

— Что случилось? — тихо произнесла Кэсси. — Ты что-то вспомнил?

Я заплакал. Со мной это случалось очень редко — раз или два за последние пятнадцать лет, да и то когда был пьян, так что это не в счет, — и я не сразу сообразил, что происходит. Протер ладонями лицо и посмотрел на свои мокрые пальцы.

— Нет, — промолвил я. — Ничего, что нам помогло бы. Вспомнил день, как мы пошли в лес и о чем говорили, затем что-то услышали и решили посмотреть… Но тут на меня напал страх. Я запаниковал.

— Ничего. — Кэсси потянулась ко мне и положила руку на плечо. — Это уже большой шаг. В следующий раз вспомнишь остальное.

— Нет, — возразил я. — Вряд ли.

Я не мог ей объяснить. Не понимал, откуда взялась уверенность, но знал наверняка: мне дали единственный патрон, мой последний шанс, и я потратил его зря. Я уронил голову на руки и разрыдался как ребенок.

Кэсси не стала меня обнимать и утешать, и слава Богу, а просто сидела и гладила меня по плечу, пока я плакал. Дело было даже не в пропавших детях, не стану врать, а в той немыслимой пропасти, которая разверзлась между нами, в миллионах бесконечных миль, в планетах, с головокружительной скоростью разбегавшихся друг от друга. В том, как много мы потеряли. Как были беспечны и уязвимы в своей наивной убежденности, что можем бросить вызов всем страхам и угрозам взрослого мира, а потом выйти из них живыми и невредимыми, пританцовывая и смеясь.

— Прости, — наконец выдохнул я.

Я выпрямился и утер слезы тыльной стороной ладони.

— За что?

— За то, что свалял дурака. Я не хотел.

Кэсси пожала плечами:

— Значит, мы квиты. Теперь ты знаешь, что я ощущаю, когда меня мучают кошмары и тебе приходится меня будить.

— Да? — Раньше это не приходило мне в голову.

— Да. — Она перекатилась на живот, вытащила из ящичка бумажные салфетки и протянула мне. — Давай.

Я выдавил слабую улыбку и высморкался.

— Спасибо, Кэсси.

— Как себя чувствуешь?

Я сделал глубокий вдох и неожиданно зевнул.

— Вроде нормально.

— Хочешь спать?

Напряжение понемногу отпускало, на меня наваливалась неимоверная усталость, но стоило закрыть глаза, как под веками начиналась какая-то огненная круговерть, а каждый звук в доме заставлял чуть ли не подскакивать на месте. Я знал, что если Кэсси выключит свет и я останусь на диване один, то из темноты возникнут тысячи незримых тварей и станут меня душить.

— Да, — ответил я. — Можно мне лечь на диване?

— Конечно. Но если будешь храпеть, прогоню на софу.

Она села и вынула заколки из волос.

— Не буду, — пообещал я.

Нагнувшись, я снял ботинки и носки, но дальше этого процесс раздевания не пошел. Я залез под одеяло в одежде.

Кэсси стянула джемпер и легла рядом, щекоча меня растрепанными кудрями.

— Спокойной ночи, — пробормотал я. — Еще раз спасибо.

Она похлопала меня по руке и потянулась, чтобы выключить свет.

— Спокойной ночи, глупыш. Сладких снов. Разбуди, если что.

Волосы Кэсси пахли чем-то душистым и свежим, как чайный лист. Она удобнее устроилась на подушке и вздохнула. От нее исходило тепло, и я представлял что-то компактное и гладкое, вроде слоновой кости или плодов каштана, и еще то приятное чувство, когда предмет приятно и легко ложится прямо в руку. Не помню, когда я в последний раз испытывал что-либо похожее.

— Ты спишь? — прошептал я после долгой паузы.

— Да.

Мы лежали очень тихо. Мне казалось, воздух вокруг нас меняется. Он колебался и подрагивал, будто дымка над горячим тротуаром. Мое сердце быстро билось, или это было сердце Кэсси, не знаю. Вскоре я повернул ее к себе и поцеловал, и немного погодя она ответила на поцелуй.

Я уже говорил, что предпочитаю недосказанность определенности. Это означает, что я всегда был малодушен. Нет, не всегда, а лишь однажды, в ту самую ночь.

17

Утром я проснулся первым. Было очень рано, машины не шумели, в расшторенном окне (Кэсси жила на верхнем этаже, где никто не мог заглянуть к ней в комнату) разгоралось бледно-голубое небо, безупречно чистое, как в туристическом буклете. Я проспал всего часа два-три. На море уныло кричали чайки.

При свете дня комната выглядела хмурой и пустынной: на столе громоздилась старая посуда, ветерок шевелил распахнутый блокнот, на полу длинной кляксой растекся черный джемпер, в углах стояли сумрачные тени. Я ощутил в груди острую боль и решил, что это с похмелья. Рядом с диваном на тумбочке стоял стакан воды, я протянул руку и выпил его до дна, но боль не исчезла.

Я боялся, что мое движение разбудит Кэсси, но она даже не шевельнулась. Она крепко спала на сгибе моей руки, приоткрыв губы и откинув руку на подушку. Я отбросил прядь волос с ее лица и разбудил мягким поцелуем.

Встали мы только в три часа. Небо уже потемнело от туч, по комнате гулял сквозняк, и мы пригрелись под теплым одеялом.

— Хочу есть, — пробормотала Кэсси, застегивая джинсы. Взъерошенная, с пухлым ртом и огромными глазами, она была так хороша, что мне стало почти больно. — Пожарить что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Когда я оставался на выходные, день всегда начинался с ирландского завтрака и прогулки по пляжу, но меня пугала мысль, что на улице придется обсуждать случившееся ночью или, еще хуже, неуклюже уклоняться от темы. Комната вдруг показалась мне очень маленькой и душной. Синяки и царапины болели в самых неожиданным местах: на спине, на локтях, на животе; по бедру тянулась огромная ссадина.

— Думаю, мне надо съездить за автомобилем.

Кэсси натянула футболку через голову и небрежно спросила:

— Тебя подбросить?

— Нет, я поеду на автобусе. — Я отыскал ботинки. — Хочу немного прогуляться. Потом созвонимся, ладно?

— Разумеется, — весело ответила она, но я понял, что между нами возникло что-то новое.

Перед тем как расстаться, мы на мгновение крепко обнялись в дверях.

Для очистки совести я покрутился у остановки, однако потом решил, что не надо мучить себя: два разных автобуса, воскресный график — на поездку может уйти целый день. На самом деле у меня не было никакого желания тащиться в Нокнари, пока там не появится толпа бодрых и шумных археологов. От мысли о пустом поле под холодным небом у меня бегали мурашки. Я выпил на автозаправке чашку скверного кофе и отправился домой. От Монкстауна до Сэндимаунта четыре-пять миль, но я не торопился: дома меня ждала Хизер с орущим телевизором и ядовито-зеленой маской на лице. Она начнет рассказывать про свои приключения в отеле и спрашивать, где я был, почему у меня грязные джинсы и куда делась моя машина. И вообще я чувствовал себя так, словно в голове одна за другой рвались глубоководные бомбы.

Я уже понял, что совершил одну из самых крупных ошибок в жизни. Мне и раньше приходилось спать не с теми женщинами, но я еще никогда не доходил до столь откровенной глупости. Вариантов в подобных случаях обычно два: начать официальные «отношения» или оборвать все связи. В прошлом я пробовал и тот и другой, с разной степенью успеха, однако не мог же я, в самом деле, перестать общаться со своей напарницей, а что касается отношений… Не говоря уже о служебной этике, у меня были проблемы с едой и сном, я не мог купить себе отбеливатель для туалета, бросался на подозреваемых, нес чепуху в суде, и меня приходилось спасать среди ночи с археологических раскопок. При мысли, чтобы стать чьим-то парнем, взваливать на себя всю эту ответственность, сложности совместной жизни, мне хотелось просто свернуться калачиком и сосать палец.

Я устал так, что не чувствовал под собой ног. Дождик моросил в лицо, а где-то внутри нарастало катастрофическое осознание того, что я потерял. Я больше не смогу ночевать у Кэсси, пить с ней до утра, рассказывая о своих подружках, и спать на ее диване. Я больше никогда не увижу ее как «просто Кэсси», «своего парня», такого же, как другие, только гораздо симпатичнее; отныне мой взгляд изменился раз и навсегда. Милые и уютные уголки нашей дружбы превратились в минные поля, начиненные взрывоопасными намеками, косыми взглядами или задними мыслями. Я вдруг вспомнил, как несколько дней назад она машинально сунула руку в карман моего пальто, чтобы взять зажигалку. Мы тогда сидели в саду, Кэсси продолжала говорить, даже не заметив своего жеста, и мне это безумно нравилось.

Трудно поверить, но все произошло неожиданно. Мы были до смешного, до нелепости самоуверенны, считая, что общие законы для нас не писаны, мы блестящее исключение из правил. Клянусь, в постели Кэсси я был невиннее младенца. Она вынимала заколки из волос и морщилась, когда они застревали, а я запихивал носки в ботинки, чтобы она не споткнулась о них утром. Вы скажете, что эта наивность была намеренной, но если вы готовы хоть в чем-то мне поверить, то поверьте в это: мы ни о чем подобном не думали.

Добравшись до Монкстауна, я не решился идти домой. Отправился в Дан-Лэри, пристроился на стене в конце пирса и до темноты смотрел, как местные парочки с довольным видом совершают свой обычный моцион, пока ветер с моря не начал продувать меня насквозь, а ходивший по берегу патрульный — подозрительно коситься в мою сторону. Я подумал, не позвонить ли Чарли, но у меня в мобильнике не было его телефона, да я и не знал, что ему сказать.

Ночью я спал так, словно меня избили дубинками. Утром явился на работу с мутной головой и красными глазами, и наш штаб показался мне странным. За ночь его словно подменили, перетащив из какой-то параллельной вселенной. Стол Кэсси был завален материалами старого дела. Я сел и попытался взяться за работу, но не мог сосредоточиться: добираясь до конца предложения, забывал, что было в начале, и приходилось читать заново.

Кэсси вошла в комнату в шотландском берете, раскрасневшаяся от ветра.

— Привет! — воскликнула она. — Как дела?

Проходя мимо, она потрепала меня по волосам, и я съежился, почувствовав, что ее ладонь задержалась на секунду дольше обычного.

— Нормально, — ответил я.

Она повесила сумочку на спинку стула. Я сидел опустив голову и чувствовал, что Кэсси смотрит на меня.

— Медицинские книжки Розалинды и Джессики прислали на факс Бернадетты. Она сказала, что мы должны срочно забрать их и впредь пользоваться своим факсом. Кстати, сегодня твоя очередь готовить, у меня есть только курица, так что если вы с Сэмом хотите чего-то иного…

Она говорила небрежным тоном, но в ее голосе я уловил вопрос.

— Вообще-то, — пробормотал я, — я не смогу прийти на ужин. У меня дела.

— А, ну ладно. — Кэсси сняла берет и провела рукой по волосам. — Тогда сходим куда-нибудь выпить после работы?

— Я не смогу, — буркнул я. — Извини.

— Роб, — произнесла она, помолчав, но я не поднял головы.

Секунду мне казалось, что Кэсси сейчас уйдет, но дверь открылась и вошел Сэм — сияющий и свежий после своего сельского уик-энда, с парой аудиокассет в одной руке и кипой факсовых бумаг — в другой. Я был рад видеть его.

— Доброе утро, друзья! Это вам, вместе с добрыми пожеланиями Бернадетты. Как прошли выходные?

— Отлично, — хором ответили мы, и Кэсси, отвернувшись, стала вешать свою куртку.

Я взял у Сэма бумаги и попытался просмотреть. Концентрация была на нуле, врач Девлинов писал каракулями, точно в насмешку, а присутствие Кэсси — подозрительно терпеливой, неестественно аккуратно забиравшей у меня каждую страницу — действовало на нервы. Мне стоило огромного труда уловить хотя бы основные факты.

Очевидно, в раннем детстве Маргарет очень внимательно относилась к здоровью старшей дочери — врачей вызывали из-за любой простуды, — но в целом Розалинде жаловаться было не на что: никаких серьезных болезней или травм. После рождения Джессика три дня провела в кувезе, в семь лет сломала руку, упав в школе с лестницы, и примерно с девяти постоянно недобирала в весе. Она и Кэти переболели ветрянкой. Обе вовремя сделали все прививки. Год назад Розалинде удалили вросший ноготь.

— Никаких следов домашнего насилия или синдрома Мюнхгаузена, — подытожила Кэсси.

Сэм нашел кассетный магнитофон; на пленке звучал голос Эндрюса, который раздраженно обсуждал с агентом по недвижимости детали какой-то сделки. Не будь Сэма, я бы проигнорировал ее слова.

— Но нет и ничего, что доказывало бы их отсутствие, — возразил я.

— Как вообще можно доказать отсутствие насилия? Мы можем только сказать, что у нас нет свидетельств. А вот синдром Мюнхгаузена придется исключить. Я уже говорила, что Маргарет не вписывалась в эту схему, а теперь… Весь смысл «Мюнхгаузена» в том, чтобы привлекать внимание через болезни. Тут нет ничего похожего.

— Значит, все было зря. — Я резко отодвинул документы в сторону; бумаги посыпались на пол. — Надо же, какая неожиданность. Выходит, мы с самого начала занимались чепухой. Можно хоть сейчас спокойно отправить все в архив и взяться за другое дело, где есть хотя бы один шанс на миллион. Зачем напрасно тратить время?

Разговор Эндрюса оборвался, и пленка еще шипела какое-то время, пока Сэм не выключил магнитофон. Кэсси нагнулась и стала собирать рассыпанные страницы. Никто не произнес ни слова.

Я не знаю, что подумал Сэм. Он не мог не заметить, что наши веселые ужины втроем вдруг прекратились, а атмосфера в штабе стала напоминать романы Сартра. Вероятно, Кэсси рассказала ему всю историю, рыдая на его плече, но я сомневаюсь: слишком горда. Скорее всего Кэсси пригласила Сэма на обед и объяснила, что я плохо переношу убийства детей — что было чистой правдой, — и хочу побыть немного в одиночестве. И сделала это так естественно и убедительно, что Сэм если ей и не поверил, то по крайней мере сообразил, что не надо задавать вопросов.

Наверное, другие тоже кое-что заметили. Детективы вообще очень наблюдательны, и размолвка «сладкой парочки» скоро стала новостью номер один. Она распространилась со скоростью пожара по всему отделу, обрастая новыми версиями и комментариями, некоторые из них были верными.

Или не были. Ведь внешний фасад нашего союза оставался нерушимым. Инстинкт подсказывал нам, что дружба должна умирать тихо. Пожалуй, в этом и заключалось самое душераздирающее: всегда, везде, до самого конца наша старая связь возвращалась к жизни, как только этого требовали обстоятельства. Мы могли проводить часы в мучительном молчании или выдавливая пару слов, но если О'Келли грозил, что заберет у нас Суини или О'Гормана, мы тут же вставали на дыбы. Я методично перечислял причины, почему нам все еще необходимы «летуны», а Кэсси пожимала плечами, говорила, что суперинтендант знает, что делает, и выражала опасение, как бы об этом не пронюхала пресса. Ситуация высасывала из меня всю энергию. Но как только дверь закрывалась и мы оставались одни или с Сэмом, что не имело большого значения, наше дутое оживление лопалось и я безразлично отводил глаза от бледного и недоуменного лица Кэсси, поворачиваясь к ней спиной, как обиженный кот.

Странно, но я действительно был уверен, что меня глубоко и незаслуженно обидели. Если бы Кэсси сделала мне больно, я бы простил ее не моргнув глазом, но я не мог простить той боли, которую причинил ей сам.

Мы ждали результаты анализов крови с моих кроссовок и алтарного камня. Это был один из немногих ориентиров, который не терял четкости в той мутной дымке, где я бултыхался теперь с утра до вечера. Наши старые гипотезы и версии превратились в труху и пыль; осталась последняя зацепка, и я держался за нее с мрачным и отчаянным упорством. Мне почему-то казалось, что стоит провести сравнительный анализ ДНК, как все станет на свои места: каждая деталь с гармоничной точностью встроится в общую картину, и оба дела развернутся перед нами во всей красе, озаренные светом абсолютной истины.

Разумеется, я смутно догадывался, что если подобное произойдет, то нам понадобятся образцы крови Адама Райана, и тогда детектив Роб исчезнет, скандально хлопнув дверью. Но в то время это не казалось мне такой уж плохой идеей. Наоборот, возникали минуты, когда я почти с удовольствием предвкушал отставку. Я считал (потому что у меня не было ни воли, ни энергии, чтобы самому выпутаться из такой заварушки), что это единственный или, по крайней мере, самый легкий способ решить все проблемы.

Софи, любившая выполнять несколько дел сразу, позвонила мне из машины.

— Есть информация по ДНК, — сообщила она. — Плохие новости.

— Да? — Я резко выпрямился и развернулся спиной к комнате. — Какие?

Я пытался говорить спокойно, но О'Горман перестал насвистывать, а Кэсси отложила бумаги в сторону.

— Оба образца совершенно бесполезны — и на обуви, и тот, что нашла Хелен. — Она громко просигналила. — Эй, дура чертова, куда ты лезешь — не видишь, красный свет! В общем, лаборатория сделала все, что смогла, однако кровь уже не годится для анализов. Мне очень жаль, но я тебя предупредила.

— Ясно, — произнес я, помолчав. — Ты нам очень помогла. Спасибо, Софи.

Я повесил трубку и уставился на телефон. Кэсси осторожно спросила:

— Что она сказала?

Я промолчал.

В тот же вечер, возвращаясь домой, я позвонил Розалинде. Я знал, что не следует этого делать. Больше всего на свете мне хотелось оставить ее в покое, пока она сама не захочет поговорить, дать ей возможность выбрать время и место, а не грубо припирать к стенке, — но у меня не было выбора.

Она пришла в четверг утром, и я спустился к ней в приемную, так же как в первый раз. Я боялся, что в последний момент она передумает, и вздрогнул от радости, увидев, как Розалинда сидит в большом кресле, задумчиво подперев ладонью щеку, в ярко-розовом шарфе. Я вдруг осознал, до какой степени мы все стали вялыми, серыми и измученными: мои глаза буквально отдыхали на ее юности и красоте. Мне показалось, что шарф Розалинды — самое яркое пятно, которое я видел за последние недели.

— Розалинда! — позвал я и увидел, как просияло ее лицо.

— Детектив Райан!

— Знаешь, мне только сейчас пришло в голову… Ведь ты должна находиться в школе?

Она заговорщицки улыбнулась:

— В меня влюблен учитель. Так что проблем не будет.

Я хотел прочесть ей лекцию о вреде прогулов, но не выдержал и рассмеялся.

Дверь открылась, и в комнату вошла Кэсси, засовывая в карман джинсов пачку сигарет. Она встретилась со мной взглядом, покосилась на Розалинду и двинулась к лестнице.

Розалинда прикусила губу, страдальчески глядя на меня.

— Вашей напарнице не понравилось, что я здесь, да?

— Не обращай внимания.

— Все в порядке. — Она выдавила улыбку. — Я ей не нравлюсь, правда?

— Детектив Мэддокс хорошо к тебе относится.

— Да ладно, детектив Райан, ничего страшного. Я уже привыкла. Многие девушки меня не любят. Мама говорит, — она смущенно опустила голову, — это потому, что они ревнуют, но я не понимаю, как такое может быть.

— А я понимаю, — улыбнулся я. — Но думаю, что к детективу Мэддокс это не относится. С тобой это никак не связано.

— Вы поссорились? — робко спросила Розалинда.

— Вроде того, — ответил я. — Долгая история.

Я открыл дверь, и мы зашагали через мостовую к саду. Розалинда задумчиво сдвинула брови.

— Жаль, что я ей не нравлюсь. Я ею восхищаюсь. Мне кажется, нелегко быть женщиной-детективом.

— Ну, детективом вообще быть нелегко, — вздохнул я. Мне не хотелось говорить о Кэсси. — Но мы стараемся.

— Да, но женщины — другое дело, — возразила она с легким упреком.

— Почему?

У Розалинды был серьезный вид, и я боялся, что она обидится, если я рассмеюсь.

— Ну, например… детективу Мэддокс уже лет тридцать? Наверное, она собирается выйти замуж, иметь детей… Женщины не могут ждать так долго, как мужчины. А когда ты детектив, трудно завязать серьезные отношения, правда? Ее должно это угнетать.

Я напрягся.

— Не уверен, что детектив Мэддокс так уж мечтает о ребенке, — заметил я.

Розалинда нахмурилась, покусывая нижнюю губу.

— Может, вы и правы, — осторожно произнесла она. — Но знаете ли, как бывает… иногда ты так близок к человеку, что перестаешь его замечать. Не видишь в нем то, что видят другие.

Напряжение усилилось. Мне хотелось спросить, что она такого видит в Кэсси, чего не вижу я, но последние события показали, что в жизни возникают ситуации, о которых лучше вообще не знать.

— Личная жизнь детектива Мэддокс меня не касается, — буркнул я. — Розалинда…

Но она уже бежала по петлявшим в траве узеньким дорожкам и смеялась, оглядываясь через плечо:

— Детектив Райан, посмотрите! Какая красота!

Ее волосы сверкали в солнечных лучах, и я не мог удержаться от улыбки. Я пошел вслед за Розалиндой — для беседы нужен был укромный уголок — и догнал ее у маленькой скамейки, стоявшей под нависшими деревьями.

— Да, — согласился я, — действительно красиво. Хочешь, мы тут посидим?

Розалинда присела на скамью и со счастливой улыбкой огляделась по сторонам.

— Наше тайное убежище.

В саду царила идиллия, и мне не хотелось ее портить. Минуту я играл с мыслью, что можно превратить встречу во что-то более приятное: расспросить, как у Розалинды дела, поговорить о погоде и отпустить домой. Посидеть несколько минут просто так, наслаждаясь природой и беседой с симпатичной девушкой.

— Розалинда, — произнес я. — Мне надо с тобой поговорить. Понимаю, это очень трудно, и мне хотелось бы как-то облегчить тебе эту беседу, только я не знаю как. Я бы не стал тебя расспрашивать, будь у меня выбор, но мне нужна твоя помощь. Ты согласна?

По ее лицу промелькнула тень. Розалинда крепко взялась за края скамейки и опустила плечи.

— Да.

— Твои отец и мать, — продолжил я сдержанно и мягко, — когда-нибудь обижали тебя или сестер?

Розалинда зажала рот ладонью, глядя на меня круглыми глазами, потом опомнилась, резко убрала руку и снова вцепилась в скамейку.

— Нет. Конечно, нет.

— Вероятно, ты боишься. Но я сумею защитить тебя. Обещаю.

— Нет. — Розалинда покачала головой, закусив губу, и я почувствовал, что она вот-вот расплачется. — Нет.

Я наклонился ближе и взял ее за руку. От нее пахло чем-то цветочным и мускусным — духами зрелой женщины.

— Розалинда, если что-то не так, мы должны знать. Ты в опасности.

— Со мной все будет хорошо.

— И Джессика тоже в опасности. Я знаю, ты о ней заботишься, но ты не сможешь всегда ее защищать. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

— Вы не понимаете, — прошептала она. Ее рука задрожала. — Я не могу, детектив Райан. Просто не могу.

Она разрывала мне сердце. Такая хрупкая и такая стойкая: там, где легко ломаются люди вдвое старше, она держалась из последних сил, шла буквально по воздуху, балансируя на тонкой нити из собственной гордости и воли. Это все, что у Розалинды осталось, а я пытался выбить у нее последнюю опору.

— Прости… — Мне вдруг стало стыдно. — Когда-нибудь у тебя появится желание рассказать об этом, и тогда я буду рядом. А пока… я не должен на тебя давить. Прости.

— Вы очень добры ко мне, — пробормотала она. — Не могу поверить, что вы так добры.

— Я просто хочу помочь тебе.

— Мне трудно доверять людям, детектив Райан. Но если я кому-нибудь доверюсь, то только вам.

Мы замолчали. Рука Розалинды лежала в моей, и она ее не отнимала.

Потом она слегка ее повернула и переплела свои пальцы с моими. Уголки ее губ тронула улыбка.

У меня перехватило дыхание. Желание пронзило меня как удар тока: захотелось прижать Розалинду к себе и поцеловать. Я представил белоснежные простыни в отеле, ее рассыпанные волосы, пуговицы под моим пальцами, вытянутое лицо Кэсси… Я знал, что хочу эту девушку, так не похожую на других, хочу не вопреки ее причудам, тайным язвам или неумелым попыткам казаться кем-то другим, а благодаря им, вместе с ними, вместе со всем, что было в ней. В ее глазах я видел собственное отражение — крошечную фигурку, склонившуюся над ее лицом.

Ей было всего восемнадцать, она могла стать моим главным свидетелем. Она была неуязвима и беззащитна, она меня боготворила. Должна ли Розалинда страдать от того, что я разрушаю все, к чему прикасаюсь? Я стиснул зубы и высвободил руку.

— Розалинда, — выдохнул я.

— Мне надо идти, — холодно произнесла она.

— Я не хотел тебя обидеть. Особенно сейчас.

— Но вы это сделали.

Не глядя на меня, она перекинула сумочку через плечо. Ее губы сжались в узкую полоску.

— Розалинда, подожди…

— Я думала, вы заботитесь обо мне. Теперь ясно, что ошибалась. Вы внушили мне это, желая вытянуть из меня все, что я знаю о Кэти. Хотели использовать меня, так же как остальные.

— Неправда, — возразил я, но она уже шла прочь, раздраженно постукивая каблучками.

Я знал, что догонять ее бесполезно. Встревоженные птицы врассыпную разлетелись над кустами. У меня кружилась голова. Я дал ей несколько минут, чтобы успокоиться, и позвонил на мобильник, но она не ответила. Я оставил невнятные извинения на ее голосовой почте, отключил связь и покачал головой.

— Проклятие! — бросил я в опустевшие кусты.

Во время операции «Весталка» я часто находился в состоянии, которое трудно назвать нормальным. Например, перед тем как отправиться в лес, я почти не спал и ничего не ел. Если добавить к этому постоянное психическое напряжение и изрядное количество водки, вполне можно предположить, что все дальнейшее было лишь сном или причудливой галлюцинацией. Я никак не могу это проверить, да и сомневаюсь, что какой-нибудь ответ меня бы удовлетворил.

После той ночи я снова начал спать, что казалось ненормальным. Приходя с работы, я уже на ходу валился в сон. Кровать притягивала меня как магнит, и утром я находил себя в той же позе и полностью одетым, проспав двенадцать или тринадцать часов без перерыва. Однажды я забыл завести будильник и провалялся в постели до двух часов дня, не слыша раздраженных звонков Бернадетты.

Воспоминания с тех пор тоже прекратились, как и сопутствующие им эффекты: просто взяли и погасли, будто выключили лампочку. Это принесло мне большое облегчение. Все, что относилось к Нокнари, действовало мне на нервы, и я чувствовал себя гораздо лучше, когда не касался данной темы. Я должен был понять это с самого начала, а не валять дурака, позабыв обо всем на свете и радостно помчавшись в лес, и не уставал себя ругать. Только гораздо позже, когда все уже закончилось и пыль осела, когда я начал осторожно прощупывать границы своей памяти, находя вокруг лишь пустоту, мне пришло в голову, что, видимо, это было не освобождение, а безнадежная и невосполнимая потеря.

18

В пятницу мы с Сэмом появились в штабе первыми. Теперь я всегда старался приходить пораньше, чтобы прослушать сообщения на телефоне и найти повод куда-нибудь улизнуть. На улице шел дождь — Кэсси, наверное, проклинала все на свете, пытаясь завести свой мотороллер.

— Отчет за день, — улыбнулся Сэм, помахав кассетами. — Болтал вчера весь вечер, шесть звонков подряд, так что дай Бог…

Мы прослушивали телефон Эндрюса уже неделю, получая сотни записей, от которых О'Келли лез на стену. Днем Эндрюс вел бесчисленные деловые разговоры, а по вечерам заказывал сверхдорогие блюда. «Грабеж с доставкой на дом», как называл это Сэм. Один раз Эндрюс позвонил в службу «Секс по телефону», которую рекламируют по ночам по телевизору; ему хотелось, чтобы его отшлепали, и фраза «Разукрась мою задницу, Селеста» стала любимым выражением в отделе.

Я снял пальто и сел за стол.

— Включай, Сэм, — сказал я.

В последнее время мне стало отказывать чувство юмора. Сэм пожал плечами и вставил кассету в обшарпанный магнитофон.

Согласно распечаткам разговоров, в девятом часу вечера Эндрюс заказал себе лазанью с копченым лососем, соусом песто и сушеными помидорами.

— Господи, — пробормотал я, поморщившись.

Сэм рассмеялся.

— Мы едим самые изысканные блюда.

В восемь двадцать три он позвонил своему зятю и договорился о партии в гольф в воскресенье. Оба немилосердно острили. В восемь сорок одну он снова позвонил в ресторан и наорал на приемщика заказов, потому что еду еще не привезли. В голосе уже слышались пьяные нотки. Затем последовала долгая пауза — очевидно, «адскую лазанью» доставили по назначению.

В начале первого Эндрюс позвонил по лондонскому номеру бывшей жене. Он был в сентиментальном настроении и хотел выяснить отношения. «Долорес, самая большая ошибка в моей жизни, что я позволил тебе уйти, — мямлил он со слезами в голосе. — Или я поступил правильно? Ты хорошая женщина, лучше, чем я заслуживаю. В сто раз лучше, нет, в тысячу раз. Разве я не прав, Долорес? Как ты думаешь, я поступил правильно?»

«Не знаю, Терри, — устало отвечала Долорес. — Ты сам мне скажи». Она была чем-то занята в кухне — мыла тарелки или убирала со стола. Я слышал, как позвякивает посуда. Когда Эндрюс начал рыдать в голос, она повесила трубку. Через пару минут он перезвонил и рявкнул; «Не смей вешать трубку, сучка, ты меня слышишь? Я с тобой разберусь», — и оборвал связь.

— Любезный парень, — прокомментировал я.

— Дерьмо, — пробормотал Сэм. Он сидел, откинувшись на стуле, и протирал ладонями лицо. — Полное дерьмо. Осталась еще неделя. Что мне делать, если все закончится пиццей и разбитым сердцем?

В записи опять раздался щелчок. «Да?» — произнес глубокий мужской голос.

— Кто это? — спросил я.

— Незарегистрированный мобильный номер, — ответил Сэм. — Без четверти два.

«Ты чертов ублюдок!» — прорычал на пленке Эндрюс. Он был вдребезги пьян. Сэм выпрямился.

Повисла короткая пауза. Затем мужской голос произнес: «Кажется, я тебя просил мне не звонить».

— Так-так, — усмехнулся я.

Сэм протянул руку, словно собираясь схватить магнитофон, но ограничился тем, что придвинул его поближе. Мы наклонили головы, вслушиваясь. Сэм затаил дыхание.

«А мне плевать, что ты там говорил! — рявкнул Эндрюс. — Ты мне много чего говорил. Ты сказал, что скоро все будет в порядке, помнишь? А вместо этого меня завалили чертовыми постановлениями…»

«Я сказал, чтобы ты успокоился и позволил мне все устроить, и могу повторить еще раз. Я все держу под контролем».

«В задницу твой контроль. Не смей говорить со мной так, словно я твой подчни… подчиненный. Ты на меня работаешь, я тебе плачу. Плачу и плачу… „Эй, Терри, нам нужно еще пять штук на нового советника. Эй, Терри, дай мне еще пару тысчонок“. С таким уже успехом я мог бы выбросить их в сортир. Но вот что я тебе скажу — если ты на меня работал, то теперь уволен. Проваливай к чертовой матери. Пинком под зад».

«Я сделал все, за что ты мне заплатил. Осталась одна маленькая неувязка. Я с ней разберусь. Ничего не изменилось. Ты меня слышишь?»

«Ага, разберешься. Ты чертов жулик, вот ты кто. Захапал мои деньги и сбежал. А теперь у меня только куча бесполезной земли и свора назойливых копов. Какого дьявола… как, черт возьми, они вообще могли узнать, что это моя земля? Я тебе верил».

Пауза. Сэм перевел дух и замер. Голос резко спросил: «С какого телефона ты звонишь?»

«Не твое собачье дело», — грубо ответил Эндрюс.

«О чем тебя спрашивала полиция?»

«О той девчонке. — Эндрюс подавил отрыжку. — Ну, которую там убили. Ее отец — тот чертов тип, который заварил кашу с судом… Эти придурки думают, будто я как-то с этим связан».

«Отключи телефон, — холодно предложил голос. — Не общайся с копами без адвокатов. Насчет суда не волнуйся. И никогда мне больше не звони».

Он повесил трубку.

— Что ж, — произнес я, немного помолчав. — Вот тебе и пицца с разбитым сердцем. Поздравляю.

Вряд ли суд принял бы данные записи в качестве улики, но их вполне хватало, чтобы прижать Эндрюса. Я старался говорить одобрительно, но в глубине души меня скребла горькая мысль, что все это очень характерно: пока я иду от поражения к поражению, Сэм наслаждается одним успехом за другим. Если бы я прослушивал Эндрюса, он за две недели позвонил бы только своей мамочке.

— О'Келли будет доволен, — добавил я.

Сэм не ответил. Я оглянулся. Он сидел бледный как смерть.

— В чем дело? — встревожился я. — С тобой все в порядке?

— Да, все замечательно.

Сэм наклонился и выключил магнитофон. Его рука дрожала, в глазах мелькал какой-то нездоровый блеск.

Мне пришло в голову, что от радости его мог хватить удар или случиться сердечный приступ, а может, Сэма грызла изнутри какая-то опасная болезнь, о которой он не знал. В отделе часто рассказывают историю о детективе, который проявил чудеса выносливости, преследуя преступника, и умер в тот момент, когда надевал на него наручники.

— Вызвать доктора?

— Не стоит, — буркнул Сэм.

— Тогда какого черта?

И тут до меня дошло. Странно, как я не догадался раньше. Акцент, тембр голоса, манера говорить… Я слышал все это каждый день, лишь в более мягком варианте.

— Слушай, — воскликнул я, — это что, твой дядя?

Взгляд Сэма метнулся на меня, потом на дверь, но там никого не было. Он быстро и прерывисто дышал.

— Да, — ответил Сэм, помолчав. — Он.

— Ты уверен?

— Я знаю его голос.

Прискорбно, но, честно говоря, мне хотелось рассмеяться. Говоря о своем дяде, Сэм всегда был так торжественно серьезен («Он сама честность!»), ни дать ни взять американский офицер, толкающий речь солдатам в каком-нибудь фильме про войну. В свое время я находил это очаровательным (абсолютное доверие — как невинность: теряешь только один раз, и я еще не встречал людей, которые сохранили ее в тридцать лет), но теперь понял, что Сэму просто чудовищно везло, и то, что в конце концов он шлепнулся в грязь, поскользнувшись на арбузной корке, не вызывало у меня особого сочувствия.

— Что станешь делать? — поинтересовался я.

Сэм молчал, качая головой под яркой лампой. Разумеется, он обдумал ситуацию: в комнате нас было двое, один кивок, одна кнопка — и на пленке останется только разговор о гольфе.

— Дай мне время до понедельника, — попросил Сэм. — Потом я отнесу это О'Келли. Но… не сейчас. После выходных.

— Конечно, — произнес я. — Хочешь поговорить с дядей?

Сэм взглянул на меня.

— Если я ему расскажу, то он начнет заметать следы — избавится от всех улик до начала следствия. Разве нет?

— Пожалуй.

— А если не сообщу и он узнает, что я мог предупредить, но не сделал этого…

— Мне очень жаль.

Меня вдруг начало беспокоить, куда пропала Кэсси.

— Знаешь, что самое забавное? — продолжил Сэм, немного помолчав. — Если бы сегодня утром ты меня спросил, к кому я обращусь, если потребуется помощь, я бы ответил — к Реду.

Глядя на расстроенное лицо Сэма, я чувствовал странную отчужденность — не только к нему, но и ко всей этой сцене: словно смотрел сверху и видел, как где-то далеко внизу беседуют два человека. Мы сидели так еще довольно долго, пока в комнату не ввалился О'Горман и не принялся взахлеб рассказывать о регби. Сэм встал, аккуратно положил кассету в карман, собрал свои вещи и ушел.

В тот же день, когда я вышел покурить на улицу, ко мне присоединилась Кэсси.

— Есть зажигалка? — спросила она.

Она заметно похудела и осунулась, но я не мог вспомнить, произошло ли это постепенно во время следствия или только за последние несколько дней. Я достал зажигалку и протянул ей.

Был холодный хмурый день, у стены горой лежали сухие листья. Кэсси повернулась спиной к ветру, чтобы прикурить. Она была накрашена — черная тушь и что-то розовое на скулах, — но ее склоненное над сигаретой лицо все равно казалось очень бледным, почти серым.

— Что происходит, Роб? — спросила она, подняв голову.

Сердце у меня сжалось. Всем когда-нибудь приходилось выяснять отношения, но я еще не встречал человека, кто видел бы в этом какой-то толк или хоть раз извлек для себя пользу. До последней минуты я надеялся, что Кэсси окажется одной из тех редких женщин, которые могут обходиться без подобных разговоров.

— Ничего, — ответил я.

— Почему ты так странно себя ведешь?

Я пожал плечами:

— Устал, дело зашло в тупик, нервы на пределе. Ничего личного.

— Перестань, Роб. Это вранье. Ты шарахаешься от меня как от прокаженной с тех пор, как…

Внутри у меня все напряглось. Голос Кэсси оборвался.

— Нет, — произнес я. — Просто мне нужно немного свободного места. Понимаешь?

— Ни черта не понимаю. Я лишь вижу, что ты меня избегаешь, и не знаю почему.

Я сообразил, что на сей раз мне не отвертеться.

— Я тебя не избегаю, — возразил я, не глядя в сторону Кэсси. — Не желаю усложнять ситуацию. Сейчас я абсолютно не в силах начинать какие-то отношения и не хочу, чтобы у тебя сложилось впечатление…

— Отношения? — Брови Кэсси взлетели вверх. — Господи, и в этом все дело? Нет, Райан, я совсем не жду, что ты на мне женишься и мы заведем детишек. С чего ты взял, что мне нужны какие-то отношения? Я хочу, чтобы все вернулось в норму, потому что это… это смешно.

Я ей не верил. Да, разыграно хорошо — небрежная поза, удивленный взгляд; другой бы на моем месте с облегчением вздохнул, похлопал подругу по спине и бодро начал «возвращаться к норме». Но я знал манеры Кэсси так же, как собственные. Учащенное дыхание, напрягшиеся плечи, легкая неуверенность в голосе…

— Ну да, — сказал я. — Ясно.

— Ты ведь знаешь это, Роб. Разве нет?

Снова неуверенная нотка.

— Сомневаюсь, — произнес я, — что в подобной ситуации вообще можно вернуться к норме. Та ночь в субботу оказалась ошибкой, и я хотел бы, чтобы этого никогда не было. Но теперь ничего не исправишь.

Кэсси стряхнула на брусчатку пепел, и я увидел, что лицо у нее дернулось от боли, словно я влепил ей пощечину. После паузы она пробормотала:

— Не понимаю, почему это обязательно должно быть ошибкой.

— Нам не следовало это делать. — Я так сильно вжался в стену, что чувствовал, как все ее шероховатости врезаются мне в спину. — И мы бы этого не сделали, если бы я не съехал с катушек по другой причине. Прости, но такова реальность.

— Ладно, — согласилась она. — Пусть так. Ну и что с того? Мы друзья, мы близки… и теперь должны стать еще ближе. Только и всего.

Она говорила здраво и разумно, а я вел себя как напыщенный подросток, и это ранило меня еще сильнее. Но вот ее глаза… однажды я уже видел у нее такие глаза: в квартирке, где Кэсси сидела напротив наркомана с иглой и тоже говорила очень здравые и рассудительные слова.

— Ну да, — буркнул я, отвернувшись. — Может, ты и права. Просто мне надо во всем разобраться.

Кэсси развела руками.

— Роб, — произнесла она сдавленным голосом. — Роб, но ведь это я.

Но я ее не слышал. Даже не видел: лицо Кэсси казалось мне чужим и незнакомым, будто я никогда ее раньше не встречал. Больше всего мне хотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте.

— Мне пора идти! — бросил я, отшвырнув сигарету. — Вернешь зажигалку?

Не знаю, почему я упорно отказывался верить, что Кэсси говорит чистую правду. Раньше она никогда не лгала, и у меня не было оснований думать, что теперь что-то изменилось. И все-таки я не допускал мысли, что она страдает не от разделенной страсти, а от потери лучшего друга, которым, надеюсь, я все же был.

Конечно, это смахивает на самонадеянность — неотразимый Казанова, — но я действительно не думал, что дело обстоит настолько просто. Раньше я никогда не видел Кэсси в подобном состоянии. Не помню, чтобы она плакала, и по пальцем могу пересчитать случаи, когда ее что-то пугало. А теперь глаза Кэсси разбухли под ярким макияжем, и в каждом взгляде я читал отчаяние и страх. Что я должен был подумать? Слова Розалинды — «тридцать лет, биологические часы, не может ждать» — вертелись у меня в памяти, как назойливый мотив, и все, что я читал на эту тему в прессе (журнальчики в приемной у врача, «Космо» Хизер, который я иногда листал во время завтрака), лишь подтверждало мои подозрения: «Последний шанс женщины за тридцать»; «Как опасны поздние роды»; «Чем грозит секс с другом: несчастная любовь у женщин, страх ответственности у мужчин»…

Я всегда считал, что Кэсси далека от таких шаблонов, однако раньше верил и во многое другое («иногда ты так близок к человеку, что перестаешь его замечать») — например, в то, что мы оба редкое исключение из правил, а вот чем это обернулось. Правда, получалось, что теперь я сам вел себя шаблонно, но не стоит забывать, что не у одной Кэсси жизнь пошла кувырком. Я тоже сбит с толку, растерян, потрясен и в тот момент мог придерживался той единственной тактики, которая была мне доступна.

Мне рано пришлось осознать, что в глубине всего, что ты ценишь и любишь, могут таиться отчаяние и смерть. И каждый раз, когда не мог найти этой черной сердцевины, я поступал так, как подсказывал инстинкт: создавал ее сам.

Сейчас мне очевидно, что даже у самых сильных людей бывают уязвимые места, и я нанес Кэсси удар с изощренным мастерством хирурга, знающего, куда бить. Наверное, в то время она часто вспоминала про свою тезку Кассандру, которую божество обрекло на самую жестокую пытку: всегда говорить правду, но так, чтобы тебе никогда не верили.

Сэм приехал ко мне в понедельник утром, часов в десять. Я только встал и поджаривал себе тосты, почти засыпая на ходу. Когда снизу позвонили, похолодел от страха, что это Кэсси: заявилась снова объясняться, может, даже напилась. Я не стал подходить к домофону. Когда через минуту Хизер раздраженно буркнула мне в дверь: «К тебе какой-то парень по имени Сэм», — я облегченно вздохнул. Раньше Сэм никогда не приезжал ко мне домой — я не подозревал, что он вообще знает мой адрес.

Заправив рубашку, я подошел к двери и услышал, как он поднимается по лестнице.

— Привет, — произнес я, когда он показался на площадке.

— Привет, — отозвался Сэм.

Мы не виделись с ним с пятницы. Он был в широком твидовом пальто, со всклокоченными волосами и двухдневной щетиной на лице.

Я ждал, что он скажет, но Сэм молчал и я провел его в гостиную. Хизер поплелась за нами и начата светскую беседу: привет, я Хизер, очень рада познакомиться, где это Роб прятал вас столько времени, он никогда не приглашает к себе друзей, с его стороны это просто свинство, сейчас как раз идет «Простая жизнь», вы такое смотрите, новый сезон просто ужасный… Наконец на нее подействовала краткость наших реплик, и она с обиженным видом предположила:

— Наверное, вы хотите поговорить наедине?

Когда возражений не последовало, она удалилась, одарив Сэма теплой улыбкой, а меня — холодной.

— Извини, что без предупреждения, — сказал Сэм и оглядел комнату — диванные подушки в «агрессивном стиле», полки с фарфоровыми безделушками — с таким видом, будто она его немного озадачила.

— Все в порядке, — улыбнулся я. — Хочешь чего-нибудь выпить?

Я не представлял, зачем он пришел. Мысль, что это как-то связано с Кэсси, казалась мне глупой. «Боже милосердный, — думал я, — не могла же она в самом деле попросить его со мной поговорить?»

— Пожалуй, виски.

Я нашел в кухонном шкафчике полбутылки «Джемисон». Когда вернулся в комнату, Сэм сидел в кресле, облокотившись на колени и уронив голову на руки. Хизер оставила включенным телевизор, и на экране бурно, но беззвучно спорили о чем-то две истеричные женщины в оранжевом гриме.

Я выключил изображение и протянул Сэму бокал. Сэм кивнул и быстро выпил половину порции. Мне показалось, что он немного пьян. Говорил он нормально и держался уверенно, но в его голосе и манере двигаться что-то изменилось, словно он долго таскал на себе что-то тяжелое.

— Итак, — начал я, — возникли какие-то проблемы?

Сэм снова приложился к бокалу. Свет от торшера резко делил его на две половины, темную и светлую.

— Помнишь ту запись в пятницу? — спросил он. — На кассете.

Я немного расслабился.

— Да, и что?

— Я не сообщал о ней дяде.

— Нет?

— Нет. Я размышлял о ситуации все выходные. Но так и не позвонил. — Сэм прочистил горло. — Вместо этого я пошел к О'Келли. — Он откашлялся. — Сегодня днем. С кассетой. Поставил ее, дал ему прослушать и объяснил, что второй собеседник — мой дядя.

— Здорово, — усмехнулся я.

Честно говоря, я от него не ожидал подобного. Это произвело на меня впечатление.

— Нет, — покачал головой Сэм. Он посмотрел на свой бокал и поставил его на столик. — Знаешь, что он мне сказал?

— Что?

— Он спросил: «Ты спятил?» — Сэм засмеялся. — Господи, я думал, он поймет… О'Келли потребовал, чтобы я стер пленку, отменил прослушку и забыл про Эндрюса. «Это приказ», — заявил он. По его словам, у нас нет никаких доказательств, что Эндрюс как-то причастен к убийству, и если мы немедленно все не прекратим, то оба вылетим из отдела. Может, не прямо сейчас и по другому поводу, но результат будет тот же: нас отправят патрульными в какую-нибудь глушь, где мы станем гнить до конца дней. О'Келли сказал: «Считай, что этого разговора не было, а пленки никогда не существовало».

Сэм говорил все громче. Дверь спальни Хизер выходила в гостиную: я не сомневался, что она подслушивает у замочной скважины.

— Шеф хочет прикрыть его? — уточнил я, понизив голос и надеясь, что Сэм последует моему примеру.

— Ну, явно намекал на нечто подобное, — с мрачной иронией проговорил он. В его устах сарказм звучал как-то непривычно: он придавал Сэму сходство не с прожженным циником, а с разочарованным подростком. Мой гость откинулся в кресле и взъерошил волосы. — Знаешь, я не ожидал. Рассматривал все варианты, но такое… даже в голову не приходило.

Если честно, до этой минуты я не принимал расследования Сэма всерьез. Международные компании, хитроумные скупщики, закулисные сделки: все казалось мне далеким и надуманным, почти смешным, как какой-нибудь блокбастер с Томом Крузом. Они не имели никакого отношения к реальной жизни. Поэтому то, что я теперь уловил в глазах Сэма, застало меня врасплох. Он не был пьян, ничего подобного: если что-то выбило его из колеи, то эти два удара, два предательства: дяди и О'Келли. Для Сэма они были как гром с ясного неба. На мгновение мне захотелось как-нибудь утешить его, объяснить, что такое случается со всеми, это не смертельно.

— Что мне делать? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. Мы часто бывали вместе, но это не делало нас закадычными друзьями. В любом случае я находился не в том положении, чтобы давать разумные советы. — Прости за дурацкий вопрос, но почему ты решил прийти ко мне?

— А к кому еще? — негромко возразил Сэм. Он поднял голову, и я увидел, что его глаза налиты кровью. — Я не могу пойти к своей семье. Это их убьет, понимаешь? У меня есть друзья, но они не копы, а тут нужна полиция. Кэсси… не хочу ее впутывать. Ей и так несладко. В последние дни она выглядит ужасно. Ну а ты… ты уже и так все знаешь, и мне надо с кем-то побеседовать, прежде чем принять решение.

Я думал, что в последнее время выглядел не менее плачевно, и мне польстила мысль, что, выходит, я это хорошо скрывал.

— Решение? Но что ты можешь сделать?

— У меня есть Майкл Кили, — напомнил Сэм. — Могу отдать ему пленку.

— Помилуй Бог. Тебя уволят раньше, чем они напечатают статью. К тому же я не уверен, что это вообще законно.

— Знаю. — Он протер глаза тыльной стороной ладони. — А ты считаешь, я так и должен поступить?

— Я этого не говорил.

Виски на пустой желудок не пошло мне впрок. Я положил в напиток какой-то старый лед, и теперь он отдавал тухлятиной.

— А если я это сделаю, что будет, как ты думаешь?

— Ну, тебя уволят. Или отдадут под суд. — Сэм молчал. — Устроят что-то вроде трибунала. Если выяснится, что твой дядя сделал что-то плохое, его пожурят, отстранят на пару лет от дел, а потом все пойдет как прежде.

— Но автострада… — Сэм потер лицо. — Я плохо соображаю… Если промолчу, шоссе проведут прямо по раскопкам, хотя в этом нет необходимости.

— Его и так там проведут. Если ты обратишься в прессу, чиновники скажут: «Ах, ах, как жаль, но уже слишком поздно», — и преспокойно продолжат стройку.

— Ты полагаешь?

— Ну да. Конечно.

— А как же Кэти? — пробормотал Сэм. — Может, ее из-за этого и убили. Вдруг Эндрюс нанял киллера? И мы его отпустим?

— Не знаю, — буркнул я.

Я спрашивал себя, как долго Сэм собирается здесь торчать.

Некоторое время мы сидели молча. В соседней квартире началась вечеринка: играла музыка, слышались громкие голоса, какая-то девица визжала: «Ну я же говорила, говорила!» Хизер постучала в стену, шум на секунду смолк, затем раздался взрыв смеха.

— Знаешь мое первое детское воспоминание? — произнес Сэм. — Когда Реда выбрали в парламент, мне было три или четыре года, но в тот день мы всей семьей приехали в Дублин, чтобы присутствовать на открытии новой сессии. Был чудесный день, солнечный и яркий. Меня одели в новенький костюм. Я плохо сознавал, что происходит, но понимал, что это важно. Все выглядели счастливыми, а мой папа сиял от гордости. Он поднял меня на плечи, чтобы я мог лучше все видеть, и крикнул: «Это твой дядя, сынок!» Ред стоял на ступеньках, махал рукой и улыбался. Я закричал: «Это мой дядя!» — и все вокруг засмеялись, а он мне подмигнул… У нас в гостиной висит фото.

Я думал, что отца Сэма, вероятно, не так уж шокировали бы новости о брате, но самого Сэма это вряд ли могло бы утешить.

Он взъерошил волосы.

— Еще дом, — продолжил Сэм. — Ты ведь знаешь, что у меня есть дом?

Я кивнул. Я уже догадывался, к чему он клонит.

— Ну да, хороший дом, четыре спальни. Вообще-то сначала я искал просто квартиру, но Ред сказал, что… короче, на тот случай если я обзаведусь семьей… Я подумал, что вряд ли смогу позволить себе что-нибудь более или менее приличное, но он… Ред познакомил меня с застройщиком. Сказал, что они старые друзья и мы договоримся полюбовно.

— Ясно, — кивнул я. — И вы договорились. Вряд ли ты теперь что-либо изменишь.

— Я могу продать дом по той же стоимости. Например семейной паре, которой не по карману настоящая цена.

— А зачем? — Разговор начал действовать мне на нервы. Сэм напоминал мне какого-то незадачливого святого, мужественно старавшегося выполнить свой долг среди безумной вьюги, сводящей его усилия к нулю. — Самосожжение — замечательный поступок, но толку от него не много.

— Самосожжение тут ни при чем, — хмуро возразил Сэм и взял бокал. — Ты считаешь, я должен махнуть на все рукой?

— Понятия не имею, что ты должен. — На меня вдруг накатили усталость и тошнота. «Ну и неделька», — подумал я. — И вообще я не тот человек, который может тебе что-нибудь подсказать. Просто не вижу смысла делать из себя мученика, лишаться дома и ломать карьеру, если от этого никому нет пользы. Ты не сделал ничего плохого, верно?

Сэм взглянул на меня.

— Верно, — произнес он с едва заметной горечью. — Я ничего не сделал.

В эти дни похудела не только Кэсси. Я не помнил, когда нормально ел в последний раз — обед из трех блюд и все такое, — и почти не замечал, как по утрам моя бритва аккуратно обходит незнакомые впадинки на скулах, зато в тот вечер, достав из шкафа костюм, я обнаружил, что он болтается на мне как на вешалке. Когда идет следствие, многие детективы теряют или набирают вес (Сэма и О'Гормана в такие дни обычно раздувало от нездоровой пищи). При моем росте это не особенно заметно, но теперь дело зашло слишком далеко: мне надо было или купить новый костюм, или смириться с тем, что я стал похож на Чарли Чаплина.

Факт, которого не знала даже Кэсси: в двенадцать лет я был толстым мальчиком. Не как бесформенные дети, которые с трудом перекатываются с боку на бок в передачах об ужасном будущем человечества; на фото тех лет я выгляжу просто крупным, немного полноватым, очень высоким для своего возраста и неловким. Однако чувство у меня возникло такое, словно собственное тело изменило мне и я превратился в монстра. Несколько месяцев я растягивался вверх и в ширину, пока не перестал узнавать себя, и это походило на какой-то глупый и жестокий розыгрыш, неизменно повторявшийся каждый день. А тем временем Питер и Джеми оставались такими же, как раньше, — длинноногими, легкими и стройными подростками, разве что стали чуть выше и старше.

Мой «толстый» период закончился довольно быстро: еда в интернате была традиционно отвратительной, и тем, кто чувствовал себя нормально, не скучал по дому и быстро рос, не хватало нормальной пиши. Что касается меня, в первый год я вообще почти ничего не ел. Сначала воспитатель заставлял меня сидеть за обеденным столом — иногда это продолжалось несколько часов, — пока я не проглатывал хотя бы несколько кусочков, потом я наловчился незаметно складывать еду в маленький пакетик и прятать в карман, чтобы выбросить на улице. Мне кажется, пост — самая глубокая форма бессознательной молитвы. Я смутно верил, что, если буду долго лишать себя пищи, Питер и Джеми вернутся и все снова станет хорошо. К началу второго года я стал высоким, угловатым и худым, как положено нормальному подростку.

Не знаю, почему я так ревниво берег этот секрет. Видимо, считал, что именно из-за него я отстал тогда в лесу. Я был толстым, неуклюжим, медленно бегал и боялся спрыгнуть со стены. Порой я думаю о зыбкой и неуловимой линии, отделяющей спасенных от погибших, а иногда — о древних божествах, которые требовали лишь самых чистых и бесстрашных жертв. Кто знает, может, кто-то или что-то, забравшее Питера и Джеми, просто не сочло меня достойным?

19

Во вторник я наконец отправился за своей машиной в Нокнари. Будь у меня выбор, я предпочел бы никогда не вспоминать об этом месте, но мне надоело добираться на работу в давке и потеть в переполненных автобусах. Кроме того, в воскресенье я собирался сделать покупки в супермаркете, пока Хизер не встала на дыбы.

Автомобиль стоял на обочине. Я нашел его в том же состоянии, в каком оставил, если не считать того, что за эти дни он покрылся грязью и кто-то написал на дверце пальцем: «Есть и в белом варианте». Пройдя мимо переносных домиков (все пустовали, только в главной конторе громко сморкался Хант), я зашагал через поле, чтобы найти термос и спальный мешок.

Атмосфера на раскопках изменилась: больше не слышалось ни веселых криков, ни стрельбы из водометов. Все работали мрачно и молчаливо, как каторжники на галерах, поддерживая быстрый и жесткий темп. Я прикинул, что строительство начнется в понедельник, — значит, у них всего неделя. Увидел, как Мел перестала размахивать мотыгой и выпрямилась, взявшись рукой за спину. Пару минут она тяжело дышала, опустив голову, словно не могла держать ее прямо, но потом перевела дух и опять взялась за инструмент. Серое небо тяжело и низко висело над головой. В поселке громко орала сигнализация.

Лес выглядел неприступным и угрюмым. Мне с первого взгляда стало ясно, что я не хочу идти туда. Спальный мешок наверняка уже весь размяк и раскис, в нем поселились муравьи или еще какие-то твари, и толку от него все равно не будет. Так стоит ли он того, чтобы погружаться в лесную глушь? Пусть кто-нибудь из археологов или местных детишек найдет и возьмет его себе, если к тому времени он окончательно не сгниет.

Я опаздывал на работу, но при виде леса на меня вдруг навалилась усталость и я решил немного отдохнуть. Присев на какой-то полуразрушенной стене, я устроился поудобнее и закурил. Коренастый паренек с короткой челкой — я его смутно помнил по допросам — поднял голову и заметил меня. Вероятно, мой пример его вдохновил: он воткнул в землю совок, присел на корточки и достал из кармана джинсов смятую пачку сигарет.

Марк работал выше по холму, на насыпи, вгрызаясь в маленький клочок земли, но как только парень вынул сигарету, мгновенно встрепенулся и набросился на него как коршун.

— Эй, Мэйкер, ты чем занимаешься?

Тот подскочил от неожиданности, выронил пачку и поднял ее из грязи.

— Покурить хотел. А что такого?

— Перекур во время перерыва.

— Да я быстро. Могу рыть и курить одновременно. Пять секунд, чтоб чиркнуть зажигалкой и…

Марк не дал ему договорить.

— У нас нет пяти секунд. У нас даже секунды лишней нет. Тебе что, совсем мозги отшибло? Думаешь, ты еще в школе, лоботряс чертов? Все в игрушки играешь, да?

Он сжал кулаки и набычился, будто хотел броситься в драку. Другие археологи перестали работать и смотрели на них, опустив инструменты. Я подумал, что сейчас произойдет стычка, но Мэйкер фальшиво рассмеялся и шагнул назад, шутовски вскинув руки.

— Расслабься, парень, — сказал он. Взяв сигарету двумя пальцами, Мэйкер подчеркнуто аккуратно засунул ее в пачку.

Марк сверлил его взглядом, пока тот не присел на корточки и, взявшись за совок, не приступил к работе. Затем он развернулся и направился обратно к насыпи. Мэйкер бесшумно вскочил на ноги и последовал за ним, передразнивая его прыгучую походку и дергаясь как обезьяна. Кто-то приглушенно прыснул. Довольный собой Мэйкер приставил совок к паху и покачал бедрами в спину Марку. На фоне неба его силуэт выглядел непристойным и гротескным, как фигурка древнего божка на античном фризе. Воздух был наэлектризован, и меня выворачивало от этой клоунады. Я впился ногтями в стену. Хотелось связать его или избить: что угодно, лишь бы прекратить кривлянье.

Археологам это быстро надоело, и они вернулись к работе, а Мэйкер показал Марку палец и заковылял обратно с таким видом, словно все еще смотрели на него. Мысленно я возблагодарил Бога, что мне больше никогда не придется быть подростком. Погасил о камень сигарету, стал застегивать пальто и уже хотел двинуться к машине, как вдруг меня словно ударили кулаком в живот. Совок…

На мгновение я прирос к земле. Сердце бешено затрепыхалось где-то в горле. Потом я застегнул последнюю пуговицу, нашел Шона среди согнувшихся над землей работников и быстро зашагал к нему. Голова у меня кружилась, точно я шел по воздуху в двух футах от земли. Археологи бросали на меня косые взгляды, в которых было больше усталости, чем недовольства.

Шон копал совком землю вокруг кучки камней. Он был в черной шляпе и наушниках и покачивал головой в такт беззвучной музыке.

— Шон! — позвал я.

Он меня не слышал, но когда я приблизился, на него упала моя тень, и Шон поднял голову. Сунув руку в карман, он выключил звук и снял наушники.

— Шон, мне надо с тобой поговорить.

Марк оглянулся на нас, раздраженно дернул головой и снова с яростью впился в насыпь.

Я отвел Шона к своему автомобилю. Он уселся на капот «лендровера» и достал из куртки завернутый в бумагу пончик.

— А что случилось? — дружелюбно спросил он.

— Помнишь, в тот день, когда нашли тело Кэти, мы вызвали на допрос Марка? — Мой вопрос прозвучал спокойно и небрежно, словно речь шла о каком-то пустяке. Если ты детектив, это входит в твою плоть и кровь: что бы ни стряслось, будь ты хоть до мозга костей измучен или потрясен, твой голос звучит сдержанно и ровно, а речь течет плавно. — После того как мы привезли его обратно, ты жаловался, что у тебя пропал совок.

— Ну да, — закивал он. — Ничего, что я ем? Просто умираю с голоду. Но Марк сотрет меня в порошок, если я перекушу на работе.

— Все в порядке, — заверил я. — Ты нашел свой совок?

Шон покачал головой:

— Не-а. Пришлось купить новый. Сволочи!..

— Ладно, а теперь попытайся вспомнить, — продолжил я. — Когда ты видел его в последний раз?

— В хранилище, — ответил он не раздумывая. — Когда нашел ту монету. А вы что, хотите арестовать того, кто его стырил?

— Не совсем. Что там насчет монеты?

— Ну, это я ее отыскал… Было много шума — ведь она оказалась очень старая, а мы за весь сезон откопали только десять монет. Я принес показать ее доктору Ханту в хранилище — само собой, на совке, старые монеты нельзя трогать, а то жир с пальцев может их повредить и все такое, — ну и он тоже разволновался, начал копаться в справочниках, чтобы ее определить, а потом стукнуло полшестого, мы пошли по домам, и я забыл свой совок на столе в хранилище. Когда я явился туда утром, он уже исчез.

— И это произошло в четверг, — пробормотал я, чувствуя, как сильно забилось сердце. — В тот день, когда мы пришли поговорить с Марком.

Надеяться было в общем-то не на что, но в голове у меня звенело, я чувствовал себя одураченным и уставшим, хотелось отправиться домой и завалиться спать.

Шон покачал головой, облизывая пудру с грязных пальцев.

— Нет, раньше, — возразил он. — Просто я про него не сразу вспомнил, он был мне не особо нужен — мы тогда долбили мотыгами эту чертову дренажную канаву, — и потом я подумал, что кто-то у меня одолжил его и забыл отдать. А в тот день, когда вы приехали за Марком, он мне как раз понадобился, но все твердили: «Нет, это не я, я его не брал», — и все такое.

— А что, его можно как-то отличить?

— Конечно. У него мои инициалы на рукоятке. — Шон отхватил большой кусок пончика. — Я еще давно выжег на ней буквы, — продолжил он, — когда лил дождь, и нам нечего было делать. У меня есть швейцарский нож, я накалил над зажигалкой штопор и…

— Тогда ты говорил, что его взял Мэйкер. Почему?

Шон пожал плечами:

— Не знаю, он способен на такие штучки. Какой смысл красть совок, если на нем мои инициалы? Вот я и решил, что он взял его, чтобы позлить меня.

— И ты по-прежнему думаешь на него?

— Нет. До меня лишь позднее дошло — доктор Хант запер дверь, а у Мэйкера не было ключей… — Он вдруг замолчал. — Стойте, это что, орудие убийства? Вот черт!

— Нет. Ты не помнишь, в какой день ты нашел монету?

Шон был разочарован, но постарался вспомнить, глядя в небо и болтая ногами.

— Труп обнаружили в среду, верно? — Покончив с пончиком, он свернул бумажку в шарик, подбросил в воздух и шлепком ладони запустил в траву. — За день до этого мы копали ту чертову канаву — значит, не во вторник. Днем раньше. В понедельник.

Я и сейчас иногда вспоминаю разговор с Шоном. Вспоминаю с приятным чувством, хотя в нем неизбежно присутствует оттенок горечи. Вероятно, пока рано судить, но мне кажется, это был пик моей карьеры. В операции «Весталка» мало эпизодов, которыми я могу гордиться, но в то утро — несмотря на все, что случилось до или после, — я действовал безошибочно и точно.

— Ты уверен? — уточнил я.

— Да. Доктор Хант может подтвердить — он записал ее в журнал. А что, я, типа, свидетель? Буду выступать в суде?

— Вполне возможно, — подтвердил я. Усталость исчезла, мозг работал четко и ясно, взвешивая все варианты. — Я сообщу.

— Красота, — ухмыльнулся Шон. Похоже, это вознаградило его за неудачу с орудием убийства. — И мне дадут защиту свидетеля?

— Нет, но у меня к тебе просьба. Ты должен вернуться к остальным и рассказать, что я спрашивал тебя о незнакомце, которого ты видел за несколько дней до убийства. Просил описать его подробнее. Сделаешь?

Пока у меня не было никаких фактов и улик, я не хотел спугнуть дичь.

— Еще бы, — энергично закивал Шон. — Все шито-крыто. Молчок.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Потом я тебя позову.

Он спрыгнул с капота и зашагал к остальным, почесывая затылок под черной шляпой. Рот у него был измазан сладкой пудрой.

Я проверил информацию у Ханта, который просмотрел журнал находок и подтвердил слова Шона: монету нашли в понедельник, за несколько часов до смерти Кэти.

— Вещь замечательная, — сообщил мне Хант. — Просто замечательная. Мы потратили много времени, чтобы ее идентифицировать. У нас нет специалиста по монетам, сам я медиевист.

— У кого еще есть ключ от хранилища? — спросил я.

— Пенни эпохи Эдуарда Шестого, год примерно тысяча пятьсот пятидесятый, — пробормотал Хант. — От хранилища? Я правильно понял?

— Да, от хранилища. Мне сказали, что его запирают на ночь. Это правда?

— Да-да, всегда запираем. Там в основном глиняные черепки, но кто знает…

— И у кого ключ?

— Ну у меня, конечно. — Он снял очки и подслеповато заморгал, протирая их краем джемпера. — Еще у Марка и Дэмиена — чтобы проводить экскурсии. Людям нравится смотреть находки, правда?

— Да. Очень нравится.

Я вернулся к машине и позвонил Сэму. «Лендровер» стоял под большим каштаном, и вся крыша была усыпана его плодами. Дожидаясь, пока Сэм возьмет трубку, я вылущил один шипастый «ежик» и стал подбрасывать орешек в воздух: обычный звонок, может, назначаю кому-нибудь свидание или звоню домой, ничего серьезного.

— О'Нил, — ответил Сэм.

— Сэм, это Роб. — Я зажал орех в ладони. — Я в Нокнари, на месте раскопок. Я хочу, чтобы ты, Кэсси и пара «летунов» срочно приехали сюда вместе с опергруппой из отдела. Если сможешь, захвати Софи Миллер. Пусть они возьмут металлоискатель и человека, который умеет с ним работать. Жду вас на въезде в поселок.

— Понял! — бросил Сэм и повесил трубку.

У него ушел почти час, чтобы собрать команду и приехать в Нокнари. Я отогнал автомобиль за холм, подальше от археологов, и присел на капот. В воздухе пахло травой и надвигавшейся грозой. Дальние холмы скрылись в облаках, лес почти растворился в дымке — казалось, на всем свете не осталось ничего, кроме Нокнари. Детей снова стали выпускать на улицу — я слышал их звонкий смех и крики, доносившиеся из поселка. Где-то продолжала работать сигнализация, уныло лаяла собака.

Я вздрагивал от каждого звука, кровь толчками ходила по всему телу. Голова кипела как котел, складывая и сортируя кусочки фактов и обдумывая те слова, которые я должен сказать приехавшей команде. В крови по-прежнему бурлил адреналин, но мне становилось яснее, что, если я прав, убийство Кэти Девлин почти наверняка не имеет ничего общего с исчезновением Питера и Джеми. По крайней мере ничего такого, что можно предъявить в суде.

Погрузившись в мысли, я почти забыл, зачем здесь стою. Подняв голову, я как-то со стороны и отчужденно увидел темные машины и белый фургон, мягко и почти бесшумно подкатившие к городку и плавно распахнувшие двери. Оттуда выскочили люди в черном и эксперты, вооруженные блестящими, как у хирургов, инструментами и готовые выпотрошить всю эту местность почище всяких археологов. Дверцы с легким звуком хлопнули в набухшей от влаги тишине.

— Что случилось? — крикнул Сэм.

Он привез О'Гормана, Суини и какого-то рыжего парня, которого я смутно помнил по первым неделям в оперативном штабе. Они подошли ко мне вместе с Софи, натягивавшей на ходу перчатки и маячившей за плечом Сэма Кэсси.

— В ночь, когда убили Кэти Девлин, — произнес я, — из запертого домика на месте раскопок исчез совок. Археологи пользуются совками с металлической лопаткой в форме листа, которая насажена на деревянную рукоятку длиной в пять-шесть дюймов, с закругленным концом и сужением в сторону лезвия. Пропавший совок до сих пор не найден; от других отличается тем, что на его рукоятке выжжены буквы Ш К — инициалы его владельца. Шона Каллагана. Он утверждает, будто забыл инструмент в домике для хранения археологических находок в понедельник, примерно в половине шестого вечера. Совок совпадает с описанием предмета, использованного для сексуального насилия над Кэти. Никто не знал, что он окажется в хранилище, — значит, это оружие импровизированное и убийство могло произойти в самом домике. Софи, ты можешь начать прямо оттуда?

— Несите люминол, — велела Софи одному из своих помощников. Тот мгновенно отделился от группы и полез в фургон.

— Ключ от хранилища находок есть у троих, — продолжил я. — У Йена Ханта, Марка Хэнли и Дэмиена Доннели. Шона Каллагана тоже исключать нельзя — он мог придумать историю с пропажей. У Ханта и Хэнли есть машина, значит, они могли спрятать или перевезти труп в багажнике. Насколько я знаю, у Каллагана и Доннели автомобилей нет, поэтому им пришлось бы прятать тело где-то поблизости — например, на месте раскопок. Мы должны тщательно прочесать это место и молить Бога, чтобы тут остались какие-нибудь улики. Искать надо совок, полиэтиленовый пакет со следами крови и место преступления.

— А у них имеются ключи от других домиков? — спросила Кэсси.

— Надо выяснить.

Помощник Софи вернулся, неся в одной руке набор с люминалом, а в другой — рулон оберточной бумаги. Мы переглянулись, кивнули друг другу и двинулись вниз, в сторону раскопок.

Прорыв в деле — то же самое что прорыв дамбы. Лавина событий вдруг трогается с места и неудержимо несется вниз. Все силы и энергия, которые ты неделями вкладывал в работу, внезапно поворачивают вспять и обрушиваются на тебя, увлекая в свой водоворот. В этот день я забыл, что терпеть не могу О'Гормана, Нокнари сводит меня с ума и я двадцать раз чуть не провалил дело. Забыл даже о том, что произошло между мной и Кэсси. Наверное, это одна из тех причин, которая цепляет меня в работе: возможность выбросить все из головы, не мучиться разной чепухой и стать просто частью отлично смазанной живой машины.

Выйдя в поле, мы на всякий случай рассыпались широкой цепью. Археологи угрюмо посматривали в нашу сторону, но работу не прекратили.

— Марк! — позвал я. Он копался в насыпи; мой окрик заставил его вздрогнуть, и он резко встал, глядя на меня. — Мне нужно, чтобы вы собрали людей в столовой.

Марк вспыхнул:

— Какого дьявола! Что вам еще нужно? Чего вы боитесь? Даже если мы найдем Святой Грааль, в понедельник утром здесь все превратят в асфальт. Вы что, не можете дать спокойно поработать несколько дней?

Я подумал, что сейчас он на меня накинется, но рядом выросли О'Горман и Суини.

— Эй, остынь, паренек! — с угрозой бросил О'Горман.

— Пошел ты со своим «пареньком»! Мы закончим вечером в пятницу, и все, что вы хотите нам сказать, может подождать до окончания работ. Мы никуда не денемся.

— Марк! — резко вмешалась Кэсси. — Строительство шоссе тут ни при чем. Вот что мы сейчас сделаем: с нами пойдете вы, Дэмиен Доннели и Шон Каллаган. Это не обсуждается. Если вы не будете нам мешать, остальная команда останется работать под присмотром детектива Джонстона. Согласны?

Марк жег ее взглядом еще пару секунд, потом сплюнул в грязь и развернулся к Мел, которая уже спешила к нему. Он отрывисто дал ей несколько инструкций, тыча пальцем в разные части поля, затем легонько хлопнул по плечу и зашагал к домикам, раздраженно сунув руки в карманы. О'Горман последовал за ним.

— Шон и Дэмиен! — позвал я.

Шон бодро приблизился и протянул руку, а когда я ее проигнорировал, заговорщицки подмигнул. Дэмиен едва плелся, подтягивая на ходу рабочие штаны. Виду него был такой, словно его только что контузило, но меня это не удивило.

— Нам надо с вами поговорить, — сказал я. — Посидите пока в столовой, а потом мы отвезем вас в штаб.

Оба уставились на меня, разинув рот. Я развернулся и ушел, прежде чем они успели что-нибудь спросить.

Мы поместили их в столовой вместе со взбудораженным доктором Хантом, теребившим в руках какие-то бумаги, и оставили под присмотром О'Гормана. Хант с такой готовностью разрешил нам осмотреть поле, что это еще ниже переместило его в списке подозреваемых. Марк потребовал предъявить ордер, но замолчал, когда я ответил, что с удовольствием это сделаю, если он согласится подождать несколько часов. Софи с командой сразу отправилась в хранилище и стала лепить на окна бумагу. Джонстон с блокнотом в руках ходил среди археологов, проверял совки и отводил людей в сторону для короткого допроса.

— Ключи подходят для всех домиков, — сообщила Кэсси, выйдя из столовой. — По одному экземпляру есть у Ханта, Марка и Дэмиена. Шону ключ не дали. Дубликатов тоже нет. Все утверждают, что никогда не теряли и не одалживали другим свои ключи.

— Тогда начнем с домиков, — предложил я, — а затем, если потребуется, прочешем все снаружи. Сэм и Кэсси, возьмите инструменты, а мы с Суини пойдем в офис.

Офис оказался небольшим помещением, набитым книгами и цветочными горшками на просевших полках. На столе громоздились кипы бумаг, кружки, глиняные черепки, фигурки из слоновой кости и старый компьютер. Мы с Суини работали быстро и уверенно, выдвигая ящики, снимая с полок книги и водружая на место. Я сам не знал, что хотел найти. Тело тут спрятать негде, а насчет совка и окровавленного пакета я не сомневался, что их бросили в реку или зарыли на месте раскопок, где для поисков нам понадобится уйма везения и времени, не говоря уже о металлоискателе. Надежду я возлагал на Софи с ее командой и на те загадочные ритуалы и обряды, которые они сейчас устраивали в хранилище. Мои руки машинально скользили по полкам, я напряженно, до боли в ушах, вслушивался в каждый звук, ожидая приближавшихся шагов и голоса Софи. Когда Суини уронил ящик и выругался, я чуть не заорал, чтобы он заткнулся.

Постепенно до меня стало доходить, во что я себя впутал. Мог бы просто позвонить Софи, попросить ее приехать и проверить домик для находок, так чтобы в случае неудачи все осталось между нами. Вместо этого я решил обыскать целое поле и собрал едва ли не всех людей, участвовавших в деле. Не хотелось даже думать, что со мной сделает О'Келли, если окажется, что я попал пальцем в небо.

Мне показалось, что прошел час, прежде чем снаружи послышалось:

— Роб!

Я вскочил с пола, рассыпав какие-то бумаги, но это был голос Кэсси: звонкий, чистый и веселый. Она взлетела по ступенькам, настежь распахнула дверь и вбежала в комнату.

— Роб, мы его нашли. Совок. В домике для инструментов, под горой брезента…

Кэсси раскраснелась и запыхалась от спешки, забыв, что мы с ней почти не разговариваем. Я и сам об этом забыл. От ее голоса в сердце пошло знакомое тепло.

— Останься здесь, — сказал я Суини, — продолжай искать. — И поспешил за Кэсси. Она уже мчалась обратно к домику, перепрыгивая на бегу через лужицы и ямы.

В сарайчике для инструментов все было перевернуто вверх дном: опрокинутые тележки, сваленные в угол груды мотыг и лопат, шаткие стопки сетчатых корзин, циновки из пенопласта и ядовито-желтые сигнальные комбинезоны (на верхнем кто-то нарисовал указывавшую вниз стрелку и написал: «Ногу вставлять сюда»). Все это покрывала толстая корка сухой грязи. Кое-кто хранил здесь даже велосипеды. Кэсси и Сэм работали слева направо: уже обследованная левая часть помещения бросалась в глаза идеальной чистотой и аккуратностью.

Сэм стоял на коленях в дальней части домика, между сломанной тележкой и кипой непромокаемых брезентов, приподняв один из них рукой в резиновой перчатке. Мы поспешно пробрались среди мусора и лома и присели рядом с ним.

Совок торчал за кучей брезентовых накидок, зажатый между ними и стеной. Кто-то втиснул его туда с такой силой, что он разорвал прочный материал. Лампочки на потолке не было, поэтому в домике даже при настежь открытых дверях стоял тусклый полумрак. Сэм включил фонарь и посветил на рукоятку: на лакированной деревяшке чернели две большие неровные буквы, выведенные готическим шрифтом — Ш К.

Наступило долгое молчание; где-то вдалеке под заунывный вой сигнализации лаяла собака.

— Похоже, брезент использовался очень редко, — заметил Сэм. — Он лежит в самом дальнем углу, за сломанными инструментами и прочим барахлом. Кстати, Купер вроде говорил, что после убийства ее во что-то завернули?

Я поднялся с колен и стряхнул пыль.

— Значит, это было здесь, — пробормотал я. — Ее семья сходила с ума, обыскивая окрестности, а она лежала тут.

Наверное, я встал слишком резко: помещение качнулось и поплыло у меня перед глазами, в ушах зазвенело.

— У кого есть камера? — спросила Кэсси. — Надо это сфотографировать, прежде чем мы все упакуем.

— Камера у Софи, — ответил я. — Ее парни тоже должны поработать.

— Взгляните! — перебил нас Сэм и посветил фонарем в правую часть домика, где лежали большие полиэтиленовые пакеты с новыми перчатками вроде тех, что используют садовники: резиновыми спереди и сетчатыми сзади. — Если бы мне понадобились перчатки, я бы просто взял их, а затем убрал обратно.

— Эй, детективы! — крикнула Софи.

Кэсси резко развернулась, глядя на совок.

— Я останусь, — кивнул Сэм. — А вы идите.

Софи стояла на крыльце хранилища с ультрафиолетовым фонариком в руке.

— Что ж, — усмехнулась она, — вот вам и место преступления. Он пытался все вычистить, но… Заходите.

Эксперты столпились в углу: один держал два больших черных распылителя, Хелен стояла с камерой в руках, испуганно глядя на нас поверх марлевой повязки. Комната была мала для пяти человек, а их зловещий вид — маски, инструменты, резиновые перчатки — придавал домику сходство с походной пыточной камерой в лагере повстанцев. Заклеенные бумагой окна и голая лампочка под потолком усиливали впечатление.

— Держитесь у стола, — предупредила Софи. — Не подходите к полкам.

Она захлопнула дверь — все невольно вздрогнули — и залепила лентой светлую щель вдоль косяка.

Люминол дает реакцию даже с мельчайшими частицами крови и заставляет их светиться в ультрафиолетовых лучах. Вы можете закрасить испачканную стену, тщательно отдраить забрызганный ковер, десятки лет скрываться от правосудия — люминол мгновенно и безжалостно выявит все подробности убийства. «Если бы у Кирнана и Маккейба был люминол, — подумал я, — они могли бы одолжить какой-нибудь самолет для опыления посевов и обрызгать им весь лес». Я с трудом удержался от истерического смеха. Мы с Кэсси встали у стола. Софи попросила у эксперта распылитель, включила свой фонарик и погасила лампочку на потолке. Наступил непроглядный мрак, в котором слышалось шумное дыхание людей.

Вскоре зашипел наконечник распылителя, и в темноте поплыл красный глазок камеры. Софи присела на корточки и посветила фонариком возле полок.

— Вот, — сказала она.

Кэсси издала нечленораздельный звук. На полу, точно размазанные кистью на какой-то абстрактной психоделической картине, засияли сине-белые пятна: кривые линии в том месте, где кровь брызнула струей, зернистые кляксы там, где остались высохшие лужицы, широкие мазки, оставшиеся после отчаянных попыток вычистить следы. Кровь ядовитой пылью светилась в щелях, впадинах, на бугорках шершавых досок. Софи подняла фонарики и побрызгала еще раз: мелкие капли засверкали на нижней части полок, словно кто-то заляпал их жирными пальцами. Комната растворилась во мраке, исчезли бумажные завалы и мешки битых черепков, осталась лишь кромешная тьма и пять человек, зачарованно смотревших на воскресшее убийство.

Я пробормотал:

— Господи Иисусе.

Кэти Девлин умерла на этом полу. Мы будто застали убийцу на месте преступления.

— Это не может быть отбеливатель или хлорка? — на всякий случай спросила Кэсси.

Люминол может давать ложную реакцию с любыми веществами — от чистящего порошка до меди, но мы знали, что Софи не стала бы нас звать, не проверив все как следует.

— Мы взяли мазок, — ответила Софи, и я уловил сухие нотки в ее голосе. — Это кровь.

Меня вдруг охватило чувство нереальности. В последнее время я много думал о Кирнане, о его уютном домике на побережье и кошмарах по ночам. Мало кому из детективов удается уйти на пенсию, не имея на совести хотя бы одного проваленного дела, и какой-то ехидный голос внутри меня часто твердил, что операция «Весталка» — как раз мой случай. Теперь во мне что-то поспешно и почти болезненно перестраивалось, привыкая к мысли, что преступник не безликая фигура, явившаяся ниоткуда и исчезнувшая в никуда, сейчас он сидит в столовой недалеко от нас, сушит облепленные грязью сапоги и попивает чай под присмотром хмурого О'Гормана.

— Ну вот, — произнесла Софи.

Она выпрямилась и включила лампочку. Я растерянно смотрел на чистый пол.

— Взгляните, — пробормотала Кэсси.

На нижней полке лежат один из тех больших полиэтиленовых пакетов, в которых археологи хранили черепки.

— Если совок случайно попал под руку…

— Да ладно вам, — буркнула Софи. — Мы проверим все пакеты в радиусе мили.

В следующий момент мы услышали, как что-то громко забарабанило по окнам и по крыше: начался дождь.

20

Остаток дня дождь лил как из ведра; пробежав несколько ярдов от домика до машины, можно было промокнуть до нитки. Порой над холмами сверкали молнии и слышались раскаты грома. Мы оставили криминалистов делать свою работу, забрали Ханта, Марка и Дэмиена (а заодно обиженного Шона: «Я думал, мы партнеры!») и отвезли на работу. Подыскав подходящую комнату для допросов, мы стали проверять их алиби.

С Шоном все оказалось просто. Он делил квартиру в Рэтмайнсе с еще тремя парнями, которые помнили ночь убийства Кэти. Вечером одна из подружек справляла день рождения, и они отправились на вечеринку, где Шон веселился до четырех утра, пока его не стошнило на чьи-то ботинки и он не заснул на диване. Человек тридцать могли подтвердить, где Шон находился и какую музыку слушал.

Трое других были под вопросом. Алиби Ханта подтверждала только жена, а Марка — Мел. Дэмиен жил в Рэтфарнхэме с овдовевшей матерью, которая рано ложилась спать, но не сомневалась, что ее сын находился дома до утра. Детективы терпеть не могут подобных свидетелей, ненадежных и упрямых. Я могу рассказать десятки случаев, когда мы знали «кто, как, где и почему», но все дело разбивалось о какую-нибудь мамочку, со слезами на глазах клявшуюся, что ее сынок весь вечер смотрел телевизор.

— Ладно, — сказал О'Келли, когда мы разобрались с Шоном и отпустили его домой. Он простил меня и дружески пожал руку, после чего осведомился, нельзя ли ему продать историю газетам. Я заверил, что, если он это сделает, каждый вечер лично буду наведываться с обысками на его квартиру. — Один выбыл, трое остались. На кого делаете ставки, парни?

Теперь, когда подозреваемый сидел в соседней комнате, — хотя мы пока не знали, кто из троих, — шеф заметно повеселел.

— Дэмиен, — произнесла Кэсси. — Подходящий тип.

— Марк признал, что в тот день находился там, — заметил я. — И он единственный, у кого есть хоть какой-то мотив.

— Насколько нам известно. — Я понял ее намек, но не собирался касаться темы наемного убийства; по крайней мере не в присутствии О'Келли или Сэма. — И я не вижу его в этой роли.

— А я вижу.

Кэсси закатила глаза — нормальная реакция; я боялся чего-нибудь похуже.

— О'Нил? — спросил О'Келли.

— Дэмиен, — ответил Сэм. — Я приносил им чай. Только он взял чашку левой рукой.

Мы с Кэсси опешили, потом расхохотались. Шутка дошла не сразу — я уже давно забыл про леворукость, — но нервы у нас были так натянуты, что, начав смеяться, мы не могли остановиться. Сэм усмехнулся и пожат плечами, довольный произведенным эффектом.

— Не знаю, над чем вы ржете, — буркнул О'Келли, но у него тоже дрогнули губы. — Вам бы такую наблюдательность. А то болтаете про «кажется» или «не кажется»…

Меня уже душил смех, лицо покраснело, на глазах выступили слезы. Я закусил губу, чтобы успокоиться.

— О Господи, — выдохнула Кэсси. — Сэм, что бы мы без тебя делали?

— Ладно, хватит развлекаться! — приказал О'Келли. — Вы двое возьмите Доннели. О'Нил, бери Суини и еще кого-нибудь и прижмите Хэнли. А я найду пару парней, чтобы поболтать с Хантом и проверить свидетелей по алиби. Райан, Мэддокс, О'Нил — нам нужно признание. Без разговоров. — Он с оглушительным скрипом развернул свой стул и вышел из комнаты.

— Хорошая работа, парни! — воскликнул Сэм и пожал руку мне и Кэсси; рукопожатие было крепким и теплым. — Удачи.

— Если убийцу нанял Эндрюс, — заметил я, когда мы с Кэсси остались одни, — разразится скандал века.

Кэсси молча пожала плечами и допила кофе — день был очень длинным, и мы все подхлестывали себя кофеином.

— Как нам лучше за это взяться? — спросил я.

— Разговор надо вести тебе. В женщинах он ищет опоры и сочувствия: я буду иногда гладить его по головке. А мужчины его пугают, так что особенно не наседай. Если переборщишь, он впадет в ступор и захочет спрятаться. Не торопись и больше жми на совесть. Думаю, он с самого начала был в сомнениях и его все это здорово гнетет. Если давить на чувство вины, рано или поздно он сломается.

— Ладно, идем, — произнес я.

Мы пригладили волосы и дружно зашагали в комнату, где нас ждал Доннели.

Это был конец нашего партнерства. Мне бы хотелось подробно рассказать о ремесле допроса, о его странной и жестокой красоте, похожей на бой быков; о том, как это красота сияет в каждом слове, в каждой фразе напряженных и отточенных до совершенства диалогов, даже если речь идет о самых гнусных преступлениях, совершенных полным идиотом; о том, что великие детективы, как и великие танцоры, могут угадывать мысли и движения друг друга, сливаться в единое целое, исполняя свой чудесный танец. Я не знаю — и вряд ли узнаю, — были ли мы с Кэсси великими детективами — скорее всего нет, — но нам удалось создать команду, достойную учебников истории и песен бардов. Это был наш последний и лучший танец, который мы исполняли в тесной комнате с хлеставшим за окном дождем для одного-единственного обреченного и зачарованного зрителя.

Дэмиен сидел съежившись в кресле, притихший и напряженный, с нетронутым чаем. Когда я зачитал стандартное предупреждение, он посмотрел на меня так, словно я говорил на урду.

Месяц, миновавший после смерти Кэти, не пошел ему на пользу. Дэмиен был в широких штанах-хаки и обвисшем джемпере, но я заметил, что он сильно похудел и даже как будто уменьшился в росте. Его херувимская внешность подувяла, под глазами появились лиловые мешки, а между бровей прорезалась первая морщина. Цветение юности, которое могло длиться еще несколько лет, блекло буквально на глазах. Пока перемены были малозаметны, но я обратил на них внимание.

Мы начали с простых вопросов — над ними не требовалось особенно раздумывать. Он из Рэтфарнхэма, верно? Учится в колледже? Закончил второй курс? Как прошли экзамены? Дэмиен отвечал кратко, теребя край джемпера и явно пытаясь понять, к чему мы клоним, но не решаясь спрашивать. Кэсси перевела разговор на археологию, и понемногу он расслабился: выпустил из пальцев джемпер, заговорил длинными предложениями и даже пригубил чай, пока они вели приятную беседу об успехах экспедиции и неожиданных находках. Я слушал двадцать минут, пока не вмешался в разговор (терпеливая улыбка: «Простите, ребята, но нам пора перейти к делу, а то у нас у всех будут проблемы»).

— Ради Бога, Райан, еще две секунды, — попросила Кэсси. — Я никогда не видела брошь с кольцом. Как она выглядит?

— Я слышал, ее собираются отправить в Британский музей, — сказал Дэмиен, вспыхнув от удовольствия. — Она большая, из бронзы, с узором…

Он неопределенно покрутил пальцами, видимо, пытаясь изобразить узор.

— Нарисуете? — произнесла Кэсси, сунув ему блокнот и карандаш. Дэмиен послушно начал рисовать, сосредоточенно сдвинув брови.

— Что-то вроде этого, — сказал он, вернув блокнот. — Я плохо рисую.

— Ух ты, — благоговейно выдохнула Кэсси. — И это вы ее нашли? Господи, если бы я откопала нечто подобное, то лопнула бы от счастья.

Я заглянул через ее плечо: на листочке был изображен широкий круг с чем-то вроде крупной булавки, усеянной извилистыми линиями.

— Мило, — промолвил я.

Дэмиен действительно был левшой. По сравнению с телом его руки казались очень крупными, как лапы у щенка.

— Хант выбыл, — сообщил нам в коридоре О'Келли. — Судя по его показаниям, в понедельник он весь вечер пил чай и смотрел телевизор. Чертовы научные фильмы про каких-то сурикатов и еще про Ричарда Третьего — он рассказал нам в подробностях, хоть уши затыкай. Жена повторила то же самое, все как написано в телепрограмме. У соседа есть собака, одна из тех шавок, что гавкают целую ночь. Он говорит, что слышал, как Хант орал на нее ночью из окна. Я бы на его месте предложил ему самому заткнуться… Он уверен насчет даты, утверждает, что им делали новую веранду и рабочие нервировали собаку. Короче, я отправил Ханта домой, пока у меня от него крыша не поехала. На дистанции остались двое, парни.

— Как у Сэма дела с Марком? — поинтересовался я.

— Пока никак. Хэнли бесится и твердит свою романтическую историю. Девчонка его прикрывает. Если они врут, вряд ли удастся их быстро расколоть. Кстати, он правша. А как ваш парень?

— Левша, — ответила Кэсси.

— Значит, он наш фаворит. Хотя все это еще ничего не значит. Я тут поговорил с Купером… — О'Келли поморщился. — Поза жертвы, поза нападавшего, баланс возможностей — короче, больше болтовни, чем дела, но он ведет к тому, что наш парень может оказаться левшой, хотя он бы за это не поручился. Юлит, как чертов политикан. А как Доннели?

— Нервничает, — усмехнулся я.

О'Келли хлопнул по двери кабинета.

— Хорошо. Не давайте ему расслабиться.

Мы вернулись в комнату и взялись за Дэмиена.

— Ладно, ребята, — сказал я, пододвинув стул, — пора заняться делом. Побеседуем о Кэти Девлин.

Дэмиен понимающе кивнул, но я заметил, как он сжался. Глотнул чаю, хотя тот давно остыл.

— Когда вы увидели ее в первый раз?

— Ну, когда до вершины холма оставалось чуть менее половины расстояния. Мы были выше коттеджа и домиков. Просто склон идет так, что…

— Нет, — перебила Кэсси, — мы говорим не про тот день, когда вы нашли труп. Раньше.

— Раньше? — Дэмиен беспомощно заморгал и снова отхлебнул чаю. — Но я не… то есть я ее не видел раньше. Это было впервые.

— Никогда не встречали ее до этого? — Тон Кэсси не изменился, но я почувствовал, что она напряглась, точно взявшая след гончая. — Вы уверены? Подумайте хорошенько, Дэмиен.

Он энергично затряс головой:

— Нет. Я клянусь. В жизни ее не видел.

Наступило молчание. Я смотрел на Дэмиена, стараясь придать своему взгляду выражение интереса, и лихорадочно соображал.

Я ставил на Марка вовсе не из-за личной антипатии, как вы могли подумать, не потому, что меня в нем что-либо раздражало или вызывало неприязнь. Если бы мне дали возможность выбирать, я бы предпочел, чтобы преступником оказался он. Дэмиена я вообще не принимал всерьез — ни как мужчину, ни как свидетеля, ни тем более как подозреваемого. Он был просто тряпка, слюнтяй, ходячее нытье и сопли, что-то хлипкое и слабое, как цветок одуванчика, которого может сдуть даже легкий ветерок. Меня бесила мысль, что все мучения последнего месяца могли быть вызваны столь жалким существом, как он. Что бы я ни думал о Марке, он серьезный противник и достойная цель.

Но зачем Доннели врет? В то лето дочери Девлинов часто крутились на раскопках, и археологи хорошо их помнили. Мел сразу узнала Кэти, хотя даже не подходила близко к трупу. А Дэмиен к тому же проводил экскурсии — у него было больше шансов встретиться и пообщаться с Кэти, чем у кого-то другого. И он не только приблизился к Кэти, но и наклонился над ней, проверяя, дышит ли она (странная смелость для такого человека). Ему незачем было врать, будто он не видел ее раньше, разве что Доннели боялся, что мы ставим ему какую-то ловушку, и пытался ее так неуклюже избежать. Вероятно, сама мысль, что мы можем как-то связать его с жертвой, так напугала Дэмиена, что он потерял голову.

— Ладно, — произнесла Кэсси, — а как насчет ее отца, Джонатана Девлина? Вы член движения «Долой шоссе!»?

Дэмиен сделал большой глоток холодного чая и закивал, позволив нам ловко переключиться на другую тему, пока он не успел сообразить, что произошло.

В три часа мы с Кэсси и Сэмом отправились в пиццерию — Марк начал распространяться насчет того, что его держат впроголодь, а мы хотели, чтобы он и Дэмиен были сыты и довольны. Никого из них еще не арестовали, при желании они могли в любой момент уйти из здания, и мы не имели права остановить их. До сих пор мы, как обычно, играли на естественном стремлении любого человека быть на хорошем счету у властей и вообще производить приятное впечатление. И если насчет Дэмиена я был уверен, что наша тактика сработает, то Марк вызывал у меня серьезные сомнения.

— Как у вас с Доннели, идут дела? — поинтересовался Сэм, когда мы пришли в пиццерию.

Кэсси уже стояла у прилавка, облокотившись на него и пересмеиваясь с парнем, принимавшим наш заказ.

Я пожал плечами:

— Трудно сказать. А как Марк?

— Бесится. Говорит, что потратил полгода на движение «Долой шоссе!», так какого черта ему портить все дело, убивая дочь его лидера? Он считает, что тут во всем политическая подоплека… — Сэм поморщился. — Давай лучше о Доннели. Если он преступник, то какой у него мотив?

— Пока не знаем, — ответил я.

Мне не хотелось говорить на эту тему.

— Если что-нибудь выяснится… — Сэм глубже сунул руки в карманы брюк. — Что-нибудь такое, что я должен знать… ты мне позвонишь?

— Да. — За весь день у меня во рту не было ни крошки, но я не мог думать о еде, мне не терпелось вернуться к Дэмиену, и время в пиццерии тянулось бесконечно. — Обязательно.

Дэмиен взял банку «севен-ап», но от пиццы отказался: объяснил, что не голоден.

— Правда? — удивилась Кэсси, пытаясь поймать пальцами растянувшийся сыр. — Когда я была студенткой, мне и в голову бы не пришло отказываться от бесплатной пиццы.

— Ты и сейчас не откажешься от жратвы, — заметил я. — Засасываешь все как пылесос. — Кэсси с набитым ртом весело кивнула и подняла большой палец. — Бросьте, Дэмиен, съешьте хоть кусочек. Вы должны поддержать силы, нам еще долго здесь сидеть.

Доннели широко раскрыл глаза. Я протянул ему пиццу, но он покачал головой, и я, пожав плечами, оставил ее себе.

— Ладно, — сказал я, — поговорим о Марке Хэнли. Что вы о нем думаете?

Дэмиен заморгал.

— О Марке? Ну, он нормальный парень. Немного жесткий, пожалуй, но иначе нельзя. У нас мало времени.

— Вы когда-нибудь видели его в ярости? Агрессивным?

Я помахал рукой Кэсси, и она протянула мне бумажную салфетку.

— Да… то есть нет… Ну, я видел, как он выходил из себя, если что-то шло не так, но чтобы он кого-нибудь ударил… нет.

— А мог бы, если бы сильно рассердился?

Я вытер руки и стал листать блокнот, стараясь не запачкать страницы.

— Ну ты и неряха, — сказала мне Кэсси, и я выставил ей палец. Дэмиен растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Что?

— Как по-вашему, Марк может быть агрессивным, если его спровоцировать?

— Наверное. Не знаю.

— А вы? Приходилось кого-нибудь бить?

— Нет!

— Надо было взять чесночный хлеб, — заметила Кэсси.

— В одной комнатке три человека и чесночный хлеб — это уже слишком. А что вас могло бы заставить кого-то ударить, Дэмиен?

Он разинул рот.

— Вы не похожи на человека, склонного к насилию, но у каждого есть свой предел. Вы бы ударили человека, если бы он, например, оскорбил вашу мать?

— Я…

— Или ради денег? Для самозащиты? Что вас может подтолкнуть?

— Я не… — Дэмиен замигал. — Не знаю. То есть я хочу сказать, что никогда… но, конечно, как вы сказали, у каждого человека есть предел…

Я кивнул и сделал запись в блокноте.

— Может, вам надо какую-нибудь другую? — спросила Кэсси, разглядывая свою пиццу. — Сама я очень люблю ветчину с ананасом, но в соседней комнате есть неплохая пепперони с сосисками.

— Что? А… нет, спасибо. А кто… — Мы ждали, методично пережевывая пиццу. — Кто в соседней комнате?

— Там Марк. Доктора Ханта и Шона мы уже отпустили, но Марк пока здесь, — ответил я.

Мы заметили, как он постепенно бледнел, переваривая эту информацию.

— Почему? — тихо спросил он.

— Этого мы не можем сообщить, — произнесла Кэсси, потянувшись за новой порцией. — Простите.

Взгляд Дэмиена заметался.

— Зато мы можем сказать, — добавил я, — что речь идет об очень серьезных проблемах. За свою карьеру я видел много скверных дел, Дэмиен, но это… Трудно вообразить что-нибудь хуже, чем убийство ребенка. Она лишилась жизни, ее подруги в шоке, жители напуганы, семья вне себя от ужаса и…

— И горя, — закончила Кэсси, пережевывая пиццу.

Дэмиен судорожно сглотнул, посмотрел на банку «севен-ап», словно увидел ее в первый раз, и начал теребить крышку.

— Кто бы это ни сделал… — Я покачал головой. — Не представляю, как он сможет с этим жить.

— Вытри здесь, — обратилась ко мне Кэсси, показав на уголок рта. — Вечно этот кетчуп.

Мы съели почти всю пиццу. Я был не голоден, и меня тошнило от одного запах еды, но на Дэмиена наши манипуляции действовали завораживающе. В конце концов он согласился взять кусок, выковырял из него ананас и стал грызть. Я посочувствовал Сэму: Марка вряд ли можно ввести в ступор с помощью пепперони с сыром.

У меня в кармане завибрировал мобильник. Я взглянул на экран: Софи. Я вышел в коридор, а Кэсси у меня за спиной проговорила:

— Детектив Райан покинул комнату.

— Привет, Софи, — поздоровался я.

— Привет. Вот новости: ни один замок не был взломан. Совок использовался для изнасилования, это установлено. Похоже, позднее его вымыли, но в трещинках рукоятки остались следы крови. Кровь найдена и на одной из брезентовых накидок. Мы еще проверяем пакеты и перчатки — и будем проверять до конца своих дней. Под брезентами найден фонарик. На нем полно отпечатков пальцев, но они маленькие, а на фонарике написано: «Привет, Кэти». Так что я уверена, что и отпечатки и фонарик принадлежат жертве. Как у вас дела?

— Работаем с Хэнли и Доннели. Каллагана и Ханта отпустили.

— И ты молчал? Господи, Роб! Мы два часа скоблили машину Ханта! Само собой — ничего. В автомобиле Хэнли тоже нет крови. Зато там миллион волос, ниток и прочего дерьма: если он действительно вез в ней труп, то даже не удосужился помыть салон. В общем, есть шанс. Хотя мне кажется, что он никогда его не мыл. Если ему когда-нибудь надоест археология, он может начать раскопки у себя в машине.

Я закрыл за собой дверь и сказал в камеру:

— Детектив Райан вернулся в комнату. — И начал убирать остатки пиццы.

— Звонили из техотдела насчет улик, — сообщил я. — Все обстоит именно так, как мы думали. Дэмиен, ты с этим закончил?

Не дожидаясь ответа, я взял кусок пиццы и убрал в коробку.

— Хорошая новость, — отозвалась Кэсси. Она взяла салфетку и смахнула крошки со стола. — Дэмиен, тебе нужно что-нибудь еще, пока мы не приступили к работе?

Дэмиен уставился на нас, пытаясь собраться с мыслями, и покачал головой.

— Отлично. — Я убрал коробку в угол и пододвинул стул. — Начнем с того, что мы нашли сегодня днем. Как ты думаешь, почему вас привезли сюда?

— Видимо, из-за той девочки, — пробормотал он. — Кэти Девлин.

— Разумеется. Но почему мы забрали только вас четверых, а не всю команду?

— Вы сказали… — Дэмиен указал на Кэсси банкой «севен-ап», которую держал обеими руками, будто боялся, что отберут. — Вы спрашивали насчет ключей. У кого есть ключи от домиков.

— Верно, — одобрительно кивнула Кэсси. — Схватываешь на лету.

— Может, вы… — Он сглотнул слюну. — Может, вы что-то обнаружили в одном из домиков?

— В точку, — подтвердил я. — Правда, не в одном, а в двух, но не важно. Мы не можем вдаваться в детали, но суть вот в чем: у нас есть свидетельства, что в понедельник ночью Кэти убили в помещении хранилища, а во вторник держали ее труп в домике для инструментов. Причем замки не были взломаны. О чем, по-твоему, это свидетельствует?

— Не знаю.

— Это свидетельствует о том, что мы ищем человека с ключами. То есть тебя, Марка и доктора Ханта. Но у Ханта есть алиби.

Дэмиен поднял руку как школьник.

— Но у меня тоже есть алиби.

Он с надеждой посмотрел на нас, но мы покачали головами.

— Извини, — произнесла Кэсси, — ночью твоя мать спала, она не может за тебя ручаться. И потом, ты знаешь, матери… — Она улыбнулась и пожала плечами. — Я, конечно, не сомневаюсь в правдивости слов твоей мамы, однако обычно они готовы на все, чтобы вызволить ребенка из беды. Да благословит их Бог, но на практике это значит, что мы не можем полагаться на их слова.

— У Марка та же проблема, — вставил я. — Мел говорит, что ночью находилась с ним, но она его подруга, а подруги почти так же ненадежны, как матери.

— Так что если тебе есть что сообщить, Дэмиен, — продолжила Кэсси, — сейчас самое время.

Молчание. Он отпил из банки, посмотрел на нас невинными голубыми глазами и пожал плечами.

— Ладно, — кивнул я. — Я хочу, чтобы ты кое на что взглянул.

Я начал не торопясь копаться в папке — Дэмиен не сводил взгляда с моих рук — и вытащил стопку фотографий. Раскладывая их перед ним на столе, я брал в руку и подолгу рассматривал каждый снимок, заставляя Дэмиена ждать.

— Кэти и ее сестры в прошлое Рождество, — пояснил я.

Искусственная елка в красных и зеленых огоньках; Розалинда в синем бархате, с лукавой улыбкой обнявшая двух близняшек; смеющаяся Кэти в белой дубленке, и Джессика — в бежевой, тоже с улыбкой, но неуверенной, зыбкой и неопределенной, как отражение в воде. Дэмиен машинально улыбнулся.

— Кэти на семейном пикнике, два месяца назад.

Снимок с зеленой лужайкой и сандвичем.

— Она счастлива, правда? — спросила Кэсси. — Собиралась в балетную школу, все еще только начиналось… Знаешь, я рада, что она была счастлива, перед тем как…

Фотография с места преступления: девочка, распростертая на алтарном камне.

— Кэти, после того как ты ее нашел. Помнишь?

Дэмиен дернулся в кресле, но взял в себя в руки и затих.

Еще один снимок с места преступления, крупным планом: запекшаяся на лице кровь, приоткрытый глаз.

— На том же месте: там, где ее оставил убийца.

Фотография из прозекторской.

— Кэти на следующий день.

У Дэмиена вырвался судорожный вздох. Мы отобрали самую ужасную картинку: лицо наполовину содрано с черепа, чья-то рука в перчатке указывает на пролом над ухом, слипшиеся волосы, осколки кости.

— Трудно на это смотреть? — пробормотала Кэсси как бы самой себе.

Ее пальцы тронули последний снимок, коснулись щеки Кэти. Она взглянула на Дэмиена.

— Да, — выдавил он.

— Мое мнение, — заметил я, откинувшись на стуле и постучав пальцем по фото, — что поступить так с маленькой девочкой мог лишь псих. Какое-то безмозглое животное, которому нравится мучить беззащитных жертв. Но я всего лишь детектив. Здесь присутствует детектив Мэддокс, она изучала психологию. Ты знаешь, кто такой профилист, Дэмиен?

Он покачал головой. Его взгляд был все еще устремлен на снимки, хотя я сомневался, что он видит их.

— Специалист, составляющий психологический портрет преступника. Детектив Мэддокс — наш официальный профилист, и у нее есть своя теория насчет того, что за человек мог это совершить.

— Дэмиен, — проговорила Кэсси, — я хочу тебе сказать вот что. С самого начала я считала, что преступление совершил человек, который на самом деле не хотел этого делать. Он не насильник, не убийца, ему не нравится причинять боль. Просто ему пришлось так поступить. У него не было выбора. Я говорила это с первого дня расследования.

— Верно, — подтвердил я. — Мы все считали, что это бред, но она твердо стояла на своем: он не психопат, не серийный убийца и не педофил. — В лице Дэмиена что-то дрогнуло. — Что ты об этом думаешь, Дэмиен? Кто мог ее убить — больной ублюдок или человек, который никому не желал зла?

Он попытался пожать плечами, но их так свело от напряжения, что получился какой-то гротескный жест. Я встал, медленно обошел вокруг стола и прислонился к стене.

— Конечно, мы ничего не можем знать наверняка, пока он сам нам не сообщит. Но представим на минуту, что детектив Мэддокс права. Все-таки она профессионально занималась психологией, и я готов признать, что она разбирается в этом лучше нас. Допустим, парень не насильник, не хотел никого убивать. Просто так получилось.

Дэмиен затаил дыхание.

— Я встречал подобных людей раньше. Знаешь, что с ними случается потом, Дэмиен? Они превращаются в живые трупы. Не могут с этим жить. Я знаю много таких парней.

— Мы понимаем, как это тяжело. — мягко заметила Кэсси. — Знаем, что произошло, и преступник знает, что мы знаем, но боится признаться. Он думает, тюрьма — самое худшее, что может с ним случиться. Но он не прав. Потому что всю оставшуюся жизнь он будет просыпаться с ощущением, будто все случилось вчера. Каждую ночь его будут душить кошмары. Он надеется, что со временем это пройдет, но ошибается.

— И рано или поздно, — добавил я, — у него произойдет нервный срыв, и остаток дней он проведет в камере для буйных, под завязку накачанный лекарствами и с мозгами набекрень. Или прикрутит в перилам веревку и сунет голову в петлю. Часто, Дэмиен, очень часто они не могут заставить себя дожить до следующего дня.

Разумеется, это была полная чушь. На несколько десятков нераскрытых преступлений я знал только один случай, когда злоумышленник убил себя, да и то он был психически болен и не принимал лекарств. Большинство жили как ни в чем не бывало, работали, ходили в пабы и водили детишек в зоопарк, и если у них и появились угрызения совести, то они держали их при себе. Я лучше многих понимал, что человек действительно может привыкнуть ко всему на свете. То, что вначале казалось немыслимым, постепенно становится допустимым, а затем воспринимается чуть ли не нормой. Но Кэти умерла месяц назад и у Дэмиена не было времени, чтобы это осознать. Он сидел с банкой в кресле и дышал так, словно каждое движение причиняло ему боль.

— А знаешь, кто выживает, Дэмиен? — произнесла Кэсси. Она перегнулась через стол и накрыла ладонью его руку. — Те, кто признается. Те, кто отсиживает срок. Через несколько лет они выходят из тюрьмы и начинают все сначала. Лицо жертвы уже не стоит перед ними всякий раз, когда они закрывают глаза. Им не надо бояться каждую минуту, что сегодня их схватят и арестуют. Они не вздрагивают от испуга, заметив полицейского или услышав стук в дверь. Поверь мне: в конечном счете только эти люди остаются по-настоящему свободными.

Дэмиен так крепко стиснул банку, что она затрещала у него в руках. Мы вздрогнули.

— Дэмиен, тебе все это знакомо? — тихо промолвил я.

Миновала целая вечность, прежде чем он опустил голову.

Это был слабый, почти незаметный кивок.

— Ты хочешь прожить с этим оставшуюся жизнь?

Кэсси ободряюще сжала его руку, но сразу убрала свою: никакого перебора.

— Ты ведь не хотел убить Кэти, правда? — мягко спросила она. — Просто так случилось.

— Да. Так случилось.

Комната на мгновение сжалась в одну точку, будто какой-то беззвучный взрыв выдавил из нее весь воздух. Руки Дэмиена обмякли вокруг банки, она поползла вниз и грохнулась об стол. Его кудрявые волосы золотились под яркой лампой нимбом. Потом комната вновь ожила и задышала.

— Дэмиен Джеймс Доннели, — произнес я, продолжая стоять у стены и боясь двинуться с места. — С этого момента вы арестованы. Вы подозреваетесь в том, что семнадцатого августа сего года в Нокнари, графство Дублин, совершили преступление и убили Кэтлин Девлин.

21

Доннели колотила дрожь. Мы убрали фотографии и принесли горячий чай, предложили разогреть остатки пиццы и найти где-нибудь теплый джемпер, но он лишь молча качал головой и не смотрел нас. Я не мог отвести глаз от Дэмиена. Я чуть не сошел с ума, пытался вспомнить детство, ездил в старый лес, рисковал карьерой и едва не потерял напарницу — и все ради этого мальчишки.

Кэсси начала объяснять ему права, очень бережно и осторожно, точно он являлся жертвой несчастного случая. Я затаил дыхание, но он отказался от адвоката:

— Какой смысл? Вы все уже знаете, чем тут адвокат поможет… Меня отправят в тюрьму, да? Сразу в тюрьму?

У него стучали зубы, ему было нужно что-нибудь покрепче чая.

— Не думай об этом сейчас, ладно? — успокаивающе произнесла Кэсси. Предложение довольно странное, учитывая обстоятельства, но Дэмиена оно немного успокоило. — Просто помоги нам, а мы постараемся помочь тебе.

— Я не… вы правильно сказали, я не хотел ничего плохого. Клянусь Богом. — Он смотрел на Кэсси так, словно от нее теперь зависела его жизнь. — Вы им это скажете, правда? Скажете судье? Я не какой-то там псих, не серийный убийца… то есть… совсем нет. Я не хотел причинить ей боль, клянусь вам, не хотел, я не…

— Да-да, я знаю. — Она опять взяла его за руку и стала поглаживать по ладони. — Не волнуйся, Дэмиен, все будет хорошо. Худшее уже позади. Осталось только рассказать нам, как все произошло. Сделаешь это для меня?

Он несколько раз глубоко вздохнул и решительно кивнул.

— Вот и молодец, — похвалила Кэсси. Она похлопала его по плечу и дала печенье.

— Нам нужна полная история, Дэмиен, — проговорил я, пододвинув стул, — шаг за шагом. С чего все началось?

— А? — переспросил он после паузы. Казалось, вопрос сбил его с толку. — Я… что?

— Ты сказал, что не хотел причинить ей боль. Тогда почему это произошло?

— Я не… то есть я не совсем уверен. Не помню. Можно я просто расскажу про тот вечер?

Мы с Кэсси переглянулись.

— Ладно, — согласился я. — Начни с того момента, когда вы закончили работу в понедельник. Что ты делал потом?

Дэмиен что-то скрывал, это было ясно; вряд ли проблема заключалась в плохой памяти. Но если мы надавим на него сейчас, он может замолчать и вспомнить про адвоката.

— Ну, я… — Дэмиен выпрямился, глубоко вздохнул и зажал ладони между коленями, будто школьник на экзамене. — Я поехал на автобусе домой. Поужинал с мамой, затем мы поиграли в скраббл. Она любит скраббл. У моей мамы плохо с сердцем… в общем, она легла спать в десять часов, как обычно. А я стал ждать у себя в комнате, пока она уснет… захрапит, и я смогу… Я пробовал читать, но не мог сосредоточиться, поскольку…

Он снова застучал зубами.

— Тихо, тихо, — мягко промолвила Кэсси. — Все в порядке. Продолжай.

Он издал что-то вроде всхлипа и кивнул.

— В котором часу ты вышел из дома? — спросил я.

— В одиннадцать. Вернулся обратно на раскопки… это в нескольких милях от моего дома, но на автобусе ехать очень долго, потому что сначала он объезжает весь город, а потом возвращается обратно. Я шел по проселочным дорогам, чтобы не проходить через поселок. Правда, мне пришлось идти мимо коттеджа, но собака меня знала, я ей сказал: «Хороший песик, Лэдди», — и она не залаяла. Было темно, но я взял с собой фонарик. Заглянул в домик для инструментов и нашел… нашел перчатки, надел их и взял… — Он сглотнул. — Взял большой камень. Прямо там, на краю поля. Потом двинулся в хранилище.

— Во сколько это было? — спросил я.

— Около полуночи.

— А когда пришла Кэти?

— Мы договорились… — Дэмиен замигал и вжал голову в плечи. — Договорились ровно на час, но она явилась раньше, минут за пятнадцать. Когда она постучала в дверь, у меня чуть сердце не остановилось.

Он ее боялся! Мне хотелось его ударить.

— И ты впустил ее.

— Да. Она принесла шоколадное печенье — наверное, прихватила из дома — и дала мне одно, но я не мог есть. Убрал его в карман. А она стала есть печенье и рассказывать про балетную школу и еще про что-то… Прошла пара минут… потом я сказал: «Посмотри, что на этой полке», — и она обернулась. И я… ударил ее. Камнем, по затылку. Ударил ее, да.

Дэмиен говорил так, словно сам себе не верил. Зрачки расширились, глаза казались почти черными.

— Сколько раз?

— О Боже. Я не… это обязательно? Я же сказал, что ударил, разве нельзя просто…

Он впился ногтями в край стола.

— Дэмиен, — тихо, но твердо произнесла Кэсси, — мы должны знать все детали.

— Ну да, ну да. — Он резко потер ладонью подбородок. — Я ударил ее один раз, но, видимо, недостаточно сильно, потому что она упала на пол, а потом… потом обернулась и открыла рот, будто хотела закричать, и я схватил ее. Понимаете, я боялся, безумно боялся, что если она закричит… — Его речь становилась все быстрее и неразборчивее. — Я зажал ей рот и попытался ударить еще раз, но она вцепилась в мою руку, начала царапать, колотить и все такое, затем мы упали на пол и я вообще ничего не видел в темноте, ведь фонарик остался на столе, а свет я не включал. Я пытался удержать ее, но она рвалась к двери, крутилась, изворачивалась, такая сильная… не думал, что она такая сильная, потому что…

Дэмиен замолчал и уперся взглядом в стол. Его дыхание было быстрым и неровным.

— Потому что она такая маленькая, — бесстрастно закончил я.

Он открыл рот, но не сказал ни слова. Лицо у него позеленело, веснушки проступили ярче.

— Если хочешь, можем сделать перерыв, — предложила Кэсси. — Но рано или поздно тебе придется рассказать это.

Доннели затряс головой:

— Нет. Не надо перерыва. Я просто хочу… я в порядке.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда продолжим. Ты зажал ей рот, и она сопротивлялась.

— Да. Верно. — Дэмиен засунул руки глубоко в рукава джемпера. — Она перевернулась на живот и вроде как поползла к двери, а я опять ее ударил. Тоже камнем по голове, но уже сбоку. Только на сей раз сильнее — может, адреналин подействовал, не знаю, — потому что она сразу затихла. Упала без сознания. Но все равно дышала и громко стонала, и тогда я понял, что должен… но не мог ее ударить, просто не мог. Я не… — Он тяжело дышал. — Я не… не хотел… причинить ей боль.

— И что ты сделал?

— Там на полке лежали полиэтиленовые пакеты. Для находок. Я взял один, надел ей на голову и держал, пока…

— Пока что?

— Пока она не перестала дышать, — тихо закончил Доннели.

Наступило долгое молчание, слышались только завывание ветра в вентиляции и шум дождя.

— А потом?

— Потом? — Голова у Дэмиена начала дрожать, взгляд сделался пустым, как у слепого. — Я ее поднял. Не мог оставить ее в домике, там бы ее нашли, поэтому решил отнести в поле. Она… от нее повсюду была кровь — наверное, из головы. Я оставил на ней пакет, чтобы кровь больше не вытекала. Но когда я вышел из лагеря, то увидел в лесу свет и костер. Там кто-то был. Я испугался до смерти, почти не мог стоять, чуть не выронил труп… А вдруг они меня видели? — Он беспомощно поднял руки, его голос сорвался. — Я не знал, что с ней делать.

Про совок он умолчал.

— И что ты сделал?

— Понес обратно в лагерь. В домике для инструментов был брезент, мы накрывали им места раскопок, когда шел сильный дождь. Я завернул ее в брезентовое полотно, чтобы… ну я не хотел… насекомые и все такое… — Он сглотнул. — И затем спрятал труп. Думал, не положить ли ее просто где-то на земле, но это как-то… тут бродят лисицы, крысы, всякие звери… могло пройти много дней, прежде чем ее нашли бы, и вообще я не хотел ее просто бросить… Я тогда плохо соображал. Подумал, может, завтра мне что-то придет в голову…

— Ты вернулся домой?

— Нет… сначала я все вымыл в хранилище. Ну, кровь. Она была повсюду — на полу, на ступеньках, пачкала обувь и ботинки… Я набрал в ведро воды и стал мыть, но мне приходилось постоянно останавливаться, потому что… ну, этот запах… я боялся, что меня стошнит.

Дэмиен взглянул на нас, словно ждал сочувствия.

— Да, это было ужасно, — понимающе произнесла Кэсси.

— Верно. Так и было. — Он с благодарностью повернулся к ней. — Ужасно. Время тянулось бесконечно; я думал, уже утро и ребята вот-вот придут, поэтому торопился. Казалось, будто это кошмар и я сейчас проснусь, потом у меня закружилась голова и… я почти ничего не видел, поскольку боялся включать фонарь: а вдруг те люди в лесу придут и увидят… было темно, и везде кровь, а когда раздавался какой-то звук, я думал, что умру, правда умру… Постоянно раздавались звуки, словно кто-то скреб по стенам домика. Один раз я даже услышал, как кто-то сопит за дверью. Решил, что это Лэдди, но он был привязан, — и тут я чуть не… Господи, это было…

Он замолчал, качая головой.

— Но ты все-таки закончил чистку, — заметил я.

— Ну да. Насколько сумел. Я был уже не в силах продолжать, понимаете? Спрятал камень за брезент, у нее был маленький фонарик, и я сунул его туда же. В какой-то момент, когда я поднял полотно, тени как-то странно сдвинулись, и мне показалось, что она. О Господи…

Его лицо опять приобрело зеленый оттенок.

— Значит, ты оставил камень и фонарик в домике для инструментов, — подытожил я.

Про совок он снова не сказал. Это меня не очень беспокоило: любую деталь, о которой он умолчал, потом можно будет использовать против него.

— Да. Я помыл перчатки и убрал обратно в пакет. Запер оба домика и… и пошел домой. — И Дэмиен заплакал.

Плач продолжатся довольно долго, и все это время он не мог отвечать на вопросы. Кэсси сидела рядом, гладила его по руке, шептала что-то успокаивающее и подавала бумажные салфетки. Наконец я поймал ее взгляд через голову Доннели: она кивнула. Я оставил их вдвоем и отправился к О'Келли.

— Что, этот маменькин сынок? — воскликнул он, подняв брови. — Будь я проклят. Никогда бы не подумал, что ему хватит духу. Я ставил на Хэнли. Кстати, он только что ушел. Заявил О'Нилу, что тот может засунуть свои вопросы в задницу, и удрал. Хорошо, что Доннели до этого не додумался. Ладно, я начну писать доклад прокурору.

— Нам нужны его телефонные звонки и финансовые документы, — произнес я. — Кроме того, надо допросить других археологов, друзей, школьных товарищей и вообще всех, кто его знал. Он молчит насчет мотивов.

— Кому какое дело до мотивов? — буркнул О'Келли с показным раздражением, но я знал, что он доволен.

Мне тоже следовало радоваться, но почему-то я этого не чувствовал. Когда я мечтал, как раскрою данное дело, все представлялось мне по-иному. Событие, которое должно было стать триумфом моей карьеры, теперь выглядело не слишком волнующим и немного запоздалым.

— Только не в этом деле, — возразил я. О'Келли абсолютно прав: если факт преступления доказан, совсем не обязательно предъявлять его мотивы. Но присяжные, воспитанные на телевидении, всегда хотят о них услышать, и в данном случае я был с ними солидарен. — Жестокое преступление против ребенка — и никаких причин? Защита начнет настаивать на умственной неполноценности. Если мы найдем мотив, у них это не пройдет.

О'Келли хмыкнул:

— Пожалуй. Ладно, я найду пару ребят, чтобы занялись допросами. Теперь иди и дожми парня. Да, Райан, — бросил он мне в спину, когда я уже был в дверях, — хорошая работа. Вы оба молодцы.

Кэсси удалось успокоить Доннели: он еще дрожал и периодически сморкался, но уже не плакал.

— Сможешь продолжать? — спросила она, сжав его руку. — Мы уже почти закончили. У тебя хорошо получается.

По лицу Дэмиена промелькнула улыбка.

— Да, — ответил он. — Простите, что… Я в порядке.

— Вот и хорошо. Если захочешь прерваться, сразу скажи мне.

— Итак, — вмешался я, — ты пошел домой. Что было на следующий день?

— А, ну да. На следующий день. — Он глубоко вздохнул. — Это был просто кошмар. Я так устал, что не мог продрать глаза, а когда кто-нибудь входил в домик за инструментами, каждый раз чуть не падал в обморок. Надо было вести себя как обычно: смеяться, делать вид, что ничего не произошло, — а я постоянно думал о ней. Вечером мне пришлось сделать то же самое, что в прошлый раз: дождаться, пока мать уснет, выскользнуть из дома и вернуться на раскопки. Если бы в лесу снова был этот костер, даже не знаю, как бы я поступил. Но его не было.

— И ты отправился в домик с инструментами, — подсказал я.

— Да. Надел перчатки, взял ее и… вынес. Она была… Я думал, она закоченеет, слышал, так бывает с трупами, но… — Он прикусил губу. — Она не закоченела. Только была очень холодная. И мне не хотелось ее трогать…

Его передернуло.

— Но пришлось.

Дэмиен кивнул и высморкался.

— Я вынес ее в поле и положил на каменный алтарь. Потому что там… ну, в общем, чтобы ее не могли достать крысы. И чтобы скорее нашли, пока она… Я уложил ее так, чтобы она выглядела спящей, сам не знаю почему. Камень выбросил, пакет отмыл и положил на место, но ее фонарик я не нашел, он завалился куда-то за брезенты.

— Почему ты ее не закопал? — спросил я. — Например, в поле или в лесу? Это было бы умнее, хотя вряд ли могло что-либо изменить.

Дэмиен уставился на меня открыв рот.

— Я об этом даже не подумал, — признался он. — Мне хотелось быстрее закончить. И потом… просто закопать? Как какой-то мусор?

А мы месяц ломали над этим головы.

— На следующий день, — продолжил я, — ты позаботился о том, чтобы первым найти труп. Зачем?

— Да. — Дэмиен сделал конвульсивное движение. — На мне были перчатки, так что никаких отпечатков, но я слышал, что на ней останется мой волос или нитка с джемпера, вы все равно меня вычислите. И я решил, что должен сам ее найти. Боже, я совсем не хотел ее видеть, но… Весь день искал повод, чтобы пойти на холм, но боялся, что это будет подозрительно. Ничего не приходило в голову. Я мечтал, чтобы все закончилось. А вскоре Марк попросил Мел поработать у алтаря.

Он устало вздохнул.

— Ну а дальше легче. Мне не пришлось делать вид, будто все в порядке.

Неудивительно, что Дэмиен выглядел ошарашенным на первом допросе. Правда, не настолько, чтобы вызвать подозрения. Для новичка он справился неплохо.

— А когда мы с тобой говорили… — произнес я и замолчал.

Мы с Кэсси не взглянули друг на друга, ни один мускул не дрогнул на наших лицах, но одна мысль пронзила нас точно электрический разряд. Причина, по которой мы всерьез восприняли слова Джессики о парне в спортивном костюме, заключалась в том, что Дэмиен подкинул нам того же парня в качестве подозреваемого.

— Значит, ты выдумал незнакомца в спортивном костюме, надеясь сбить нас со следа?

— Да. — Дэмиен посмотрел на нас с беспокойством. — Простите. Я считал…

— Перерыв в допросе, — сказала Кэсси и вышла из комнаты.

Я последовал за ней, чувствуя, что у меня сжимается сердце, а в спину нам несся испуганный голос Дэмиена:

— Эй, постойте…

Мы не остались в коридоре и не вернулись в штаб, а заглянули в соседний кабинет, где Сэм допрашивал Марка. Там еще было полно мусора: скомканные салфетки, пластмассовые стаканчики, темная лужица на столе (кто-то резко двинул стулом или стукнул кулаком).

— Есть! — воскликнула Кэсси радостно. — Мы это сделали, Роб!

Она бросила блокнот на стол и крепко обняла меня. Искренний порыв, внезапный и без задних мыслей, но меня от него покоробило. Мы отработали допрос легко и слаженно, как старые друзья, однако сделали это только ради расследования, чтобы сломать Дэмиена. Я не предполагал, что Кэсси это надо объяснять.

— Похоже на то, — буркнул я.

— Когда он все-таки это сказал… Господи, я думала, у меня челюсть рухнет на пол. Сегодня будет море шампанского, даже если мы завершим допрос в полночь. — Она глубоко вздохнула, присела на стол и провела рукой по волосам. — Думаю, тебе надо заняться Розалиндой.

Я сразу напрягся.

— Почему?

— Потому что я ей не нравлюсь.

— Я знаю. Почему ею вообще должен кто-то заниматься?

Кэсси перестала ерошить волосы и взглянула на меня.

— Роб, она и Дэмиен дали нам одинаковую ложную наводку. Здесь должна быть связь.

— Нет, — возразил я, — это Дэмиен и Джессика дали нам ложную наводку.

— Ты полагаешь, что Джессика может быть связана с Дэмиеном? Нет, вряд ли.

— Я знаю, что в последнее время Розалинде пришлось несладко и шансы ее участия в убийстве сестры равны нулю, поэтому нет смысла тащить ее сюда и бередить свежие раны.

Кэсси откинулась назад и посмотрела на меня. В ее глазах появилось странное выражение.

— Как ты думаешь, — произнесла она с расстановкой, — этот растяпа мог провернуть подобное дело в одиночку?

— Не знаю, и мне плевать. — Я чувствовал, как в моем голосе звучат нотки О'Келли, но не мог остановиться. — Может, его нанял Эндрюс или кто-нибудь из приятелей. Это объясняет, почему Дэмиен молчит насчет мотива: боится, что они с ним расправятся, если он их выдаст.

— Ага, вот только у нас никакой связи между ним и Эндрюсом…

— Пока.

— Зато есть связь между ним и Розалиндой.

— Ты меня не слышишь? Я сказал «пока». О'Келли занимается его финансами и телефонными звонками. Когда появятся результаты, мы поймем, что к чему.

— К тому времени Дэмиен уже успокоится и вызовет адвоката, а Розалинда узнает о его аресте из новостей и успеет подготовиться. Мы должны взять ее прямо сейчас и надавить на них обоих, пока не выясним, что случилось.

Я вдруг вспомнил голоса Кирнана и Маккейба и то головокружительное ощущение, когда находился в прострации и видел лишь ясное сияющее небо.

— Нет, — возразил я, — не должны. Розалинда сейчас очень уязвима, Мэддокс. Она в шоке, надломлена, выбита из колеи, потому что потеряла сестру и не понимает, как это произошло. А ты хочешь устроить ей очную ставку с убийцей Кэти? Черт возьми, Кэсси, мы не можем так поступить; мы несем ответственность за девушку.

— Ничего подобного, — парировала Кэсси. — Этим занимается отдел помощи жертвам. А мы отвечаем за смерть Кэти и за то, чтобы узнать правду и выяснить, что, как и почему. Остальное на втором плане.

— А если Розалинда впадет в депрессию или у нее будет нервный срыв из-за того, что мы на нее надавим? Ты тоже все свалишь на отдел помощи жертвам? Мы можем разрушить ее жизнь! Пока у нас не будет ничего, кроме случайного совпадения, мы не должны трогать эту девушку.

— Случайного совпадения? — Кэсси резко сунула руки в карманы. — Роб, если бы это была не Розалинда, а кто-нибудь другой, скажи, как бы ты поступил?

На меня накатила бешеная, удушающая ярость.

— Нет, Мэддокс, нет! Не смей даже думать об этом! Если уж на то пошло, все можно повернуть иной стороной. Ты всегда недолюбливала Розалинду, верно? С первой же встречи искала повода, чтобы с ней разделаться, а теперь Дэмиен подкинул тебе его, и ты набросилась на него, как голодная собака на кость. Бедняжка говорила мне, что многие женщины к ней ревнуют, но я никак не думал, что это может относиться к тебе. Видимо, я ошибся.

— Ревную к… Господи, Роб, ты совсем спятил! Я тоже никак не думала, что ты станешь выгораживать подозреваемую лишь потому, что тебе ее жаль, или она тебе нравится, или ты взъелся на меня из-за какого-то дерьма, которое сам вбил себе в голову.

Кэсси тоже начинала кипятиться, и мне это доставило удовлетворение. В злобе я обычно сдержан и холоден как лед; справиться с бурными вспышками Кэсси для меня — пара пустяков.

— Советую тебе не повышать тон, — произнес я. — Сама себя позоришь.

— Неужели? А ты позоришь весь этот чертов отдел! — Она так яростно сунула в карман блокнот, что чуть не порвала страницы. — Я вызову Розалинду Девлин…

— Нет! Ради Бога, веди себя как детектив, а не истеричная девица!

— Я ее вызову, Роб. А вы с Дэмиеном можете делать все, что угодно, хоть задницы друг другу лижите, черт бы вас побрал…

— Ну вот, пошли оскорбления. И это профессионально?

— Роб, ради Бога, что творится у тебя в башке? — заорала Кэсси.

Она выскочила, с грохотом хлопнув дверью, и я услышал, как эхо ее шагов разносится по коридору.

Я выдержал паузу, чтобы дать ей время уйти, потом отправился покурить — Дэмиен уже взрослый мальчик, пусть посидит один. Темнело, дождь лил как при потопе. Я поднял воротник куртки и, поеживаясь, вышел на улицу. Руки у меня дрожали. Мы с Кэсси и раньше ссорились: у напарников это обычное дело, как у влюбленных. Однажды я так ее взбесил, что она со всего маху ударила кулаком по столу и ушибла руку, а потом мы не разговаривали пару дней. Но даже тогда все было по-иному.

Не докурив, я выбросил мокрую сигарету и вернулся в здание. В глубине души мне хотелось отправить Дэмиена в тюрьму, а самому пойти домой и предоставить Кэсси как угодно разбираться с фактом нашего отсутствия, но я не мог позволить себе подобную роскошь. Мне надо было выяснить его мотивы и сделать это раньше, чем Кэсси привезет Розалинду и устроит ей допрос с пристрастием.

Дэмиен начал осознавать, что происходит. Он ерзал от беспокойства, грыз ногти и забрасывал меня вопросами: а что случится дальше? Его посадят в тюрьму, да? Надолго? У матери будет сердечный приступ, она не переживет… А в тюрьме правда ужасно, как показывают по телевизору? Надеюсь, подумал я, он не смотрел хотя бы «Тюрьму Оз».

Но когда я заговаривал о мотиве, Дэмиен сразу замолкал: смотрел по сторонам и уверял, будто ничего не помнит. Похоже, стычка с Кэсси сбила меня с ритма; я не мог сосредоточиться, и все шло наперекосяк — Дэмиен затравленно молчал, глядел в стол и в отчаянии тряс головой.

— Ладно, — наконец сказал я. — Давай побеседуем о твоем прошлом. Отец у тебя умер девять лет назад, верно?

— Да. — Дэмиен настороженно поднял голову. — Почти десять, в конце октября будет годовщина. А когда мы закончим, мне можно будет выйти под залог?

— Вопрос о залоге решает судья. Твоя мать работает?

— Нет. Она больна, я вам говорил… — Он махнул рукой. — У нее инвалидность. Отец оставил нас… О Боже, моя мама! — Дэмиен резко выпрямился. — Она же, наверное, с ума сейчас сходит… Который час?

— Расслабься. Мы уже с ней пообщались, и она знает, что ты помогаешь нам в расследовании. Даже если отец оставил вам деньги, трудно сводить концы с концами.

— Что?.. А, нет, у нас все в порядке.

— Ну и все-таки, — настаивал я. — Если кто-нибудь предложил тебе выполнить для него работу на большую сумму, это было бы заманчиво, правда?

К черту Сэма, к черту О'Келли! Если Дэмиена нанял дядя Ред, я должен это знать.

Дэмиен с искренним недоумением сдвинул брови.

— А?

— Я знаю людей, у которых есть миллион причин разделаться с семьей Девлин. Проблема в том, что они не хотят делать грязную работу сами. Им нужны помощники.

Я сделал паузу, ожидая реакции Дэмиена. Он растерянно молчал.

— Если ты кого-то боишься, — продолжил я как можно мягче, — мы тебя защитим. К тому же, если кто-нибудь тебя нанял, ты уже не настоящий убийца, верно? Убийца — заказчик.

— Если… что? Я не… Вы хотите сказать, что кто-то мне заплатил? Боже мой! Нет!

Он даже открыл рот от возмущения.

— Хорошо, если дело не в деньгах, тогда в чем?

— Я же сказал, что не знаю! Не помню!

У меня мелькнула мысль — а вдруг у него и впрямь проблемы с памятью? И если так, то почему и какие именно? Но потом я ее отбросил. Нам часто говорят подобное, и я видел, какое у него было выражение лица, когда он промолчал про совок.

— Знаешь, я изо всех сил стараюсь тебе помочь, — вздохнул я, — но ничего не смогу предпринять, если ты не будешь со мной откровенен.

— Я откровенен! Просто у меня что-то с памятью…

— Нет, Дэмиен, это неправда, — возразил я. — И я тебе объясню почему. Помнишь фото, которые я тебе показывал? Помнишь Кэти с отрезанным лицом? Их сделали после вскрытия. А вскрытие показало все, что ты сотворил с этой девочкой.

— Я уже сказал…

Я резко перегнулся через стол и взглянул ему в лицо.

— Дэмиен, сегодня утром мы нашли в домике совок. Ты что, принимаешь нас за идиотов? Вот часть рассказа, которую ты пропустил: после убийства ты расстегнул Кэти джинсы, стянул с нее белье и воткнул в нее рукоятку совка.

Дэмиен вскинул руки к голове.

— Нет… я не…

— И теперь ты мне говоришь, что «все так получилось»? Изнасилование девочки не то, что случается само собой. Для этого нужна какая-то причина, так что кончай валять дурака и выкладывай, в чем дело. Может, ты просто гнусный извращенец, а? Я угадал?

Я перегнул палку. Дэмиен — в конце концов, у него был длинный день — с удручающей неизбежностью опять ударился в плач.

Мы просидели еще много времени. Дэмиен рыдал, уронив голову на руки и конвульсивно дергаясь. Я размышлял, что мне теперь с ним делать, и, уловив паузу, когда он замолкал, чтобы набрать побольше воздуха, подбрасывал очередной вопрос насчет мотивов. Дэмиен не отвечал — казалось, он вообще меня не слышал. В комнате было очень жарко, все еще тошнотворно пахло пиццей. Я не мог собраться с мыслями. Думал только о Кэсси и Розалинде: согласилась ли Розалинда приехать; хорошо ли она держалась на допросе; не постучит ли Кэсси сейчас в дверь, чтобы устроить ей очную ставку с Дэмиеном.

Вскоре я сдался. Было уже полдевятого, и разговор больше не имел смысла. Дэмиен выдохся, ни один детектив в мире не смог бы вытянуть из него ничего вразумительного, и мне давно следовало это понять.

— Ну все, — сказал я. — Тебе надо поужинать и отдохнуть. Продолжим завтра.

Он поднял голову. Нос у него покраснел, распухшие глаза почти не открывались.

— Я могу… идти домой?

«Тебя только что арестовали за убийство, идиот, о чем ты говоришь…» У меня уже не было сил иронизировать.

— Мы задержим тебя на ночь, — ответил я. — Я попрошу кого-нибудь отвести тебя.

Когда я достал наручники, Дэмиен уставился на них так, словно это орудия пытки.

Дверь в наблюдательную комнату была открыта, и, проходя мимо, я увидел, что перед стеклом, покачиваясь взад-вперед на каблуках, стоит О'Келли. Сердце у меня сжалось. Наверное, в главной комнате для допросов сидели Кэсси и Розалинда. На секунду у меня мелькнула мысль отправиться туда, но я от нее сразу отказался: не хотелось, чтобы Розалинда как-то связывала меня с данной ситуацией. Я передал Дэмиена — все еще всхлипывавшего, бледного и опухшего как зареванный ребенок — одному из копов и двинулся домой.

22

Телефон зазвонил без четверти двенадцать. Я бросился к трубке: Хизер не любила поздних звонков.

— Алло?

— Прости, что так поздно, но я весь вечер не могла с тобой связаться, — произнесла Кэсси.

— Не могу сейчас говорить, — буркнул я.

— Роб, ради Бога, это очень важно…

— Прости, но мне надо идти, — перебил я. — Поговорим завтра на работе, или оставь мне записку.

Кэсси начала что-то говорить, но я повесил трубку.

— Кто звонил? — В дверях появилась сонная и недовольная Хизер в ночной рубашке с воротничком.

— Это мне.

— Кэсси?

Я прошел в кухню, достал поднос со льдом и стал насыпать кубики в бокал.

— Ох! — раздался за спиной вздох Хизер. — Значит, ты с ней все-таки переспал?

Я швырнул поднос обратно в морозилку. Когда я прошу Хизер оставить меня в покое, она так и делает, но толку от этого не много: следующая затем хандра, раздраженные упреки и жалобы на свою чувствительность обходятся еще дороже.

— Она не заслуживает подобного отношения, — объявила Хизер.

Я удивился. Моя хозяйка не очень ладила с Кэсси. Когда-то, очень давно, я пригласил Кэсси на ужин, и Хизер весь вечер ей чуть ли не грубила, а после ее ухода часа два поправляла подушки и ковры и громко вздыхала, при том что Кэсси вообще никогда не упоминала о ее существовании. В общем, приступ женской солидарности меня насторожил.

— Так же как и я, — добавила Хизер и вышла, хлопнув дверью.

Я отнес лед в свою комнату и сделал себе водку с тоником.

Разумеется, заснуть не удалось. Когда сквозь шторы стал просачиваться утренний свет, я сдался: решил, что приду на работу спозаранку и постараюсь выяснить, что Кэсси сказала Розалинде, а потом займусь подготовкой документов Дэмиена для прокуратуры. Hо на улице по-прежнему лило как из ведра, улицы были плотно забиты транспортом, и на полпути к Мерион-роуд у «лендровера» спустилась шина. Пришлось возиться с запаской под проливным дождем, под яростные гудки других водителей, которые надрывались так, словно, не будь меня, им действительно удалось бы куда-нибудь проехать. Вскоре я поставил на крышу «мигалку», что заставило большинство из них заткнуться.

В результате на работу я прибыл около восьми. Телефон зазвонил в тот момент, когда я снимал пальто.

— Штаб-квартира, Райан, — буркнул я.

С меня текло струями, я дрожал от холода, хотелось скорее пойти домой, принять горячую ванную и выпить виски — и пусть все катится к чертям.

— Быстро в кабинет! — приказал О'Келли. — Сейчас. — И бросил трубку.

Я еще не успел понять, в чем дело, как уже похолодел и сжался так, что почти не мог дышать. Сам не знаю, как я догадался. То, что у меня проблемы, стало ясно сразу: когда О'Келли просто хотел поговорить, просовывал голову в дверь, бросал: «Райан, Мэддокс, ко мне», — и исчезал, чтобы к нашему появлению уже восседать за столом. Телефонное приглашение подразумевало серьезную головомойку. Но причины могли быть какие угодно: на меня нажаловался Джонатан Девлин, я упустил что-то в расследовании, Сэм напоролся не на того политика. Однако я подозревал, что дело в ином.

О'Келли стоял спиной к окну, сунув руки в карманы.

— Райан! — воскликнул он. — Тебе не приходило в голову, что мне следует об этом знать?

Меня мгновенно захлестнул стыд. Я покраснел. Такое жуткое, сокрушительное унижение я испытывал в школе: когда душа уходит в пятки и накатывает ужас, что все кончено. Тебя застукали, поймали за руку, и теперь ты не сможешь ни оправдаться, ни сбежать, ни что-либо исправить. Я уставился на стол О'Келли, как нашкодивший ученик, машинально выискивая какие-нибудь фигуры в узорах фальшивой древесины. Раньше молчание казалось мне чем-то мужественным и величественным, в духе героев-одиночек Клинта Иствуда, но теперь я сообразил, что оно жалко, близоруко, инфантильно и глупо.

— Ты хоть представляешь, как ты испоганил всю работу? — холодно спросил О'Келли. В гневе шеф всегда был красноречив: еще одна причина, по которой я считал его умнее, чем он пытался выглядеть. — Вообрази, что сделает опытный адвокат, если эта информация дойдет до суда. Ведущий детектив — единственный свидетель и единственная выжившая жертва связанного с делом преступления… Господи Иисусе! Адвокаты мечтают о таких детективах, как подростки о сладком сексе. Они обвинят тебя в чем угодно: от неспособности вести беспристрастное расследование до соучастия в убийстве. Пресса, любители скандалов и прочая шушера поднимут дикий вой. Через неделю никто в стране даже не вспомнит про настоящего убийцу.

Я в остолбенении смотрел на босса. Этот удар исподтишка застал меня врасплох и пригвоздил к месту. Странно, но за двадцать лет мне ни разу не пришло в голову, что меня могут заподозрить в исчезновении Питера и Джеми. В деле об этом не было сказано ни слова. Ирландия в 1984 году была страной скорее Руссо, чем Оруэлла: дети считались невинными созданиями, и предположение, что кто-то из них может быть убийцей, казалось противоестественным. Теперь мы знаем, что убить способен любой. В двенадцать лет я выглядел почти взрослым, в моих кроссовках нашли чужую кровь, переходный возраст всегда склонен к агрессивности. Я вдруг вспомнил лицо Кэсси в тот день, когда она вернулась от Кирнана: губы поджаты, точно она что-то скрывала. Мне захотелось сесть на стул.

— Теперь парни, которых ты посадил за решетку, могут потребовать пересмотра дела на том основании, что ты скрывал вещественные доказательства. Поздравляю, Райан, ты провалил все расследования, в которых когда-либо участвовал.

— Значит, я отстранен, — пробормотал я.

Губы у меня едва двигались. Мне вдруг представились толпы журналистов, они орут и ломятся в дверь моей квартиры, суют в лицо микрофон, называют Адамом, требуют, чтобы я рассказал какие-то жуткие подробности. Хизер все это понравится: мелодраматизма и страданий появится столько, что хватит на целый год. Боже милостивый.

— Нет, ты не отстранен! — рявкнул О'Келли. — Не отстранен, потому что я не желаю, чтобы репортеры разнюхали, почему я дал тебе пинка под зад. Сейчас главное — свести ущерб к минимуму. Ты больше не допрашиваешь свидетелей и не касаешься материалов дела; твоя задача — сидеть за столом и стараться не наломать больше дров. Мы сделаем все, чтобы не произошло утечки. А когда суд над Доннели закончится — если вообще будет суд, — твое участие в работе отдела приостановится.

У меня в голове застряло слово «приостановится».

— Очень жаль, сэр, — выдавил я, не придумав ничего умнее.

Что такое «приостановится»? Мне представилась сцена из фильма, где коп со стуком кладет на стол босса жетон и служебное оружие. Потом оператор дает крупный план и идут финальные титры.

— А пока подыщи себе какое-нибудь занятие. — сухо продолжил О'Келли. — Читай и сортируй телефонные звонки. Но если в них будет упоминаться старое дело, передавай Мэддокс или О'Нилу.

Он сел за стол, взял телефон и начал набирать номер. Я смотрел на него еще несколько секунд, пока до меня не дошло, что я свободен.

Я поплелся обратно в штаб: читать звонки не хотелось, я просто двигался на автопилоте. Кэсси, сгорбившись, сидела у видеомагнитофона, поставив локти на колени, и смотрела запись моего допроса Доннели.

Во мне вдруг что-то перевернулось. До сих пор я даже не думал, откуда О'Келли обо всем узнал. И лишь сейчас, когда я остановился на пороге штаба, меня словно ударило: иного пути просто не было.

Я понимал, что очень скверно обошелся с Кэсси, хотя мог бы возразить, что ситуация возникла неоднозначная. Но я не сделал и не мог сделать ничего такого, что заслуживало бы подобного поступка. Даже вообразить не мог такого предательства. «В аду нет ярости ужасней».[22] У меня стали подгибаться ноги.

Видимо, я издал какой-то звук или сделал невольное движение: Кэсси резко развернулась в кресле. В следующий момент она нажала «Стоп» и отложила пульт.

— Что сказал О'Келли?

Она все знала, она знала; последняя искра сомнения погасла. Что-то тупое и тяжелое ударило в грудную клетку.

— Как только следствие закончится, меня отстранят, — ответил я. Голос у меня был словно чужой.

Глаза Кэсси расширились.

— О Господи, — пробормотала она. — Черт, Роб… Но ты в отделе? Он… он тебя не уволил?

— Нет, не уволил.

Первый шок начал проходить, и холодная ярость пронзила меня как электрический ток. Меня стал бить озноб.

— Это нечестно. — Голос Кэсси дрогнул. — Я пыталась тебя предупредить. Звонила тебе вчера вечером раз сто…

— Но тогда уже было поздновато, разве нет? Надо было думать раньше.

Кэсси побледнела, глядя на меня с открытым ртом. Мне хотелось стереть с ее лица это изумленное, непонимающее выражение.

— Раньше?

— Раньше, чем ты решила посвятить О'Келли в мою частную жизнь. Теперь тебе полегчало, Мэддокс? Радуешься, что разрушила мою карьеру, за то что я был не слишком нежен с тобой в последнюю неделю? Этого достаточно, или у тебя припасены еще какие-то козыри в рукаве?

После паузы она тихо спросила:

— Ты думаешь, это я ему сообщила?

— Конечно. На свете всего пять человек знают об этом, и я очень сомневаюсь что мои родители или друг, которого я знаю с пятнадцати лет, решили позвонить боссу и сказать: «Да, кстати, вы в курсе, что настоящее имя Райана — Адам?» По-твоему, я идиот?

Она продолжала на меня смотреть, но что-то в ее взгляде изменилось, и я сообразил, что Кэсси взбешена так же, как и я. Резким движением она схватила лежавшую на столе видеокассету и с размаху запустила в меня. Я инстинктивно пригнулся; кассета ударилась о стену и шлепнулась на пол.

— Посмотри запись, — произнесла Кэсси.

— Не хочу.

— Посмотри немедленно, или, клянусь Богом, завтра твои фото появятся во всех утренних газетах.

Меня поразила даже не сама угроза, а то, что она произнесла ее вслух, — зря выложила свою козырную карту. Тут во мне что-то забрезжило — любопытство, переходящее в смутное предчувствие (если я не придумал его задним числом). Я поднял кассету, вставил в видеомагнитофон и нажал «Пуск». Кэсси молча смотрела на меня, скрестив руки на груди. Я развернул кресло и сел лицом к экрану и спиной к ней.

Это был вчерашний допрос Розалинды. Таймер внизу показывал 20:27; в соседней комнате еще сидели я и Дэмиен. Розалинда стояла в комнате одна, подкрашивая губы перед маленьким зеркальцем. На заднем плане слышался какой-то шум, и до меня не сразу дошло, что это такое: громкие беспомощные всхлипы Доннели и мой голос, безнадежно повторявший: «Дэмиен, ты должен объяснить, зачем ты это сделал». Кэсси включила громкую связь и перевела ее на мою комнату. Розалинда подняла голову, глядя в стекло с абсолютно бесстрастным выражением лица.

Открылась дверь, вошла Кэсси. Розалинда закрыла помаду и убрала в сумочку. Дэмиен продолжал рыдать.

— Черт! — выругалась Кэсси, взглянув на динамик. — Прошу прощения.

Она выключила связь; Розалинда ответила сухой улыбкой.

— Детектив Мэддокс допрашивает Розалинду Фрэнсис Девлин, — произнесла Кэсси в камеру. — Садитесь.

Розалинда не шевельнулась.

— К сожалению, у меня нет желания общаться с вами, — промолвила она ледяным тоном, которого раньше я у нее никогда не слышал. — Я предпочитаю говорить с детективом Райаном.

— Простите, но это невозможно, — усмехнулась Кэсси, пододвинув стул. — Он занят с другим свидетелем. Вы, наверное, слышали, — добавила она, с сожалением разводя руками.

— В таком случае я вернусь, когда он освободится. — Розалинда сунула сумочку под мышку и направилась к двери.

— Одну минутку, мисс Девлин. — В голосе Кэсси прозвучали жесткие нотки. Розалинда вздохнула и обернулась, презрительно подняв брови. — Может, объясните, почему вам вдруг расхотелось отвечать на вопросы, связанные с убийством вашей сестры?

Я заметил, как взгляд Розалинды метнулся к камере, хотя на губах по-прежнему оставалась холодная улыбка.

— Думаю, вы сами все прекрасно понимаете, детектив, — ответила она. — Рада помочь следствию всем, чем смогу. Я не хочу говорить с вами, и вам отлично известно почему.

— Давайте представим, что неизвестно.

— Мне с самого начала было ясно, что вам плевать на мою сестру. Вас волновал лишь флирт с детективом Райаном. Разве спать с напарником не против правил?

От вспышки ярости у меня перехватило дыхание.

— Боже милостивый! Так вот в чем дело? Только потому, что ты подумала, будто я сказал ей…

Розалинда говорила наобум, я никогда не намекал ни на что подобное ни ей, ни кому-либо другому, но Кэсси начала мне мстить, даже не позаботившись узнать…

— Заткнись! — бросила она у меня за спиной.

Я стиснул пальцы и продолжал смотреть. От бешенства все плыло у меня перед глазами.

Кэсси на экране, даже глазом не моргнув, откинулась на стуле и с улыбкой покачала головой:

— Простите, мисс Девлин, но меня не так просто сбить с толку. Я и детектив Райан совершенно одинаково относимся к вашей сестре: хотим найти ее убийцу. Почему же вы отказываетесь говорить на данную тему?

Розалинда рассмеялась.

— Одинаково? Нет, детектив Мэддокс. У него особое отношение к этому делу.

Даже сквозь гнев я заметил, что Кэсси смутилась, а на губах Розалинды вспыхнула торжествующая улыбка: на сей раз ей удалось пробить ее защиту.

— Ну да, — любезно добавила она. — Вы ведь понимаете, о чем я?

Для большего эффекта Розалинда сделала паузу, но мне показалось, что она длилась вечность. Я уже знал, что она скажет. Очевидно, так же чувствует себя летчик, когда самолет падает в штопор, или жокей, на всем скаку вылетевший из седла: один длинный застывший миг, перед тем как тело расплющится о землю, и последняя мысль: «Вот сейчас».

— Он тот парень, чьи друзья пропали в Нокнари много лет назад, — произнесла Розалинда. Голос у нее был милый, звонкий, почти веселый. Все это доставляло ей скорее удовольствие: ни сочувствия, ни сожалений. — Адам Райан. Выходит, он далеко не все вам рассказывал. Я буквально только что подумала: выжить — это не самый лучший вариант.

Кэсси на экране подалась вперед и задумчиво провела ладонью по затылку. Она кусала губы, желая скрыть улыбку, и я уже даже не пытался угадать, что она хочет сделать.

— Он тебе это сказал?

— Да. Мы с ним очень близки.

— А он тебе не говорил, что у него был брат, который умер в шестнадцать лет? Или что он вырос в детском доме? Что его отец был алкоголиком?

Розалинда не ответила. Улыбка на ее лице исчезла, во взгляде появилась настороженность.

— А что? — наконец спросила она.

— Так, просто интересно. Иногда он говорит об этом. Розалинда, — добавила Кэсси извиняющимся тоном, — я не знаю, что он тебе сказал, но когда детективы пытаются установить контакт со свидетелем, они могут быть не совсем искренни. Это один из способов заручиться его доверием и получить нужную информацию. Понимаешь?

Розалинда застыла, молча глядя на нее.

— Послушай, — мягко произнесла Кэсси. — Я точно знаю, что у детектива Райана никогда не было брата, его отец очень приятный человек без малейшей склонности к алкоголю и вырос он в Уилтшире — отсюда акцент, — очень далеко от Нокнари. И уж конечно, не в детском доме. Но что бы он тебе ни сообщил, это было сделано лишь для того, чтобы ты помогла нам найти убийцу Кэти. Не сердись на него. Хорошо?

Дверь распахнулась настежь — Кэсси чуть не подпрыгнула на месте, Розалинда не двинулась с места, даже не отвела взгляда, — и на пороге появился О'Келли, искаженный камерой до размеров коротышки, но легко узнаваемый по лысине с зачесом.

— Мэддокс! — бросил он. — На пару минут.

Когда я выходил от Дэмиена, О'Келли стоял у стекла, нетерпеливо покачиваясь на каблуках. Я больше не мог смотреть. Нашарив пульт, я нажал «Стоп» и невидящим взглядом уставился на мерцающий экран.

— Кэсси, — пробормотал я после долгой паузы.

— Он спросил меня, правда ли это, — проговорила Кэсси спокойно, будто зачитывала отчет. — Я ответила, что нет, и если бы даже это было правдой, ты бы вряд ли ей сказал.

— Да, — промямлил я. Мне было важно, чтобы она поверила. — Честно, не говорил. Я только сказал, что у меня пропали двое друзей, когда я был маленьким. Хотел показать, что знаю, через что она прошла. Я понятия не имел, что ей известно про Питера и Джеми и она может связать одно с другим.

Кэсси ждала, когда я закончу.

— О'Келли обвинил меня в том, что я тебя прикрываю, — заметила она, когда я замолчал, — и добавил, что ему давно надо было нас разъединить. Заявил, что немедленно проверит твои отпечатки пальцев на всех вещах, найденных в старом деле, даже если ему придется вытащить криминалиста из постели и работать ночь напролет. Если отпечатки совпадут, мы должны молиться, чтобы нас не вышвырнули с работы. Он приказал отпустить Розалинду домой. Я передала ее Суини и стала звонить тебе.

У меня в голове словно что-то щелкнуло — тихо и убийственно. Задним числом все кажется более катастрофичным, но на самом деле именно легкость этого ощущения привела меня в ужас. Мы долго молча сидели в комнате. За окном шумел ветер и хлестал дождь. Один раз я услышал, как Кэсси глубоко вздохнула, и подумал, что она плачет, но, подняв голову, не увидел слез: ее лицо было бледно, спокойно и очень печально.

23

Мы все еще находились в комнате, когда вошел Сэм.

— Что произошло? — спросил он, стряхнув с волос капли дождя и включив свет.

Кэсси шевельнулась и подняла голову.

— О'Келли хочет, чтобы мы провели новый раунд с Доннели. Скоро его привезут.

— Отлично, — кивнул Сэм. — Надеюсь, появление другого детектива немного встряхнет его.

Он бросил на нас быстрый взгляд, и я подумал, что на самом деле ему все известно.

Сэм пододвинул стул, сел рядом с Кэсси, и они принялись обсуждать, как им расколоть Дэмиена. Раньше они никогда не проводили допросы вместе; разговор шел осторожный и серьезный, со множеством уточнений и вопросов: «Как ты думаешь, нам стоит…» или «А что, если мы…» Кэсси снова включила видеомагнитофон и продемонстрировала несколько фрагментов с записями вчерашнего допроса. Факс, издав какие-то космические звуки, выплюнул распечатки телефонных разговоров Доннели, и Кэсси с Сэмом склонились над ними, что-то бормоча и чиркая фломастером.

Когда они вышли — Сэм на прощание кивнул, — я посидел немного, дав им время начать работу, и отправился в наблюдательную комнату. Они находились в главной комнате для допросов. Я прокрался внутрь с горящими ушами, будто школьник в магазин для взрослых. Знал, что мне не следует на это смотреть, но остаться снаружи было выше моих сил.

Комната выглядела почти уютной, насколько это вообще возможно в данных обстоятельствах: на стулья наброшены пальто и сумки, стол заставлен чашками с кофе и пакетиками сахара, рядом стояли графин с водой и тарелка с песочным печеньем из соседнего кафе, тут же лежало несколько мобильных телефонов. Дэмиен, в старом джемпере и обвислых брюках — они выглядели так, словно он в них спал, — сидел, обняв себя за плечи и растерянно озираясь по сторонам. После холодного ада тюрьмы все это, наверное, представлялось ему райски теплым, милым и домашним. На его подбородке появилась легкая щетина.

Сэм и Кэсси болтали, присев на стол, обменивались впечатлениями о погоде и предлагали Дэмиену молоко. Я напрягся, услышав в коридоре шаги — если это О'Келли, вышвырнет меня вон и отправит сортировать звонки; больше я ни на что не годен, — но они затихли. Я прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза.

Они начали с мелких деталей. Сэм и Кэсси, ловко сменяя друг друга, забрасывали Дэмиена несложными вопросами, нежными и певучими, как колыбельная: как тебе удалось выйти из дома, не разбудив маму? Правда? Я тоже так делала, когда была подростком… А раньше подобное случалось? Господи, что за жуткий кофе; может, тебе лучше колы или воды? Они ловко работали с Сэмом, правда ловко. Дэмиен расслабился. Один раз у него даже вырвался смешок.

— Ты участвуешь в движении «Долой шоссе!», верно? — спросила Кэсси небрежным тоном. Никто, кроме меня, не уловил легкой заминки в ее голосе, означавшей, что она перешла к делу. Я открыл глаза и выпрямился. — Когда ты там оказался?

— Этой весной, — охотно ответил Дэмиен, — в марте. В нашем колледже на доске объявлений повесили листовки с призывом к демонстрации. Я уже знал, что летом буду работать в Нокнари, поэтому решил… ну, не знаю, как-то поучаствовать. Вот и пошел.

— А двадцатого марта у них были какие-то протесты? — спросил Сэм, листая бумаги и потирая затылок. Он изображал копа из провинции, дружелюбного, но немного тугодума.

— Кажется, да. У здания парламента, если не ошибаюсь.

Дэмиен выглядел спокойным, даже беззаботным. Он перегнулся через стол и непринужденно беседовал, поигрывая с кофейной чашкой, словно пришел устраиваться на работу. Я уже видел такое с теми, кто был арестован впервые: они еще не привыкли смотреть на нас как на врагов и, как только шок после задержания проходил, вели себя дружелюбно и с готовностью шли навстречу, будто это доставляло им большое облегчение.

— Тогда ты и вступил в движение?

— Да. Нокнари — очень интересное место, первые поселения появились там уже…

— Марк нам рассказал, — с улыбкой перебила Кэсси. — Как ты, наверное, догадываешься. Значит, ты там познакомился с Розалиндой Девлин, или вы уже знали друг друга раньше?

Растерянная пауза.

— Что? — переспросил Дэмиен.

— В тот день она тоже подписалась на участие в процессе. Ты тогда с ней познакомился?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — наконец ответил он.

— Перестань, Дэмиен. — Кэсси подалась вперед, пытаясь поймать его взгляд. Он смотрел в свою чашку. — У тебя так здорово получалось, не надо теперь все портить. Ладно?

— Ты часто звонил ей и посылал сообщения со своего мобильника, — добавил Сэм, показав ему исчерканные фломастером распечатки.

Дэмиен тупо уставился на бумагу.

— Почему ты не хочешь признаться, что вы дружили? — произнесла Кэсси. — Это никому не причинит вреда.

— Я не желаю втягивать ее в это, — буркнул Дэмиен. Его плечи напряглись.

— Мы не пытаемся никого и никуда втянуть. — мягко возразила Кэсси. — Просто пытаемся понять, что произошло.

— Я уже сказал.

— Да, но потерпи еще немного, ладно? Мы должны уточнить кое-какие детали. Так ты познакомился с Розалиндой на той демонстрации?

Дэмиен подался вперед и коснулся распечаток пальцем.

— Да, когда записывался. Мы пообщались.

— Разговор был приятный, и вы решили контактировать дальше?

— Ну да.

Сэм и Кэсси на время дали задний ход. Когда ты начал работать в Нокнари? Почему именно там? Да, это и вправду потрясающе… Постепенно Дэмиен расслабился. За окном по-прежнему шел дождь, по стеклам струились потоки воды. Кэсси отправилась за кофе, а вернувшись, с лукавым видом достала ванильное печенье. Теперь, когда Доннели признался, торопиться некуда. Единственное, что он мог сделать, — это потребовать адвоката. Но адвокат посоветовал бы ему сказать именно то, что мы хотели от него услышать: сообщник снимал с него часть вины и усложнял дело. Кэсси и Сэм могли заниматься этим целый день или целую неделю — столько, сколько необходимо.

— Когда вы стали встречаться с Розалиндой? — спросила Кэсси.

Дэмиен делал складки на уголке страницы с распечатками, но при ее словах испуганно поднял голову.

— Что? Мы не… ничего такого не делали. Мы просто друзья.

— Дэмиен, — с упреком возразил Сэм, постучав пальцем по бумаге, — взгляни. Ты звонил ей по три-четыре раза в день, раз двадцать отправлял сообщения, три часа беседовал с ней среди ночи…

— Как мне это знакомо, — вставила Кэсси с оттенком ностальгии. — Когда влюбляешься, на телефоне вечно не хватает денег…

— Другим своим друзьям ты звонил вчетверо реже, чем Розалинде. На нее уходило девяносто пять процентов потраченных за разговоры денег. Слушай, приятель, тут нет ничего дурного. Она очаровательная девушка, ты хороший парень — почему бы вам не встречаться?

— Постой, — вдруг выпрямилась Кэсси. — Она что, в этом замешана?

— Нет! — почти заорал Дэмиен. — Не трогайте ее!

Кэсси и Сэм подняли брови.

— Простите, — пробормотал он через минуту, обмякнув на стуле. Его лицо побагровело. — Я просто… она не имеет с этим ничего общего. Оставьте ее в покое!

— Тогда зачем секреты, Дэмиен? — усмехнулся Сэм. — Если она ни при чем?

Доннели пожал плечами:

— Мы скрывали, что встречались.

— Почему?

— Отец Розалинды был бы в бешенстве.

— Ты ему не нравился? — удивленно произнесла Кэсси.

— Дело в ином. Ей не позволяли встречаться с парнями. — Дэмиен нервно посмотрел на них. — Вы не могли бы… не могли бы ему не сообщать?

— А до какой степени он был бы в бешенстве? — мягко поинтересовалась Кэсси. — Что бы он сделал?

Дэмиен отколупывал кусочки от пенопластового стаканчика.

— Я просто не хочу, чтобы у нее возникли проблемы. — Его лицо по-прежнему было красным, а дыхание учащенным; он что-то скрывал.

— У нас есть свидетель, — заметил Сэм, — он утверждает, что Девлин по крайней мере один раз ударил Розалинду. Ты не знаешь, это правда?

Дэмиен моргнул и пожал плечами.

Кэсси обменялась с Сэмом быстрым взглядом и снова дала задний ход.

— Как же вам удавалось видеться, чтобы папаша ни о чем не догадался? — спросила она с заговорщицким видом.

— Сначала мы встречались в городе, ходили в кафе. Розалинда говорила, что ездит к своей школьной подруге Карен, поэтому никто не возражал. А иногда мы встречались по ночам. На месте раскопок. Я приходил туда и ждал, пока ее родители заснут и она сможет выскользнуть из дому. Мы сидели на каменном алтаре, а если шел дождь, пряталась в сарайчике с инструментом и болтали до утра.

Легко представить: деревенское небо в звездах, одеяло на плечах и лунный свет, превращающий округу в волшебное царство. Разумеется, конспирация и трудности, которые им приходилось преодолевать, добавляли в ситуацию романтики. Все походило на старую сказку: жестокий отец, прекрасная дева, заточенная в темнице, храбрый рыцарь. Они создали свой маленький ночной мир, и Дэмиен наверняка испытывал восторг.

— Порой она приходила на раскопки днем вместе с Джессикой, и я устраивал им экскурсию. Разумеется, мы почти не разговаривали, потому что кто-нибудь мог заметить, но просто увидеть друг друга… А однажды, кажется, в мае, — его лицо осветила смущенная улыбка, — когда я работал в одной забегаловке и делал сандвичи, мне удалось набрать много продуктов и мы ехали на уик-энд. Сели в поезд до Донегала, остановились в маленькой гостинице и записались как муж и жена. Розалинда сказала, что проведет выходные дни с Карен и будет готовиться к экзаменам.

— А вскоре что-то произошло? — спросила Кэсси, и я опять услышал, как напрягся ее голос. — Кэти узнала про ваши встречи?

Дэмиен удивленно уставился на нее.

— Нет. Господи, совсем нет. Мы были очень осторожны.

— Тогда что? Она раздражала Розалинду? Младшие сестры бывают очень назойливы.

— Нет…

— Или Розалинда ревновала к успеху Кэти? В этом все дело?

— Нет! Розалинда никогда… она радовалась за Кэти! И я не стал бы кого-то убивать… Я не сумасшедший!

— И неагрессивный, — добавил Сэм, положив руку ему на плечо. — Мы говорили с разными людьми. Учителя уверяют, что ты никогда не ввязывался в драки и старался держаться в стороне. Правда?

— Ну…

— Может, тебе понравилась сама идея? — перебила Кэсси. — Острые ощущения? Хотел узнать, каково это, когда убиваешь человека?

— Нет! Что вы…

Неожиданно Сэм быстро обошел вокруг стола и навис над Доннели.

— Твои коллеги археологи утверждают, что Джордж Макмэхон над тобой прикалывался, как и над остальными, но ты был единственным, кто ни разу не вышел из себя. Что же так сильно рассердило хладнокровного человека, если он решил убить невинную девочку?

Дэмиен судорожно вцепился в рукава своего джемпера, уперся подбородком в грудь и замотал головой.

— Эй! Взгляни на меня. — Сэм щелкнул пальцами перед лицом Дэмиена. — Я похож на твою мамочку?

— Что? Нет…

Вопрос сбил его с толку. Дэмиен смотрел на Сэма и Кэсси растерянно и жалко.

— Верно. И знаешь почему? Потому что я не твоя мамочка и мы говорим не о какой-то ерунде, от которой можно легко отделаться, надув губы. Все очень серьезно. Среди ночи ты выманил из дома девочку, проломил ей голову, задушил и смотрел, как она умирает у тебя на глазах, затем воткнул в нее рукоять совка, — Дэмиена передернуло, — а теперь уверяешь, будто сделал это просто так, без всякой причины? Ты и судье собираешься сказать то же самое? Как ты полагаешь, какой приговор он тебе вынесет?

— Вы ничего не поняли! — крикнул Дэмиен. Его голос сорвался на фальцет, как у подростка.

— Да, мы ничего не поняли, но хотим понять. Помоги нам, Дэмиен.

Кэсси подалась вперед и, взяв в ладони обе его руки, заглянула ему в глаза.

— Вы не понимаете! Невинная девочка? Да, все вокруг так и думали, считали ее чуть ли не святой, совершенством — но это полная ерунда! Если она была ребенком, это еще не значит… Вы не поверите, если я расскажу, что она вытворяла!

— Поверю, — тихо и серьезно возразила Кэсси. — Я поверю всему, что ты мне скажешь, Дэмиен. На службе я навидалась многого. Я тебе поверю, правда. Попробуй.

Лицо Доннели пылало, руки дрожали.

— Она натравливала на Розалинду и Джессику своего отца. Всегда, постоянно! Они все время боялись. Кэти придумывала разные истории — будто Розалинда плохо обращалась с ней или Джессика трогала ее вещи, — но она лгала, нарочно наговаривала на них, и все ей верили. Однажды Розалинда попыталась объяснить, что это вранье, хотела защитить Джессику, но он, он…

— Что он сделал?

— Он их избил! — выпалил Дэмиен. Вскинув голову, он воспаленным взглядом уставился на Кэсси. — Да, избил до полусмерти! Пробил Розалинде голову кочергой! Швырнул Джессику о стену, и она сломала руку! А Кэти смотрела и смеялась!

Доннели высвободил руки из ладоней Кэсси и начал размазывать слезы по лицу. Он хватал ртом воздух.

— Ты хочешь сказать, что Джонатан Девлин сексуально домогался своих дочерей? — спокойно произнесла Кэсси.

— Да! Да! Он делал это с ними, с каждой. И Кэти… — Лицо Дэмиена исказилось. — Кэти это нравилось. Представляете? Как может быть, чтобы… Вот почему она являлась его любимицей. А Розалинду отец ненавидел…

Он впился зубами в свою руку и заплакал.

Я был на грани обморока; мне пришлось прислониться лбом к холодному стеклу и сделать несколько глубоких вдохов. Сэм нашел салфетку и протянул ее Дэмиену.

Либо я полный идиот, либо Дэмиен свято верил в то, что говорил. Почему бы и нет? В новостях мы видим эпизоды и похуже: изнасилованные младенцы; дети, голодающие в подвалах; малыши, разорванные на части. Если уж их отношения все больше походили на сказку, почему бы не вспомнить и злую сестру, которая терпеть не могла Золушку?

Честно говоря, я и сам едва в это не поверил. Это было так легко. Все сходилось, складывалось в логичную картину. Правда, в отличие от Доннели я читал медицинские карты и отчеты о вскрытии. Джессика упала, сломав руку, в присутствии сотни свидетелей; с головой Розалинды все было в порядке; Кэти умерла девственницей. Мой лоб покрылся холодной испариной.

— Наверное, Розалинде было тяжело все это рассказывать, — мягко заметила Кэсси. — Она очень смелая девушка. Как ты думаешь, она говорила об этом кому-нибудь?

Дэмиен покачал головой.

— Отец сказал, что, если она так поступит, он убьет ее. Я первый, кому она доверилась.

В его голосе звучали удивление и гордость, а лицо светилось радостью, несмотря на слезы. В какой-то момент он стал похож на молодого рыцаря, пустившегося на поиски Святого Грааля.

— И когда она тебе все рассказала? — спросил Сэм.

— Это произошло не сразу, постепенно. Вы правы, ей было очень тяжело. До мая она вообще ничего не говорила, а позднее… — Дэмиен покраснел еще больше. — Мы остановились в той маленькой гостинице. Начали целоваться, и я попытался коснуться… ее груди. Розалинда вспыхнула, оттолкнула меня, заявила, что она не такая, а меня это… ну, как бы удивило, это ведь не бог весть, правда? Мы встречались уже целый месяц; конечно, это не давало мне права, но… В общем, я был сбит с толку, а Розалинда подумала, будто я злюсь, и… рассказала, что с ней сделал отец. Чтобы объяснить, почему она против.

— И как ты отреагировал? — спросила Кэсси.

— Я сказал, что она должна сбежать из дому! Мы сняли бы квартиру, раздобыли денег — у меня впереди были раскопки, а Розалинда могла устроиться моделью; один парень из крупного агентства предлагал ей, уверял, что она может стать суперзвездой, но отец не позволил… Я не хотел, чтобы она вообще возвращалась домой. Но Розалинда отказалась. Мол, не может оставить Джессику. Представляете, каково ей было? Она вернулась лишь для того, чтобы защищать сестру. Я не встречал таких мужественных людей.

Будь Дэмиен хотя бы на пару лет постарше, сразу позвонил бы в полицию или в Службу доверия, но Доннели исполнилось девятнадцать, взрослые казались ему чужаками, они ничего не понимают, им опасно доверять, потому что они могут все разрушить и испортить. Видимо, ему и в голову не пришло попросить о помощи.

— А еще она сказала… — Дэмиен отвел глаза. Он снова начал плакать. Я не без злорадства подумал, что в тюрьме ему придется плохо, если он станет реветь по любому поводу. — Розалинда сказала, что, вероятно, вообще никогда не сможет заниматься со мной любовью. Из-за плохих воспоминаний. И потому что уже не в силах кому-то доверять. И если я хочу ее оставить и найти нормальную девушку — Розалинда так и сказала: «нормальную», — то она все поймет. Только я должен сделать это прямо сейчас, пока она еще не увлеклась мной слишком сильно.

— Но ты этого не хотел, — негромко вставила Кэсси.

— Разумеется, нет. Я ее люблю.

На его лице появилось выражение наивной и беззаветной преданности, и я ему даже позавидовал.

Сэм протянул Дэмиену новую салфетку.

— Я одного не понимаю, — успокаивающе произнес Сэм. — Ты хотел защитить Розалинду — это понятно, любой мужчина на твоем месте поступил бы точно так же, — но зачем избавляться от Кэти? Почему не от Джонатана? Я бы сам задушил эту тварь.

— Я сказал ей то же самое, — ответил Дэмиен и замер с открытым ртом, словно почувствовав, что сболтнул лишнее.

Сэм и Кэсси молча смотрели на него и ждали.

— Ну, — продолжил он после заминки, — так получилось… Однажды ночью у Розалинды болел живот, и в конце концов я из нее вытянул — она не хотела говорить, — что он… в общем, он ударил ее в живот. Раза три или четыре. Кэти заявила, будто Розалинда не позволила ей переключить телевизор на балет, — хотя это была ложь, она бы позволила, если бы Кэти попросила… И я… я просто больше не мог этого выносить. Каждый день думал о том, через что ей пришлось пройти, не мог спать… Я должен был это остановить!

Он перевел дух, пытаясь справиться с дрожью в голосе. Сэм и Кэсси понимающе кивнули.

— Я сказал: «Я его убью». Розалинда не могла поверить, что сделаю это для нее. Я и сам не верил. Я не шутил, нет… но не представлял, как это возможно. В жизни не думал ни о чем таком. Но когда увидел, как много это для нее значит… Ведь до сих пор никто даже не пытался ее защитить… Розалинда заплакала, хотя она не из тех девушек, кто часто плачет… Она очень сильная.

— Конечно, сильная, — согласилась Кэсси. — Так почему ты решил не трогать Джонатана Девлина? Раз уж тебе пришла в голову подобная мысль?

— Да потому что, если бы он умер, — Дэмиен подался вперед, возбужденно взмахнув руками, — мать не могла бы их воспитывать, ведь у нее нет денег и вообще она вроде бы как… ну, не знаю, немного чокнутая. Детей отправили бы в детский дом и разлучили, и тогда Розалинда не смогла бы заботиться о Джессике. Розалинда делала за нее уроки и все остальное. А Кэти просто уехала бы… Если бы дома не было Кэти, все стало бы прекрасно! Отец на них злился лишь потому, что Кэти его накручивала. Розалинда сказала — и у нее при этом был такой виноватый вид, — что иногда ей хочется, чтобы Кэти куда-нибудь исчезла.

— И это навело тебя на мысль, — сдержанно заметила Кэсси. — Ты предложил убить Кэти.

— Это была моя идея, — быстро проговорил Дэмиен. — Розалинда тут ни при чем. Сначала она отказалась. Заявила, что не желает, чтобы я рисковал жизнью ради нее. Она терпела это много лет и потерпит еще, пока Джессика не вырастет и не уйдет из дому. Но я не мог позволить ей остаться! В тот раз, когда отец пробил ей голову, она два месяца пролежала в больнице. Она могла умереть!

Меня вдруг охватила ярость. Неужели Дэмиен идиот, безнадежный простофиля, словно какой-то мультяшный персонаж, который послушно идет в то самое место, где на голову ему шлепнется кирпич? Конечно, я знал, что для всего этого есть объяснения и комментарии психологов, но в тот момент хотелось ворваться в комнату и, сунув ему под нос медицинские отчеты, заорать: «Ты это видишь, кретин? Где тут проломленная голова? Ты что, не мог хотя бы попросить ее показать шрам, прежде чем убивать несчастную девочку?»

— Значит, ты настаивал, — продолжила Кэсси, — и в конце концов тебе удалось уговорить ее?

На сей раз Дэмиен забыл про осторожность.

— Все ради Джессики! Розалинда махнула на себя рукой, но Джессика… Розалинда боялась, что у нее будет нервный срыв или еще что-нибудь. Она думала, что Джессика не выдержит еще шесть лет.

— Но Кэти все равно должна была скоро уехать, — напомнил Сэм. — Она собиралась в Лондон, в балетную школу. К тому времени ее бы здесь уже не было. Ты знал?

Дэмиен тихо застонал.

— Я ей говорил, я спрашивал, но… вы не понимаете… Кэти было наплевать на танцы. Ей нравилось, когда все обращали на нее внимание. В балетной школе она бы ничего не стала делать, к Рождеству бросила бы и вернулась домой!

В этом чудовищном заговоре против Кэти последняя деталь поразила меня больше всего. В ней сквозила какая-то дьявольская извращенность, хладнокровная точность, с какой они выбрали и растоптали самое дорогое, что было в сердце Кэти. Не помню, чтобы за всю свою карьеру я так ясно ощущал присутствие зла: его прогоркло-сладкий вкус, невидимые щупальца, вившиеся по ножкам стола и с отвратительной вкрадчивостью вползавшие в рукава и стягивавшие горло. По спине прокатилась волна озноба.

— Значит, это была самозащита, — подытожила Кэсси после долгой паузы, во время которой Дэмиен беспокойно ерзал на стуле, а они с Сэмом подчеркнуто не смотрели в его сторону.

— Да. Вот именно. Мы бы даже и думать не стали о подобном, будь у нас выбор.

— Конечно. Подобное случалось и раньше, Дэмиен: жены убивали мужей, которые над ними издевались. Присяжные относятся к этому с пониманием.

— Правда? — Он с надеждой поднял голову.

— Разумеется. Когда они услышат, через что пришлось пройти Розалинде… вряд ли кто-нибудь станет обвинять ее. Понимаешь?

— Я просто не хочу, чтобы у нее возникли проблемы.

— Тогда поступаешь абсолютно правильно, рассказывая нам все детали. Согласен?

Дэмиен тихо вздохнул, устало и с облегчением.

— Да.

— Молодец, — кивнула Кэсси. — Давай продолжим. Когда вы все это решили?

— В июле. В середине месяца…

— А когда назначили дату?

— Буквально за несколько дней до того, как все случилось. Я сказал Розалинде, что она должна позаботиться… ну, о твердом алиби. Мы знали, что вы будете заниматься семьей — Розалинда где-то читала, будто члены семьи всегда первыми попадают под подозрение. И вот в ту ночь — кажется, была пятница — мы встретились, и Розалинда сказала мне, что все устроила. В следующий понедельник они будут ночевать у двоюродных сестер, болтать до двух часов ночи, и лучшего времени не придумать. Надо было только все сделать до двух, чтобы полиция…

Его голос задрожал.

— Что ты ответил? — спросила Кэсси.

— Я… я испугался. То есть… раньше все казалось нереальным. Видимо, я вообще не думал, что мы это совершим. Просто поговорим. Вы знаете Шона Каллагана из нашей команды? Одно время он играл в группе, потом она распалась, но он твердит: «О, когда мы снова соберемся вместе, такое устроим». Шон понимает, что этого никогда не будет, но ему приятно говорить.

— Нам всем это знакомо, — улыбнулась Кэсси.

Дэмиен кивнул.

— Но когда Розалинда сообщила: «В следующий понедельник», — я вдруг почувствовал… что все это какое-то безумие. Я сказал, что, может, нам лучше пойти в полицию, а Розалинда начала рыдать: «Я тебе верила, я тебе так верила…»

— Верила, — повторила Кэсси. — Но не настолько, чтобы заниматься с тобой любовью?

— Нет, — ответил Дэмиен, помолчав. — То есть настолько. После того как мы решили насчет Кэти, для Розалинды все изменилось… Она осознала, что я готов ради нее… В общем, мы… она говорила, что никогда не сумеет, но… хотела попробовать. Я тогда работал на раскопках, поэтому мог позволить себе хороший отель — Розалинда заслуживала самого лучшего, понимаете? В первый раз она… не сумела. Но мы опять поехали туда на следующей неделе и… — Дэмиен кусал губы. Он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать.

— И после этого, — заключила Кэсси, — ты уже не мог передумать.

— Когда я заявил, что нам лучше пойти в полицию, она решила, будто мои обещания были лишь для того, чтобы затащить ее в постель. Она такая хрупкая, ей причинили столько боли… а теперь получалось, что я ее просто использовал?.. Я не мог допустить подобного. Представляете, что бы с ней было?

Снова молчание. Дэмиен вытер глаза ладонью и глубоко вздохнул.

— Значит, ты решил это сделать, — негромко произнесла Кэсси. Он кивнул. — Как тебе удалось выманить Кэти из дома?

— Розалинда сказала сестре, что среди археологов у нее есть друг, который нашел одну вещь… — Он сделал неопределенный жест. — Медальон. Старый медальон с изображением танцовщицы. Она древняя и вроде как волшебная, поэтому Розалинда собрала все свои деньги и купила ее у него — то есть у меня — в подарок Кэти, чтобы он принес ей удачу в балетной школе. Только Кэти должна забрать его сама — ведь друг считает ее великой танцовщицей и хочет взять у нее автограф, и что сделать это надо ночью, поскольку ему нельзя продавать находки и это секрет.

Я вспомнил, как Кэсси стояла в дверях подсобки, и сторож ее спрашивал: «Хочешь крылышки?» Дети мыслят иначе, сказала она. Кэти отправилась туда по той же причине, что и Кэсси: чтобы не упустить свой волшебный шанс.

— Вы понимаете, о чем я? — В голосе Дэмиена прозвучала умоляющая нотка. — Она искренне верила, будто люди готовы давиться в очереди за ее автограф.

— Вообще-то, — заметил Сэм, — у нее имелись основания так думать. Многие люди в последнее время просили у нее автограф.

Дэмиен замолчал.

— И что случилось, когда она пришла в домик? — спросила Кэсси.

Он нервно пожал плечами:

— Я уже говорил. Медальон лежал в ящичке на полке, а когда она повернулась, чтобы его взять, я… я поднял камень и… Это была самозащита, как вы и сказали, то есть я желал защитить Розалинду; не знаю, как еще это назвать…

— А как насчет совка? — хмуро проговорил Сэм. — Это тоже была самозащита?

— Э… да. То есть… я имел в виду… что я не мог… — Он тяжело сглотнул. — Я не мог с ней это сделать. Она была такая, она… мне до сих пор снится. Затем я увидел на столе совок и подумал…

— Вы решили, что ее надо изнасиловать? Все в порядке, — мягко добавила Кэсси, когда лицо Дэмиена исказил страх. — Мы понимаем, как все произошло. Розалинде это не повредит.

— Наверное, — пробормотал он. Его лицо опять стало зеленеть. — Розалинда сказала… она была расстроена и говорила, что это нечестно, если Кэти не пройдет через то, что пришлось пережить Джессике, и в конце концов я ответил… Простите, кажется, я…

Он издал сдавленный звук, что-то среднее между кашлем и вздохом.

— Дыши, — велела ему Кэсси. — Тебе нужно выпить воды.

Она убрала облупленный стаканчик, взяла новый и наполнила водой. Дэмиен взял его обеими руками и начал пить, пока она держала руку на его плече.

— Ну вот, — кивнула Кэсси, когда он перевел дух и его лицо порозовело. — Молодец. Итак, ты должен был изнасиловать Кэти, однако вместо этого просто использовал совок, после того как она умерла?

— Я струсил, — глухо произнес он. — Она столько страдала, а я струсил.

— Значит, по этой причине, — Сэм быстро пролистал распечатки звонков, — вы почти перестали говорить по телефону после смерти Кэти? Во вторник, на следующий день после убийства, было два звонка, потом один в среду утром, один в четверг, а дальше — ничего. Розалинде не понравилось, что ты подвел ее?

— Даже не представляю, откуда она узнала. Я боялся ей сообщить. Мы договорились, что не станем общаться пару недель, чтобы полиция не могла нас связать друг с другом. Но уже через неделю Розалинда заявила, что, вероятно, нам лучше расстаться, поскольку я ее на самом деле не люблю. Я позвонил, чтобы узнать, в чем дело, и конечно, она была в ярости! — Дэмиен говорил все громче и быстрее. — Нет, мы помиримся, но… Господи, она была абсолютно права! Из-за того, что я запаниковал, тело нашли только в среду. Это полностью разрушило ее алиби, и я… я не… Она мне так верила, у нее больше никого не было, а я — я не сумел сделать для нее даже одной вещи, потому что я чертов слабак.

Кэсси молчала. Она стояла ко мне спиной, и я видел хрупкие позвонки, выступившие ниже шеи, и чувствовал, как горло сжимает тоска. Я больше не мог это слушать. Медальон с танцовщицей для Кэти сокрушил меня окончательно. Мне хотелось забыться и заснуть, чтобы меня разбудили завтра утром, когда наступит новый день и всю эту грязь смоет бесконечный дождь.

— Знаете что? — сказал Дэмиен, когда уже уходил. — Мы собирались пожениться. Когда Джессика немного оправится и Розалинда сможет ее оставить. Как вы считаете, теперь это возможно?

Они работали с ним весь день. Я примерно представлял, что они делали: у них имелась общая схема истории, и теперь предстояло проверить ее, выясняя детали и подробности, заполняя пробелы и устраняя противоречия. Получить признание — самое начало; потом надо все надежно зафиксировать, исключить малейшие придирки адвокатов и присяжных и аккуратно записать каждое слово, пока ваш подопечный еще склонен говорить и не стал придумывать какие-то новые версии. Сэм — дотошный парень, для него подобная работа в самый раз.

В помещение штаба постоянно заходили Суини и О'Горман, приносили свежие документы, распечатки телефонных разговоров Розалинды, новые показания свидетелей о Дэмиене. Я отсылал их в комнату для допросов. Иногда О'Келли заглядывал в дверь, и я делал вид, будто занимаюсь звонками. Ближе к полудню зашел Куигли, чтобы поделиться своими мыслями о ходе дела. Это был плохой знак: у Куигли особый нюх на слабаков, и, если не считать обычных попыток втереться к нам в доверие, до сих пор он почти не приставал к нам с Кэсси, переключившись на новичков, неудачников и прочих сотрудников, чья карьера по каким-то причинам пошла вниз. А теперь он уселся чуть ли не вплотную ко мне и стал туманно намекать, что мы могли бы поймать преступника гораздо раньше. Если бы я обратился к нему с должным уважением, он бы рассказал мне, как это можно сделать. Я допустил большой психологический просчет, позволив Сэму занять мое место на допросе, потом спросил о телефонных звонках Дэмиена и вдруг ввернул, что, вероятно, сестра тоже в этом замешана. Я напрочь забыл, как мне удавалось отделываться от Куигли раньше, и его присутствие казалось мне не просто раздражающим, а зловещим. Он бродил вокруг моего стола точно огромный наглый альбатрос, хрипло попискивая и вороша мои бумаги.

Наконец, как скучающий хулиган, он почувствовал, что я слишком подавлен, чтобы извлечь из меня какой-то толк, и с недовольным видом удалился по своим делам. Я окончательно махнул рукой на телефонные звонки, приблизился к окну и стал смотреть на дождь и слушать знакомые звуки, доносившиеся из разных комнат: смех Бернадетты, тренькающий телефон, взрыв мужских голосов…

Было уже двадцать минут седьмого, когда я услышал, как Кэсси и Сэм идут по коридору. Они говорили очень тихо и невнятно, я не мог что-либо разобрать, но интонации были мне знакомы. Забавно, как восприятие голосов меняется от обстановки: густой баритон Сэма я заметил только после того, как услышал его на допросе.

— Я хочу домой, — простонала Кэсси, когда они вошли в штаб, рухнула на стул и уронила голову на руки.

— Мы почти закончили, — отозвался Сэм.

Было не совсем понятно, что он имеет в виду — этот день или следствие вообще. Обходя вокруг стола, он, к моему удивлению, опустил ладонь на голову Кэсси.

— Как все прошло? — тихо спросил я.

Кэсси не шевельнулась.

— Отлично, — ответил Сэм, потер глаза и поморщился. — В том, что касается Доннели, полный порядок.

Зазвонил телефон, и я взял трубку. Бернадетта сказала, чтобы мы никуда не уходили — О'Келли хочет нас видеть. Сэм кивнул и тяжело опустился на стул, широко расставив ноги, словно фермер, вернувшийся домой после трудного дня. Кэсси с трудом подняла голову и стала вытаскивать из заднего кармана смятый блокнот.

О'Келли заставил нас подождать, что было довольно типично. Мы ждали молча. Кэсси рисовала в блокноте мрачное черное дерево, ощетинившееся как дикобраз; Сэм присел на стол и невидящим взглядом уставился на белую доску, а я стоял у окна и смотрел на серый квадрат двора, где кусты постоянно гнулись от ветра. Все это напоминало постановку, где даже поза и положение героев несут в себе таинственный и темный смысл. Мерцавшая на потолке лампа погружала меня в нечто вроде транса, и чудилось, будто я попал в экзистенциальный фильм, где на часах застыли стрелки, а персонажи никогда не сдвинутся со своих мест. Когда О'Келли с шумом распахнул дверь, это произвело впечатление шока.

— Начнем с главного, — сказал он хмуро, усевшись за стол и сложив в стопку бумаги. — О'Нил. Напомни, что ты там надумал насчет Эндрюса?

— Оставлю его в покое, — негромко ответил Сэм.

Он выглядел очень усталым. У него не было мешков под глазами, и вообще на посторонний взгляд он мог показаться вполне бодрым, но его по-деревенски цветущий вид исчез и теперь в нем проступило что-то очень юное и уязвимое.

— Отлично. Мэддокс, даю тебе пятидневный отпуск.

Кэсси быстро взглянула на него.

— Да, сэр.

Я покосился на Сэма, проверяя, не удивила ли его эта новость, но он оставался невозмутим.

— Райан, ты переводишься на бумажную работу вплоть до новых распоряжений. Не знаю, как вашей троице удалось разыскать чертова Доннели, но вам повезло, что вы это сделали, иначе положение оказалось бы еще хуже. Все ясно?

Ни у кого не хватило сил ответить. Я отошел от окна и сел на самый дальний стул. О'Келли, окинув нас угрюмым взглядом, счел наше молчание за знак согласия.

— Ладно. Как обстоят дела с Доннели?

— В общем, нормально, — пробормотал Сэм, когда стало ясно, что никто больше не ответит. — Полное признание, в том числе все главные детали, и неплохой набор улик. Пожалуй, сейчас для него единственный способ улизнуть — добиться признания невменяемости, что он и сделает, если найдет хорошего адвоката. Пока он в расстроенных чувствах и ничего такого не хочет, но после пары дней в тюрьме все быстро изменится.

— Мы не должны это допустить, — нахмурил брови О'Келли. — Не желаю, чтобы какой-нибудь кретин в суде заявил: «Он невиновен, ваша честь, просто мамочка слишком рано заставила его драить туалеты, вот ему и пришлось укокошить ту девчонку…» Черта с два. Он не больше псих, чем я. Пусть кто-нибудь из наших осмотрит его и вынесет заключение.

Сэм сделал пометку в блокноте. О'Келли полистал бумаги и взял отчет.

— Так. Что насчет этой сестрицы?

Воздух в комнате словно сгустился.

— Розалинда Девлин, — произнесла Кэсси, подняв голову. — Она встречалась с Доннели. Убийство было ее идеей, это она подговорила Дэмиена.

— Ну да. А как?

— По словам Дэмиена, Розалинда рассказала ему, что Джонатан Девлин сексуально домогался дочерей и изнасиловал ее и Джессику. Кэти же являлась его любимицей и поощряла насилие против сестер. Розалинда уверяла, что если устранить Кэти, все сразу прекратится.

— И этому есть какие-то подтверждения?

— Наоборот. Дэмиен с ее слов показал, что Девлин проломил голову Розалинде и сломал руку Джессике, но в их медицинских картах об этом ни слова, так же как о том, что они подвергались сексуальному насилию. А Кэти, которая якобы много лет сожительствовала с отцом, умерла девственницей.

— Тогда зачем вы тратите время на эту чушь? — О'Келли бросил отчет на стол. — Преступник пойман, Мэддокс. Идите домой, остальным займутся юристы.

— Потому что это чушь Розалинды, а не Дэмиена, — ответила Кэсси, и в ее глазах вдруг вспыхнул огонек. — Кто-то много лет травил Кэти, но не Дэмиен. Когда Кэти впервые собиралась поступать в Королевскую балетную школу, — задолго до того, как Дэмиен узнал о ее существовании, — ее отравили так, что ей пришлось отказаться от экзаменов. А вскоре тот же человек убедил Дэмиена убить девочку, которую тот видел всего пару раз. Вы сами сказали, сэр, что он не псих, он не слышал никаких голосов, заставлявших его совершить преступление. И этим человеком может быть только Розалинда.

— А мотив?

— Она злилась, что все внимание и похвалы достаются Кэти. Я убеждена, сэр. Еще давно, как только Розалинде стало ясно, что у Кэти есть талант к балету, она стала травить ее. Это не сложно: хлорка, рвотные средства, даже обычная соль, — существует много средств, которые могут вызвать у девочки странную желудочно-кишечную болезнь; главное — убедить ее принимать их. Можно сказать, что это какое-то тайное зелье, оно пойдет ей на пользу. Если тебе лет восемь-девять и с тобой говорит старшая сестра, легко поверить… Но когда у Кэти появился второй шанс попасть в школу, она засомневалась. Ей было уже двенадцать, и она могла оценивать, кто и почему ей что-то говорит. Перестала принимать «лекарство». Это явилось последней каплей — наряду с газетной статьей, фондом помощи и тем фактом, что Кэти стала местной знаменитостью. Она бросила Розалинде открытый вызов. Встретившись с Дэмиеном, Розалинда поняла, что это ее шанс. Он слабоволен, легковерен, не особенно умен и готов на все, чтобы осчастливить девушку. Следующие несколько месяцев она потратила на то, чтобы всеми способами — обольщением, душераздирающими историями, лестью и ловко спровоцированным чувством вины — убедить его убить Кэти. Наконец в последний месяц Розалинда так задурила Дэмиену голову, что он решил, будто у него нет выбора. Полагаю, к тому времени он уже действительно немного спятил.

— Ни слова об этом на суде, — буркнул О'Келли.

Кэсси пожала плечами.

В комнате воцарилось молчание. История была ужасна сама по себе — старая как мир легенда о Каине и Авеле, только в еще более мерзком современном варианте, — и мне трудно описать, какие чувства я испытывал, слушая Кэсси. У нее всегда очень красивый голос, гибкий, плавный и чистый, но сейчас ее слова словно шипели, змеясь по стенам, черными кляксами застилали свет и гнездились по темным уголкам.

— Доказательства есть? — поинтересовался О'Келли. — Или вы верите словам Доннели?

— Твердых улик нет, — ответила Кэсси. — Мы можем доказать связь между Дэмиеном и Розалиндой — они перезванивались по мобильнику и оба дали нам одинаковую ложную наводку, что косвенно свидетельствует о ее причастности, — но у нас нет ни одной прямой улики, что она хотя бы знала об убийстве до того, как оно произошло.

— Ну конечно, нет, — с горечью кивнул О'Келли. — Что я спрашиваю?.. И как, вы все трое согласны? Или это частное мнение Мэддокс?

— Поддерживаю детектива Мэддокс, сэр, — твердо заявил Сэм. — Я допрашивал Доннели и уверен, что он говорит правду.

О'Келли тяжело вздохнул и взглянул на меня. Похоже, он считал, что Сэм и Кэсси создают ненужные трудности, тогда как ему просто закончить бумажную работу с Доннели и объявить о закрытии дела. Однако, несмотря на свои усилия, босс никогда не был деспотом и ему не хотелось опровергать единодушное мнение команды. Мне стало его почти жаль: я был последним человеком, у которого он мог найти поддержку.

Я кивнул.

— Превосходно, — устало проговорил О'Келли. — Просто замечательно. Ладно. Слов Доннели недостаточно для выдвижения против нее обвинения, тем более приговора. Значит, необходимо признание. Сколько ей лет?

— Восемнадцать, — хрипло ответил я. Я так долго молчал, что у меня сел голос. — Восемнадцать, — повторил я, прочистив горло.

— Слава тебе Господи — по крайней мере не придется просить разрешение на допрос у ее родителей. Ладно. О'Нил и Мэддокс, вы везете ее сюда, прижимаете к стенке, пугаете до смерти и выбиваете признание.

— Не сработает, — возразила Кэсси. — У психопатов очень низкий порог тревоги. Чтобы напугать Розалинду до смерти, надо приставить к ее голове пистолет.

— У психопатов? — изумился я.

— Господи, Мэддокс, — проворчат О'Келли. — Поменьше Голливуда. Она же не съела свою сестру.

Кэсси подняла голову от блокнота и холодно промолвила:

— Я говорю не о психах из кино. Она подходит под клиническое описание. Отсутствие угрызений совести и способности к сопереживанию, патологическая лживость, склонность к манипулированию людьми, развитая интуиция, стремление очаровывать, потребность во внимании, нарциссизм, быстрое наступление скуки, нетерпимость к любым попыткам противоречить… Наверное, я что-нибудь забыла, но звучит довольно убедительно, не так ли?

— Более чем, — подтвердил Сэм. — Значит, в суде ее могут объявить невменяемой?

О'Келли что-то раздраженно буркнул в адрес психиатрии вообще и Кэсси в частности.

— Она в здравом уме, — сухо возразила Кэсси. — Любой психиатр подтвердит. Речь идет не об умственной болезни.

— И давно ты это знаешь? — спросил я.

Кэсси покосилась на меня.

— Догадывалась с первой встречи. Но тогда это не имело значения для следствия: убийца явно не являлся психопатом, а у Розалинды имелось железное алиби. Вообще-то я хотела тебе сказать, но разве ты поверил бы?

«Могла бы попробовать», — чуть не вырывалось у меня. Я заметил, как Сэм с беспокойством посмотрел на нас.

— В любом случае, — продолжила Кэсси, — если мы хотим получить признание, запугивать Розалинду бесполезно. Психопаты не знают, что такое настоящий страх; для них важнее агрессия, скука или наслаждение.

— Ладно, — кивнул Сэм. — А как насчет младшей сестры, Джессики? Может, она что-то знает?

— Вероятно, — произнес я. — Они близки.

При последнем слове Кэсси недовольно скривила губы.

— Господи Иисусе, — пробормотал О'Келли. — Ей двенадцать? Значит, необходимо согласие родителей.

— Вообще-то, — заметила Кэсси, не поднимая головы, — я не думаю, что и от Джессики будет какой-то прок. Она полностью под контролем сестры. Не знаю, как Розалинда этого добилась, но Джессика почти не способна мыслить самостоятельно. Если нам удастся начать дело против Розалинды, тогда, не исключено, рано или поздно мы что-либо узнаем от Джессики. Но пока Розалинда дома, младшая сестра не скажет нам ни слова.

О'Келли наконец не выдержал. Он терпеть не мог, когда его сбивали с толку, а натянутая атмосфера в комнате возмущала его не меньше, чем само дело.

— Прекрасно, Мэддокс. Огромное спасибо. И что ты предлагаешь, черт возьми? Может, придумаешь для разнообразия что-нибудь полезное, вместо того чтобы рубить все версии на корню?

Кэсси перестала рисовать и начала вертеть карандаш в руке.

— Разумеется, — ответила она. — Психопатам нравится властвовать над другими людьми — манипулировать, причинять боль. Мне кажется, можно это использовать. Дадим ей всю власть, какую она сумеет взять, и посмотрим, что получится.

— О чем ты?

— Прошлой ночью Розалинда обвинила меня в том, что я сплю с детективом Райаном.

Сэм резко повернулся ко мне. Я не сводил глаз с О'Келли.

— Ах да, я забыл, прошу прощения, — мрачно произнес он. — Надеюсь, это неправда. Вы и так по уши в дерьме.

— Нет, — вздохнула Кэсси, — неправда. Розалинда хотела вывести меня из себя. Ей это не удалось, но она не знает, попала в точку или нет. Вероятно, я просто хорошо скрываю свои чувства.

— И что дальше? — поинтересовался О'Келли.

— Теперь я могу пойти к ней, признаться, что у нас действительно роман с детективом Райаном, и попросить не выдавать нас. Заявлю, что мы подозреваем о ее участии в убийстве Кэти, и предложу рассказать ей все, что нам об этом известно, в обмен на ее молчание.

О'Келли фыркнул.

— И ты думаешь, что она расколется?

Кэсси пожала плечами:

— Почему бы нет? Да, большинство людей не любят признавать, что совершили нечто ужасное, даже если им не угрожает никакое наказание. Они сами переживают и не хотят, чтобы другие думали о них хуже. А для Розалинды другие люди просто не существуют, они как персонажи из видеоигры, а «плохо» или «хорошо» — только слова. У нее нет ни сожалений, ни чувства вины из-за того, что Дэмиен убил Кэти. Могу поспорить, она даже гордится. Для нее это большой успех, и ей хочется кому-нибудь похвастаться. Если Розалинда будет уверена, что козыри у нее на руках и на мне нет «жучка» — а я, конечно, не стала бы надевать «жучок», признаваясь в связи со своим напарником, — она ухватится за такой шанс. Рассказать детективу обо всем, что совершила, зная, что у меня связаны руки… Для нее это наслаждение. Она не устоит.

— Она может сказать все, что ей взбредет в голову, — усмехнулся О'Келли. — Без предупреждения в суде ее слова не примут.

— Значит, я сделаю предупреждение.

— И ты думаешь, что она все равно будет говорить? Ты же сказала, Розалинда не сумасшедшая.

— Я не знаю, — возразила Кэсси. На мгновение она словно приоткрылась, обнаружив недовольство и усталость и став вдруг очень молодой и похожей на подростка, которого раздражает идиотский мир взрослых. — Я считаю, что это наш лучший шанс. Если мы просто вызовем ее на допрос, она сразу насторожится и будет все отрицать, и тогда уйдет домой, зная, что у нас на нее ничего нет. А так существует вероятность, что Розалинда клюнет на приманку и захочет говорить.

О'Келли скреб большим пальцем по столу. Похоже, он всерьез раздумывал над предложением Кэсси.

— Если мы это сделаем, ты наденешь «жучок». Иначе в суде будет твое слово против ее.

— Я бы иначе и не согласилась, — холодно произнесла Кэсси.

— Кэсси, — мягко произнес Сэм, перегнувшись через стол, — ты уверена, что тебе это по силам?

Меня вдруг охватила ярость, болезненная, хотя и ничем не обоснованная: я подумал, что это я должен задавать подобные вопросы, а не он.

— Все в порядке, — ответила Кэсси, чуть улыбнувшись. — Я несколько месяцев работала под прикрытием, и меня не раскололи. Меня можно выдвигать на «Оскара».

Вряд ли Сэм спрашивал eе об этом. Когда Кэсси рассказывала мне про парня в университете, то почти впала в ступор, и теперь я увидел тот же отстраненный взгляд и услышал те же отчужденные нотки в ее голосе. Я вспомнил тот первый вечер у заглохшей «веспы»: как мне хотелось укрыть ее своим пальто, защитить от непогоды!..

— Я могу это сделать, — громко сказал я. — Я нравлюсь Розалинде.

— Нет! — бросил О'Келли.

Кэсси протерла глаза большим и указательным пальцами, потом защемила ими переносицу, словно у нее начиналась головная боль, и проговорила:

— Розалинде ты нравишься не больше, чем я. Такие чувства не в ее характере. Она считает тебя полезным, только и всего. Она знает, что стоит поманить тебя пальцем, и ты пойдешь за ней — точнее, пошел бы. А если что-то повернется не так, ты окажешься единственным копом, который не поверит в ее виновность и встанет на защиту. Она не захочет упускать шанс, рассказав тебе всю правду. Зато я для нее совершенно бесполезна — пообщавшись со мной, она ничего не потеряет. Розалинда знает, что я ее не люблю, но тем приятнее ей будет думать, будто я целиком в ее власти.

— Ладно, — произнес О'Келли, сунув свои бумаги обратно в папку и резко отодвинув стул. — Давайте так и сделаем. Мэддокс, я надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь. Завтра утром поставим на тебя «жучок» и отправим на свидание с Розалиндой Девлин. Я позабочусь, чтобы тебе дали что-нибудь активируемое голосом, а то еще забудешь нажать кнопку.

— Нет, — возразила Кэсси. — Никаких записывающих устройств. Мне нужен дистанционный передатчик и фургон с группой поддержки не дальше двухсот метров от дома.

— Чтобы побеседовать с восемнадцатилетней девушкой? — хмыкнул О'Келли. — Побойся Бога, Мэддокс. Ты же не к террористке едешь.

— Я еду к психопатке, убившей собственную сестру.

— Сама она не замечена в агрессии, — возразил я.

Я старался, чтобы это не прозвучало колко, но взгляд Кэсси скользнул по мне как по пустому месту.

— Передатчик и фургон с группой поддержки, — повторила она.

В тот вечер я не пошел домой, решив дожидаться глубокой ночи, когда Хизер наверняка ляжет спать. Я поехал на побережье в Брэй и провел там несколько часов, сидя в темном салоне машины. Дождь закончился, и в воздухе висел влажный пар. Начался прилив — я слышал, как шумит и плещется вода, но видел лишь серую мглу, где иногда поблескивали волны. Пестрая беседка то появлялась, то исчезала из виду точно какой-то сказочный дом. Где-то однообразно и меланхолично сигналила противотуманная сирена, и шагавшие вдоль берега прохожие появлялись словно ниоткуда, проплывая по воздуху силуэтами темных вестников.

В ту ночь я размышлял о многом: думал о Кэсси — как она, еще девочка, сновала в фартуке официантки между столиков, подавала на солнечной веранде кофе и болтала по-французски с посетителями; — о своих родителях, собиравшихся на танцы, — вспоминал ровный пробор в набриолиненных волосах отца, крепкий запах духов матери и ее цветастое платье, мелькавшее в дверях; о Джонатане, Кетле и Шейне, длинноногих и быстрых, слышал их смешки, когда они баловались зажигалкой; о Сэме за большим обеденным столом, в шумном окружении братьев и сестер; о Дэмиене, заполнявшем бланк где-нибудь в тихой университетской библиотеке перед поездкой в Нокнари; о горящих глазах Марка и его словах: «Я верю лишь в то, что находится в той земле, которую мы сейчас копаем», — и потом о революционерах, размахивающих рваными флагами, и о беженцах, переправляющихся вплавь через ночную реку, — обо всех, кто идет по жизни так смело и легко, что может смотреть в глаза любым испытаниям, переворачивающим их судьбу, и умеет взирать на мир с непостижимой высоты. И вспомнил, впервые за много лет, что давно хотел подарить маме букет полевых цветов.

24

О'Келли всегда являлся для меня загадкой. Он не любил Кэсси, презирал ее теории и вообще считал занозой в заднице. Но отдел в его глазах был чем-то важным и чуть ли не священным, поэтому если он считал нужным поддержать кого-нибудь из своей команды, то поддерживал на полную катушку. О'Келли дал Кэсси передатчик и фургон, хотя полагал, что это бесполезная трата времени и сил. Когда на следующий день я явился на работу — было еще рано, мы надеялись перехватить Розалинду до того, как она уйдет в школу, — Кэсси находилась уже в штабе и вешала на себя подслушивающее устройство.

— Сними джемпер, пожалуйста, — попросил ее эксперт — маленький белолицый парень с ловкими руками профессионала.

Кэсси послушно, точно ребенок у врача, стянула через голову джемпер. Под ним у нее была тонкая футболка. Она смыла яркий макияж, которым пользовалась в последние дни, и под глазами появились темные круги. Спала ли она вообще в эту ночь? Мне представилось, как Кэсси до утра сидит на подоконнике, натянув футболку на колени, в темноте вспыхивает и гаснет красный кончик сигареты, а внизу чернеет пустой сад. Сэм стоял к нам спиной у окна, О'Келли писал что-то на доске, стирал и опять писал.

— Пропусти провода под майкой, пожалуйста, — произнес эксперт.

— Тебя ждут звонки! — бросил мне О'Келли.

— Я хочу пойти с тобой, — произнес я.

Плечи Сэма напряглись. Кэсси, не поднимая головы, продолжала возиться с микрофоном.

— Не раньше чем замерзнет ад и верблюды встанут на роликовые доски, — усмехнулся О'Келли.

Я так устал, что видел все сквозь какую-то мутную дымку.

— Я хочу пойти, — повторил я.

Эксперт прикрепил батарейки к джинсам Кэсси, проделал маленькое отверстие в кромке ее футболки и протолкнул микрофон внутрь. Затем попросил ее надеть джемпер — Сэм и О'Келли отвернулись — и произнести что-нибудь вслух. Кэсси непонимающе посмотрела на него, и О'Келли нетерпеливо пояснил:

— Скажи все, что придет в голову, Мэддокс, например, свои планы на вечер.

Она прочитала стихи. Это были четверостишия вроде тех, что дети заучивают в школе. Много времени спустя, листая книгу в пыльном магазине, я наткнулся на эти строчки:

Над вашим прахом я прочел молитвы,

Слова, как воду, продолжая лить:

Чем, уходя и проливая слезы,

Могу могилы ваши одарить?

Они ответили: бери дубы и лавры,

В наследство плач прими и жить спеши,

Горя, безумствуя. Но то, чего мы просим,

Нам не дождаться от твоей души.[23]

Кэсси прочитала их без выражения, ровным и спокойным тоном. Микрофон превратил его в глухой и гулкий шепот, смешав с каким-то смутным шумом, будто вдалеке гудел ветер. Я вспомнил истории о привидениях, в которых мертвые, бродившие в параллельных вселенных и заброшенных мирах, обращались к своим возлюбленным через сломанные телевизоры или помехи в радиоэфире. Эксперт стал осторожно подкручивать настройки звука.

— Спасибо, Мэддокс, было очень трогательно, — сказал О'Келли, когда эксперт закончил работу. — Так, вот поселок. — Он хлопнул ладонью по карте Сэма. — Мы будем в фургончике на Нокнари-крессен, первый поворот от въезда в городок. Мэддокс, ты поедешь на своей тарахтелке, остановишься перед домом Девлинов и поведешь девчонку на прогулку. Вы выйдете через задние ворота, повернете направо вдоль поля, потом опять направо, к боковой стене, пройдете по главному шоссе и опять вернетесь к входу. Если во время прогулки возникнут какие-то отклонения от маршрута, ты должна сказать об этом в микрофон. Вообще почаще говори о том, где вы находитесь. Когда узнаешь достаточно для ее ареста, сразу арестовывай. Если почувствуешь, что Розалинда тебя раскусила или просто ничего не сообщит, сворачивай удочки и уходи. А если понадобится помощь, только намекни, и мы примчимся. Увидишь у нее оружие, скажи об этом в микрофон — типа «убери нож» или что-нибудь такое. Свидетелей не будет, так что пушку доставай в самом крайнем случае.

— Я не возьму оружие. — возразила Кэсси. Она сняла кобуру, отдала ее Сэму и подняла руки. — Обыщи меня.

— Зачем? — удивился Сэм, растерянно глядя на пистолет.

— Убедись, что у меня нет оружия. — Взгляд Кэсси рассеянно скользнул куда-то за его плечо. — Если она что-нибудь скажет, то потом будет утверждать, будто я заставила ее под дулом пистолета. И мой скутер тоже проверь.

До сих пор не пониманию, как мне удалось попасть в фургон. Видимо, потому, что я все еще являлся напарником Кэсси, пусть и впавшим в немилость, а детективы всегда с благоговением относятся к подобному, а может, просто насел на О'Келли, как ребенок, который бубнит одно и то же, пока ему не дают то, чего хочет, — лишь бы заткнулся. Я был в таком отчаянии, что мне было наплевать, насколько унизительно все это выглядит. Вероятно, О'Келли сообразил, что если откажет, я сяду в «лендровер» и поеду за ними на свой страх и риск.

Нам дали один из тех наглухо закрытых и довольно зловещих на вид белых фургончиков с логотипом вымышленной фирмы на боку, которые часто показывают в криминальных новостях. Внутри он выглядел еще хуже: по салону тянулись толстые черные кабели, аппаратура шипела и мигала огоньками, тусклые лампы на потолке и прочные стены со звукоизоляцией вызывали чувство, будто тебя замуровали. Суини сел за руль; О'Келли, Сэм, эксперт и я устроились в заднем отсеке, покачиваясь на длинных скамейках и не говоря ни слова. О'Келли прихватил термос с кофе и какую-то булку, которую он сразу начал жевать. Сэм тер воображаемое пятно на брюках. Я похрустывал пальцами, пока до меня не дошло, что всех это дико раздражает, и тщательно скрывал, как хочется курить. Эксперт разгадывал кроссворд в «Айриш таймс».

Мы остановились на Нокнари-крессен, и О'Келли позвонил Кэсси на мобильник. Она находилась в зоне действия сигнала, ее голос звучал ясно и четко.

— Мэддокс.

— Где ты? — спросил О'Келли.

— Подъезжаю к поселку. Не хотела маячить тут заранее.

— Мы на месте. Продолжай.

Повисла короткая пауза. Кэсси ответила:

— Да, сэр.

Я услышал в динамиках мотор «веспы», который эхом отразился на улице в нескольких шагах от нас. Эксперт сложил газету и принялся настраивать какие-то датчики. Сидевший напротив О'Келли достал пакет со сладостями и поудобнее устроился на скамейке.

В микрофоне зашуршали шаги, послышался слабый звонок в дверь. О'Келли жестом предложил нам сладости, но желающих не нашлось, и он, пожав плечами, взял горсть карамели.

Щелкнула дверь.

— Детектив Мэддокс? — раздался недовольный голос Розалинды. — Боюсь, вы не вовремя.

— Я знаю, — произнесла Кэсси. — Простите, что побеспокоила. Но… может, уделите мне минутку?

— У вас был шанс вчера вечером. Однако вы стали меня оскорблять и испортили мне весь день. Я больше не желаю тратить на вас время.

— Мне очень жаль. Но речь о другом. Просто… просто я хочу кое о чем вас попросить.

Молчание. Я представил, как Розалинда стоит в дверях и, щурясь, смотрит на Кэсси, а та ждет с напряженным видом, засунув руки в карманы куртки. На заднем плане послышался голос Маргарет. Розалинда резко ответила:

— Это ко мне, мама, — и, хлопнув дверью, спросила: — В чем дело?

— Мы можем… — Раздался шорох: Кэсси нервно двинула плечами. — Давайте пройдемся немного? Это личный разговор.

Розалинда должна была заинтересоваться, но ее голос не изменился:

— Я уже собиралась уходить.

— Всего пять минут. Обойдем вокруг поселка или где-нибудь еще… Пожалуйста, мисс Девлин. Это важно.

Наконец Розалинда вздохнула:

— Хорошо. У вас есть несколько минут.

— Спасибо, — отозвалась Кэсси. — Я вам очень благодарна.

Мы услышали, как они зашагали по дорожке.

Утро выдалось погожим. Когда мы забирались в фургон, солнце уже разгоняло туман, хотя отдельные клочья еще висели над травой и скрывали в дымке голубое небо. В динамиках громко защебетали птицы, затем заскрипели деревянные ворота на выходе из поселка, и шаги Кэсси и Розалинды зашуршали по сырой траве вдоль кромки леса. Я подумал, что ранний прохожий мог бы залюбоваться этой парой: смуглая и подтянутая Кэсси и бледная, утонченная Розалинда, похожая на героиню какой-нибудь поэмы. Сентябрьское утро, две девичьи головки под ярким солнцем, желтые листья, кролики, врассыпную разбегающиеся от их шагов…

— Можно задать вам вопрос? — произнесла Кэсси.

— Мы за этим сюда и пришли. — По тону Розалинды было ясно, что Кэсси зря тратит ее драгоценное время.

— Ну да. Простите. — Кэсси глубоко вздохнула. — Ладно. Я лишь хочу понять, откуда вы узнали…

— Да? — вежливо спросила Розалинда.

— Обо мне и детективе Райане. — Молчание. — О том, что… что у нас роман.

— А, об этом! — рассмеялась Розалинда. Смех прозвучал равнодушно, с легкой ноткой торжества. — Детектив Мэддокс, а вы как считаете?

— Я подумала, что вы как-то догадались. Или… или, может, мы недостаточно хорошо скрывали. Но я только предполагаю… мне хотелось бы знать.

— Это просто бросалось в глаза, разве нет? — Нотки лукавства. — Хотите верьте, хотите нет, детектив Мэддокс, но мне совершенно неинтересно следить за вашей личной жизнью.

Снова молчание. О'Келли захрустел карамелью.

— Тогда как? — воскликнула Кэсси.

— Само собой, от детектива Райана, — любезно промолвила Розалинда.

Сэм и О'Келли уставились на меня, и я с трудом удержался, чтобы не начать оправдываться.

До последней минуты я надеялся, что произошло какое-то чудовищное недоразумение. Парень, готовый сообщить все, что мы хотели от него услышать, потрясенная горем девушка и мое нежелание видеть правду — из такой смеси можно приготовить что угодно. И лишь теперь, услышав небрежную ложь Розалинды, я понял, что та Розалинда, которую знал — милая несчастная порывистая девушка, вместе с которой я смеялся в саду возле замка и чьи ладони сжимал в своих руках, — никогда не существовала. Все, что она делала, было рассчитано на внешний эффект и продумано до деталей, как роль актера. Это были личины, под ними скрывались стальные шипы колючей проволоки.

— Ты врешь! — хрипло крикнула Кэсси. — Он бы никогда…

— Не смей мне грубить! — оборвала ее Розалинда.

— Простите, — тихо произнесла Кэсси после паузы. — Просто я… я не ожидала. Я не предполагала, что он может кому-нибудь сказать. Никогда.

— И все-таки он сказал. Надо быть осторожнее, когда доверяешь людям. Это все, о чем вы хотели меня спросить?

— Нет. Я собиралась попросить вас об одолжении. — Снова шорох: Кэсси провела рукой по волосам или по лицу. — Неформальные отношения с напарником запрещены правилами. Если босс узнает, нас обоих уволят или отправят в патрульные. Но эта работа… она очень много значит для нас. Мы трудились как проклятые, чтобы попасть в отдел по расследованию убийств. Если нас выгонят, это разрушит всю нашу жизнь.

— Надо было думать об этом раньше!

— Да. Но… может, вы не будете об этом говорить? Вообще никому?

— Хотите, чтобы я прикрыла ваши любовные делишки? Вы об этом?

— О, я… ну да.

— Не понимаю, с чего вы решили, будто я стану делать вам одолжение, — холодно заметила Розалинда. — Вы вели себя со мной очень грубо, а теперь вдруг подобные просьбы. Я не намерена вам помогать.

— Простите меня за грубость. — Голос Кэсси был натянут как струна. — Мне казалось, от вас исходит какая-то угроза… Но я не должна была так себя вести. Простите.

— Само собой, вам есть в чем извиняться, но дело не в этом. Мне плевать на ваши оскорбления, но если вы обращались так со мной, то и с другими, наверное, тоже? Почему я должна защищать человека, который ведет себя непрофессионально? Скорее уж мне следует раскрыть глаза вашему начальству на то, какая вы на самом деле.

— Сучка, — пробормотал Сэм, не поднимая головы.

— Нарывается на неприятности, — буркнул О'Келли. Похоже, ситуация интересовала его все больше. — Не будь она девчонкой, ей надо было бы дать хорошего пинка…

— Послушайте, — в отчаянии произнесла Кэсси, — дело не только во мне. Как насчет детектива Райана? Он-то не вел себя с вами грубо, правда? Наоборот, вы ему очень нравитесь.

Розалинда засмеялась:

— Неужели?

— Да. Он от вас без ума.

— Что ж… если это вы его соблазнили, его вина не столь велика. Нечестно наказывать его за это.

— Да, вы правы, — униженно промолвила Кэсси. — Это я… была инициатором.

— И давно у вас роман?

— Пять лет. С небольшими перерывами.

Пять лет назад мы с Кэсси не только не были знакомы, но и жили в разных частях страны. Я вдруг сообразил, что ее слова рассчитаны на О'Келли. Кэсси желала убедить его в своей правдивости на случай, если у него возникли на наш счет какие-либо подозрения. Я начал понимать, какую сложную и тонкую игру она ведет.

— Прежде чем подумать, как мне поступить, — заметила Розалинда, — я должна знать, что все уже закончилось.

— Все закончилось, клянусь. Он… он бросил меня две недели назад. Теперь навсегда.

— Почему?

— Я не хочу об этом говорить.

— По-моему, у вас нет выбора.

Кэсси перевела дыхание.

— Не знаю почему, — ответила она. — Клянусь Богом, не знаю. Я пыталась его спрашивать, но он ответил, что все слишком сложно, ему плохо и он не готов к серьезным отношениям… Вероятно, у него кто-то есть или… Теперь мы почти не разговариваем. Он даже не смотрит в мою сторону. Не представляю, что мне делать. — Ее голос задрожал.

— Вы только послушайте, — усмехнулся О'Келли. — Мэддокс выбрала не ту профессию. Ей бы в актрисы.

Но она не играла, и Розалинда почувствовала это.

— Что ж, — отозвалась она с едва заметной ноткой удовлетворения, — меня ничто не удивляет. Он никогда не говорил о вас как о возлюбленной.

— А что он говорил?

Кэсси явно старалась подставить Розалинде самые уязвимые места, специально раскрывалась, позволяя бить в больные точки, послушно выкладывала саму себя на блюдечке, чтобы ее собеседница могла разделаться с ней со вкусом и не спеша. У меня сжалось сердце.

Розалинда долго выдерживала паузу.

— Он сказал, что вы очень назойливы, — наконец ответила она. Ее голос звучал звонко, чисто и спокойно. — «В отчаянии» — так он говорил. Поэтому вы были настроены против меня: ревновали и боялись, что он может влюбиться в меня. Нет, он старался говорить о вас неплохо — похоже, ему вас просто жаль, — однако было ясно, что он не знает, как от вас избавиться.

— Какая чушь! — прошипел я в ярости, не в силах сдерживаться. — Никогда…

— Заткнись! — бросил Сэм, а О'Келли буркнул:

— Кому какое дело?

— Тише, пожалуйста, — попросил эксперт.

— Я сказала ему, что о вас думаю, — задумчиво продолжила Розалинда. — Неужели он последовал моему совету?

— Да, — дрогнувшим голосом ответила Кэсси. — Видимо, да.

— Надо же. — Снова нотка удовлетворения. — Вы в него здорово влюблены?

Тишина.

— Верно?

— Не знаю. — Кэсси говорила глухо и с трудом, но лишь когда она хлюпнула носом, я сообразил, что она плачет. — Я об этом вообще не думала, пока… просто… я никогда ни с кем не была так близка. А теперь все путается у меня в голове и я не могу…

— Ах, детектив Мэддокс, — вздохнула Розалинда. — Если не желаете быть честной со мной, будьте честной хотя бы с собой.

— Я не могу. — Кэсси едва выдавливала слова.

Мне показалось, будто фургон превратился в мрачный склеп, а его стены надвигаются на нас как в кошмарном сне. Два голоса добавляли нотку леденящего страха, словно мы подслушивали разговор двух умерших душ, схватившихся в жестоком поединке. Ручка двери терялась в темноте, и я поймал предупреждающий взгляд О'Келли.

— Ты сам вызвался, Райан, — сказал он.

Я почти не мог дышать.

— Я должен туда пойти.

— Зачем? Все идет по плану, так, как мы хотели. Не дергайся.

В динамиках раздался судорожный вздох.

— Нет, — возразил я. — Послушайте.

— Она выполняет свою работу, — заметил Сэм. В грязновато-желтом свете ламп его лицо было непроницаемо. — Сиди.

Эксперт поднял палец.

— Возьмите себя в руки, — презрительно произнесла Розалинда. — Чертовски трудно вести разумный разговор с истеричкой.

— Простите. — Кэсси опять хлюпнула носом и тяжело вздохнула. — Пожалуйста. Все кончено, и детектив Райан тут ни при чем. Он готов для вас на все. Вы можете просто… забыть об этом? Никому не говорить? Прошу вас.

— Хм! — Розалинда усмехнулась.  — Мы с детективом Райаном были очень близки. Но когда я видела его в последний раз, он тоже повел себя со мной очень грубо. И солгал мне насчет двух своих друзей. Я не люблю лжецов. Нет, детектив Мэддокс. Вряд ли я чем-то обязана вам или ему.

— Ладно, — сказала Кэсси. — Пусть так. Может, взамен я сумею вам чем-нибудь помочь?

Короткий смешок.

— Не думаю, что мне от вас что-нибудь нужно.

— Ошибаетесь. Дайте мне еще пять минут, хорошо? Мы пройдем здесь напрямик к главному шоссе. Кое-что я могу для вас сделать. Клянусь.

Розалинда вздохнула:

— У вас есть время, пока мы не дошли до моего дома. Только сразу хочу предупредить, детектив Мэддокс, что не все люди аморальны. Если я решу рассказать обо всем вашему начальству, вы не заткнете мне рот взяткой.

— Речь не о взятке. Скорее о помощи.

— От вас? — Еще смешок — чистый и холодный, который раньше мне нравился.

— Два дня назад, — продолжила Кэсси, — мы арестовали Дэмиена Доннели по подозрению в убийстве Кэти.

Сэм подался вперед, поставив локти на колени.

— Вот как? Значит, перейдем от вашей личной жизни к делу о моей сестре? Кто такой Дэмиен Доннели?

— Он говорит, что был вашим бойфрендом несколько недель назад.

— Чепуха! Если бы он был моим бойфрендом, наверное, я бы о нем что-то слышала, верно?

— Существуют записи, — осторожно заметила Кэсси, — ваших разговоров по мобильнику.

Голос Розалинды превратился в лед.

— Если вы желаете, чтобы я оказала вам услугу, детектив, не стоит обвинять меня во лжи.

— Я вас ни в чем не обвиняю, — возразила Кэсси, и мне показалось, что ее голос вот-вот опять дрогнет. — Я лишь хочу сказать, что это ваше личное дело и у вас нет причин мне доверять…

— Совершенно верно.

— Но я пытаюсь объяснить вам, в чем заключается моя помощь. Дэмиен доверяет мне. Он говорит со мной.

Розалинда фыркнула.

— Неудивительно. Дэмиен готов беседовать с каждым, кто его слушает. Вы не исключение.

Сэм кивнул: первый шаг.

— Знаю, знаю. Дело в том, что он рассказал мне, почему это сделал. Дэмиен утверждает, будто сделал это для вас. Вы его попросили.

Наступило долгое молчание.

— Вот почему я вызвала вас прошлой ночью, — продолжила Кэсси. — Чтобы поговорить о сложившейся ситуации.

— О, прошу вас, детектив Мэддокс. — Голос Розалинды стал чуть резче, и я не мог понять, хороший это знак или плохой. — Не обращайтесь со мной как с дурочкой. Будь у вас что-нибудь против меня, я бы уже давно была арестована, а не торчала тут, слушая, как вы льете слезы о детективе Райане.

— Ничего подобного, — возразила Кэсси. — Никто не знает, что рассказал Дэмиен. Как только это станет известно, вас арестуют.

— Надеюсь, вы мне не угрожаете?

— Нет, я лишь пытаюсь… Ну ладно. Дело обстоит так. — Кэсси перевела дух. — Нам не нужен мотив, чтобы выдвинуть обвинение в убийстве, — Дэмиен во всем признался; у нас есть записи в протоколах допросов и на видео, и материала вполне достаточно, чтобы посадить его в тюрьму. Никого не волнует, почему он это совершил. И, как я уже сказала, он доверяет мне. Если я намекну ему, чтобы он помалкивал насчет мотива, он так и поступит. Вы же его знаете.

— Да, и гораздо лучше вас. Боже, Дэмиен. — Вероятно, я болван, но интонация Розалинды повергла меня в шок. Это было даже не презрение — полное, уничтожающее отрицание. — Я о нем не беспокоюсь. Он убийца, что тут говорить. Неужели вы полагаете, что кто-то поверит ему? Больше, чем мне?

— Я поверила ему, — вздохнула Кэсси.

— Что ж, это не очень лестно характеризует ваши способности как детектива. У Дэмиена едва хватит мозгов, чтобы завязать себе шнурки, а тут он сочиняет какую-то историю и вы верите ему на слово? Вы действительно думаете, что такой человек сможет внятно объяснить вам, как все произошло, даже если захочет? Дэмиену под силу лишь самые простые вещи, детектив. А это отнюдь не простая история.

— Мне достаточно основных фактов, — торопливо заметила Кэсси. — Подробности не нужны. Если мне придется скрывать информацию, чем меньше я буду знать, тем лучше.

Розалинда помолчала, словно взвешивая ее слова, потом рассмеялась.

— Неужели? Но вы же детектив, в конце концов. Разве вам не любопытно, как все случилось?

— Я и так знаю все, что надо знать. То, что вы скажете, не принесет мне пользы.

— О, понимаю! — весело воскликнула Розалинда. — Ведь вы не сумеете использовать информацию. Но если правда ставит вас в неудобное положение, то это только ваша вина, не так ли? Вы сами загнали себя в угол. Вряд ли мне следует снисходить к вашим слабостям.

— Но я, как вы сами сказали, детектив, — повысила голос Кэсси, — и не могу просто слушать о преступлении и…

Розалинда осталась хладнокровной.

— Однако вам придется. Кэти была милой девочкой. Но после школы танцев и успеха возомнила о себе бог весть что. Та женщина, Симона, дурно на нее влияла. Меня это расстраивало. Кто-то должен был вернуть Кэти с небес на землю, для ее же пользы. Поэтому я…

— Если вы хотите продолжить, — громко произнесла Кэсси, — должна вас предупредить. Иначе…

— Не угрожайте мне, детектив. Говорю вам в последний раз.

Пауза. Сэм уставился в пространство.

— Итак, — проговорила Розалинда, — я решила, что самое лучшее — показать Кэти, что она не представляет собой ничего особенного. Бедняжка была не очень умна. Когда я начала давать ей…

— Вы не обязаны ничего говорить против своей воли! — перебила ее Кэсси. — Все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас в суде.

Наступило долгое молчание. Я слышал, как их шаги шуршат в сухих листьях и джемпер Кэсси скребет по микрофону. В лесу тихо ворковала птица. Сэм смотрел на меня, в плохом свете ламп мне казалось, будто я вижу в его взгляде осуждение. Я вспомнил о его дяде.

— Мэддокс ее потеряла, — пробормотал О'Келли. Он потянулся, расправил плечи и хрустнул шеей. — Все из-за чертова предупреждения. Когда я начинал работать, мы обходились без него: даешь им пару зуботычин, узнаешь что хочешь и ведешь к судье. Ну ладно, теперь хоть можно будет взяться за работу.

— Подождите, — возразил Сэм. — Она ее вернет.

— Послушайте, — произнесла наконец Кэсси, глубоко вздохнув, — насчет того, чтобы пойти к боссу…

— Минутку! — холодно перебила Розалинда. — Мы еще не закончили.

— Закончили, — возразила Кэсси, но ее голос предательски дрогнул. — По крайней мере в том, что касается Кэти. Я не могу просто стоять и слушать, как…

— Не люблю, когда меня запугивают, детектив. Я буду говорить то, что мне нравится. А вам придется слушать. Если перебьете меня еще раз, беседа закончится. А если передадите мои слова кому-нибудь другому, я расскажу о вас всю правду, и детектив Райан это подтвердит. Так что никто вам не поверит, а вы потеряете свою драгоценную работу. Понятно?

Тишина. У меня начало крутить в желудке, и я тяжело сглотнул.

— Самонадеянность, — усмехнулся Сэм. — Чертова самонадеянность.

— Не сглазь ее, — буркнул О'Келли. — Мэддокс молодец.

— Да, — едва слышно ответила Кэсси. — Понятно.

— Отлично. — В голосе Розалинды прозвучало удовлетворение, и послышался стук ее каблучков по бетону. Кэсси и Розалинда свернули на шоссе и направились к въезду в город. — Как я уже сказала, кто-то должен был вразумить Кэти и остудить ей голову. Разумеется, это был долг моих родителей; поступи они так, как следует, мне бы ничего не пришлось делать. Но они предпочли устраниться. Я думаю, что пренебрежение — своего рода агрессия против ребенка. Вы не согласны?

— Не знаю.

— По-моему, это очевидно. В общем, я заявила Кэти, что она должна перестать заниматься танцами, поскольку это плохо на нее влияет, но она меня не слушала. Нужно было объяснить ей, что она не обладает божественным правом на всеобщее внимание. И мир не крутится вокруг нее. Поэтому я стала мешать ее занятиям. Хотите узнать как?

Дыхание Кэсси участилось.

— Нет, не хочу.

— Я делала ее больной, детектив Мэддокс. Интересно, вам это когда-нибудь приходило в голову?

— Да. Мы подозревали вашу мать…

— Вот как? — Снова нотка полнейшего пренебрежения. — О, пожалуйста. Мою мать поймали бы уже через неделю, даже такие горе-детективы, как вы. Я смешивала сок с отбеливателем, чистящим средством или чем-нибудь еще и говорила Кэти, будто это тайное средство для танцоров. Она, глупышка, верила. Мне было интересно, сможет ли кто-нибудь заметить, но никто не заметил. Представляете?

— Боже мой, — прошептала Кэсси.

— Давай, Кэсси, — пробормотал Сэм. — Это тяжелые телесные повреждения. Давай.

— Она не станет. — Мой голос прозвучал неестественно. — Пока не разберется с убийством.

— Подождите, — заговорила Кэсси, и я услышал, как она сглотнула. — Мы сейчас войдем в поселок, а вы сказали, что дадите мне время только до дома… но я должна знать, что вы решили насчет…

— Узнаете. И в поселок мы войдем, когда я пожелаю. Сейчас мы пройдемся немного в обратную сторону, и я расскажу вам остальное.

— Мы опять обойдем вокруг поселка?

— Вы же сами хотели со мной поговорить, — строго заметила Розалинда. — Пора бы научиться вести себя последовательно.

— Вот дерьмо, — буркнул Сэм. Они удалялись от нашего фургона.

— Ей не понадобится поддержка. О'Нил, — успокоил О'Келли. — Эта девчонка сучка, но вряд ли у нее есть УЗИ.

— К сожалению, Кэти не усвоила урок. — В голосе Розалинды прозвучали жесткие нотки. — До нее наконец дошло, почему она болеет, — на это ушло несколько лет, — и она устроила мне сцену. Заявила, что никогда не станет пить то, что я ей даю, пригрозила рассказать родителям… Разумеется, они бы ей не поверили, ведь она закатывала истерики по любому поводу, но сам факт… Кэти была маленькой испорченной дрянью. Всегда хотела поступать по-своему. А если у нее что-либо не получалось, то она бежала плакаться папочке и мамочке.

— Кэти просто собиралась быть танцовщицей, — напомнила Кэсси.

— Ну а я сказала ей, что это неприемлемо. Если бы она просто делала то, что ей говорят, ничего бы не случилось. Но Кэти начала угрожать мне. Вот что с ней сделали балетная школа, вся эта шумиха, статьи в газетах, благотворительные фонды. Кэти мне сказала — нет, я серьезно, это ее точные слова, она стояла, уперев руки в бока, словно какая-нибудь примадонна: «Ты не должна была так со мной поступать». Кем она себя возомнила, черт возьми? Она совсем отбилась от рук, вела себя со мной вызывающе, а я не могла этого допустить.

Сэм крепко сжал кулаки, я едва дышал и обливался холодным потом. Мне не удавалось больше представить Розалинду: образ нежной девушки в белом платье рассыпался на мелкие кусочки. Вместо него зияло что-то бесформенное и страшное, похожее на мутные оболочки, оставшиеся в траве после линьки насекомых, грязные, кляклые и размякшие от дождя.

— Мне тоже приходилось сталкиваться с людьми, которые пытались указывать, что мне делать, — произнесла Кэсси. Она лучше нас была готова к тому, что услышит, но слова Розалинды даже ee выбили из колеи. — Но я никого не просила убить их.

— Я тоже ни о чем не просила Дэмиена, — усмехнулась Розалинда. — Но если мужчинам нравится что-то делать для меня… Можете спросить его: он первый мне предложил. Правда, у него ушла на это целая вечность — обезьяну выдрессировать и то проще. — О'Келли фыркнул. — Когда его наконец осенило, у него был такой вид, будто он открыл закон всемирного тяготения, словно он гений. А вскоре возникли сомнения. Боже мой, как Дэмиен меня замучил, — еще пара недель, и я бы бросила его к черту, пока совсем не спятила.

— Но все же он выполнил то, что вы хотели, — сказала Кэсси. — Почему же вы с ним порвали? Бедняга был в отчаянии.

— По тем же причинам, по каким детектив Райан порвал с вами. Меня воротило со скуки. К тому же Дэмиен не справился со своей работой. Он все чуть не испортил. — Розалинда заговорила громче, с холодной яростью. — Запаниковал, не спрятал труп — ситуация повисла на волоске. У меня могли быть крупные проблемы. Нет, он безнадежен. Я даже придумала специальную историю, чтобы Дэмиен рассказал ее вам и сбил со следа, но его и на это не хватило.

— Про парня в спортивном костюме? — поинтересовалась Кэсси, и я услышал, как натянут ее голос. — Нет, почему, он нам сообщил. Только выглядел не очень убедительно. Мы решили, что он делает из мухи слона.

— Да-да, понимаете, о чем я? Он должен был заняться с ней сексом, ударить камнем по голове и бросить труп где-нибудь в канаве или в лесу. Вот чего я хотела. Казалось бы, несложно даже для Дэмиена, но нет. Он все сделал не так. Ему еще повезло, что я просто бросила его. Надо было сдать в полицию. Он это заслужил.

Теперь мы знали все. Я глубоко вздохнул. Сэм обмяк и привалился к стенке, О'Келли присвистнул.

— Розалинда Фрэнсис Девлин, — негромко произнесла Кэсси. — Вы арестованы по подозрению в том, что семнадцатого августа сего года в Нокнари, графство Дублин, убили Кэтрин Бриджит Девлин.

— Убери от меня руки! — заорала Розалинда.

Мы услышали хруст веток под ногами, потом быстрый свистящий звук, похожий на шипение кота, и короткий вскрик Кэсси.

— Какого дьявола… — вырвалось у О'Келли.

— Идем, идем! — крикнул Сэм, но я уже дергал ручку двери.

Мы выскочили из фургона и помчались за угол, к въездным воротам. У меня длинные ноги, и я легко обогнал Сэма и О'Келли. Улица плыла мимо меня с покачивающимися воротцами и пестрыми дверями, с каким-то ребенком, таращившимся на нас с велосипеда, и подстригавшим розы стариком. После полумрака утреннее солнце казалось нестерпимо ярким и густым как мед, а от хлопнувшей в фургоне дверцы разлетелось звонкое эхо. Розалинда могла схватить острый сук, камень, разбитую бутылку — убить можно чем угодно. Я не чувствовал под собой ног. Обогнув воротный столб, я кинулся к главной дороге и свернул на узкую тропинку вдоль стены. Замелькали мокрая трава, отпечатки ног на глине, листья, хлещущие по лицу. Мне казалось, будто я растворяюсь в воздухе, а осенний ветерок дует сквозь меня, проникает в ребра и холодком течет по жилам.

Они стояли за углом стены, на том месте, где лес приближается к полю. Кэсси держала Розалинду за руки — я вспомнил силу ее пальцев тогда, в комнате для допросов, — но Розалинда билась изо всех сил, дралась злобно и яростно, стараясь не вырываться, а ударить Кэсси. Она колотила ее ногами и пыталась разодрать ногтями, затем откинула голову и плюнула ей в лицо. Я что-то закричал, но они меня не услышали.

За спиной раздались быстрые шаги, и вперед вынырнул Суини, несшийся по полю как регбист и уже приготовивший наручники. Он схватил Розалинду за плечо, развернул к себе и ударил о стену. Кэсси застала ее без макияжа, с волосами, грубо стянутыми в узел лентой, и только теперь я увидел — с чувством, похожим на облегчение, — насколько она безобразна без косметики и ловко взбитых кудряшек: обвислые щеки, искривленный бешенством узкий рот и стеклянные глаза, пустые как у куклы. Розалинда была в школьной форме: мешковатой синей юбке и таком же жакете с гербом на лацкане, — и почему-то именно этот наряд показался мне особенно ужасным.

Кэсси отшатнулась, ухватилась за ствол дерева и удержалась на ногах. Когда она повернулась к нам, сначала я увидел только ее глаза: огромные, черные и как бы ослепшие, — затем заметил струйку крови, сочившейся по щеке. Она стояла, покачиваясь, в тени дерева, и под ее ногами плясали солнечные зайчики.

Я был уже в нескольких шагах от нее, как вдруг что-то заставило меня остановиться. Бледная, с затуманенным лицом в кровавых отметинах, Кэсси походила на языческую жрицу, которая только что вышла из святилища, совершив невероятно жестокий ритуал и еще светясь неземным светом. Священная и слишком далекая, чтобы к ней можно было подойти без спроса. У меня по спине пробежали мурашки.

— Кэсси, — пробормотал я и протянул к ней руки. У меня разрываюсь сердце. — Кэсси…

Она подняла руки и потянулась ко мне — клянусь, я это видел, — но лишь на мгновение. Потом она опомнилась. Опустила руки, откинула голову и бесцельно скользнула взглядом по голубому небу.

Сэм оттолкнул меня в сторону и бросился к ней.

— О Боже, Кэсси… — Он задыхался. — Что она с тобой сделала? Иди сюда.

Он вытащил полу рубашки и осторожно вытер окровавленную щеку, другой рукой придерживая Кэсси за затылок.

— Ох черт! — воскликнул сзади Суини, когда Розалинда ударила его по ноге.

— Поцарапала, — произнесла Кэсси. У нее был жуткий голос, высокий, неестественный. — Она коснулась меня, Сэм, эта тварь меня коснулась. Боже мой, она плюнула… Вытри это! Вытри!

— Тихо, тихо, — сказал Сэм. — Все закончилось. Ты молодец. Успокойся.

Он обнял ее и притянул к себе; она опустила голову ему на плечо. На мгновение взгляд Сэма встретился с моим; затем он перевел его на свою руку, гладившую ее по волосам.

— Что тут происходит? — раздался раздраженный голос О'Келли.

С лицом Кэсси, когда его помыли, все оказалось не так плохо, как нам показалось вначале. Ногти Розалинды оставили на скуле три темных полосы, но порезы были неглубокими. Два эксперта, знавших приемы оказания первой помощи, определили: швы накладывать не нужно и Кэсси повезло, что Розалинда не попала ей в глаз. Они предложили залепить раны пластырями, но Кэсси отказалась, решив, что их надо продезинфицировать. Ее все еще трясло; один эксперт заметил, что у нее, видимо, шок. О'Келли, выглядевший растерянным и издерганным всем происшедшим, предложил ей карамель.

— Сахар, — пояснил он.

Было ясно, что Кэсси не может вести машину, поэтому мы оставили ее «веспу» у дороги и поехали обратно на фургоне. За руль сел Сэм. Розалинду посадили назад вместе с остальными. После того как Суини надел на нее наручники, она затихла и сидела прямо и неподвижно, с каменным лицом. При каждом вдохе я чувствовал, как от нее несет тяжелыми духами и еще чем-то густым, пряным, тошнотворным, хотя, вероятно, мне это казалось. По ее глазам я видел, что она напряженно думает, но ее лицо оставалось неподвижным. Оно не выражало ни гнева, ни вызова, ни страха — абсолютно ничего.

Мы вернулись на работу, и настроение О'Келли улучшилось. Он не стал возражать, когда я вместе с Кэсси прошел в наблюдательную комнату.

— Эта девчонка напоминает мне одного парня, которого я знал в школе, — заметил он, пока мы ждали, когда Сэм заполнит нужные бумаги и приведет Розалинду в комнату для допросов. — Он мог надувать вас по десять раз на дню, а потом ухитрялся как-то изворачиваться и убеждать всех, будто вы же сами и виноваты. У нас тут водится немало психов.

Кэсси прислонилась спиной к стене и, сплюнув на платок, приложила его к окровавленной щеке.

— Она не сумасшедшая, — проговорила она. Ее руки дрожали.

— Фигурально выражаясь, Мэддокс, — возразил О'Келли. — Тебе бы надо проверить свои боевые раны.

— Все в порядке.

— А вообще прекрасная работа. — Он неловко похлопал ее по плечу. — Насчет того, что она травила сестру для ее же пользы… Как ты думаешь, она действительно в это верит?

— Нет, — ответила Кэсси и развернула платок в поисках чистого места. — Слова «верить» для нее не существует. Нет ничего правильного или неправильного; есть только то, что ей подходит или не подходит. Остальное не имеет значения. Можете посадить ее за детектор лжи, и Розалинда пройдет его не моргнув глазом.

— Ей бы в политику… Так, вот и они. — О'Келли кивнул на стекло: Сэм уже заводил Розалинду в комнату. — Посмотрим, как она станет выпутываться на сей раз. Будет забавно.

Розалинда оглядела помещение и вздохнула.

— Я хочу позвонить родителям, — сообщила она Сэму. — Пусть найдут мне адвоката и приедут сюда. — Она вытащила из кармана блокнот и маленькую авторучку, что-то написала, вырвала страницу и протянула Сэму с таким видом, словно он являлся посыльным. — Вот их телефон. Заранее спасибо.

— Вы встретитесь с родителями после нашего разговора, — сказал Сэм. — А если вам нужен адвокат…

— Полагаю, я увижу их гораздо раньше, — перебила Розалинда и, поправив юбку, с брезгливой гримасой села на пластиковый стул. — Разве во время допроса несовершеннолетних не должны присутствовать родители или опекун?

На мгновение все окаменели, кроме самой Розалинды, которая закинула ногу на ногу и улыбнулась, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Допрос откладывается! — бросил Сэм в камеру и, схватив со стола бумаги, кинулся к двери.

— Боже милостивый, — пробормотал О'Келли. — Райан, ты мне говорил…

— Наверное, она лжет, — заметила Кэсси. Она пристально смотрела сквозь стекло, сжав платок в кулак.

Мое сердце замерло, затем бешено заколотилось.

— Конечно, лжет. Посмотрите на нее, она не может быть моложе…

— Ага. Ты в курсе, сколько парней попали за решетку после этой фразы?

Сэм так резко распахнул дверь комнаты, что она ударилась об стену.

— Сколько ей лет? — выпалил он.

— Восемнадцать, — ответил я. Голова у меня шла кругом. — Она мне говорила…

— Какого дьявола! И ты поверил ей на слово? — Я никогда не видел, чтобы Сэм выходил из себя. Это было впечатляющее зрелище. — Если спросить у нее, который час, она соврет просто ради удовольствия. Ты что, даже не проверил?

— Безобразие! — вскипел вдруг О'Келли. — Да любой из вас тысячу раз мог проверить…

Сэм его даже не услышал. Он сверлил меня взглядом.

— Мы поверили, потому что ты детектив, черт тебя дери. Ты послал свою напарницу в пекло, даже не потрудившись…

— Я проверял! — заорал я. — Смотрел досье!

Но в следующий момент я уже все понял. Это было давно, в солнечный день, когда я возился с документами, зажав под подбородком телефон, и О'Горман что-то бубнил мне в ухо. Я пытался поговорить с Розалиндой и в то же время выяснить, достаточно ли она взрослая, чтобы присутствовать в качестве свидетеля при нашем разговоре с Джессикой. (Значит, я уже тогда не доверял ей, иначе зачем стал бы подвергать сомнению такую мелкую деталь?) Я взял тогда листок с информацией о членах семьи, нашел год рождения Розалинды…

Сэм уже лихорадочно листал бумаги, и через мгновение я увидел, как опустились его плечи.

— Ноябрь, — еле слышно пробормотал он. — День рождения второго ноября. Вот когда ей исполнится восемнадцать.

— Поздравляю, — после долгого молчания произнес О'Келли. — Молодцы. Все трое.

Кэсси с шумом выдохнула.

— Суд этого не примет, — сказала она. — Ни единого слова.

Она соскользнула по стене на пол, словно у нее подогнулись ноги, и закрыла глаза.

В динамиках раздался негромкий звук. Розалинда устала ждать и от скуки начала что-то мурлыкать.

25

В тот вечер мы — Сэм, Кэсси и я — начали освобождать помещение штаба. Мы работали молча и методично: снимали фотографии, вытирали исчерченную доску, сортировали папки и отчеты и складывали в большие синие коробки. Прошлой ночью кто-то поджег квартиру на Парнелл-стрит, убили нигерийку и ее шестимесячного младенца; Костелло требовалась комната.

О'Келли и Суини допрашивали Розалинду в присутствии Джонатана. Я подумал, что ее отец встанет на дыбы и набросится на кого-нибудь с кулаками, но пока все было тихо. Когда О'Келли вызвал чету Девлинов и рассказал, в чем призналась Розалинда, Маргарет уставилась на него с открытым ртом, судорожно глотнула воздух и закричала:

— Нет! — Ее грубый и хриплый голос разнесся по коридору. — Нет, нет, нет! Она была у своих двоюродных сестер. Как вы могли? Как вам… как вы… О Боже, меня предупреждали, она предупреждала, что вы так и сделаете! Вы, — Маргарет ткнула в меня дрожащим пальцем, и я невольно отшатнулся, — вы постоянно звонили ей, требуя, чтобы она с вами встретилась, а ведь она ребенок, вам должно быть стыдно… А она, — Маргарет указала на Кэсси, — ненавидела ее с самого начала. Розалинда всегда говорила, что она попытается повесить на нее… Чего вы пытаетесь добиться? Хотите ее убить? Это вас осчастливит? О, мое бедное дитя… Зачем вы на нее клевещете? Зачем?

Она вцепилась руками в волосы и разрыдалась.

О'Келли пытался успокоить Маргарет, Джонатан молча стоял рядом на лестнице, опершись на перила и бросая на нас мрачные взгляды. Он был в костюме с галстуком. Странно, но я хорошо запомнил его костюм. Темно-синий, безупречно чистый, с легким блеском, словно его гладили уже сотни раз: не знаю почему, выглядело это невыразимо печально.

Розалинду арестовали за убийство и нападение на полицейского. После приезда родителей она заговорила лишь один раз: заявила дрожащим голосом, что Кэсси ударила ее в живот и ей пришлось защищаться. Мы направили оба дела в прокуратуру, хотя знали, что шансы на успех невелики. Мы не могли сослаться даже на историю с парнем в спортивном костюме, чтобы подтвердить связь Розалинды со своим соучастником: моя беседа с Джессикой происходила в отсутствие взрослого, и я не мог доказать, что она вообще состоялась. Все, что у нас имелось, — это признание Дэмиена и множество телефонных звонков.

Было восемь часов вечера, здание почти опустело, слышались только наши голоса и шум дождя, барабанившего по стеклам. Я собрал фотографии из морга, семейные снимки Девлинов, снимки хмурых парней в спортивных костюмах, крупные планы Питера и Джеми, скрепил клейкой лентой и убрал со стола. Кэсси проверила коробки, закрыла крышками и пометила маркером. Сэм бродил по комнате с мешком для мусора, складывал в него пластмассовые стаканчики, смахивал со стола крошки и вытряхивал корзины для бумаг. На его рубашке виднелись пятна засохшей крови.

Нарисованная карта Нокнари начала загибаться по углам; когда я ее взял, один угол оторвался. Кто-то пролил на нее воду, чернила потекли, и лицо землевладельца на карикатурном рисунке Кэсси неприятно исказилось, словно его хватил удар.

— Приложить это к делу? — спросил я Сэма.

Я протянул ему карту, и мы стали рассматривать ее: кудрявые деревца, маленькие домики, дымок над крышами — все такое хрупкое, красивое, точно в волшебной сказке.

— Лучше не надо, — после паузы ответил Сэм, взял карту, свернув в трубку, бросил в мусорный мешок.

— Не хватает одной крышки, — подала голос Кэсси. На ее порезах появилась запекшаяся корочка. — Кто-нибудь видел?

— Кажется, она лежала под столом, — буркнул Сэм. — Ага, вот она…

Он бросил крышку Кэсси, она закрыла последнюю коробку и выпрямилась.

Мы стояли под яркими лампами и смотрели друг на друга посреди голых столов и громоздящихся коробок. «Моя очередь готовить ужин…» Я чуть не произнес это вслух и заметил, как та же мысль мелькнула в глазах Сэма и Кэсси: глупая, невероятная мысль, которая разрывала мне сердце.

— Ладно, — вздохнула Кэсси, оглядев пустую комнату, и вытерла руки о джинсы. — Пожалуй, все.

Я сознаю, что эта история показывает меня не в лучшем свете. Ясно, что буквально за пару встреч Розалинда приручила меня не хуже домашнего пса: я бегал по лестницам, чтобы принести ей кофе, кивал, когда она ругала мою напарницу, с пылкостью подростка воображал, будто нашел в ней родственную душу. Но прежде чем начать меня презирать, примите во внимание, что Розалинда одурачила и вас. Я был в таком же положении, как и вы. Передал вам все, что видел, и так, как видел в то время. А если считаете, что вас обманули, вспомните, о чем предупреждал с самого начала: я лгу.

Трудно описать, до чего мне стало тошно и противно, когда я понял, что Розалинда обвела меня вокруг пальца. Наверное, Кэсси могла бы сказать, что мое легковерие было вполне предсказуемо. Преступники и лжецы, которых мне приходилось встречать, просто любители по сравнению с Розалиндой, прирожденной лгуньей, и она сама избежала ловушки только потому, что уже сталкивалась с подобным раньше. Кэсси могла это сказать, но ее рядом не было. Через несколько дней после завершения расследования О'Келли сообщил, что до вынесения приговора я буду работать не в главном здании, а на Харкур-стрит — «чтобы не напортачить еще больше», как он выразился, — и я не нашелся что возразить. Официально я числился в отделе, поэтому никто не знал, что конкретно я должен делать за его пределами. Мне выделили стол, О'Келли присылал мне какие-то бумаги, но большую часть времени я бродил по коридорам, слушал обрывки разговоров и прятался от любопытных взглядов, чувствуя себя привидением.

Ночи я проводил без сна, обдумывая во всех подробностях самые мрачные и невероятные способы отомстить Розалинде. Мечтал, чтобы она не просто умерла, а исчезла с лица земли: утонула в болоте, превратилась в горстку пепла или была пропущена через мясорубку. Раньше я не замечал за собой склонности к садизму, потому испугался, обнаружив, что многие из этих казней с удовольствием осуществил бы сам. В голове у меня безостановочно вертелись наши беседы с Розалиндой, и я с безжалостной ясностью видел, как ловко она мной манипулировала: безошибочно нащупывала самые уязвимые места, от тщеславия до тайных страхов, и в нужный момент дергала за ниточку для достижения своей цели.

Вероятно, больше всего меня угнетало именно это: Розалинде не пришлось вставлять мне в голову микрочип или ввергать в состояние транса. Я сам, по собственной воле, нарушил запреты и сжег мосты. Ей оставалось лишь умело направлять меня в нужное русло. Одним взглядом она взвесила нас с Кэсси и отбросила ее за непригодность. А во мне нашла нечто смутное, скрытое, но неискоренимое, что могло ей пригодиться.

Я не свидетельствовал во время суда над Дэмиеном. Прокурор Мэтьюз сказал, что это рискованно: существует вероятность, что Розалинда поведала Дэмиену мою «личную историю», как он это назвал. Прокурор носил яркие галстуки, любил «динамичный» стиль и жутко меня утомлял. Сама Розалинда больше не поднимала данную тему: наверное, Кэсси сумела ее разубедить и она переключилась на иные, более перспективные варианты. Я сомневался, что она что-то говорила Дэмиену, но спорить не стал.

Зато я пошел послушать выступление Кэсси. Сел в задних рядах, набитых зрителями: о процессе много писали в газетах и говорили по радио. Кэсси пришла в красивом серо-голубом костюме, тщательно разгладив кудряшки. Я не встречал ее много месяцев. Она осунулась и похудела, в ней больше не было той живости движений, которую я помнил по старым временам; лицо тоже стало неподвижным — широкие полукружия над веками, свободная линия рта, — и поэтому каким-то новым, свежим, будто я видел его впервые. Она выглядела старше, уже не той девчонкой-сорванцом с заглохшей «веспой», но от этого ничуть не менее красивой: секрет красоты крылся не в таких признаках, как цвет или шелковистость кожи, а в точеной форме скул. Я смотрел на незнакомый костюм и думал о ее мягких волосах у самой шеи, теплых и пахнущих солнцем: то, что когда-то я трогал эти волосы, казалось мне самым невероятным и самым печальным чудом на свете.

Она выступила хорошо. Кэсси всегда прекрасно смотрелась в суде. Присяжные ей верили, и она легко удерживала их внимание, чего не так-то просто добиться, особенно на длинных заседаниях. На вопросы Мэтьюза Кэсси отвечала четко и ясно, сложив руки на коленях. На перекрестном допросе сделала для Дэмиена все, что могла: да, он выглядел взбудораженным и сбитым с толку; искренне верил, что убийство Кэти было необходимо для защиты Розалинды и Джессики Девлин. По ее мнению, Девлин находился под влиянием Розалинды и она подстрекала его к преступлению. Дэмиен обмяк на стуле и смотрел на нее, вытаращив глаза, точно ребенок, пришедший на фильм ужасов. Узнав, что Розалинда собирается свидетельствовать против него в суде, он пытался покончить с собой, по старинке использовав тюремные простыни.

— Когда Дэмиен признался в убийстве, — спросил адвокат, — он объяснил, почему его совершил?

Кэсси покачала головой:

— В тот день — нет. Мы с напарником спрашивали его, но он либо отказывался отвечать, либо говорил, что не помнит.

— И это происходило уже после признания, когда разговор о мотивах не мог принести никакого вреда? Как вы думаете, почему он так себя вел?

— Возражаю! Наводящие вопросы…

С напарником… По тому, как Кэсси произнесла это слово, по легкому повороту ее плеч я понял, что она заметила меня в задних рядах. Но ни разу не взглянула в мою сторону, даже когда спустилась с помоста и направилась к двери. Тогда я вспомнил о Кирнане: что он почувствовал, когда от сердечного приступа умер Маккейб, бывший его напарником тридцать лет. Ничему в жизни я не завидовал так сильно, как этому неповторимому и недостижимому для меня горю.

Следующим свидетелем была Розалинда. Под приглушенный ропот публики она процокала каблучками про проходу и одарила Мэтьюза робкой и стеснительной улыбкой. Я ушел. На следующий день я прочитал в газетах, как она рыдала, говоря о Кэти, дрожащим голосом рассказывала, что Дэмиен грозил убить ее сестер, если она с ним порвет, а когда адвокат Дэмиена стал копать глубже, закричала: «Как вы смеете! Я любила свою сестру!» — и упала в обморок, а заседание перенесли на следующий день.

Розалинду не стали привлекать к суду — полагаю, это было решение ее родителей; сама она вряд ли упустила бы возможность привлечь к себе внимание. Мэтьюз предпочел уладить дело миром. Соучастие в преступлении вообще трудно доказать. Надежных улик против Розалинды не было, ее признание не могло быть принято в суде, да и она наверняка бы от него отказалась (сказав, что Кэсси, например, угрожала ей жестами); но даже если бы каким-то чудом удалось доказать ее виновность, она — несовершеннолетняя и срок ей грозил небольшой. К тому же Розалинда утверждала, что я с ней переспал, а это вносило в дело полную сумятицу и доводило О'Келли — и меня — до белого каления.

Мэтьюз все это просчитал и решил сосредоточиться на Доннели. В обмен на показания против Дэмиена он предложил Розалинде три года условно за «опрометчивое оставление в опасности» и сопротивление при аресте. «Сарафанное радио» сообщило, что она уже получила несколько предложений руки и сердца, и многие издания дерутся за право опубликовать ее историю.

Выйдя из здания суда, я встретил Джонатана Девлина, который стоял у стены и курил. Он держал сигарету на уровне груди, склонив голову набок, и наблюдал за чайками, кружившими над заливом. Я достал из кармана свою пачку и подошел к нему. Он посмотрел на меня и отвел взгляд.

— Как дела? — спросил я.

Девлин пожал плечами:

— Примерно так, как можно ожидать. Джессика пыталась покончить с собой. Легла на кровать и перерезала вены моей бритвой.

— Мне очень жаль. С ней все в порядке?

Его губы скривила горькая усмешка.

— Да. У нее не получилось: она резала вдоль, а не поперек.

Я прикурил, прикрыв пламя ладонями: день был ветреный, собирались тучи.

— Можно задать вопрос? — произнес я. — Без протокола.

Девлин повернул голову, и я увидел в его взгляде безнадежность и одновременно презрение.

— Пожалуйста.

— Вы все знали, верно? Знали с самого начала.

Джонатан долго молчал, потом вздохнул и сказал:

— Не то чтобы знал. Она не могла совершить это одна, тут были замешаны двоюродные сестры, да я и про Дэмиена ничего не слышал. Но подозревал. Я хорошо знал Розалинду.

— Но вы ничего не сделали. — Я хотел, чтобы мои слова прозвучали бесстрастно, но в них все-таки прозвучала нотка осуждения. Девлин мог в первый же день рассказать нам о Розалинде, как мог рассказать кому-нибудь другому много лет назад, когда Кэти только начала болеть. Я понимал, что по большому счету это ничего бы не изменило, но сколько бед натворило его молчание и сколько зла пробудило.

Джонатан отбросил сигарету и повернулся ко мне лицом, сунув руки в карманы пальто.

— А что, по-вашему, я должен был сделать? — жестко проговорил он. — Она моя дочь. Я уже потерял Кэти. Маргарет не вынесет, если я скажу хоть слово против нее. Когда несколько лет назад я хотел отправить Розалинду к психологу, потому что она постоянно врала нам, Маргарет закатила мне истерику и пригрозила, что уйдет и заберет девочек с собой. И я ничего не знал. Что я мог сказать? Я только следил за Розалиндой и молился, чтобы это оказался какой-нибудь землевладелец. А как бы вы поступили на моем месте?

— Не знаю, — честно ответил я.

Девлин продолжал смотреть на меня, тяжело дыша и раздувая ноздри. Я отвернулся и сделал затяжку; через минуту он перевел дух и снова прислонился к стене.

— Я тоже хочу вас кое о чем спросить, — произнес он. — Розалинда была права — вы действительно тот мальчик, у которого пропали друзья?

Вопрос меня не удивил. Девлин имел право просмотреть или прослушать записи всех допросов Розалинды, так что рано или поздно он должен был спросить. Я знал, что мне надо все отрицать: по официальной версии, я нарочно выдумал историю, желая заручиться доверием Розалинды, — но у меня не было сил, да и особого смысла я в этом не видел.

— Да, — вздохнул я. — Адам Райан.

Джонатан повернул голову и долго смотрел на меня, очевидно, пытаясь что-то вспомнить.

— Мы не имели к этому никакого отношения, — промолвил он наконец, и меня удивил его мягкий, почти извиняющийся тон. — Я хочу, чтобы вы знали. Никакого.

— Да. Простите, что на вас набросился.

Он кивнул.

— На вашем месте я, пожалуй, сделал бы то же самое. Я не невинная овечка. Вы видели, что мы сотворили с Сандрой, не так ли? Вы там находились.

— Верно, — подтвердил я. — Она не станет выдвигать обвинений.

Джонатан покачал головой, словно эта мысль не привела его в восторг. Река внизу была темной и густой, с неприятным маслянистым блеском. В воде что-то плыло — может, дохлая рыба или мусор, — и чайки стайки вились над ней, испуская пронзительные крики.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался я.

Девлин вскинул голову и взглянул на пасмурное небо. Он выглядел очень уставшим, но это была не та усталость, от которой можно избавиться хорошим отдыхом или крепким сном: она въелась ему в плоть и кровь, проникла до костей, избороздила морщинами лицо.

— Перееду в другое место. Нам в окна бросают камни, кто-то намалевал на машине краской «пидофил» — написано с ошибкой, но мысль понятна. Пока вопрос о шоссе не решен, я здесь задержусь, но позднее…

Заявления о насилии над детьми всегда подлежат проверке, даже если под ними нет оснований. Следствие не нашло улик, подтверждавших обвинения Дэмиена против Девлина, — скорее факты, которые их опровергали. Отдел по борьбе с сексуальными преступлениями был настроен более чем скептически. Но слухи среди соседей разносятся со скоростью пожара, и среди них всегда находятся те, кто думает, что не бывает дыма без огня.

— Я отправлю Розалинду на психологическую консультацию, по распоряжению судьи. Я тут почитал кое-что, и во всех книгах утверждается, что для людей вроде нее от этого нет никакого проку: что бы мы ни делали, она останется такой, как есть, — но я все-таки попробую. И постараюсь держать ее дома как можно дольше, присматривать за ней и следить, чтобы она не проделывала свои фокусы с кем-нибудь еще. В октябре Розалинда пойдет учиться музыке в колледж, но я сказал, что не стану платить за аренду квартиры — пусть живет дома или ищет работу. Маргарет верит, что дочь ни в чем не виновата и вы ее подставили, но она рада, если она поживет у нас. Маргарет говорит, что Розалинда очень чувствительна. — Он откашлялся, словно последнее слово застряло в горле. — Джессика поживет в Этлоне с моей сестрой — отвезу, как только заживут порезы. Там ей не причинят вреда. — Его губы снова искривились. — Вреда… Собственной сестре.

Я вдруг представил, каким был этот дом в последние восемнадцать лет и каким стал сейчас.

— Знаете что? — неожиданно воскликнул Джонатан. Его лицо исказила болезненная гримаса. — Маргарет забеременела через пару месяцев после того, как мы начали встречаться. Нас это напугало. Я намекнул, что, может, ей лучше… так сказать, съездить ненадолго в Англию. Но… она очень религиозна. Уже то, что забеременела, выбило ее из колеи, а тут… Она хорошая женщина, и я не жалею, что женился на ней. Но если бы я знал, что… кем… то есть какой станет Розалинда, то, клянусь Богом, я бы сам потащил Маргарет в Англию.

«Жаль, что вы этого не сделали», — хотел я заметить, но промолчал.

— Мне очень жаль, — произнес я.

Джонатан смотрел на меня минуту, потом выпрямился и плотнее запахнул полы пальто.

— Пойду посмотрю, не закончила ли Розалинда.

— Думаю, она скоро выйдет.

— Да, — холодно проговорил он и, повернувшись, зашагал по лестнице.

Присяжные признали Дэмиена виновным. Неудивительно, учитывая представленные доказательства. Во время процесса развернулись бурные дискуссии по поводу его вменяемости, и психиатры щедро сыпали малопонятными терминами. Все это я слышал из третьих уст, часто в обрывках разговоров или бесконечных звонках Куигли. Он, похоже, поставил целью своей жизни выяснить, почему меня перевели на бумажную работу на Харкур-стрит. Адвокат Дэмиена выстроил двойную линию защиты: во-первых, он временно помешался, а во-вторых, был уверен, что защищаю Розалинду от тяжких телесных повреждений, — и это периодически создавало путаницу и противоречия, которые давали повод для «обоснованных сомнений». Но у нас было признание Доннели и, что еще важнее, фотографии убитой после вскрытия. Дэмиена признали виновным и приговорили к пожизненному заключению, что на практике означало десять — пятнадцать лет.

Ирония заключалась в том, что совок спас ему жизнь и уберег от многих неприятностей в тюрьме. Благодаря ему преступление приобрело сексуальный характер, и Доннели отправили в блок высокого риска, где сидели педофилы и насильники и он чувствовал себя среди «своих». Преимущество сомнительное, но так по крайней мере у него было больше шансов выйти из тюрьмы живым и без венерических болезней.

После вынесения приговора у здания суда собралась небольшая группа «линчевателей», человек десять-двенадцать. Я смотрел новости в мрачноватом пабе на набережной и слышал, как посетители угрюмо заворчали, когда бесстрастные охранники повели спотыкавшегося Дэмиена через разъяренную толпу и тюремный фургон укатил под угрожающие крики, вздернутые кулаки и пару брошенных вдогонку кирпичей.

— Таких вешать надо, — пробормотал кто-то в углу.

Я знал, что мне следует сочувствовать Дэмиену: у него не имелось ни одного шанса после той злосчастной акции протеста, и я был единственным, кто понимал, каково ему пришлось, — но не мог, просто не мог.

Мне не хочется погружаться в подробности того, что называют «внутренним расследованием». Обычно все вырождается в вереницу бесконечных заседаний, где представители власти в тщательно выглаженных костюмах выслушивают ваши жалкие самооправдания и унизительные объяснения, а на вас наваливается гнетущее чувство, что во время допроса вы случайно оказались не по ту сторону стекла. Странно, но О'Келли стал самым рьяным моим защитником: вовсю расхваливал мои высокие показания раскрываемости дел, железную хватку в ведении допросов и прочие достоинства, о которых раньше никогда не упоминал. Конечно, я знал, что он не столько проникся ко мне неожиданной симпатией, сколько защищал самого себя — мои проступки плохо отражались на его репутации: как-никак пригрел на груди такого отщепенца, как я, — но это не мешало мне испытывать к нему глубочайшую признательность. Я видел в нем своего последнего союзника. Однажды даже попытался его поблагодарить, поймав в коридоре после одного слушания, но после первых моих слов он посмотрел на меня с таким отвращением, что я забормотал что-то себе под нос и поспешил уйти.

В конце концов начальство решило, что не стоит меня увольнять и переводить в патрульные, что было бы гораздо хуже. Опять же я не думаю, что тем самым они хотели дать мне второй шанс. Просто мое увольнение привлекло бы внимание журналистов, а это доставило бы им неудобства. Но из отдела по расследованию убийств меня выгнали. Даже в минуты самого отчаянного оптимизма я не смел надеяться, что меня оставят. Меня опять отправили в «летуны», мягко намекнув, что не надо рассчитывать на быстрое возвращение, если оно вообще когда-либо состоится. Иногда Куигли, обладавший более изощренной жестокостью, чем я ожидал, просил меня посидеть на телефоне или опросить свидетелей.

Разумеется, все прошло не так легко, как я пытался тут изобразить. Бывали месяцы, когда я в оцепенении сидел дома, спуская последние деньги. Мать робко приносила мне макароны с сыром, надеясь, что я хоть что-нибудь поем, а Хизер вела со мной душеспасительные беседы, пытаясь докопаться до глубинного источника моих проблем. По ее словам выходило, что мне следовало внимательнее относиться к людям, особенно к ней, и предлагала телефон своего психотерапевта.

К тому времени, как я вернулся на работу, Кэсси там уже не было. Одни говорили, что ей предлагали повышение, если бы она согласилась остаться; другие, наоборот, полагали, что она потому и ушла, что ее все равно хотели выгнать; третьи видели Кэсси в пабе под руку с Сэмом, а четвертые уверяли, будто она вернулась в университет и изучает археологию. Однако мораль во всех этих историях была одна: в отделе по расследованию убийств женщинам не место.

Позже оказалось, что Кэсси осталась в полиции, но перешла в отдел по предотвращению домашнего насилия и попросила дать ей возможность закончить факультет психологии, — отсюда история про университет. Неудивительно, что ее перевод вызвал слухи: работа в этом отделе считалась изматывающей и трудной, здесь было полно крови и сексуальных преступлений, а почета никакого, поэтому для большинства людей ее поступок казался совершенно непонятным. «Сарафанное радио» решило, будто у Кэсси сдали нервы.

Что касается меня, то я так не считал. Сомневался я и что это как-то связано со мной, — прошу прощения, если прозвучит самонадеянно, — по крайней мере не в том смысле, в каком вы могли подумать. Если бы все дело было в том, что мы не могли находиться в одной комнате, то Кэсси взяла бы другого напарника и приходила на службу как ни в чем не бывало, пока мне не пришлось бы как-то притереться к ней или перевестись в иное место. Из нас двоих она более упряма. Видимо, Кэсси ушла из-за того, что солгала О'Келли и Розалинде, и они оба ей поверили. И еще потому, что сказала мне правду, а я решил, что она лжет.

Первое время я следил за прессой, но никакого скандала насчет строительства шоссе в Нокнари не разразилось. В какой-то «желтой газетенке» упоминался дядюшка Ред — в самом конце длинного списка политиков, растрачивающих средства налогоплательщиков, — но тем дело и закончилось. Судя потому, что Сэм по-прежнему работал в отделе по расследованию убийств, он поступил так, как говорил О'Келли; вероятно, впрочем, что он все-таки передал пленку Майклу Кили, но ни одна газета не стала публиковать материал.

Свой дом Сэм тоже не продал. Я слышал, что он сдал его по номинальной стоимости молодой вдове, муж которой умер от аневризмы мозга, оставив ее беременной, с младенцем на руках, без страховки. Поскольку она была внештатной виолончелисткой, ей не платили даже пособие по безработице; прежнее жилье оказалось вдове не по карману, домовладелец ее выгнал, и женщине пришлось ютиться вместе с ребенком в захудалой гостинице за счет какого-то благотворительного фонда. Я понятия не имел, как Сэм нашел эту женщину, — в последний раз подобные истории происходили, наверное, еще в викторианской Англии. Может, он специально искал что-нибудь подобное, не знаю. Сам он переехал на съемную квартиру в Бланчардстауне. Ходили слухи, будто Сэм собирается уйти из полиции и стать священником и что у него неизлечимая болезнь.

С Софи мы встречались пару раз — как-никак я задолжал ей не менее двух обедов и три коктейля. Мы неплохо провели время, она не задавала неприятных вопросов, и я решил, что это хороший знак. Однако после нескольких свиданий, которые теоретически могли превратиться в нечто более существенное, Софи меня бросила. Сообщила как бы между делом, что прекрасно понимает разницу между сексом и романом. «Тебе надо найти женщину помоложе, — посоветовала она. — Они часто путают такие понятия».

Бесконечные месяцы, которые я провел дома, развлекаясь ночным покером и почти летальными дозами Леонарда Коэна и «Радиохэд», неизбежно навели меня на мысли о Нокнари. Я поклялся больше никогда не забивать себе мозги той историей, но человеческое любопытство неистребимо — по крайней мере до тех пор, пока за знания не приходится платить слишком большую цену.

Представьте мое удивление, когда я понял, что вспоминать мне нечего. Все события вплоть до первого учебного дня начисто стерлись из памяти, точно их удалили хирургическим путем. Питер, Джеми, байкеры и Сандра, лес, каждая мелочь и подробность, которые я так тщательно выскребал из себя во время следствия, — исчезли. Осталось лишь смутное чувство, что когда-то я мог вспомнить эпизоды своего прошлого, но теперь они ушли очень далеко и превратились в нечто столь же серое и туманное, как старый фильм или рассказанная кем-то история. Я еще мог разглядеть трех загорелых детишек в потертых шортах, плевавших с дерева на голову Малыша Уилли и со смехом убегавших прочь, но во мне засела холодная уверенность, что и эти обрывочные сценки скоро уплывут и растворятся в воздухе. Больше они мне не принадлежали, и я не мог отделаться от мрачного и гнетущего ощущения, что произошло это только потому, что я сам потерял на них право, раз и навсегда.

Осталось одно воспоминание. Летний полдень, Питер и я лежим на траве в его садике. Мы пытались соорудить перископ по инструкции из старого журнала, но для этого нам требовалась картонная трубка, на которой висело кухонное полотенце, а Питер не мог попросить ее у мамы — ведь мы не разговаривали с родителями. Мы сделали трубу из газет, но она постоянно ломалась, так что в перископ мы видели только страничку спортивных новостей.

Мы оба были не в духе. Шла первая неделя каникул, светило солнце, стояла чудесная погода — самое время пойти на реку или устроить домик на деревьях. Но в последний день учебы по пути домой Джеми буркнула, глядя на свои туфли:

— Через три месяца меня отправят в интернат.

— Замолчи! — крикнул Питер, толкнув ее под локоть. — Никуда тебя не отправят. Она передумает.

Но с той минуты солнце для нас померкло, словно небо заволокла черная туча. Мы не могли пойти домой, потому что родители на нас злились из-за бойкота, не могли отправиться в лес или придумать что-нибудь еще. Все казалось нам глупым и ненужным, не хотелось даже найти Джеми и вытащить на улицу, потому что в ответ она могла покачать головой и сказать: «Что толку?» — и все стало бы хуже. Мы валялись в саду, умирали от скуки, злились друг на друга и на дурацкий перископ, и мир казался нам мрачным и унылым. Питер рвал травинки, откусывал кончики и выплевал на землю. Я лежал на животе, приоткрыв один глаз, чтобы следить за сновавшими мимо муравьями, и чувствовал, что обливаюсь потом. «Какая разница, лето или нет? — меланхолично думал я. — К черту лето».

Вдруг дверь в доме Джеми распахнулась и девочка вылетела оттуда так стремительно, будто ею выстрелили из пушки. Мать закричала что-то ей вслед, дверь с грохотом отскочила от стены, и злобный пес зашелся в истеричном лае. Мы с Питером сели. Джеми на миг задержалась у ворот, оглядываясь по сторонам, и когда мы окликнули ее, помчалась к нам по тропинке, одним прыжком перемахнула через стену садика, обхватила нас обеими руками за шеи и повалилась на траву. Мы все завопили разом, и через несколько секунд я сообразил, что Джеми кричит:

— Я остаюсь! Я остаюсь! Я не еду в школу!

Лето мгновенно засияло всеми красками. День из серого превратился в изумрудный и ярко-голубой, зажужжали газонокосилки, и затрещали кузнечики, воздух наполнился шумом листьев, гудением пчел и семенами одуванчиков, подул мягкий ветерок, теплый и густой как сливки. Темневший за стеной лес стал невыразимо прекрасным и заманчивым, затаившим бесчисленные тайны и сокровища. Он уже бросал к нам усики хмеля и хватал за руки и плечи, притягивая к себе. Лето, первобытное лето оживало и расцветало перед нами во всей своей красе.

Мы оторвались друг от друга и сели, тяжело дыша и с трудом веря своему счастью.

— Ты серьезно? — спросил я. — Это точно?

— Точно! Она сказала: «Посмотрим, я все обдумаю, и мы что-нибудь решим», — а это значит, что все в порядке, просто она не хочет говорить прямо. Я никуда не поеду!

Джеми не хватало слов, и она повалила меня на землю. Я вырвался, сел сверху и стал выкручивать ей руку. Рот у меня растянулся до ушей, я был счастлив и не мог поверить, что это когда-нибудь закончится.

Питер вскочил.

— Мы должны отпраздновать. Пикник в замке. Идем домой, берем продукты и встречаемся там.

Я пронесся через дом в кухню, мама пылесосила где-то наверху.

— Мам! Джеми остается. Можно я возьму что-нибудь на пикник? — Я схватил пакеты с чипсами и полпачки печенья, сунул под футболку, выскочил на улицу и, махнув рукой в окно ошеломленной маме, перелетел через стену.

Из банок с колой забила пена, мы дружно чокнулись ими на стене замка.

— Победа! — крикнул Питер, вскинув руку к зелено-золотой листве. — Мы сделали это!

Джеми воскликнула:

— Я останусь здесь навсегда! — и заплясала на стене, легкая как ветерок. — Навсегда, навсегда, навсегда!

Я тоже прокричал что-то бессмысленное и счастливое, и лес принял наши голоса и пустил их волнами во все стороны, вплетая каждый звук в свои листья и корни, в речные затоны и буруны, в треск и щебет птиц, в зуд насекомых, в шорох кроликов и тысяч других обитателей нашего царства, пока не соединил все это многоголосье в один громкий и торжественный гимн.

Лишь тот эпизод, один-единственный, не исчез и не растворился в воздухе. Он остался — и остается до сих пор — полностью моим, приятно теплым и увесистым, как зажатый в ладони последний золотой дублон. Если бы лес дал мне возможность оставить только одно воспоминание, наверное, я выбрал бы именно его.

Вскоре после того как я вышел на работу, мне позвонила Симона — один из мрачных довесков к делу, которые проявлялись еще много времени спустя. Мой мобильный телефон был на карточке, которую я ей оставил, и она не знала, что теперь я занимаюсь угонами машин на Харкур-стрит и не имею никакого отношения к Кэти Девлин.

— Детектив Райан, — сказала Симона, — мы нашли нечто такое, что вы должны увидеть.

Это был дневник Кэти, тот самый, который Розалинда сочла скучным и выбросила. Уборщица в академии танца Симоны отличалась удивительной дотошностью: она нашла его прикрепленным клейкой лентой к обратной стороне фотографии Анны Павловой, висевшей в рамке на стене. Прочитав имя на обложке, она сразу позвонила Симоне. Мне надо было дать ей телефон Сэма и повесить трубку, но я отложил отчеты об угонах и поехал в Стиллорган.

Было одиннадцать часов утра, и я застал в академии только одну Симону. Студию заливал солнечный свет, и фото Кэти уже не висело на стенах, но стоило мне вдохнуть специфический запах канифоли, полированных досок и въевшегося пота, как все мгновенно воскресло в моей памяти: подростки на роликовых досках, их крики на темной улочке внизу, топот и гомон в коридоре, голос Кэсси за спиной, суровая серьезность нашего визита.

Фотография в рамке лежала на полу. Сзади к ней был приделан как бы кармашек из наклеенной бумаги, а сверху лежал дневник Кэти. Школьная тетрадка, в каких пишут на уроках, с разлинованными страницами и оранжевой обложкой.

— Его нашла Паула, — произнесла Симона. — Она уже ушла, но я могу продиктовать вам ее телефон.

Я взял тетрадку.

— Вы его читали? — спросил я.

Симона кивнула.

Она была в узких черных брюках и мягком черном свитере. Странно: в этой одежде Симона смотрелась еще более экзотично, чем в длинной юбке и трико. Ее огромные глаза были так же сумрачны и неподвижны, как в тот день, когда мы сообщили ей о смерти Кэти.

Я сел на пластиковый стул. На обложке было написано: «Личный дневник Кэти Девлин. Это не для вас. Не открывать!!!» — но я его все-таки открыл. Тетрадь оказалась заполнена примерно на три четверти. Страницы исписаны аккуратным круглым почерком, едва начинавшим проявлять индивидуальность: смелые росчерки на «у» и «з» и большая Д в виде огромной закорючки. Пока я читал, Симона сидела напротив меня и наблюдала, сложив руки на коленях.

Дневник описывал события примерно восьми месяцев. Сначала записи шли ежедневно, каждая в полстранички, потом становились более редкими, раз в две-три недели. Почти все посвящены балету. «Симона говорит, что мои арабески стали лучше, но мне все еще приходится думать о движении всего тела, а не одной ноги, особенно с левой стороны, где линия должна быть полностью прямая». «Мы разучиваем новый танец для новогоднего вечера, он будет под музыку „Жизель“. Я должна делать фуэте. Симона говорит — помни, так Жизель показывает своему парню, что у нее разбито сердце, как сильно она по нему скучает, это ее последний шанс, и я должна исходить из этого. Танцевать нужно примерно так», — и дальше шли непонятные рисунки и значки, похожие на какой-то музыкальный шифр. В тот день, когда Кэти приняли в Королевскую балетную школу, бумага была испещрена восклицательными знаками и звездочками, а запись сделана большими буквами: «Я ПРОШЛА! ПРОШЛА! Я ВСЕ-ТАКИ ПРОШЛА!!!»

Она писала, как проводила время с друзьями: «Мы переночевали дома у Кристины, ее мама дала нам какую-то странную пиццу с оливками, мы играли в „правду или расплату“. Бет нравится Мэтью. Мне никто не нравится; большинство танцовщиц выходят замуж по окончании карьеры, тогда мне будет уже тридцать или сорок. Мы накрасились, Марианна выглядела здорово, но Кристина наложила слишком много туши и стала похожа на свою маму!» Первый раз, когда ее с подругами пустили одних в город: «Мы сели на автобус, поехали покупать вещи в „Мисс Селфридж“. Марианна и я купили одинаковые топы, но у нее розовый с пурпурной надписью, а у меня светло-голубой с красной. Джессика не могла поехать, и я купила ей заколку для волос с цветочком. Потом мы отправились в „Макдоналдс“. Кристина сунула палец в мой соус барбекю, а я в ее мороженое. Мы так ржали, что официант пригрозил нас выставить, если мы не перестанем. Бет спросила, не хочет ли он мороженого с барбекю?..»

Кэти примеряла пуанты Луизы, терпеть не могла капусту, ее выгнали из класса на уроке ирландского языка за то, что она писала сообщения Бет. Обычный ребенок, веселый, целеустремленный, порывистый и слегка небрежный в пунктуации; ничего особенного, не считая танцев. Но понемногу между строчек, словно нарастающее пламя, пробивался страх. «Джессика грустит, потому что я собираюсь в балетную школу. Она плачет. Розалинда говорит, что, если я уеду, Джессика убьет себя. Это будет моя вина; я не должна вести себя эгоистично. Я не знаю, что делать: если спрошу маму и папу, они могут меня не пустить. Не хочу, чтобы Джессика умерла».

«Симона сказала, что я больше не могу болеть, поэтому вечером я заявила Розалинде, что не хочу это пить. Розалинда говорит, я должна, иначе не смогу хорошо танцевать. Я испугалась, потому что она очень злая, но я тоже была злая и сказала, что ей не верю, она просто хочет, чтобы я болела. Она говорит, что я об этом пожалею. Джессика не станет общаться со мной».

«Кристина на меня злится, она пришла во вторник, а Розалинда сказала ей, что она для меня недостаточно хороша. Мол, я пойду в балетную школу, Кристина не верит, что я не говорила. Теперь Кристина и Бет не будут говорить со мной, Марианна пока разговаривает. Я ненавижу Розалинду! Ненавижу, ненавижу, ненавижу».

«Вчера дневник лежал у меня под кроватью, а сегодня я не могла его найти. Я ничего не сказала, но когда мама повела Розалинду и Джессику к тете Вере, поискала в комнате Розалинды. Он лежал у нее в гардеробе, в коробке из-под обуви. Я боялась брать, потому что теперь она узнает и здорово рассердится, но мне все равно. Я буду держать его у Симоны и писать, когда занимаюсь одна».

Последняя запись была сделана Кэти за три дня до смерти. «Розалинда жалеет, ей так плохо, что я уеду. Она боялась за Джессику. Переживала, что я уеду так далеко. Она тоже будет скучать. Обещала мне подарить счастливый амулет, чтобы я хорошо танцевала».

Ее голос чисто и звонко звучал с исписанных страниц, кружась вместе с пылинками в солнечном луче. Кэти уже год как умерла, ее кости лежали на сером и унылом кладбище в Нокнари. После суда я почти не думал о Кэти. Если честно, даже во время следствия она не так уж сильно занимала мои мысли. Жертва — это человек, с которым вы никогда не познакомитесь. Для меня Кэти являлась набором снимков или слепком с чужих слов; значение имела только ее смерть и цепочка дальнейших обстоятельств. То, что случилось в Нокнари, затмило все, чем она была или могла стать в будущем. Я представил пустую студию, голый деревянный пол и как Кэти лежит на животе и пишет свой дневник, двигая лопатками, а музыка вальсом кружится вокруг нее.

— Если бы мы нашли его раньше, это могло что-нибудь изменить? — спросила Симона.

Ее голос заставил меня вздрогнуть: я забыл, что она рядом.

— Вряд ли, — ответил я, сказав неправду, но ей хотелось это слышать. — Здесь нет ничего, что указывает на причастность Розалинды к каким-либо преступлениям. Есть упоминание, что Розалинда заставляла Кэти что-то пить, но она легко это объяснит, заявив, что это были, например, какие-нибудь витамины. И амулет ничего не доказывает.

— Но если бы мы отыскали его до того, как ее убили, — тихо заметила Симона, — тогда…

На это мне нечего было возразить.

Я убрал дневник и кармашек из бумаги в пакетик для улик и отправил к Сэму. Тот пристроит их куда-нибудь в подвал, рядом с моими старыми кроссовками. Дело закрыто, и улики уже не нужны, пока — и если — Розалинда не сделает то же самое с кем-нибудь другим. Я бы предпочел послать дневник Кэсси — в качестве безмолвной и никчемной просьбы о прощении, — но она больше не занималась данным делом, и я не был уверен, что она правильно меня поймет.

Несколько недель спустя я узнал, что Сэм и Кэсси обручились. Бернадетта разослала сотрудникам электронные письма с предложением скинуться на свадебный подарок. Вечером я буркнул Хизер, что, кажется, заразился скарлатиной, заперся у себя в комнате и до четырех утра медленно, но целеустремленно пил водку. Потом позвонил Кэсси на мобильник.

Она ответила после третьего сигнала:

— Мэддокс.

— Кэсси, — произнес я, — Кэсси, неужели ты правда собираешься выйти замуж за эту деревенщину? Скажи, что нет.

Она молчала.

— Прости, — продолжил я. — Прости за все. Мне безумно жаль. Я люблю тебя, Кэсси. Прости, ради Бога.

Снова молчание. После долгой паузы я услышал щелчок, затем где-то в глубине послышался голос Сэма:

— Кто это?

— Ошиблись номером, — отозвалась Кэсси тоже издалека. — Какой-то пьяный парень.

— А почему ты сразу не бросила трубку?

Сэм поддразнивал Кэсси. Шорох простыней.

— Он сказал, что любит меня, и я хотела понять, кто он такой, — проговорила Кэсси. — Но оказалось, ему нужна Бритни.

— Как и всем нам, — заметил Сэм и тут же ахнул, а Кэсси засмеялась. — Ты откусила мне нос!

— И поделом тебе. — Опять смешки, шорох, поцелуи, затем долгий удовлетворенный вздох. Сэм прошептал мягко и ласково:

— Малышка…

Дальше было слышно только их дыхание, иногда сливавшееся в унисон, замедлявшееся в ритме сна.

Я долго сидел на кровати и смотрел, как небо светлеет за моим окном. До меня не сразу дошло, что мое имя не высветилось на экране Кэсси. Я чувствовал, как водка струится по моим жилам; начиналась головная боль. Я так и не понял, действительно ли Кэсси решила, что дала «отбой», или ей хотелось причинить мне боль. А может, наоборот, это был ее последний подарок — последний шанс услышать, как она дышит во сне.

Шоссе построили там, где и планировали. Движение «Долой шоссе!» затягивало дело как могло: новые петиции, прошения, протесты. Кажется, они дошли даже до Европейского суда. Напоследок кучка каких-то сомнительных демонстрантов обоего пола, называвших себя «Свободный Нокнари» (не сомневаюсь, что среди них был и Марк), разбила лагерь на месте раскопок, чтобы помешать бульдозерам, и задержала строительство на несколько недель, пока правительство не распорядилось их разогнать. У них не было никаких шансов. Жаль, я не спросил Джонатана Девлина, верил ли он сам, несмотря ни на что, будто общественное мнение способно что-либо изменить, или понимал, что акция обречена, но все-таки пытался. В любом случае я ему завидовал.

Прочитав в газетах о начале строительства, я решил туда съездить. Предполагалось, что я должен опросить местных жителей в Теренуре насчет угнанного автомобиля, который использовали во время ограбления, но час-другой не имел значения. Я сам не знал, почему еду. Нет, я не собирался подвести какой-то драматический итог, просто захотелось посмотреть на это место.

Там царил хаос. Я примерно знал, чего можно ожидать, но не представлял масштабов. Еще не добравшись до холма, я услышал рев строительных машин. Местность изменилась до неузнаваемости, тысячи людей в оранжевых робах как муравьи кишели на земле и выкрикивали нечленораздельные команды, стараясь перекрыть общий шум. Огромные грязные бульдозеры ворочали тяжелые комья земли и с натужным гулом выворачивали остатки каменной стены.

Я припарковал машину на обочине и вышел на дорогу. На площадке — ее пока оставили нетронутой — толпилась хлипкая кучка демонстрантов, махавших нарисованными от руки плакатами: «Спасите наше прошлое!», «История не продается», — на случай если появятся журналисты. Пласты вывороченной земли тянулись куда-то за горизонт — мне показалось, что за это время поле разрослось, и я не сразу сообразил, что произошло: исчезла последняя полоска леса. Под серым небом торчали несколько ободранных стволов и выдранные с корнем пни. Два или три оставшихся дерева с ревом резали бензопилой.

Вдруг я вспомнил, точно меня ударили под дых: неровную стену замка, хруст пакетов под футболкой, журчание реки внизу. Нога Питера нащупывает опору у меня над головой, длинные волосы Джеми, как флаг, развеваются над зеленью… Я вспомнил это всей кожей, всем телом: шероховатость камня под рукой; напряжение мускулов, когда я рывком взлетал наверх; солнце, бившее в глаза сквозь гущу листьев. Все это время я видел в лесу только тайного и могучего врага, прятавшегося в темных закоулках моих мыслей. Я совсем забыл, что когда-то лес был для нас просто площадкой для игр и любимым местом отдыха. Пока его не начали рубить на моих глазах, я даже не догадывался, как он красив.

На краю поля возле дороги один рабочий достал из-под робы пачку сигарет и начал методично хлопать себя по карманам в поисках зажигалки. Я протянул ему свою.

— Спасибо, сынок, — процедил он с зажатой в зубах сигаретой и прикрыл ладонью пламя. Лет пятидесяти, невысокий, жилистый, добродушный, с кустистыми бровями и длинными толстыми усами, похожими на велосипедный руль.

— Как дела? — спросил я.

Он пожал плечами, выдохнул дым и вернул зажигалку.

— Нормально. Бывало и похуже. Только булыжников тут много, вот что плохо.

— Видимо, остатки замка. Здесь проводились археологические раскопки.

— Ну да, — хмыкнул он и кивнул на демонстрантов.

Я улыбнулся:

— Нашли что-нибудь интересное?

Рабочий вгляделся в меня внимательно, словно пытаясь определить, кто я: археолог, демонстрант, правительственный чиновник?..

— Например?

— Не знаю, что-нибудь древнее. Кости животных или людей.

Он сдвинул брови.

— Ты коп?

— Нет, — ответил я. Воздух был тяжелым и густым, насыщенным запахом сырой земли и дождевой влагой. — В восьмидесятых годах тут пропали двое моих друзей.

Рабочий, ничуть не удивившись, задумчиво кивнул.

— Да, я помню эту историю, — проговорил он. — Двое детишек. Ты тот, кто был их приятелем?

— Да. Это я.

Он затянулся сигаретой и прищурился.

— Сочувствую тебе, парень.

— Это случилось давно.

— Не слышал, чтобы здесь находили кости. Разве что кроликов или лисиц. Иначе мы бы вызвали полицию.

— Конечно, — произнес я. — Спросил на всякий случай.

Он задумался, рассеянно оглядывая поле.

— Недавно один из наших парней отыскал кое-что. — Рабочий пошарил в карманах и достал что-то из-под строительной куртки. — Как по-твоему, что это такое?

Он положил предмет мне в руку. Плоское и узкое изделие в форме листа, длиной почти в мою ладонь, сделанное из какого-то гладкого металла и покрывшееся от времени темной патиной. Одна грань зазубрена, словно ее обо что-то обломали много лет назад. Вещицу пытались почистить, но она все равно была заляпана присохшей глиной.

— Не знаю, — ответил я. — Может, наконечник стрелы или какое-нибудь украшение.

— Мой приятель увидел эту штуковину во время перекура, когда она прилипла к его ботинку, — пояснил мужчина. — Он отдал ее мне, для парня моей дочки — тот увлекается всякой стариной.

Предмет был холодным и увесистым, гораздо тяжелее, чем можно было ожидать. На одной стороне виднелись полустертые бороздки, составлявшие рисунок. Я повернул его к свету и увидел фигурку человека с большими оленьими рогами.

— Можете оставить себе, если хотите, — предложил рабочий. — Паренек ничего не потеряет.

Я сжал металл в ладони. Острые края врезались в кожу, я чувствовал, как вокруг них пульсирует кровь. Пожалуй, подобные вещи следует хранить в музее. Марк бы нам глотку перегрыз.

— Нет, — произнес я. — Спасибо. Думаю, она понравится вашему внуку.

Он пожал плечами и поднял брови. Я отдал ему предмет.

— Спасибо, что показали.

— Не за что, — ответил мужчина, спрятав вещицу в карман. — Удачи.

— И вам.

Заморосил дождь, мелкий и легкий, как туман. Рабочий швырнул окурок в глубокий след от гусеницы, поднял воротник и зашагал к своим товарищам.

Я закурил и стал смотреть, как они работают. На ладони остался красный след от острого предмета. Двое детей лет восьми-девяти балансировали на каменной стене, навалившись на нее животами. Рабочие замахали на них руками и стали кричать сквозь рев машин. Дети исчезли, но через пару минут опять появились. Демонстранты раскрыли зонтики и стали передавать друг другу сандвичи. Я сидел долго, пока у меня в кармане не начал настойчиво вибрировать мобильник и дождь не припустил еще сильнее. Я бросил сигарету, застегнул на все пуговицы пальто и направился к машине.

ОТ АВТОРА

Я позволила себе вольности в описании работы ирландской полиции, известной как «Гарда сиочана».[24] Вот самый яркий пример: в Ирландии не существует отдела по расследованию убийств — с 1997 года его функции переданы Национальному бюро уголовных расследований, которое помогает местным отделениям полиции расследовать все серьезные преступления, в том числе убийства. Тем не менее я сочла нужным ввести его в свою историю. Выражаю особую благодарность Дэвиду Уолшу, помогавшему мне в изучении тонкостей полицейской службы. Допущенные мной ошибки и неточности лежат целиком на моей совести, не на его.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я глубоко признательна всем, кто помогал мне в работе: Кьяре Консидайн, моему редактору в «Ходдер хедлайн», чья безошибочная интуиция, неисчерпаемая доброта и живой энтузиазм сделали возможным появление этой книги. Дэрли Андерсону, агенту и кудеснику, чьим талантам я не устаю поражаться; его изумительной команде, особенно Эмме Уайт, Люси Уайтхаус и Зое Кинг; Сью Флетчер из «Ходдер и Стаутон» и Кендре Харпстер из «Викинга», потрясающим редакторам, которые поверили в мой роман и помогли мне сделать его лучше. Суоти Гэмбл за ее феноменальное терпение; всем сотрудникам «Ходдер и Стаутон» и «Ходдер хедлайн». Хелен Берлинг, создавшей той рай, в котором я писала книгу; Онэгу Монтэгю, Энн-Мари Хардиман, Мэри Келли и Фиделме Кео за то, что они поддерживали меня в самые трудные минуты и помогли сохранить разум. Моему брату Алексу Френчу за то, что поддерживал мой компьютер в рабочем состоянии. Дэвиду Райану за его отказ на права собственности. Элис Вуд за редакторское мастерство, доктора Фиргаса О'Кохлана за медицинские подсказки. Рона и Анонимного Ангела, которые чудесным образом всегда умеют выбрать правильный момент. Шерил Стекел, Стивена Фостера и Дейдра Нолана за чтение и вдохновение. Компанию «Театра пурпурных сердец» за их неизменное участие, и, наконец, но не в последнюю очередь, Энтони Бритнетча, чье терпение, вера, помощь и поддержка выше всяких похвал.

Тана Френч

Мертвые возвращаются?.

Посвящается Энтони по миллиону разных причин

Пролог

По ночам, если я сплю одна, мне по-прежнему снится Уайтторн-Хаус. Во сне всегда видится весна, холодный рассеянный солнечный свет с предвечерней дымкой. Я поднимаюсь по потертым каменным ступеням крыльца и стучу в дверь. Стучу массивным бронзовым молотком, почти почерневшим от времени и тяжелым настолько, что каждый раз пугаешься его громкого стука. Пожилая женщина в переднике, с неприветливым лицом, впускает меня внутрь. Вешает большой заржавленный ключ на пояс и уходит по дорожке под падающими с деревьев лепестками цветущих вишен. Я закрываю за ней дверь.

Дом всегда пуст. В спальнях никакой мебели, и лишь мои шаги отдаются эхом, когда я ступаю по залитым солнцем половицам, поднимая к потолку круговерть пылинок. Аромат полевых гиацинтов, вплывающий в широко открытые окна, смешивается с запахом мастики для натирания пола. С оконных переплетов откалываются чешуйки белой краски, а над подоконником раскачивается усик садового плюща. Где-то за окном воркуют лесные голуби.

В гостиной, отливая в полосках яркого солнца каштановым блеском, стоит пианино с откинутой крышкой — на него почти больно смотреть. Ветер колышет пожелтевшие нотные страницы, как будто их перелистывает чья-то незримая рука.

Для нас накрыт стол. На нем пять столовых приборов — фарфоровые тарелки и винные бокалы на длинных ножках. В хрустальной вазе букет только что сорванной жимолости. Однако серебряные вилки и ложки потускнели, а плотные камчатные салфетки посерели от пыли. Портсигар Дэниела лежит на своем месте во главе стола, открытый и пустой, если не считать одинокой обгорелой спички.

Где-то в доме раздаются еле слышные звуки: какие-то шорохи, чей-то шепот. От этого у меня почти останавливается сердце. Остальные никуда не ушли; я ошиблась, подумав, что дом пуст. Они лишь где-то прячутся от меня. Они здесь, рядом, причем навсегда.

Я иду на эти еле слышные звуки и обхожу комнату за комнатой. Но всегда опаздываю. Они ускользают словно мираж, и кажется, что их голоса всегда звучат вот из-за этой двери или наверху той лестницы. Обрывок негромкого смеха, всегда сдавленного, скрип дерева. Я оставляю дверцы платяного шкафа открытыми, огибаю колонну винтовой лестницы и краем глаза улавливаю промельк движения: облезлое зеркало в конце коридора и отражение в нем моего собственного лица. Я смеюсь.

Глава 1

Это история Лекси Мэдисон, а не моя. Я бы охотно рассказала вам ее, оставив свою в стороне, но так не получится. Раньше мне казалось, что я собственными руками сшила обе истории, приложив друг к другу краями, и плотно обметала стежками. Я думала, что могу распороть их в любое время, когда только захочу. Теперь мне понятно, что все гораздо сложнее: корни того, что случилось, уходят куда-то в невидимые глубины, исчезая из поля зрения, становясь неподвластными моему желанию.

Во многом история моя — ведь поступки в ней исключительно мои. Фрэнк сводит все к другим людям, главным образом к Дэниелу, тогда как, насколько мне известно, Сэм неким непонятным и экстравагантным образом считает, что во всем виновата Лекси. Когда я говорю, что это не так, они искоса поглядывают на меня и тут же меняют тему разговора. Видимо, Фрэнк полагает, будто у меня развилось нечто вроде стокгольмского синдрома. Такое нередко случается с агентами, работающими под прикрытием, хотя это не мой случай. Я не пытаюсь никого прикрывать, да и прикрывать мне некого. Лекси и остальные никогда не узнают, что вину переложили на них, и в любом случае — какая им разница. Впрочем, дело не сводится только к ним. Возможно, карты сдал кто-то другой, но со стола их взяла я и сыграла всеми, до самой последней. На что были свои причины.

Вот самое главное, что вам следует знать об Александре Мэдисон: ее никогда не существовало. Ее придумали мы с Фрэнком Мэки. Придумали давно, одним солнечным летним днем в его пыльном служебном кабинете на Харкорт-стрит. Фрэнку требовался кто-то, кого можно было бы внедрить в сеть наркодилеров, действовавших в Дублинском университете. Эта работа была нужна мне позарез — за всю мою жизнь мне ничего не хотелось так сильно.

Ходячая легенда — Фрэнк Мэки. В тридцать с небольшим он уже лучший во всей Ирландии специалист по операциям под прикрытием, безжалостный и неустрашимый полицейский, мастер своего дела, канатоходец без страховки и так далее и тому подобное. Он проникал в ячейки ИРА и преступные группировки с той легкостью, с какой обычный человек заходит в местную пивную. Мне рассказывали такую историю. Змей — профессиональный преступник и безбашенный отморозок, который однажды превратил своих подручных в паралитиков только за то, что те отказались выставить ему выпивку в баре, — заподозрил Фрэнка в двойной игре и пригрозил прибить ему руки к столу строительным пистолетом. Фрэнк Мэки хладнокровно посмотрел ему в глаза, и на его лице не выступило ни единой капельки пота. Он блефовал мастерски и так запудрил Змею мозги, что тот одобрительно похлопал его по спине и, признав собственную неправоту и излишнюю мнительность, подарил ему фальшивый «Ролекс», который Фрэнк носит до сих пор.

Я была зеленым новичком, всего год назад закончила полицейский колледж в Темплморе. За пару дней до нашей встречи Фрэнк прислал заявку на полицейских с внешностью двадцатилетних и с университетским образованием. В ту пору я носила пронзительно-желтый жилет, который болтался на мне мешком, и патрулировала улицы небольшого городка в графстве Слиго, где, к моему ужасу, местные жители казались мне неотличимыми друг от друга. По идее у меня должны были трястись коленки, но я нисколько не испугалась. Мне так хотелось получить новое служебное задание, что я не думала о возможных последствиях.

Дверь в его кабинет была открыта. Фрэнк сидел на краю стола, в джинсах и выцветшей синей футболке. Он перелистывал папку с моим досье. Кабинет — крошечный, неряшливый — напоминал кладовку. На столе пусто, не было даже семейного фото в рамке. На полке стопки бумаг вперемешку с блюзовыми компакт-дисками и газетами, колода карт и почему-то женский розовый кардиган с магазинными бирками. Я сразу решила, что этот человек мне нравится.

— Кассандра Мэддокс, — произнес он, подняв на меня глаза.

— Так точно, сэр, — ответила я.

Среднего роста, коренастый, но подтянутый, с широкими плечами и коротко стриженными каштановыми волосами. Я ожидала увидеть кого-то совершенно неприметного, с невыразительной внешностью, вроде того типа из «Секретных материалов». Фрэнка, напротив, отличали резкие, грубоватые черты лица и широко расставленные голубые глаза. Казалось, будто он оставлял после себя в воздухе след. Лично мне не нравятся мужчины такого типа, но Фрэнк явно не был обделен вниманием со стороны женского пола.

— Меня зовут Фрэнк. Оставим «сэр» для офисных клерков, — сказал он.

У него был дублинский акцент, слабо различимый и, думаю, нарочитый. В этом читался некий вызов. Фрэнк соскользнул со стола и протянул мне руку.

— Кэсси, — представилась я, пожимая ее.

Фрэнк указал мне на стул и снова присел на край стола.

— Здесь пишут, — произнес он, постучав пальцем по папке, — что ты умеешь хорошо работать в критических ситуациях.

Я на секунду задумалась над его словами. Давно, еще на практике в бедняцкой части Корка, я отговорила от самоубийства подростка-шизофреника, собравшегося перерезать себе горло опасной, еще дедовской, бритвой. Я почти успела забыть о том случае.

— Надеюсь, что так, — ответила я.

— Тебе сколько, двадцать семь?

— Двадцать шесть.

Свет из окна падал мне прямо в лицо, и Фрэнк долго и придирчиво разглядывал меня.

— Легко сойдешь за двадцатилетнюю. Тут еще написано, что ты закончила три курса колледжа. Где училась?

— В Тринити-колледже. На психологии.

Его брови удивленно-насмешливо взлетели выше.

— Вот как. Так ты у нас профессионал. Почему не доучилась?

— У меня развилась неизвестная науке аллергия на англоирландский акцент, — призналась я.

Мой ответ ему понравился.

— Не боишься, что Дублинский университет вызовет у тебя аллергическую сыпь?

— Буду принимать антигистаминные препараты.

Фрэнк снова соскочил со стола и подошел к окну.

— Отлично. Видишь вон ту парочку на улице?

По улице, о чем-то оживленно болтая, шли парень с девушкой. Она вытащила ключ и вставила в замочную скважину двери дешевенькой квартиры.

— Расскажи мне о них, — попросил Фрэнк.

Прислонившись спиной к окну, он засунул большие пальцы рук за ремень и пристально посмотрел на меня.

— Они студенты, — начала я. — У них сумки с книгами. Ходили за продуктами. Пакеты из магазина «Даннс». Она побогаче его, на ней дорогая куртка. А у него на джинсах заплатка, да и в целом одет не слишком модно.

— Любовники? Друзья? Соседи?

— Они пара. Шли по улице ближе другу к другу в отличие от обычных друзей.

— Давно знакомы?

Мне понравилась эта проверка, она давала возможность поработать мозгами.

— Довольно давно. — Фрэнк вопросительно выгнул бровь. Я не сразу нашла объяснение, но тут до меня дошло. — Они не смотрят друг на друга, когда разговаривают. Новые парочки все время поедают друг друга глазами. Тем, кто давно знаком, не нужно каждый раз проверять реакцию собеседника.

— Живут вместе?

— Нет, иначе он тоже машинально полез бы в карман за ключом. Это ее квартира. Хотя у нее есть по меньшей мере одна соседка. Они одновременно посмотрели на окно — проверяют, не задернуты ли занавески.

— Какие у них отношения?

— Хорошие. Он смеется над ее словами. Парни обычно редко смеются над шутками своих подружек, особенно после того как завершился период ухаживания. Он нес два фирменных пакета «Даннс», а она придержала для него дверь, после того как вошла сама. Значит, они проявляют внимание другу к другу.

Фрэнк одобрительно кивнул.

— Неплохо. Успех работы под прикрытием наполовину зависит от интуиции, причем я имею в виду не всякую там психологическую хренотень, а совсем другое: крайне важно подмечать детали и анализировать их даже прежде, чем успеешь это осознать. Остальное решают скорость и смелость. Если нужно что-то сказать или что-то сделать, не тяни резину, действуй максимально быстро и убедительно, потому что стоит помедлить долю секунды, задуматься хотя бы на мгновение, и пиши пропало. Считай, ты покойник. Да, вот еще что. Предупреждаю заранее: тебе придется надолго выпасть из жизни, прервать все контакты. Может быть, на год или два. У тебя семья есть?

— Только дядя и тетя, — ответила я.

— Друг?

— Есть.

— У тебя будет возможность поддерживать с ними связь, — правда, только в одностороннем порядке. Они согласятся на это?

— Никуда не денутся, — сказала я.

Фрэнк по-прежнему стоял, небрежно прислонившись к окну, но я поймала на себе пронзительный взгляд его голубых глаз. Он пристально за мной наблюдал.

— Мы обсуждаем вовсе не колумбийский кокаиновый картель, и дело тебе придется иметь главным образом с мелкой сошкой — во всяком случае, поначалу, — и все же предупреждаю: дело небезопасное. Половина этих типов почти постоянно в отключке, другая — крайне серьезно относится к тому, чем занимается. Из чего следует, что ни те ни другие не станут заморачиваться, если надумают прикончить тебя. Тебе не боязно от моих слов?

— Нет, — ответила я совершенно искренне. — Ничуть.

— Замечательно, — сказал Фрэнк. — Тогда выпьем кофе, и за работу.

Мне потребовалась примерно минута, чтобы понять: я уже в деле. Я ожидала трехчасового собеседования, заполнения целой стопки листов с мудреными тестами и всевозможных анкет с вопросами, касающимися моих родителей, но оказалось, что Фрэнк Мэки работает по-другому. До сих пор не знаю, когда он принял решение взять меня. Я довольно долго ждала подходящего момента, чтобы задать ему этот вопрос. Теперь я больше не уверена в том, действительно ли мне хочется знать, почему Фрэнк остановил свой выбор на мне.

Мы взяли в столовой кофе с каким-то жженым привкусом и пачку шоколадного печенья и до конца дня занимались созданием легенды Александры Мэдисон. Имя я придумала сама. «Так ты его лучше запомнишь», — сказал Фрэнк. Фамилия Мэдисон очень похожа на мою собственную, а в детстве имя Лекси носила моя воображаемая сестра. Фрэнк откуда-то вытащил большой лист бумаги и нарисовал график ее жизни.

— Ты появилась на свет в клинике на Холлс-стрит первого марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Отец — Шон Мэдисон, мелкий чиновник дипломатической службы, работает в Канаде. При необходимости это позволит нам быстро тебя вытащить — мол, что-то случилось в семье и тебе в срочном порядке нужно уехать. Такое же объяснение подойдет и для того, почему тебя никто здесь не знает: в детстве ты подолгу жила за границей.

Ирландия — страна маленькая, по сути дела — большая деревня. Здесь все, можно сказать, знают друг друга как облупленных.

— Мы могли бы сделать тебя иностранкой, но не хочется тратить время на отработку акцента. Мать — Каролина Келли Мэдисон. Какая у нее профессия?

— Она медсестра.

— Осторожно. Думай быстрее, следи за возможными последствиями. Медсестрам нужна лицензия на занятия медицинской деятельностью в каждой новой стране. Она перестала работать медсестрой, когда тебе исполнилось семь лет и ваша семья уехала из Ирландии. Понятно? Хочешь иметь братьев или сестер?

— Почему бы нет? Пусть у меня будет брат.

Было в этом что-то опьяняющее. Мне хотелось смеяться, я словно получила какую-то безумную свободу. Передо мной простирались безграничные возможности, родственники, страны — я могла выбрать все, что пожелаю. Я могла вырасти во дворце в Бутане, иметь семнадцать братьев и сестер плюс личного шофера. Я засунула в рот еще одно печенье, чтобы Фрэнк не увидел мою улыбку и не подумал, что я несерьезно отношусь к будущей работе.

— Что твоей душеньке угодно. Он на шесть лет младше тебя и остался в Канаде с родителями. Как его зовут?

— Стивен.

Воображаемый брат. В детстве у меня было богатое воображение.

— Какие у тебя с ним отношения? Как он выглядит? Думай быстрее! — сказал Фрэнк, когда я набрала полную грудь воздуха.

— Он симпатичный засранец. Обожает футбол. Постоянно цапается с родителями, потому что ему пятнадцать, но все еще откровенничает со мной…

Лучи солнца на обшарпанной столешнице. От Фрэнка пахнет чистой кожей и мылом. Он замечательный учитель — я бы даже сказала, непревзойденный. Черная шариковая ручка скользит по листу бумаги, записывая географические названия и события. Лекси Мэдисон появляется на свет из ничего, словно моментальный фотоснимок. Она как будто слетает с листа и повисает в воздухе подобно колечкам дыма — девушка с моим лицом и жизнью из полузабытых снов. Когда у тебя появился первый бойфренд? Где вы жили? Как его звали? Кто кого бросил? Почему?

Фрэнк нашел пепельницу, поставил на стол и, вытащив из кармана пачку сигарет, предложил мне закурить. Когда полоски солнца соскользнули со стола на пол, а небо за окном начало постепенно темнеть, он крутанулся в кресле, взял с полки бутылку виски и плеснул в чашки с кофе.

— Мы заслужили это, — сказал он. — Будем здоровы!

Мы сделали Лекси особо неутомимой, умной и образованной, хорошей и милой и вместе с тем этакой перелетной пташкой, не умеющей подолгу жить на одном месте, немножко наивной, чуточку неосторожной, готовой открыто ответить на любой вопрос, причем ответить сразу, не раздумывая.

— Она наживка, — откровенно признался Фрэнк. — Она обязана стать настоящей наживкой, чтобы на нее клюнули наркодилеры. Нужно, чтобы она была в меру наивной, чтобы эти подонки не увидели в ней угрозы для себя, и в меру респектабельной, чтобы показаться им полезной, а также в меру независимой, чтобы не удивлялись, почему ей захотелось иметь с ними дело.

К тому времени когда мы закончили, было уже совсем темно.

— Славно поработали, — произнес Фрэнк, складывая в несколько раз листок с моей будущей биографией и протягивая его мне. — Через десять дней начинаются подготовительные курсы детективов, я тебя туда запишу. Когда вернешься, мы с тобой снова немного поработаем, а в октябре, когда в Дублинском университете начнутся занятия, сядешь на студенческую скамью.

Он снял кожаную куртку, повешенную на угол полки, выключил свет и закрыл за нами дверь. Я шагала к автобусной остановке. Голова шла кругом. Я словно парила, окрыленная каким-то сказочным чувством, ощущая причастность к тайне, к совершенно новому миру, а в кармане похрустывал листок, на котором была записана вся моя новая жизнь. Как, однако, все быстро и удивительно просто.

В мои намерения не входит вдаваться в подробности и пересказывать всю долгую и запутанную цепочку событий, в результате которых из отдела секретных операций я попала в отдел домашнего насилия, так называемую «бытовуху». Укороченная версия такова: у одного торчка из Дублинского университета снесло крышу, и он ударил меня ножом; ранение при исполнении служебных обязанностей привело меня в убойный отдел, от работы в котором крышу чуть не снесло у меня самой, и я ушла. Минуло много лет, прежде чем я вспомнила о Лекси и ее призрачной жизни.

Я не любительница оглядываться через плечо или по крайней мере стараюсь так не делать. Что было, то было. Притворяться, что это не так, — напрасная трата времени. Однако теперь мне кажется, будто я всегда знала, что история с Лекси Мэдисон непременно будет иметь последствия. Нельзя стать кем-то другим, перевоплотиться в человека из плоти и крови — с его первым поцелуем, чувством юмора, любимым бутербродом, — а потом ждать, как этот человек бесследно исчезнет, обернется строчками на листе бумаги, чашкой кофе с капелькой виски лишь потому, что он тебе больше не нужен. Мне кажется, что я всегда понимала: в один прекрасный день она еще вернется ко мне.

Ей потребовалось четыре года. Она тщательно выбрала момент. Когда Лекси, образно выражаясь, снова постучала в мою дверь, было раннее утро в начале апреля. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я ушла из убойного отдела. Я находилась в тире.

Тир, которым мы пользуемся, расположен глубоко под землей в самом центре Дублина, под дорожными пробками и толстым слоем городского смога. В принципе я могла не ходить в тир — я всегда считалась хорошим стрелком, а квалификационный тест мне сдавать еще через несколько месяцев. Однако в последнее время я просыпалась слишком рано, чтобы сразу идти на работу — сна ни в одном глазу, я маюсь, не зная, чем себя занять, — и лишь стрелковая подготовка помогала мне выпустить пар.

Я неторопливо надевала наушники, проверяла пистолет и дожидалась той минуты, когда все остальные сосредоточат внимание на своих мишенях, лишь бы только никто не заметил моего наэлектризованного мандража. Я тряслась, что твой герой мультика перед первым выстрелом. Дрянные нервы требуют набора особых умений: вы ловчите, идете на маленькие хитрости, учитесь делать так, чтобы посторонние ничего не заметили. Очень скоро, если вы все схватываете на лету, вам удается прожить день так, будто вы почти нормальное человеческое существо.

Раньше я была не такой. Мне всегда представлялось, что нервными могут быть лишь персонажи книг Джейн Остен или писклявые девицы, не способные сами заказать себе выпивку в баре. Если бы я нервничала в критических ситуациях, пришлось бы постоянно носить при себе нюхательную соль. Удар ножом, нанесенный главным торчком Дублинского университета, образно выражаясь, прошел мимо меня. Психиатр из нашего отдела несколько недель пытался убедить меня в том, что я перенесла тяжелую психологическую травму. Этому парню, видно, было досадно меня упускать: не каждый день к вам в руки попадают полицейские, да еще с ножевым ранением. Скорее всего он надеялся, что у меня появится какой-нибудь редкий комплекс. В конечном итоге горе-спец был вынужден оставить меня в покое, признав, что со мной все в порядке, и разрешил снова приступить к работе.

Стыдно признаться, но из убойного отдела меня вынудили уйти не массовая резня, не захват заложников и не славный милый тихоня, хранивший в холодильнике человеческие органы. Мое последнее дело в убойном отделе казалось простым как дважды два — мы подобные раскрываем десятками, — ничего такого, что должно было предостеречь нас: убитая девочка, тело обнаружено ранним утром. Когда поступил звонок, мы с напарником прикалывались друг над другом, сидя в служебном кабинете.

Если посмотреть со стороны, все прошло нормально. Официально мы все выяснили за месяц, общество было спасено от злодея, пресса красочно отобразила наш подвиг, да и для статистики раскрываемости преступлений все было как нельзя лучше. Дело оказалось спокойным, без автомобильных погонь и перестрелок. Правда, в физическом отношении я все же немного пострадала: получила пару царапин на лице. От них и шрамов не осталось. Короче говоря, счастливый конец трагического происшествия.

Но это как сказать. Операция «Весталка»: заикнитесь о ней кому-то из сотрудников убойного отдела даже сейчас, любому, кто не знает всей истории, и на вас посмотрят так, словно давая понять, мол, я не имею к ней ни малейшего отношения. Потому что, если быть до конца честными, мы тогда облажались, причем по полной программе. Некоторые люди похожи на Чернобыль; они излучают незримую смерть, источают яд: если вы окажетесь рядом с ними, сам воздух станет для вас губительным.

У меня развилось множество симптомов, которые заставили бы психиатра прыгать от восторга, но, на мое счастье, из-за царапин на лице никому и в голову не пришло отправлять меня к нашему доморощенному Фрейду. Это был классический посттравматический синдром — плохой аппетит, дрожь, никуда не годные нервы, то, как я подскакивала едва ли не к потолку при каждом звонке в дверь или по телефону, плюс несколько индивидуальных штрихов. С координацией происходили странные вещи. Впервые в жизни я начала спотыкаться, врезаться в дверные косяки, ударяться головой о край шкафа.

А еще я перестала видеть сны. Раньше мне всегда снились целые каскады образов: столбы огня на фоне темных гор; стебли лозы, пробивающиеся сквозь камни; олени, мчащиеся по песчаному пляжу в облаке света. После того случая стоило положить голову на подушку, и я проваливалась в черную бездну, словно на меня обрушивали тяжеленную кувалду. Сэм — мой бойфренд — утверждал, что со временем все пройдет и я опять войду в норму. Когда я сказала, что сильно в этом сомневаюсь, он лишь кивнул и заявил, что и это тоже со временем пройдет. Иногда Сэм просто невыносим — с ним такое бывает.

Я было решила испробовать традиционный для полицейских способ — алкоголь с утра пораньше без ограничения дозы, — однако побоялась, что дело закончится тем, что я стану названивать неподходящим людям по телефону в три часа утра, чтобы излить исстрадавшуюся душу. Кроме того, выяснилось, что стрельба в тире успокаивает меня не хуже, чем выпивка, плюс не оставляет малоприятных последствий. Поначалу это казалось полной бессмыслицей, если учесть, как я реагировала на громкие звуки, однако со стрельбой все было в порядке. После первых выстрелов где-то в задней части мозга воспламенялся взрыватель и остальной мир исчезал, уходил куда-то на периферию сознания и крайне слабо давал о себе знать. Рука, сжимавшая пистолет, приобретала твердость камня. В мире оставались лишь я и мишень, а также хорошо знакомый запах пороха и ощущение того, как при отдаче напрягаются мышцы спины.

Я уходила из тира спокойная и слегка отупевшая, как будто под действием валиума. Когда эффект исчезал, я добивалась его на следующий день упорной работой и больше не натыкалась на острые углы и, вернувшись к себе, действительно чувствовала себя как дома. Мне удалось добиться хороших показателей — с сорока метров девять удачных попаданий из десяти, — и старичок, заправлявший в тире, начал посматривать на меня оценивающим взглядом барышника с лошадиной ярмарки и то и дело заводил разговор о соревнованиях между отделами.

В то утро я отстрелялась к семи. Я была в раздевалке — чистила пистолет и трепалась с двумя парнями из отдела нравов, чтобы не заподозрили, что я помираю с голоду, — когда зазвонил мой мобильный.

— Господи! — шутливо воскликнул один из моих собеседников. — Ты из домашнего насилия, верно? И кто это успел отлупить свою женушку в такую рань?

— Как говорится, было бы желание! — парировала я, вытаскивая из кармана ключ от шкафчика.

— Наверное, это тайные агенты, — осклабился в улыбке второй, помоложе. — Им, видать, нужны хорошие снайперы.

Парень был здоровый, рыжеволосый и явно положил на меня глаз — иначе зачем играть передо мной накачанной мускулатурой. Я уже не раз замечала, как он поглядывает на мои руки — нет ли на пальце кольца.

— Должно быть, узнали, что нас нет на месте, — пошутил его товарищ.

Я вытащила из шкафчика мобильный. На экране высветилось имя звонившего: Сэм О'Нил. И иконка еще одного пропущенного звонка.

— Привет! — произнесла я. — Что случилось?

— Кэсси! — раздался в трубке голос Сэма. Голос сразу мне не понравился — какой-то сиплый и сдавленный, как будто кто-то со всей силы ударил Сэма под дых. — С тобой все в порядке?

Я повернулась спиной к парням из отдела нравов и отошла в угол.

— У меня все нормально. Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

— О Господи! — ответил Сэм и крякнул, будто у него от волнения перехватило горло. — Я звонил тебе четыре раза. Хотел уже отправить кого-нибудь к тебе домой. Почему ты, черт побери, не отвечала?

Совсем не в его духе. Второго такого нежного парня, как Сэм, я не знаю.

— Я сейчас в тире, — ответила я. — А телефон лежал в раздевалке. Что случилось?

— Извини. Я не хотел… Прости меня. — Он снова издал это дурацкое кряканье. — Меня вызвали. По делу.

Сердце гулко бухнуло о грудную клетку. Сэм служит в убойном отделе. Мне бы лучше присесть, однако ноги наотрез отказывались согнуться в коленях. Вместо этого я привалилась спиной к шкафу.

— Кто? — спросила я.

— Что? Нет, Господи, нет… то есть я хотел сказать, что мы знаем кто. Просто… послушай, ты не можешь сейчас ко мне приехать?

Дыхание вернулось.

— Сэм, что, черт побери, происходит? — спросила я.

— Просто… ты можешь приехать? Мы сейчас в Уиклоу, рядом с Гленскехи. Знаешь это место? Если следовать дорожным указателям, нужно проехать через Гленскехи и дальше двигаться прямо на юг. Проедешь примерно три четверти мили, и там справа будет узкая дорога. Увидишь ленту полицейского ограждения. Встретимся там.

Парни из отдела нравов с любопытством наблюдали за мной.

— У меня через час начинается смена, — ответила я. — Я не успею, ведь до вас только целый час добираться.

— Я позвоню твоему шефу, скажу, ты нам нужна.

— Не вздумай. Или забыл, что я больше не работаю в убойном? Если вы расследуете убийство, то я не имею к нему ни малейшего отношения.

На заднем фоне я различила мужской голос: решительный, с легкой гнусавинкой, такой не пропустишь мимо ушей. Знакомый голос, но, черт, кому он принадлежит?

— Не отключайся! — попросил Сэм.

Я зажала телефон между ухом и плечом и начала собирать пистолет. Если это кто-то незнакомый, значит, дело плохо, иначе бы Сэм так не разговаривал. В Ирландии до сих пор за каждым убийством стоят причины самые банальные: подрались между собой наркоманы, неудачная кража со взломом, поножовщина на бытовой почве, как у нас говорят, «свояк свояка». Например семейные разборки в Лимерике портят нам картину отчетности вот уже несколько десятилетий. У нас не происходят ужасы, каких полно в других странах: нет у нас ни серийных убийц, ни изуверских пыток, ни подвалов с высохшими от голода трупами.

Пока нет. Время покажет, приживутся ли они на нашей земле. За последние десять лет Дублин изменился до неузнаваемости — быстрее, чем к тому могут привыкнуть наши мозги. Спасибо «Кельтскому тигру» — теперь мы имеем десятки, если не сотни, тех, кому требуются вертолетные площадки, но тысячи и тысячи тех, кто вынужден ютиться в тесных квартирках вместе с полчищами тараканов, ненавидя свое жалкое прозябание, дожидаясь очередных выходных, чтобы с понедельника вновь тянуть опостылевшую лямку. Удивительно, как мы еще держимся.

К концу службы в убойном отделе я стала ощущать это едва ли не кожей: пронзительное безумие большого города, дергающегося подобно бешеному псу, который вот-вот бросится и загрызет первого встречного. Рано или поздно, но мы получим свой первый труп из фильма ужасов.

У нас нет специальной должности составителя психологических портретов преступников, однако парни из убойного отдела, в основном без университетского образования, в глазах которых я с моими тремя курсами психфака была специалистом, частенько прибегали к моим услугам. В принципе у меня получалось неплохо; в свободное время, чтобы наверстать упущенное, я продолжала читать учебники, изучала статистику. И вот опять звонок. Из чего напрашивался вывод: полицейские инстинкты взяли у Сэма верх над защитными, раз он позвонил мне. Стал бы он беспокоить меня, если бы не нуждался в помощи? Видимо, прибыв на место преступления, он увидел нечто такое, что заставило его обратиться ко мне.

— Погоди! — произнес рыжеволосый. Он перестал поигрывать мышцами и теперь сидел, выпрямившись, на скамье. — Ты ведь когда-то работала в убойном?

Думаете, почему я не спешила заводить с ним дружбу? Слишком часто за последние месяцы я слышала эту алчную нотку.

— Было дело, — небрежно ответила я, одарив его сладчайшей улыбкой и взглядом, говорившим примерно следующее: «Лично тебе пришлось бы там несладко».

Любопытство рыжеволосого и его либидо вступили в стремительное состязание. В результате победило любопытство.

— Так это ты работала над тем самым делом? — спросил он и, скользнув по скамейке, приблизился ко мне. — Убитый ребенок. Как там все было?

— Все слухи верны, — ответила я.

На другом конце линии Сэм с кем-то заспорил. На его короткие, раздраженные вопросы отвечал все тот же знакомый гнусавый голос. Если бы рыжеволосый на секунду прекратил свои разглагольствования, я бы, пожалуй, угадала, кто это.

— Я слышал, будто у твоего напарника съехала крыша и он поимел подозреваемого.

— Не знаю! — отрезала я, пытаясь снять бронежилет, не уронив телефон.

Меня по-прежнему подмывало посоветовать рыжему заняться чем-то созидательным, однако я воздержалась — честно говоря, ни психическое здоровье моего бывшего напарника, ни его сексуальные наклонности меня больше не заботили.

Сэм снова заговорил, причем теперь в его голосе чувствовалось еще большее напряжение и растерянность.

— Ты не могла бы надеть солнечные очки, а также капюшон или шляпу?

Я замерла с натянутым на голову бронежилетом.

— Что там у вас, на хер, происходит?

— Пожалуйста, Кэсси! — произнес Сэм тоном, в котором проскользнули истерические нотки. — Прошу тебя!

Я езжу на древней «веспе». В городе, где ты значишь ровно столько, сколько тратишь денег, она смотрится совершенным анахронизмом, однако имеет и свои преимущества. На дублинских улицах мой драндулет способен передвигаться в четыре раза быстрее, чем обычная машина. Я спокойно могу найти для нее место на стоянке. Плюс еще одно неоспоримое преимущество: те, кто высокомерно посматривают на нее, скорее всего никогда не станут моими лучшими друзьями. Когда я выехала из города, погода для поездок на мотоцикле была идеальная. Накануне ночью шел дождь, злобно барабанивший по оконному стеклу, но под утро прекратился и на смену ему пришел ясный, первый почти весенний день. В другие годы, в утро, подобное сегодняшнему, я обычно выезжала за город и пела во всю мощь легких, мчась навстречу ветру на предельной скорости.

Деревня Гленскехи расположена рядом с Дублином, в горах Уиклоу. Я прожила половину жизни в Уиклоу, не приближаясь к ней дальше дорожного указателя. Вот какой она оказалась: кучка старых домов, выстроившихся вокруг посещаемой раз месяц церкви, пивная, магазин. В общем, место глухое и ничем не примечательное — на такое вряд ли обратят внимание даже те бедолаги, что прочесывают сельскую местность в поисках дешевого жилья.

В восемь часов утра в четверг главная улица — пожалуй, она и единственная — была пустынна и мила как видовая открытка. Мне на глаза попалась лишь пожилая женщина, катившая магазинную тележку с продуктами мимо старого гранитного памятника, поставленного неизвестно кому или чему. За спиной у нее вдоль извилистой улицы выстроились симпатичные сахарно-миндальные домики, а еще дальше возвышались равнодушные зелено-коричневые горы.

Ну кого здесь могут убить? Разве что фермеры подрались по поводу межи; или женщина попала под горячую руку пьянчуге мужу; или кто-то прирезал родного брата, с которым прожил в одном доме более сорока лет. В общем, все наши родные и до боли знакомые семейные преступления, старые, как сама Ирландия. Вряд ли такой опытный детектив как Сэм впадет в истерику из-за подобных вещей.

А еще мне не давал покоя второй голос, который я услышала на заднем плане. Сэм, насколько мне известно, единственный детектив, у которого нет напарника. Ему нравится работать в одиночку. Каждое дело он расследует с разными командами — то с местными ребятами, которым приятно заполучить в помощники опытного столичного сыщика, то с парой детективов из убойного отдела, которым при раскручивании серьезного дела нужен третий сотрудник. Сэм умеет ладить с людьми, он идеальный помощник. Интересно бы знать, кому их моих прежних знакомых он помогает теперь.

За деревней дорога заметно сузилась и, изгибаясь, вела вверх, окруженная с обеих сторон цветущим кустарником. Наделы здесь были не такие просторные и более каменистые.

На гребне холма двое. Сэм, белокурый и коренастый, широко расставил ноги и засунул руки в карманы куртки. Рядом — кто-то еще, но я не поняла кто. Стоит, повернувшись спиной к ветру и пригнув голову. Солнце все еще висело низко над горизонтом, и длинные тени превращали их обоих в гигантов, чьи силуэты резко выступали на фоне облаков. Казалось, два небесных посланца спустились от солнца вниз на сияющую дорогу. Позади них трепетала на ветру лента, которой обычно огораживают место преступления. Сэм приветственно поднял руку. Его спутник ограничился быстрым кивком, и я тут же узнала его.

— Ни хрена себе! — воскликнула я, прежде чем заглушить мотор «веспы». — Да это Фрэнки! Откуда ты здесь взялся?

Фрэнк сгреб меня в охапку и приподнял над землей. За четыре года он нисколько не изменился. Готова спорить, он все еще носит свою старую кожаную куртку.

— Кэсси Мэддокс! — произнес он. — Лучшая в мире фальшивая студентка. Как поживаешь? Как дела в «бытовухе»?

— Спасаю мир. Мне даже вручили лазерный меч и прочие прибамбасы.

Краем глаза я уловила смущенно-недовольный взгляд Сэма. Я не часто рассказывала ему о нашей с Фрэнком секретной операции, а уж его имя не упоминала точно. Но лишь повернувшись к Сэму лицом, поняла: вид у него не подарок. Губы плотно сжаты, какой-то очумелый взгляд. Внутри все сжалось — похоже, случай хуже некуда.

— Как ваши дела? — спросила я, снимая шлем.

— Лучше не бывает, — ответил Сэм и попробовал изобразить улыбку.

Получилось неубедительно.

— Дай-ка посмотрю на тебя, — шутливо произнес Фрэнк, отстранив меня на расстояние вытянутой руки и внимательно разглядывая. — Значит, вот что теперь носят самые элегантные детективы.

В последний раз, когда он увидел меня, на мне были камуфляжные брюки и топик с надписью «Добро пожаловать к нашей киске».

— Да ну тебя, — ответила я. — Я по крайней мере пару раз меняла одежонку за последние годы.

— Ты не так меня поняла. Я сражен. Смотрится классно.

Фрэнк попытался повернуть меня кругом. Я шлепнула его по руке. Кстати, для вашего сведения, до Хилари Клинтон мне было далеко. Обычная рабочая одежда — черный брючный костюм и белая рубашка. Я и сама была не в восторге от этого одеяния, но после того как перешла в «бытовуху», мой начальник постоянно капал мне на мозги, насколько, мол, важно иметь надлежащий корпоративный облик, если хочешь внушать людям доверие. По его убеждению, этого невозможно достичь, надев джинсы и футболку. Сил же сопротивляться административному нажиму у меня не было.

— Захватила солнечные очки и кофту с капюшоном? — поинтересовался Фрэнк. — Они будут идеально смотреться с твоим прикидом.

— Ты вызвал меня сюда, чтобы обсуждать мой вкус? — осведомилась я и, вытащив из сумки допотопный красный берет, помахала им у него перед носом.

— Ну что ж, вернемся в старые времена. Вот возьми-ка!

Фрэнк вытащил из кармана солнечные очки, которые Дон Джонсон вполне мог носить году этак в 1985-м, и протянул мне.

— Если вы хотите, чтобы я ходила здесь в таком дурацком виде, то хотя бы объясните зачем! — вспылила я.

— Всему свое время. Не нравится в берете, можешь надеть свой шлем.

Я пожала плечами и, что поделаешь, сдалась. Радости от встречи с Фрэнком как не бывало, и я вновь напряглась. Сэм, на которого страшно смотреть, новое дело, которое расследует Фрэнк и не хочет, чтобы меня узнали. Неужто пришили какого-нибудь агента, работавшего под прикрытием?

— Ты, как всегда, великолепна! — польстил Фрэнк и приподнял для меня ленту ограждения.

Боже, как до боли знакомо. Я столько раз совершала такие легкие движения, что на какую-то долю секунды показалось, словно я вернулась в прошлое. Машинально поправив кобуру, оглянулась через плечо, выискивая взглядом напарника, как будто это я расследовала новое дело. Лишь в следующую секунду до меня дошло, что оно не мое, а чужое.

— Коротко расскажу тебе о том, что произошло, — проговорил Сэм. — Сегодня утром, примерно в четверть седьмого, местный житель по имени Ричард Дойл выгуливал здесь собаку. Спустил ее с поводка, чтобы побегала по полям. Недалеко от дороги есть разрушенный дом. Пес забежал внутрь и долго не появлялся. Дойл был вынужден отправиться за ним следом. Когда он туда вошел, пес обнюхивал тело мертвой женщины. Дойл схватил пса в охапку и дал оттуда стрекача, а потом позвонил в полицию.

Я слегка расслабилась. Женщин-агентов, работавших под прикрытием, я не знала.

— Зачем тогда вам понадобилась я? — задала я вопрос. — Или меня снова перевели в убойный, а мне самой даже не сообщили?

— Всему свое время, — ответил Фрэнк. — Увидишь сама.

Я через плечо покосилась на Сэма.

— Не бери в голову, — тихо произнес тот. Его лицо постепенно обретало прежний румянец. — Все будет нормально.

Дорога поднималась наверх, такая узкая, что по ней едва ли смогли бы пройти рядом два человека. Не дорога даже, а скорее тропа, по обе стороны которой тянулись живые изгороди из кустов боярышника. Там, где они заканчивались, склон холма переходил в зеленое лоскутное одеяло полей, на котором мирно паслись овцы. Где-то вдалеке блеял новорожденный ягненок. Воздух такой холодный и густой, что впору пить его. Солнце длинными золотыми лучами просачивалось сквозь заросли боярышника. А что, если мне шагать и дальше, через гребень горы, а Сэм с Фрэнком пусть занимаются тем, что вынудило их прийти сюда ранним утром.

— Вот мы и пришли, — раздался голос Фрэнка.

Живая изгородь обрывалась, сменившись разрушенной каменной стеной, за которой слева виднелось заброшенное поле. Домишко находился примерно в тридцати—сорока метрах от дороги. Таких в Ирландии немало, брошенных в девятнадцатом веке из-за смерти или иммиграции хозяев и с тех пор больше никем незанятых. Одного взгляда на него оказалось довольно, чтобы во мне упрочилось желание поскорее оказаться подальше от этого места и всего, что здесь произошло.

По идее здесь должна быть туча народу. Вот только где они, эти сыщики, что, склонив головы, прочесывают каждый квадратный дюйм? Где криминалисты из технического бюро — в белых комбинезонах, с видеокамерами, линейками и порошком для снятия отпечатков, где работники морга с носилками? Моему взору предстали лишь двое полицейских, переминающихся с ноги на ногу по обе стороны от входа в дом, да парочка малиновок, скачущих по крыше и возмущенно чирикающих.

— Где остальные? — спросила я.

Я обращалась к Сэму, но на мой вопрос ответил Фрэнк:

— Приезжал Купер, но уже уехал.

Купер — наш патологоанатом.

— Нужно как можно быстрее посмотреть на нее, чтобы установить время смерти. Бюро подождет. Судебные доказательства никуда не денутся.

— Особенно если их втоптать в землю. Сэм, тебе раньше не приходилось расследовать двойное убийство? — спросила я.

Фрэнк удивленно выгнул бровь.

— У тебя есть другое тело?

— Твое, как только бюро доберется сюда. Шесть человек бродят по месту преступления как у себя дома! Да тебя убьют за такое!

— Оно того стоит, — жизнерадостно отозвался Фрэнк, занося ногу над каменной изгородью. — Я не хотел привлекать внимание народа, а как это сделать, если бы тут копошилась вся криминалистическая братия. Их ведь никуда не спрячешь.

Здесь явно что-то нечисто. Дело было в ведомстве Сэма, а не Фрэнка. Сэму, а не ему, полагалось решать, как обращаться с уликами, кого и когда вызывать на осмотр места преступления. Чье бы тело ни лежало сейчас там внутри, увиденное настолько его потрясло, что он позволил Фрэнку явиться сюда, оттеснив его самого на второй план. Понятное дело, тот моментально начал все подгонять под свои, только ему ведомые намерения. Я попыталась перехватить взгляд Сэма, но он перелезал через ограду и не смотрел на нас с Фрэнком.

— Ты сама переберешься или тебе помочь? — сладчайшим голосом осведомился Фрэнк.

Я в ответ состроила зверскую рожу и, перепрыгнув на ту сторону, оказалась по щиколотку в мокрой траве и одуванчиках.

Когда-то давно в домишке было две комнаты. Одна из них до сих пор почти цела, в стенах другой зияли проломы и пустые глазницы окон. Из трещин торчали вьюнки и мох. Возле двери — не слишком искусно сделанная из аэрозольного баллончика надпись. В этом месте было так неуютно, что, на мой взгляд, вряд ли здесь устраивались какие-то сборища. Даже подростки, не знающие, чем себя занять, и те, похоже, обходили развалины стороной, и дом постепенно разрушался дальше под действием безжалостного времени.

— Детектив Мэддокс! — представил меня Фрэнк. — Сержант Ноэль Бирн и Джо Догерти, полицейский участок Ратовена. Гленскехи — их территория.

— Наказание за грехи наши тяжкие, — отозвался Бирн.

Кажется, вполне искренне. На вид пятьдесят с хвостиком.

Выглядит соответственно возрасту — сутулый, лицо в морщинах, водянистые голубые глаза. От него пахло мокрой формой и безысходностью.

Догерти — молодой, долговязый и лопоухий. Когда я протянула ему руку, он вытаращился на меня так, что, казалось, глаза его вот-вот выскочат из орбит, как у того чувачка из мультика, а потом со щелчком встанут на место. Одному Богу известно, что он мог слышать обо мне — среди полицейских слухи разносятся быстрее, чем в каком-нибудь бинго-клубе, — но в ту минуту мне было некогда думать о таких пустяках. Я отдарила Догерти дежурной улыбкой, он что-то пробормотал в ответ и торопливо выпустил мою руку, как будто боялся обжечься.

— Мы хотели, чтобы детектив Мэддокс посмотрела на тело, — пояснил Фрэнк.

— Давно пора, — буркнул Бирн, разглядывая меня.

Лично у меня возникли сомнения по поводу искренности его слов. Этот старикан не произвел впечатление человека, расположенного к энергичным действиям. Догерти издал короткий нервный смешок.

— Готова? — тихо спросил Сэм.

— Тянуть дальше смерти подобно, — сострила я.

Ответ получился какой-то высокомерный. Ну да ладно. Отодвинув в сторону длинные побеги ежевики, занавешивавшие вход во внутреннее помещение, Фрэнк уже нырнул в дом.

— Дамы идут первыми, — галантно произнес он.

Я сняла очки, сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

Этой комнатке полагалось быть тихой и печальной. Сквозь дыры в крыше и колыхание ветвей за окнами в нее проникали, слегка подрагивая, словно солнечные блики на воде, длинные узкие полоски света. Моему взору предстал семейный очаг, потухший добрую сотню лет назад; в нем высились кучи птичьих гнезд, провалившихся через дымоход. Над очагом торчал ржавый крюк, на который когда-то подвешивали котел. Где-то поблизости ворковал лесной голубь.

Если вы когда-нибудь видели мертвое тело, то знаете, как меняется все вокруг. Отсутствие жизни столь же всесильно, как черная дыра космоса: повисает тишина, время замирает на месте, молекулы замерзают вокруг безжизненного объекта, познавшего последнюю тайну бытия, которую он уже никогда никому не расскажет. В большинстве случаев мертвецы — единственные, кто находится в комнате. Тишина повышается до оглушительного крика; воздух весь в потеках и отпечатках ладоней; тело буквально дымится печатью того, кто отнял у него жизнь: убийцы.

Первое, что поразило меня в заброшенном доме, это то, какой легкий, почти незаметный след оставил убийца. Я приготовилась увидеть жуткое зрелище: голое тело с раскинутыми в стороны руками, зловещие темные раны, которые просто невозможно сосчитать, разбросанные по углам комнаты конечности. Но эта мертвая девушка выглядела так, будто сама осторожно улеглась на пол и спокойно издала последний вздох — в том месте и в тот момент, когда хотелось именно ей, без всякой посторонней помощи. Она лежала на спине перед потухшим очагом. Лежала, я бы сказала, аккуратно: ноги вместе, руки спокойно вытянуты вдоль тела. На ней моряцкий бушлат, распахнутый на груди. Под ним я разглядела синие джинсы — до конца застегнутые на молнию, — кроссовки и синюю футболку с темной звездой на груди. Единственное, что казалось неестественным, были ее кисти, крепко сжатые в кулаки.

Фрэнк и Сэм подошли ближе и встали рядом со мной. Я бросила на Фрэнка вопросительный взгляд — в чем собственно дело? — но он лишь молча посмотрел на меня. И никакого ответа.

Она была среднего роста, примерно такого же телосложения, что и я. Стройная, похожая на мальчишку. Голова повернута в сторону, к дальней стене, и в полумраке я смогла разглядеть лишь короткие черные кудряшки и белую полоску кожи; высокую скулу и краешек щеки.

— Смотри.

Фрэнк включил фонарик и посветил на лицо мертвой девушки.

На секунду я растерялась — неужели Сэм солгал? — потому что я точно ее откуда-то знала, миллион раз видела это лицо. Я сделала шаг вперед, чтобы лучше рассмотреть, и весь мир погрузился в тишину, замер, оцепенел. Все перестало существовать. Все, кроме этого лица, потому что это была я. Нос, брови, каждая черточка свидетельствовали о том, что это я. Белое неживое лицо, посиневшие губы, под глазами черные тени. Я замерла на месте, не чувствуя рук и ног, не слыша собственного дыхания. На какой-то миг мне показалось, будто я плыву, оторванная от тела, и меня уносит куда-то вдаль сильным порывом ветра.

— Знаешь ее? — донесся откуда-то голос Фрэнка. — Никогда с ней не встречались?

Я словно внезапно ослепла, не в состоянии сфокусировать взгляд. Нет, невероятно; должно быть, галлюцинация, горячечный бред, такое противоречит законам мироздания. Я поймала себя на том, что напряглась, перенесла вес на пятки. Рука на полпути к кобуре. Каждая мышца готова биться насмерть, лишь бы победить наваждение.

— Нет, — ответила я. Собственный голос показался мне чужим, словно прозвучал откуда-то издалека. — Вижу впервые.

— Ты, часом, росла не в приемной семье?

Сэм испуганно повернул голову, и это резкое движение помогло мне вернуться в реальность словно щипок.

— Нет, — ответила я.

И на мгновение засомневалась. Но я же видела семейные фото, устало улыбающуюся мать на больничной койке со мной, новорожденной, у груди.

— На кого ты больше похожа?

— Что? — Я не сразу поняла вопрос, взгляд был по-прежнему прикован к девушке. Чему удивляться, что Догерти так тормозит. — Нет. На мать. Только не подумайте, мой отец не бегал по другим женщинам… нет.

Фрэнк пожал плечами:

— Неплохо бы проверить.

— Говорят, у каждого где-то есть двойник, — подал голос Сэм.

Оказывается, он молча стоял рядом, не иначе как для того, чтобы при случае не дать мне упасть.

Я не из тех, кто по поводу и без повода грохается в обморок. Вместо этого я, чтобы привести себя в чувство, прикусила побольнее нижнюю губу. В голове моментально прояснилось.

— У нее есть какие-нибудь документы?

Прежде чем кто-то из них ответил мне, я по возникшей заминке поняла: что-то не так. Черт, подумала я, ощущая, как ко мне возвращается дурное предчувствие, не иначе как дело связано с кражей документов. Одного взгляда на меня было достаточно, чтобы предположить: убитая девушка вполне могла воспользоваться моим паспортом и купить себе «БМВ» по моей кредитной карточке.

— У нее с собой был студенческий билет, — пояснил Фрэнк. — Связка ключей в левом кармане куртки, фонарик — в правом. В правом переднем кармане джинсов — бумажник. Двенадцать фунтов и мелочь, карточка для банкомата. Пара старых квитанций и вот это.

Он вытащил из какой-то кучи в углу пластиковый мешочек для вещдоков и протянул его мне.

Студенческий билет Тринити-колледжа, гладкий и оцифрованный, а не обычная закатанная в пластик «корочка», какая когда-то была у меня. Девушка на фотографии казалась лет на десять моложе, чем то бледное, безжизненное существо, лежащее в углу. Она улыбалась моей улыбкой. На голове у нее красовался полосатый пекарский колпак, сбитый набок. В голове тотчас мелькнула мысль: у меня никогда не было такой полосатой штуки, когда я… Я поспешила повернуться спиной к остальным, сделав вид, будто подношу карточку к свету, чтобы прочитать имя убитой. Мэдисон, Александра Дж.

Все тотчас стало на свои места: это наше с Фрэнком создание, дело наших рук. Мы создали Лекси Мэдисон, даровали ей плоть и кровь; сотворили до последней клеточки организма, крестили ее, затем в течение нескольких месяцев творили внешний облик, а когда избавились от нее, Лекси захотелось большего. Она четыре года пыталась вернуться из темной земли и ночного ветра, а затем позвала нас сюда, чтобы мы увидели, что наделали.

— Что еще за чертовщина?! — вырвалось у меня, как только вернулось дыхание.

— Когда полицейские пропустили ее имя через компьютер, — сказал Фрэнк, забирая пакетик, — выяснилось, что напротив ее имени стоит пометка: что бы ни случилось с этой девушкой, сообщите мне как можно скорее. Я так и не озаботился убрать ее имя из списков, вдруг понадобится — чем черт не шутит. Всякое ведь случается.

— Да уж, — согласилась я. — Какие тут шутки. — Я перевела взгляд на мертвое тело, а сама тем временем внушала себе: никакой это не голем, а самая настоящая мертвая девушка. — Сэм! — позвала я. — Что мы имеем?

Сэм смерил меня оценивающим взглядом. А когда понял, что я не разревусь, не сорвусь с катушек и не впаду в истерику, коротко кивнул. Теперь он снова был похож на себя прежнего.

— Белая женщина, — начал он. — Возраст — от двадцати пяти до тридцати с небольшим. Убита ударом ножа в грудь. Купер считает, что она умерла в полночь плюс-минус час. Он пока не может назвать точное время и затрудняется дать другие детали: силу удара, температуру окружающей среды, что она делала до того, как умерла, и так далее.

В отличие от большинства коллег у меня неплохие отношения с Купером, но в данную минуту я была рада, что его здесь нет. В крошечном доме и без того было людно.

— Удар был нанесен здесь, в домике? — поинтересовалась я.

Сэм отрицательно покачал головой:

— Трудно сказать. Подождем, что скажет бюро. Вчерашний дождь все сильно подпортил — следов крови на дороге мы не найдем. В утешение скажу, что это не главное место преступления. Убитая оставалась на ногах еще какое-то время после того, как ей нанесли удар. Вот видишь? Кровь натекла из раны на джинсы. — Фрэнк переместил луч фонаря. — На коленях у нее пятна грязи, а одна штанина порвана. Видимо, она бежала и упала.

— Бежала в поисках укрытия, — произнесла я.

Мне представилась картина из давно забытого ночного кошмара: испуганная девушка бежит в темноте по извилистой дороге. Тяжелое дыхание. Страх смерти. Я почувствовала, как Фрэнк, молча отступив назад, теперь в упор рассматривает меня.

— Может быть, и так, — согласился со мной Сэм. — Возможно, убийца гнался за ней, или ей так показалось. Она вполне могла оставить следы, начиная от входной двери его дома. Во всяком случае, теперь их нет.

Я не знала, куда деть руки — то ли провести ими по голове, то ли потереть друг о друга, то ли коснуться губ. Да что угодно, лишь бы никто не заметил, что они дрожат. Я поспешила засунуть руки в карманы.

— Значит, она вбежала в дом и упала.

— Не совсем так. Я думаю, она умерла вон там. — Сэм отвел в сторону ветви ежевики и кивком указал в сторону дальней комнаты. — Там натекла порядочная лужа крови. Трудно сказать, насколько была велика кровопотеря — это установят ребята из бюро, — но крови осталось довольно много, даже после такой дождливой ночи. Похоже, жертва сидела, прислонившись спиной к стене. Больше всего пятен на груди и на задних карманах джинсов. Если бы она лежала, пропитались бы бока. Видишь?

Он указал на грудь девушки, и я поняла — на футболке вовсе не рисунок, а кровавое пятно.

— Она задрала футболку и прижала к ране, пыталась остановить кровотечение.

Я представила себе, как эта неизвестная мне девушка забилась в угол, мокрая от дождя, истекающая кровью.

— Как же она сюда перебралась? — спросила я.

— Этот парень в конце концов догнал ее, — ответил Фрэнк. — Он или кто-то другой.

Сэм нагнулся над телом убитой; ухватившись за шнурок, приподнял ее ногу — мне тотчас стало не по себе — и посветил фонариком на заляпанные грязью кроссовки.

— Ее волокли по земле, причем мертвую. Под телом нет лужи крови — значит, кровотечение уже прекратилось. Парень, который нашел ее, клянется, что ничего тут не трогал, и я ему верю. У него был такой вид, будто его вот-вот вывернет наизнанку. Подобраться к ней ближе он просто не осмелился бы. В любом случае вскоре после смерти ее перенесли на другое место. Купер уверяет, что к тому моменту тело еще не успело окоченеть, а кожные покровы не изменили цвет. Кроме того, она пробыла под дождем совсем недолго — одежда практически сухая. Если бы убитая всю ночь провела под открытым небом, то промокла бы до нитки.

Медленно, как будто глаза мои только-только начали привыкать к тусклому свету, до меня стало доходить: темные пятна, которые я приняла за тени и следы дождевой воды, на самом деле кровь. Она была повсюду — на полу, на джинсах девушки, на ее руках. Мне не хотелось смотреть на лицо мертвой девушки и вообще на чьи-то лица. Я не сводила глаз с ее футболки, но вне фокуса, чтобы темное пятно на груди убитой расплывалось, теряя очертания.

— Следы есть?

— Никаких, — ответил Фрэнк. — Даже ее собственных следов мы не обнаружили. Откуда им взяться после такого дождя? В другой комнате кучи грязи, но на них лишь следы парня, который нашел ее. То же самое и на дорожке. А здесь… — Он поводил лучом фонаря по полу, посветил в каждый угол: широкие грязные полосы, подозрительно ровные и гладкие. — Вот так все было, когда мы сюда приехали. Следы, которые ты видишь возле тела, — наши с Сэмом, Купера и местных полицейских. Тот, кто притащил ее в дом, тщательно замел свои. Посреди поля мне попалась сломанная ветка — скорее всего ее оторвали от большого куста у входа в дом. Похоже, перед тем, как уйти, убийца хорошенько подмел пол. Посмотрим, удастся ли ребятам из бюро найти на ветке частички крови. Убить и не оставить следов, это, знаете ли…

Он протянул мне другой пластиковый пакетик для вещдоков.

— Тебя ничто тут не смущает?

Дешевенький бумажник — белая искусственная кожа, вышитая серебряной нитью бабочка, — запятнанный капельками крови.

— Он слишком чистый, — ответила я. — Ты сказал, он находился в переднем кармане джинсов, а у нее ноги заляпаны кровью. По идее он тоже должен быть весь в крови.

— Молодчина! Карман пропитался кровью и сделался жестким, когда она подсохла. Тогда почему бумажник почти полностью чист? То же самое и с ключами и фонариком — на них ни капельки крови. Похоже, этот тип прошелся по ее карманам, после чего стер отпечатки с вещей, прежде чем положить обратно. Пусть бюро снимет тут все сохранившиеся отпечатки, но, готов спорить, ничего стоящего они не найдут. Убийца был очень, очень острожен.

— А следы сексуального насилия? — поинтересовалась я.

Сэм вздрогнул, но я сделала вид, что не заметила.

— Купер говорит, точно можно будет сказать лишь после вскрытия, однако предварительный осмотр позволяет утверждать, что его не было. Может, нам повезет и мы найдем на ней кровь убийцы — нападающий часто режется своим же ножом, хотя, честно говоря, я на это особенно не рассчитываю.

Мое первое впечатление: незримый убийца, не оставляющий никаких следов, затаился где-то рядом. Уйти далеко он не мог. Проработав несколько месяцев в убойном отделе, начинаешь нутром чувствовать такие вещи. Голос разума тихонько пискнул, напомнив, что в данном случае это не моя проблема.

— Замечательно, — сказала я. — И что вы имеете? Что известно, кроме того, что она училась в Тринити-колледже и жила под чужим именем?

— Сержант Бирн утверждает, что она местная, — ответил мне Сэм. — Живет в Уайтторн-Хаусе, примерно в полумиле отсюда, вместе с несколькими студентами. Это все, что он знает о ней. Я пока еще не разговаривал с ее соседями, так как он…

Не договорив, он повернулся к Фрэнку.

— Так как я попросил его не спешить с этим делом, — спокойным тоном закончил фразу Фрэнк. — Мне пришла в голову мысль, а не обсудить ли случившееся с вами обоими, прежде чем следствие пойдет полным ходом. — Он взглядом указал на полицейских, стоявших возле двери. — Как вы смотрите на то, чтобы прогуляться?

— Почему бы и нет? — отозвалась я.

Тело мертвой девушки каким-то странным образом влияло на атмосферу в заброшенном доме, как будто вспенивая ее; клянусь, я даже различала едва уловимый писк вроде того, что издает телевизор с выключенным звуком. Ну можно ли в такой ситуации думать логично?

— Чем дольше мы здесь задержимся, тем скорее Вселенная превратится в антиматерию.

Я отдала Фрэнку пакет для вещдоков и вытерла руку о джинсы.

За мгновение до того, как шагнуть за порог, обернулась и еще раз посмотрела на убитую. Фрэнк выключил фонарик, но стоило ему отодвинуть ветви ежевики, как внутрь хлынули лучи весеннего солнца. На короткий миг, прежде чем моя тень снова закрыла свет, девушка как будто проявилась из темноты — вздернутый подбородок, стиснутый кулак, изгиб горла, — светлая, окровавленная и неотвратимая, изуродованный призрак меня самой. Больше я ее не видела. Тогда мне даже не пришло в голову — мои мысли были заняты совсем другим, — да и сегодня в это верится с трудом, но те десять минут пролегли через всю мою жизнь, острые, как складки ткани, заглаженные горячим утюгом. То был единственный раз, когда мы с ней были вместе.

Полицейские, словно мешки с бобами, продолжали стоять там, где мы их оставили. Бирн застыл как истукан, устремив взгляд в пространство. Догерти разглядывал палец с таким видом, словно только что поковырял им в носу.

— Отлично, — произнес Бирн, как будто вынырнув из ступора, когда увидел, как мы выходим из дома. — Мы отправляемся к себе. Она ваша.

Порой местные блюстители закона бывают сущей находкой — могут часами грузить вас рассказами о местном населении, обитающем в радиусе многих миль, перечисляя с полдесятка мотивов преступления, и в итоге подносят вам главного подозреваемого, что называется, на серебряном блюде. В иных случаях картина прямо противоположная: они так и норовят сразу свалить расследование на чужие плечи, а сами стремятся поскорее слинять домой, чтобы играть в лото. Данный случай был из этой серии.

— Я попрошу вас немного задержаться, — сказал Сэм, и я восприняла это как добрый знак, потому что поведение Фрэнка настораживало. — Возможно, бюро захочет, чтобы вы помогали в поисках убийцы, и я просил бы вас предоставить нам все необходимые сведения о местных жителях. Все, какие только сможете.

— Она не местная, точно, — ответил Догерти и, вытерев палец о штанину, посмотрел на меня. — Они живут в Уайтторн-Хаусе, этакие залетные пташки. Не имеют никакого отношения к Гленскехи.

— Везет некоторым, — невнятно буркнул Бирн.

— Однако она жила здесь и здесь же умерла, — терпеливо произнес Сэм. — А значит, нам придется много разговаривать с местными. Надеюсь, вы нам в этом поможете — вы ведь тут всех знаете как свои пять пальцев.

Голова Бирна, как мне показалось, втянулась еще глубже в плечи.

— Да они там все с приветом, — мрачно процедил он. — С первого взгляда видно. Вот все, что вам нужно знать.

— Некоторые из моих друзей тоже с приветом, — жизнерадостно ответил Фрэнк.

Он помахал Бирну и Догерти, а сам направился в поле, чавкая подошвами ботинок по мокрой земле.

Мы с Сэмом увязались вслед за ним. Даже не оглядываясь на своего спутника, я знала: у него меж бровей залегла легкая морщинка. Увы, у меня не оставалось сил, чтобы как-то его приободрить.

Стоило шагнуть за порог заброшенного дома, как меня охватила ярость, чистая, без всяких там примесей. Мое лицо и мое старое имя. Все равно что вернуться однажды домой и застать на кухне другую девушку. Нахалка как ни в чем не бывало готовит обед на твоей кухне, одета в твои джинсы и подпевает песням с твоего любимого диска. Я была настолько взбешена, что буквально задыхалась от злости. Подумала о фотографии, и мне тотчас захотелось сорвать мою улыбку с ее лица.

— Ну что ж, посмотрели, и будет, — сказала я, когда мы догнали Фрэнка на вершине холма. — Теперь я могу вернуться на работу?

— Вижу, в «бытовухе» тебе даже интереснее, чем я предполагал, — ответил Фрэнк. — Что ж, иди, если спешишь. Только очки верни.

Я оставила очки там, где они и были, — у себя на носу.

— До тех пор пока эта девушка не признана жертвой домашнего насилия, я и пальцем не пошевелю. Так зачем ты все-таки вытащил меня сюда?

— Понимаешь, детка, я по тебе сильно соскучился. Прими мои извинения, — улыбнулся Фрэнк. Я ответила ему колючим взглядом. — Ты и впрямь решила, будто она имеет к тебе отношение? Посмотрим, что ты запоешь, когда мы попытаемся установить ее личность. Все, кого ты когда-нибудь знала, обалдеют и начнут нам названивать, чтобы сообщить твое имя.

Злость моя выдохлась, оставив где-то в глубине желудка неприятную пустоту. Фрэнк, черт его побери, прав. Стоит только лицу девушки попасть на страницы газет, где будет названо ее настоящее имя, как на прессу обрушится шквал заявлений от тех, кто знал меня как Лекси, ее как Лекси, меня как меня, и все захотят знать, кем на самом деле была убитая и кто из нас был кем, если ни одна из нас на самом деле не была этой самой Лекси Мэдисон. Согласитесь, явный перебор. Хотите верьте, хотите нет, но меня словно током ударило: фразами типа «не знаю я ее, не хочу знать, спасибо, до скорого» мне уже не отделаться.

— Сэм, — начала я, — ты не мог бы на пару дней придержать публикацию ее фото в газетах? До тех пор пока я не предупрежу знакомых.

Впрочем, интересно, как я это себе представляю? Понимаешь, тетя Луиза, мы тут нашли мертвую девушку, которая…

— Между прочим, — вмешался Фрэнк, — раз уж ты завела разговор, все идеально совпадает с тем, что я задумал.

В углу поля высилась одинокая куча поросших мхом огромных камней. Фрэнк уселся на один из них. Я еще раньше заметила подозрительный блеск в его глазах — значит, выскажет что-то важное, причем непременно небрежным тоном.

— Не томи, Фрэнк, выкладывай! — подбодрила я.

— Ну хорошо, скажу, — начал Фрэнк, удобнее устроившись на камне и закинув руки за голову. — У нас возникла уникальная возможность, разве не так? Было бы грешно не воспользоваться ей.

— У нас? — удивился Сэм.

— У нас? — почти в унисон спросила я.

— Именно. Господи, именно так. — Фрэнк хитро улыбнулся и поспешил добавить: — У нас появилась возможность расследовать убийство, так сказать, изнутри. Возможность поместить в круг общения убитой опытного полицейского, знающего, как работать под прикрытием.

Мы с Сэмом вопросительно посмотрели на него.

— Вы когда-нибудь сталкивались с чем-то подобным? Это просто чудо, Кэсс. Истинный шедевр.

— Скорее абстрактная фигня, — возразила я. — Лучше выкладывай, что ты имеешь в виду.

Фрэнк развел руками с таким видом, будто все совершенно очевидно.

— Послушай меня. Ты ведь раньше уже была Лекси Мэдисон, верно? Что мешает тебе снова ею стать? Ты могла бы, только не перебивай меня, изобразить, что ее не убили, что она лишь получила ранение, верно? Попытаться вернуться в ее жизнь, начать с того момента, когда ее самой не стало.

— О Господи, этого только не хватало! — ответила я. — Так вот почему здесь нет парней из бюро и морга? Вот почему ты заставил меня вырядиться как идиотка?

Я стащила с головы берет и запихала обратно в сумочку. Даже для такого ушлого парня как Фрэнк это рекорд изобретательности. Не иначе как, прибыв на место преступления, он в считанные секунды продумал такую комбинацию.

— Ты добудешь информацию, которую не раздобудет ни один полицейский, сможешь подобраться к каждому, кто был с ней близко знаком, определить круг подозреваемых…

— Ты хочешь использовать ее в качестве наживки? — произнес Сэм подозрительно ровным тоном.

— Я хочу использовать ее в роли детектива, коллега, — ответил Фрэнк. — А в том, что она классный детектив, я имел возможность убедиться.

— Она нужна тебе для того, чтобы убийца вернулся и доделал свое дело. Вот для чего служит наживка.

— Неужели? Агенты, работающие под прикрытием, постоянно рискуют, потому что действительно являются наживкой. Я не прошу Кэсси делать что-то такое, в чем я не смогу ее подстраховать, не смогу прийти на помощь в следующую же секунду…

— Нет! — отрезал Сэм. — Даже не думай.

Фрэнк удивленно поднял брови.

— А ты кто такой — ее мамочка, что ли?

— Я главный следователь по этому делу, и я говорю, что из твоей задумки ни хрена не выйдет.

— Даю тебе десять секунд, дружище, на то, чтобы подумать, прежде чем…

Я возмутилась — эти нахалы говорят обо мне так, будто меня здесь нет.

— Эй, вы о чем? — спросила я.

Оба разом повернулись ко мне.

— Извини, — произнес Сэм как-то глуповато и одновременно с вызовом.

— Привет! — дурашливо произнес Фрэнк и осклабился.

— Фрэнк, официально заявляю — это самая безумная затея из всех, которые мне когда-либо приходилось слышать, — проговорила я. — Ты совсем спятил. Ты просто…

— А что тут безумного? — потребовал ответа уязвленный Фрэнк.

— Господи! — воскликнула я и, пригладив рукой волосы, повернулась на триста шестьдесят градусов, соображая, с чего начать.

Холмы, поля, «тормозные» полицейские, заброшенная сторожка с мертвой девушкой — все это самая что ни на есть реальность, а не кошмарный сон.

— Отлично, давайте начнем вот с чего: такое невозможно. Ничего подобного я раньше не слышала.

— В том-то и вся фишка моего плана! — пояснил Фрэнк.

— Когда выдаешь себя за того, кто реально существует, то самое большее на полчаса. Причем ради чего-то конкретного — например что-то передать совершенно незнакомому человеку или что-то у него забрать. А ты предлагаешь мне окунуться в самую гущу жизни этой девушки лишь потому, что я чуть-чуть на нее похожа…

— Чуть-чуть?

— А ты знаешь, какие у нее глаза? Что, если они голубые или…

— Доверься мне, детка. Они карие.

— А что, если она программист-компьютерщик или играет в теннис? Или левша? Такое не сымитируешь. Раскусят моментально, за час спалишься.

Фрэнк вытащил из кармана куртки смятую пачку и выудил из нее сигарету. В глазах снова сверкнул знакомый мне огонек — мой бывший начальник обожает риск.

— Кроме того, я в тебя верю, детка. Хочешь сигаретку?

— Нет, — отказалась я, хотя жуть как хотелось курить.

Я не могла усидеть на месте и все расхаживала по отделявшему нас пятачку земли, поросшему высокой травой. «Она мне даже не нравится», — так и подмывало меня сказать ему, но это был бы перебор.

Фрэнк пожал плечами и закурил.

— Возможно или невозможно — об этом моей голове болеть. Обещаю тебе: прежде чем приступим к работе, я все точно выясню. Что дальше?

Сэм смотрел в сторону, засунув руки в карманы.

— Дальше вот что — существует такая вещь как этика, — ответила я. — У этой девушки есть родственники, друзья. Неужели ты им скажешь, что она жива и здорова и ей нужно лишь наложить несколько швов, в то время как она лежит на столе в морге и Купер копается в ее внутренностях. Это ужасно, Фрэнк!

— Она жила под чужим именем, Кэсс, — попытался вразумить меня Фрэнк. — Ты на самом деле думаешь, что она поддерживает отношения с родственниками? Когда выследим преступника, все будет кончено. Они никогда ни о чем не узнают.

— А ее соседи? Полицейские сказали, она живет в доме вместе с несколькими студентами. Что, если у нее есть бойфренд?

— Те, кому она небезразлична, захотят помочь нам в поимке подонка, который напал на нее. Вот чего я добиваюсь, — объяснил Фрэнк и выпустил струю дыма.

Плечи Сэма опустились. Он думал, Фрэнк просто рисуется. Но Сэм никогда не работал под прикрытием и не знает, что это такое: тайные агенты — совсем другой народ. Они готовы на что угодно как по отношению к себе, так и к другим людям, лишь бы вычислить и поймать преступника. Тут с Фрэнком спорить бесполезно, ведь он отвечает за свои слова. Если его человека убьют и кто-то скроет от него сей факт ради поимки убийцы, он безропотно это проглотит. Вот чем, пожалуй, так привлекательна работа под прикрытием: безжалостностью и отсутствием всяких границ. От таких вещей порой дух захватывает. Впрочем, именно потому я тогда ушла от Фрэнка.

— А дальше что? — спросила я. — Когда все закончится? Скажешь им: «Мы забыли сказать, это был двойник, а ваша соседка на самом деле умерла три недели назад»? Или мне придется оставаться Лекси Мэдисон до конца дней?

Фрэнк задумался и, прищурившись от яркого солнца, посмотрел на меня.

— Слушай мою версию. Твоя рана может воспалиться, — просветлев лицом, произнес он. — Ты отправишься в реанимацию, и врачи ради твоего спасения сделают все возможное, равно как и невозможное тоже, но увы…

— Матерь Божья, и ты называешь этот план нормальным?

— Что дальше? — задал встречный вопрос Фрэнк. — Ну давай предлагай свою версию!

— Дальше, — вступил в разговор Сэм. Он все так же сидел, отвернувшись от меня, и разглядывал дорогу, — мы затеваем опасную игру.

Фрэнк вопросительно вскинул бровь и, бросив взгляд на Сэма, улыбнулся мне лукавой, заговорщической улыбкой. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться в ответ.

— Дальше, — сказала я, — уже и без того поздно. Бирн, Догерти и парень с собакой знают, что в доме обнаружена мертвая женщина. Ты хочешь сказать, что сможешь заставить всех троих держать рот на замке только потому, что тебе так надо? Этот, как его там, парень с собакой уже наверняка разболтал половине деревни о случившемся.

— Этого-как-его-там-парня-с-собакой зовут Ричард Дойл, и в мои планы не входит особенно давить на него, чтобы держал рот на замке. Как только мы с тобой договоримся, я схожу и поздравлю его с тем, что благодаря его своевременному звонку в полицию молодую женщину удалось спасти. Позвони он нам позднее, и она наверняка умерла бы от кровотечения. Он настоящий герой и может рассказывать всем, кому пожелает, о своем подвиге. Ну а Бирна ты видела, детка. Не самый счастливый член нашей славной корпорации служителей закона. Стоит намекнуть, что, если он будет распускать язык, его в два счета переведут в какую-нибудь дыру с глаз подальше. Готов поспорить, бедолага проследит за тем, чтобы и Догерти трепался поменьше. Дальше?

— Дальше, — продолжила я, — это просто бессмысленно. Сэм расследовал десятки убийств, Фрэнк, и большую их часть удачно раскрыл. Причем без всяких там штучек-дрючек. То, о чем ты говоришь, потребует нескольких недель, а…

— Дней, — поправил меня Фрэнк.

— …а к тому времени убийца доберется до очередной жертвы. Он это точно сделает, если ты попытаешься убедить всех в том, что никакого убийства в заброшенном доме не произошло. Получится так, что ты просто потратишь время — свое и мое, да еще чье-нибудь.

— Неужели это так обломает твое расследование? — спросил Фрэнк у Сэма. — Давай рассмотрим все гипотетически. Что будет, если ты, скажем, пару дней будешь говорить о том, что произошло не убийство, а всего лишь нападение? Возможно такое, а?

Сэм помолчал и, вздохнув, ответил:

— В принципе нет. Потому что нет особой разницы, что расследуешь, реальное убийство или покушение. Кэсси права: придется на несколько дней набрать в рот воды, чтобы за это время установить личность жертвы. Иначе можно здорово напортачить.

— Хорошо. А теперь послушай, что я скажу, — произнес Фрэнк. — Я вот что предлагаю. У вас принято задерживать подозреваемого на семьдесят два часа, верно?

Сэм промолчал.

— Я правильно говорю?

— Правильно, — нехотя согласился Сэм. — Не вижу никакого смысла в твоем предложении. Зачем нам что-то менять?

— Смысла действительно нет, — любезно согласился Фрэнк. — Сегодня четверг. В этот уик-энд мы оставляем за собой право выбора. Мы никому не говорим, что произошло убийство. Кэсси остается дома, так что убийца никак не сможет увидеть ее. У нас остается на руках козырь, если мы решим воспользоваться им и начать игру. Я узнаю все, что смогу, об убитой, на тот случай если понадобится подробная информация о ней. И не стану тебе мешать, даю честное слово. Как ты сам сказал, к вечеру воскресенья тебе нужно установить подозреваемого. Если ты его найдешь, я ухожу в тень. Кэсси возвращается в свою «бытовуху». Начинаются стандартные процедуры. Все, так сказать, остаются при своих. Если по чистой случайности ты… впрочем, у нас все равно остается выбор.

Ни я, ни Сэм ничего не ответили.

— Я прошу всего три дня, ребята, — продолжил Фрэнк. — Никаких обязательств с вашей стороны. Чем это может повредить вам?

Сэм, судя по его лицу, уже поддался доводам Фрэнка. Но меня не проведешь — я-то знаю, как работает мой бывший шеф: серия мелких шажков, каждый из которых смотрится совершенно, а потом хлоп! — и ты в самой гуще задуманной им комбинации.

— Но зачем, Фрэнк? Ответь мне, и я со спокойной душой проведу уик-энд дома, перед телевизором, вместо того чтобы прогуляться с любимым человеком. То, о чем ты говоришь, потребует колоссальных, затрат времени, участия многих людей, а где гарантия, что все не обернется полным пшиком? Скажи, зачем тебе это нужно?

Фрэнк закрыл глаза от солнца и посмотрел на меня.

— Зачем? — повторил он. — Господи, Кэсси! Потому что мы можем это сделать! Потому что еще никому в истории полиции не представлялась такая уникальная возможность! Потому что это будет чертовски здорово. Ну как вы не понимаете? Что с вами, на хрен, происходит? Вам что, больше нравится штаны протирать по кабинетам?

Он как будто врезал мне под дых. Я замерла на месте и, отвернувшись, стала разглядывать склон горы, не желая смотреть ни на Фрэнка с Сэмом, ни на полицейских, засунувших головы в дверь заброшенного дома, чтобы еще раз увидеть меня мертвую.

Через секунду я услышала за спиной голос Фрэнка:

— Извини, Кэсс. Честное слово, от тебя я не ожидал. От ребят из убойного ожидал, но от тебя… Вот уж не думал, что ты… Мне казалось, ты просто прикрываешь тылы. А ты…

В его словах звучало искреннее удивление. Я отдавала себе отчет: Фрэнк продолжал обрабатывать меня. Кому, как не мне, знать весь арсенал его красноречия. Но не это главное. Главное, что он был прав. Пять лет назад или даже год назад я бы запрыгала от радости, получив от него предложение ввязаться вместе в какую-нибудь сомнительную авантюру. Я тут же принялась бы выяснять, прокалывала покойная уши или нет, на какой пробор расчесывала волосы и тому подобное. А я продолжала рассматривать поля, размышляя, какого черта это случилось именно со мной.

— Ну хорошо, — наконец нарушила я молчание. — Что вы наплетете газетчикам, меня не касается. Решайте сами. Но, Фрэнк, я тебе ничего не обещаю независимо от того, удастся Сэму что-то узнать или нет. Это не означает, что я занимаюсь твоим делом. Я понятно изложила?

— Узнаю мою славную девочку, — похвалил Фрэнк, как мне показалось, с легкой издевкой. — А я уж было испугался, что какие-нибудь инопланетяне засунули тебе в голову микрочип и управляют тобой.

— Пошел в задницу, Фрэнк! — ответила я и отвернулась.

Вид у Сэма был несчастный, но я не стала заморачиваться по этому поводу. Поскорее бы уйти и побыть одной, чтобы спокойно все взвесить.

— Я еще не сказал «да», — напомнил Сэм.

— Хозяин — барин, — отозвался Фрэнк. Вот у кого вид был непробиваемый. Впрочем, ему наверняка придется гораздо сложнее, чем он сейчас себе представляет. Сэм — человек покладистый, однако время от времени и он взбрыкивает и тогда пытаться переубедить его — все равно что пытаться сдвинуть с места слона. — Только решай быстро. Если мы беремся за это дело, нужно немедленно вызвать машину «скорой помощи».

— Позвони мне, когда примешь решение, — сказала я Сэму. — Я еду домой. Увидимся вечером?

Брови Фрэнка полезли на лоб. У агентов, работающих под прикрытием, есть свои собственные каналы, однако они стараются не слушать сплетни, а мы с Сэмом не слишком афишировали наши отношения. Фрэнк сделал удивленные глаза. Я притворилась, будто ничего не заметила.

— Я не знаю, во сколько освобожусь, — ответил Сэм.

Я пожала плечами:

— Что ж, я буду у себя, одна никуда не пойду.

— До скорого, детка! — радостно попрощался Фрэнк, сделал затяжку и помахал рукой.

Мы с Сэмом зашагали по полю. Он шел рядом, то и дело касаясь меня плечом. Казалось, будто он не хочет, чтобы я прошла мимо мертвой девушки одна. Честно говоря, я была не прочь еще разок на нее посмотреть, желательно без свидетелей, но спиной чувствовала, как Фрэнк провожает меня взглядом, а потому не стала даже поворачивать головы на сторожку, когда мы проходили мимо.

— Я хотел предупредить тебя, — неожиданно произнес Сэм. — Не стоило мне ему позволять. Мол, не надо, и все тут, а я не врубился с самого начала… а следовало бы. Извини.

Очевидно, Фрэнк, как и все вокруг меня, слышал досужие разговоры об операции «Весталка».

— Он просто хотел посмотреть, как я отреагирую на его план, — ответила я. — Хотел проверить, выдержат ли у меня нервы. Мерзавец умеет добиваться своего. Так что не переживай.

— Этот Мэки, он хороший коп?

Я не знала, что ответить.

«Хороший коп». Такими словами не бросаются. Эта фраза включает в себя слишком много разных понятий. К каждому офицеру полиции следует подходить с особой меркой. Я была не вполне уверена, что Фрэнк подходит под определение Сэма или даже, пожалуй, под мое.

— У него классные мозги, — нашлась я наконец. — И он очень упертый. Рано или поздно всегда выходит на преступника. Так ты даешь ему три дня, которые он просит?

— Если ты готова весь уик-энд просидеть дома, то дам, — со вздохом ответил Сэм. — Соглашусь. Большого вреда не будет, если мы подержим этот случай в секрете, а сами тем временем постараемся разобраться, с кем имеем дело — кто жертва, а кого можно взять под подозрение. Куда спешить со скоропалительными выводами? Пусть все устаканится. Не знаю, правда, стоит ли дарить ее друзьям ложную надежду. Хотя это как сказать — вдруг она поможет смягчить удар? Дадим им пару дней, пусть привыкнут к мысли, что она, возможно, еще жива…

День обещал выдаться роскошным. Солнце успело подсушить траву. Было так тихо, что я слышала, как шуршат среди полевых цветов насекомые. А вот зеленые холмы меня почему-то раздражали, как человек, повернувшийся спиной, чтобы что-то от вас скрыть. Потребовалась всего секунда, чтобы понять, в чем тут дело: вокруг ни души. Из Гленскехи никто не пришел, никто не полюбопытствовал, что случилось в заброшенном доме. На дороге, скрытой от посторонних взглядов деревьями и стеной живой изгороди, Сэм крепко прижал меня к себе.

— Я подумал, что это ты, — прошептал он. Голос его был тих и слегка дрожал. — Я подумал, что это ты.

Глава 2

На самом деле я и минуты не высидела взаперти перед телевизором, как обещала Фрэнку, не говоря уже про три дня. Начать с того, что я терпеть не могу долго торчать в четырех стенах, а когда у меня паршивое настроение, нуждаюсь в движении. Поэтому активно занялась уборкой: привела в порядок, отмыла, пропылесосила, отскребла каждый квадратный дюйм моего жилища, включая плинтусы и внутренности плиты. Вычистила одежду и перемыла посуду. Сняла занавески, выстирала в ванне и повесила сушиться на пожарной лестнице. Перебросив одеяло через подоконник, выбила из него пыль. Будь у меня краска, честное слово, покрасила бы стены. Меня даже посетила мысль, а не натянуть ли для маскировки дурацкий наряд, как тогда в Гленскехи, чтобы сходить в магазин типа «сделай сам». Но тут я вспомнила о данном Фрэнку обещании никуда из дому не уходить и ограничилась тем, что отчистила от пыли заднюю стенку бачка.

Я еще вспомнила его слова. «Но только не от тебя…» После операции «Весталка» я ушла из убойного. «Бытовуха», может, и не лучшее место по сравнению с ним, но там меньше крови. Хотя что я говорю, дело ведь не в количестве. Здесь все просто: кто-то либо кого-то ударил, либо нет. Остается лишь выяснить, кто именно, и заставить буяна утихомириться. Не приходится заморачиваться, и тем этот отдел полезен. А мне меньше всего были нужны заморочки. Господи, я устала подвергать себя риску, устала от чертовых этических дилемм и непредвиденных последствий. Что с вами, на хрен, такое? Вам что, больше нравится штаны протирать по кабинетам?

Симпатичная служебная форма, чистая и отутюженная, повешенная на дверь платяного шкафа в ожидании понедельника, вызвала у меня тошноту. В конце концов вид ее мне сделался невыносим, и я снова бросила ее в шкаф и яростно захлопнула дверцу.

Сами понимаете, даже занимаясь уборкой, я не могла выбросить из головы убитую девушку. Казалось, ее лицо несло в себе некий ключ к тайне, некое зашифрованное послание, которое только мне дано прочесть, если, разумеется, достанет сообразительности или хватит времени, чтобы этот ключик заметить. Окажись я сейчас в убойном отделе, я наверняка стащила бы сделанный на месте преступления снимок или ксерокопию ее документов, чтобы рассмотреть дома, в спокойной обстановке. Сэм наверняка принес бы их мне, если его попросить, однако я не стала этого делать.

В течение трех дней Купер произведет аутопсию. От этой мысли мне стало не по себе. Я ни разу не видела женщин, так на меня похожих. В Дублине полно страхолюдных девиц, которые, ей-богу, все для меня на одно лицо или по крайней мере происходят из одного и того же флакона с автозагаром. И пусть я не отношусь к числу пятизвездочных красоток, зато глядя на меня, не скажешь, что я из инкубатора. Мой дед по матери был французом, и редкое сочетание французской и ирландской крови дает о себе знать. У меня нет ни братьев, ни сестер, зато масса теток и дядек и соответственно целый легион кузенов и кузин. Однако никто из них и близко не похож на меня.

Родителей не стало, когда мне было всего пять лет. Мать пела в кабаре, отец был журналистом. Дождливой декабрьской ночью он вез ее на машине после выступления в Килкенни. Дорога была скользкой, и они слетели в кювет. Машина перевернулась трижды — видимо, отец гнал на большой скорости, — и лежала вверх колесами на поле, пока один фермер, заметив свет фар, не подошел ближе посмотреть, в чем дело. Отец умер на следующий день, мать не донесли даже до машины «скорой помощи».

Я сразу рассказываю людям эту историю, чтобы потом не возникало вопросов. Народ обычно не знает, что сказать, или, наоборот, впадает в сопливую сентиментальность («должно быть, ты по ним очень тоскуешь»), и чем лучше мы знакомы, тем дольше длится эта слезоточивая стадия. Никогда не знаешь, как отвечать. Потому что тогда мне было всего пять лет и с тех пор прошло двадцать пять. Думается, в таких случаях лучше всего ответить, что я уже более или менее смирилась с утратой. Жаль, что я не запомнила родителей получше и потому тоскую скорее не по конкретным людям, а по мысли о том, что у меня когда-то были родители. А еще по песням, которые пела мне мать, но я никому не признаюсь в этом.

Мне повезло. Тысячи других детей в подобных ситуациях попадают в приемные семьи или сталкиваются с кошмаром ремесленных школ для беспризорных детей. Уезжая в ту трагическую ночь в Килкенни, родители завезли меня в Уиклоу к тетке, сестре моего отца. Я помню, как всю ночь трезвонил телефон, как кто-то беспрестанно ходил по лестнице; помню шепот, доносящийся из коридора, звук работающего автомобильного мотора. Люди всю ночь входили и выходили, и эти короткие ночные часы показались мне бесконечно долгими, как годы.

Помню, как тетя Луиза посадила меня в полутемной гостиной и объяснила, что мне придется у них пожить, потому что мои мама и папа не вернутся.

Тетушка была намного старше моего отца. У них с мужем, моим дядей Жераром, своих детей не было. Он был историком, они часто играли в бридж. Мне кажется, они так и не освоились с мыслью, что я живу в их доме, — выделили мне свободную комнату с высокой двуспальной кроватью, фарфоровыми безделушками и репродукцией боттичеллиевской Венеры. Они не на шутку встревожились, когда я подросла и захотела развесить в спальне плакаты с рок-звездами. Двенадцать с половиной лет они кормили меня, отвозили в школу, на гимнастику и на музыку, коротко, но ласково гладили по головке, когда я оказывалась на расстоянии вытянутой руки, и не слишком докучали своим вниманием. В знак благодарности я сделала все, чтобы они никогда не узнали, что я прогуливала уроки, падала оттуда, куда забираться не следовало, что меня оставляли в школе после уроков, что начала курить.

У меня было счастливое детство, хотя многие приходят в ужас, когда я так говорю. Первые несколько месяцев я обычно уходила в дальнюю часть сада, где сидела и рыдала до рвоты или набрасывалась с бранью на соседских ребятишек, пытавшихся подружиться со мной. Но дети — прагматичные создания и быстро приходят в себя даже после более страшных потрясений, нежели сиротство. Как ни велико было мое горе, бившая ключом жизнь взяла свое. Соседская Эмма висла на заборе, поглядывая на мой новенький ярко-красный велосипед, сверкавший на солнце, и на полудиких котят, обитавших в садовом сарае, наблюдая, как они копошатся, ожидая, когда я наконец проснусь и выйду из дома поиграть. Я рано открыла для себя простую истину: тоскуя о потерянном, недолго потерять самое себя.

Мне помог особый эквивалент метадона (меньше привыкания, не так заметно, вряд ли доведет до сумасшествия): ностальгия по тому, чего у меня отродясь не было. Когда я с новыми друзьями покупала в магазине шоколадку, то всегда оставляла половинку для моей воображаемой сестры (я хранила эти половинки на дне платяного шкафа, где они превращались в липкие лужицы, натекавшие в обувь). Я оставляла для нее место на моей двуспальной кровати, когда у меня не ночевала Эмма или кто-то еще. Когда несносный Билли Макинтайр, сидевший в классе позади меня, вытирал сопли о мои косички, мой воображаемый брат задавал нахалу хорошую взбучку, пока я сама не научилась давать обидчикам отпор. В моем воображаемом мире взрослые смотрели на нас троих, на наши одинаковые черноволосые головки и вздыхали: «Это надо же, они точная копия друг дружки!»

И дело не в том, что я нуждалась в любви, ничего подобного. Мне лишь хотелось, чтобы в моей жизни был человек, который меня никогда не покинет, чей взгляд служил бы гарантией, твердым обещанием того, что мы всю жизнь будем вместе. На фотографиях только я замечаю сходство с матерью, остальные не находят в нас ничего общего. Не знаю, можете ли вы себе это представить. У всех моих школьных друзей отцовские носы или волосы как у матери, или глаза как у сестры. Даже Дженни Бейли, жившая в приемной семье, была похожа на одноклассниц, словно она им двоюродная сестра (учтите, это были восьмидесятые годы, и в Ирландии все в той или иной степени были друг другу родней).

В детстве я постоянно напускала на себя страхи, и отсутствие сходства с кем-либо было для меня сродни потере собственного отражения в зеркале. Мне казалось, будто я нахожусь в этом мире по какому-то недоразумению. Я могла появиться откуда угодно: меня могли подбросить на Землю инопланетяне, или подменить в колыбели эльфы, или вырастить в пробирке в какой-нибудь секретной лаборатории ЦРУ.

Если бы эта загадочная девушка вошла однажды утром в наш класс, радости мне хватило бы на год вперед. Но она не вошла и я выросла, научилась владеть собой и перестала забивать голову всякой чепухой. И вот теперь, как гром среди ясного неба, у меня появилась копия, а мне почему-то нерадостно. Я привыкла быть собой: одна, никаких связей. Эта девушка казалось мне чем-то вроде наручников — кто-то невидимый защелкнул их на моем запястье, причем так сильно, что они врезались в плоть до самой кости.

Главное, я знала, как она присвоила себе имя Лекси Мэдисон. Внезапно меня осенило, словно в голове у меня со звоном разбили бутылку; осенило с такой ясностью и четкостью, будто все случилось со мной. И это тоже мне не понравилось. Где-нибудь в городе — в баре, или в переполненной пивной, или в магазине — мог прозвучать чей-то голос: «Лекси? Лекси Мэдисон? Боже, сто лет тебя не видела!» После чего важно осторожно следовать правилам игры и небрежно задавать правильные вопросы. «Это было так давно, я даже не помню, когда мы с тобой в последний раз виделись…» Глядишь, и выудил из собеседника, все, что нужно. Она была далеко не дура, Лекси Мэдисон.

Большинство дел об убийстве превращается в бесконечную битву умов — здесь все было иначе. Впервые моим реальным противником стал не убийца, а жертва: непокорная, упорно хранящая свои тайны, моя соперница во всех отношениях.

В субботу ближе к обеду я уже настолько исполнилась решимости, что забралась на кухонный стол, сняла с полки коробку из-под обуви и, вывалив на пол хранившиеся в ней документы, стала перебирать их в поисках свидетельства о рождении. Мэддокс Кассандра Джинни. Пол женский. Вес шесть фунтов десять унций. Близнецов нет.

— Идиотка! — отругала я себя и снова полезла на стол, чтобы положить бумаги обратно.

Днем ко мне заглянул Фрэнк. Я все еще не отошла от приступа гиперактивности — моя квартирка слишком мала, приводить в порядок было больше нечего. Поэтому я искренне обрадовалась, услышав в домофоне его голос.

— Какой сейчас год? — спросила я, когда он поднялся на лестничную площадку. — Как зовут президента?

— Хватит дурить, — сказал он и одной рукой обнял меня за шею. — У тебя симпатичная квартирка, вот и играй в ней. Можешь изображать из себя снайпера, сидящего в засаде. Главное, не пошевелить при этом ни единым мускулом и писать в бутылку. А я принес тебе все необходимое.

Он протянул мне битком набитый пакет с логотипом супермаркета «Теско». Внутри оказалось все, что нужно для выживания: шоколадное печенье, сигареты, молотый кофе и две бутылки вина.

— Ты золото, Фрэнк, — похвалила я. — Ты меня прекрасно изучил.

Это уж точно, четырех лет хватило — Фрэнк запомнил даже, что всем прочим сигаретам я предпочитаю легкие «Лаки-страйк». Ощущение малоприятное, но он за этим сюда и пожаловал.

— Штопор найдется? — поинтересовался Фрэнк.

Я тотчас включила антенны. Надо сказать, алкоголь я переношу нормально и пьянею медленно, однако нелишне намекнуть Фрэнку, что я не такая дура и не собираюсь напиваться в его обществе. Я протянула ему штопор и отправилась за бокалами.

— Милая у тебя квартирка, — похвалил мой гость, разливая первую бутылку. — Я боялся, что ты обитаешь в навороченной хазе — сплошной хром, стекло и все такое прочее.

— Это на жалованье-то служащего полиции?

Цены на недвижимость в Дублине почти такие же, как в Нью-Йорке, с той лишь разницей, что в Нью-Йорке вам и деньги платят соответствующие. Мое скромное жилище представляет собой средних размеров комнату на верхнем этаже перестроенного дома в георгианском стиле. В ней сохранился старый камин с кованой решеткой и имеется достаточно места для матраца-футона, дивана и всех моих книг. В одном углу пол слегка скошен, под крышей обитает семейство сов, а из окна открывается потрясающий вид на пляж Сэндимаунт. Лично мне нравится.

— На жалованье двух служащих полиции. Разве ты не встречаешься со своим другом Сэмми?

Я села на футон и протянула ему два бокала — мой и его, чтобы он налил вина.

— Всего пару месяцев. Мы пока не живем вместе.

— Я думал, ваш роман длится дольше. В четверг мне показалось, он всячески старался оградить тебя от бед. Вы действительно любите друг друга?

— Это тебя не касается, — ответила я, чокаясь с Фрэнком. — Твое здоровье. А теперь признавайся: зачем пришел?

Фрэнк одарил меня обидчивым взглядом.

— Да вот решил: вдруг тебе скучно? Как-то неловко, что из-за меня ты сидишь в четырех стенах, да еще одна…

Я ответила томным взглядом. Он понял, что меня не проведешь, и улыбнулся.

— Ты слишком умна, что порой тебе же самой вредит, тебе известно об этом? Вдруг ты проголодалась бы, заскучала или тебе отчаянно захотелось бы курить, и ты отправилась бы на улицу? Шансы встретить кого-то из тех, кто знает убитую, практически равны нулю, и все-таки зачем лишний раз искушать судьбу?

Что ж, звучит правдоподобно, но у Фрэнка есть привычка забрасывать приманку сразу в нескольких местах, чтобы отвлечь внимание от спрятанного где-то крючка.

— У меня по-прежнему нет никакого желания заниматься тем, что ты предлагаешь.

— Понимаю, — невозмутимо отозвался Фрэнк и, сделав глоток вина, поудобнее устроился на диване. — Кстати, я тут имел разговор с начальством, и теперь это совместное расследование: убойного отдела с нами. Или приятель уже сказал тебе?

Сэм ничего мне не говорил. Последние две ночи он спал у себя. «Мне в шесть вставать, а ты спи, тебе незачем просыпаться в такую рань. Скажешь, когда нужно будет прийти. Надеюсь, не будешь скучать без меня?» Я не видела его с того дня, как мы встретились у полуразрушенного дома.

— Предполагаю, что все в восторге, — ответила я. Совместные расследования — сущий геморрой. Еще не было случая, чтобы они не вылились в бессмысленное перетягивание одеяла на себя.

Фрэнк пожал плечами:

— Ничего, как-нибудь переживут. Хочешь послушать, что мы нарыли по этой девушке?

Конечно, я хотела. Хотела, как алкоголик жаждет выпивки. В этот момент мне было даже наплевать на идиотизм происходящего.

— Давай рассказывай, — отозвалась я, — раз уж пришел.

— Отлично, — произнес Фрэнк и полез в пакет за сигаретами. — Итак. Эта пташка прилетает в наши края в феврале 2002 года; делает себе свидетельство о рождении на имя Александры Мэдисон и открывает счет в банке. Затем с помощью свидетельства о рождении, справки об открытии банковского счета и своего личика забирает твои документы из Дублинского университета и переводится в Тринити-колледж, якобы с тем чтобы писать диссертацию по английской литературе.

— Смекалистая особа, — прокомментировала я.

— Смекалистая, верно. Изобретательная и умевшая убедить кого угодно. Я бы сказал, редкостный талант. Аж зависть берет. За социальными пособиями не обращалась, что разумно с ее стороны. Устроилась на работу в городское кафе, летом работала полный день, затем в октябре вернулась в Тринити. Название ее диссертации — тебе оно явно понравится — «Другие голоса: личность, тайна и истина». О женщинах, которые писали под псевдонимами.

— Мило, — похвалила я. — И не без чувства юмора.

Фрэнк недоуменно посмотрел на меня.

— С чего это ты на нее окрысилась, детка? — секунду помолчав, спросил он. — Мы ведь лишь обязаны выяснить, кто ее убил.

— Ты обязан. Не я. Есть еще что-нибудь?

Он покрутил в руках сигарету, затем вытащил зажигалку.

— Значит, так: она учится в Тринити. Сходится с четырьмя другими аспирантами, как и она, занимающимися английской литературой. Общается исключительно с ними. В прошлом сентябре один из них получает в наследство дом от брата своего деда. Все пятеро переезжают в этот дом. Уайтторн-Хаус — так он называется — неподалеку от Гленскехи, примерно в полумиле от заброшенной сторожки. В субботу вечером она уходит на прогулку и не возвращается. Остальные четверо подтверждают алиби друг друга.

— Все это ты мог рассказать мне по телефону, — подвела я итог сказанному.

— Верно, — подтвердил Фрэнк, копаясь в кармане куртки. — Но тогда я не смог бы показать тебе кое-что. Вот они — «фантастическая четверка», ее приятели.

Он вытащил из кармана пачку фотографий и веером разложил на столе.

Одна из них представляла собой моментальный снимок, сделанный зимним днем. Серое пасмурное небо, присыпанная снегом земля. Пять человек стоят перед внушительным особняком в георгианском стиле. Голова к голове, волосы растрепаны порывом ветра. Лекси стоит посередине. Смеется. На ней все тот же бушлат. В голове мелькает безумная мысль: когда это я?

Фрэнк с интересом наблюдает за мной, словно охотничий пес.

Я положила снимок на стол.

Остальные фото сделаны с какого-то домашнего видео: контуры смазаны, людей явно снимали в движении. Отпечатаны в убойном отделе: тамошний принтер всегда оставляет полоску поперек верхнего правого угла. Четыре снимка. Четыре увеличенные фотографии лиц, снятых в той же комнате на фоне безвкусных обоев в цветочек. В комнате стоит высокая елка, но без украшений. Она виднеется в углу двух снимков, сделанных накануне Рождества.

— Дэниел Марч, — пояснил Фрэнк. — Обрати внимание, не Дэн и не, Боже упаси, Дэнни. Дэниел. Именно он получил в наследство дом. Единственный ребенок из старой англо-ирландской семьи, сирота. Его дед потерял большую часть денег в биржевых спекуляциях в пятидесятые годы, но кое-что у него осталось, чтобы обеспечить малышу Дэнни небольшой доход. У него стипендия, так что оплачивать учебу ему не надо. Тема его кандидатской — я не шучу! — «Неодушевленный предмет в роли сказителя в эпической поэзии раннего Средневековья».

— Значит, не дурак, — заметила я.

Дэниел был огромным парнем: метр девяносто с гаком, соответственно сложенный, с блестящими черными волосами и квадратной челюстью. Он сидел в старомодном кресле, осторожно вынимая из коробки елочный шар и глядя прямо в объектив. Его одежда — белая рубашка, черные брюки и мягкий серый джемпер — смотрелась изысканно и дорого. Глаза, взятые крупным планом, за стеклами очков без оправы казались серыми и холодными как камень.

— Определенно не дурак. Пожалуй, самый умный из них. За ним тебе придется присматривать повнимательнее.

Я оставила слова Фрэнка без ответа.

— Джастин Мэннеринг, — продолжил он. Джастин обмотался гирляндой елочных огоньков и словно не знал, как из нее выпутаться. Он тоже был высок, но в отличие от Дэниела тощ и напоминал вопреки возрасту пожилого университетского преподавателя: короткие мышиного цвета волосы, уже начинающие редеть, маленькие очки без оправы, вытянутое доброе лицо. — Родом из Белфаста. Его кандидатская посвящена возвышенной и земной любви в литературе эпохи Возрождения. Интересно, что он имеет в виду под «земной». Подозреваю, она стоила бы пару фунтов за минуту. Мать умерла, когда ему было семь лет. Отец повторно женился. У Джастина два сводных брата, и домой он ездит крайне редко. Но папочка — папочка у него адвокат — по-прежнему оплачивает его учебу и каждый месяц присылает деньги. Неплохо, правда?

— Он не виноват, что его родители имеют денежки, — рассеянно отозвалась я.

— При желании, черт возьми, можно бы найти и работу. Лекси давала частные уроки, проверяла контрольные, следила на экзаменах, чтобы народ не списывал. А до этого, пока они не переехали в Гленскехи и регулярно ездить в город стало сложно, работала в кафе. Разве ты не подрабатывала, когда училась в колледже?

— Я работала в баре. Брр, жутко вспомнить. Ни за что бы не взялась за эту подработку, будь у меня выбор. Вряд ли кому-то идет на пользу, если его постоянно щиплют за зад подвыпившие бухгалтеры.

Фрэнк пожал плечами:

— На дух не переношу тех, кому все в мире достается бесплатно. Кстати, вот типичный пример: Рафаэл Хайленд, он же Раф. Самовлюбленный засранец. Папочка — хозяин коммерческого банка, родом из Дублина. В семидесятые переехал в Лондон. Маман — светская львица. Они развелись, когда мальцу было шесть лет, и быстренько сбагрили его в школу-интернат. Интернаты менялись примерно раз в два года, когда папочка поднимался в бизнесе в очередной раз и мог раскошелиться на более солидную школу. Раф живет на денежки своего доверительного фонда. Тема диссертации: «Образы бунтарей в английской драматургии эпохи короля Якова Первого».

Раф возлежал на диване с бокалом вина в руке. На голове колпак Санта-Клауса. Он прекрасно исполнял роль украшения фотокомпозиции. Парень был просто до неприличия красив — той красотой, которая вызывает у большинства юношей навязчивое желание говорить гадости, причем нарочито грубым басом. Того же роста и телосложения, что и Джастин, вот только черты лица более резко очерчены. Весь какой-то золотистый: густые светлые волосы, загорелая кожа, продолговатые глаза оттенка чая со льдом под тяжелыми, полуопущенными веками — он напоминал маску из саркофага какого-нибудь древнеегипетского царя.

— Ух ты! — вырвалось у меня. — Вот уж не думала, что там водятся такие красавчики.

— Если будешь хорошо себя вести, я не стану говорить твоему парню о том, что ты только что сказала. Парень, похоже, бабник еще тот, — отозвался Фрэнк. Впрочем, чего еще от него ждать. — Последняя по счету, но не по значимости: Абигайл Стоун. Можно просто Эбби.

Далеко не красавица — маленького роста, каштановые волосы до плеч, курносый нос, — но было в ее лице, в форме бровей и губ, нечто привлекательное, словно она чему-то удивлялась, отчего так и хотелось взглянуть на нее еще раз. Она сидела перед камином, нанизывая на нитку поп-корн, и при этом искоса смотрела на того, кто ее снимал — по всей видимости, Лекси, — и размытое изображение руки навело меня на мысль, что Эбби только что швырнула в нее пригоршню попкорна.

— С Эбби совершенно другая история, — продолжил Фрэнк. — Она из Дублина. Отец неизвестен. Когда девчонке было десять, мать отдала ее в учреждение социальной опеки. Эбби с отличием окончила школу, поступила в Тринити, прекрасно училась и получила диплом с отличием. Диссертацию пишет на тему «Классовые различия в литературе Викторианской эпохи». Раньше зарабатывала на жизнь уборкой офисных помещений и репетиторством. Теперь ей не нужно платить за квартиру — Дэниел не берет с них денег. Немного зарабатывает консультациями в колледже и помогает своему научному руководителю. Вы с ней поладите.

Даже захваченная врасплох, эта четверка вызывала желание снова и снова ее разглядывать. В какой-то степени тому причиной была светлая, праздничная атмосфера. Казалось, мой нос уловил запах свежей выпечки, а ухо — звуки рождественских песенок на заднем плане. Все четверо так и просились на поздравительную открытку, отчасти из-за того, как были одеты — строго, почти пуритански. На парнях рубашки ослепительной белизны, аккуратно заправленные в брюки. Длинная шерстяная юбка Эбби прикрывает колени. Когда я сама была студенткой, наша одежда смотрелась так, будто ее слишком часто стирали в убогой прачечной самообслуживания дешевым стиральным порошком, что в принципе соответствовало истине. Эти четверо были такие чистые, что становилось даже чуточку страшно. По отдельности каждый смотрелся бы серо и уныло, но вместе взятые… Вместе взятые, они производили иное впечатление: спокойный, невозмутимый взгляд четырех пар глаза делал их похожими на пришельцев иной эпохи, далекой и слегка пугающей. Подобно большинству детективов — и Фрэнк это знал — я никогда не смогла бы отвести глаз от того, что мне не удавалось постичь до конца.

— Интересная компания, — заметила я.

— Странная компания, вот кто они такие, если верить остальным с кафедры английской филологии. Четверо из них познакомились в колледже, сразу как поступили. Дело было без малого семь лет назад. С тех пор они неразлучны. У них нет времени ни для кого другого. Их не слишком любят на факультете — студенты считают, что они чересчур задирают нос. Наша героиня каким-то удивительным образом сумела сойтись с ними сразу, как только поступила в Тринити. С ней пытались знакомиться и другие студенты, но она не проявила к ним ни малейшего интереса. Ее с первого взгляда привлекла именно эта четверка.

Мне было понятно почему — и соответственно вызвало у меня невольную симпатию к ней. Кем бы ни была эта девушка, ее отличал хороший вкус.

— Что ты им сказал?

Фрэнк улыбнулся:

— Когда она дошла до сторожки и потеряла сознание, то из-за шока и переохлаждения впала в состояние гипотермической комы. Пульс существенно замедлился — из чего следует, что любой, кто ее нашел бы, мог посчитать ее мертвой, верно я говорю? — и кровотечение остановилось. По словам Купера, «в клиническом отношении это смехотворно, но вполне может убедить профана, не имеющего медицинских знаний». Что лично меня вполне устраивает. Пока что особой проблемы из-за таких вещей не возникло.

Он закурил и выпустил к потолку несколько колечек дыма.

— Она все еще находится без сознания, и совсем недавно ее жизнь висела на волоске. Скорее всего она выкарабкается, хотя точно сказать трудно.

— Им наверняка захочется увидеть ее, — заметила я.

— Они уже просили об этом. К сожалению, из соображений тайны следствия мы пока не можем сообщить о ее точном местонахождении.

Фрэнку явно нравилась придуманная им версия.

— И как они восприняли отказ? — полюбопытствовала я.

Фрэнк на какое-то время задумался: сидел и курил, откинув голову на спинку дивана.

— Они в шоке, — наконец ответил он. — Что и следовало ожидать. Другое дело, отчего они в шоке? Оттого, что их подругу пырнули ножом, или же оттого, что она может прийти в себя и рассказать, как все было на самом деле? Они любезно соглашаются оказать полиции помощь, отвечают на все наши вопросы, вроде бы как ничего не утаивают. Лишь потом начинаешь понимать, что фактически они сказали не слишком-то много. Странная это компания, Кэсс, очень странная. Хотел бы услышать, что ты скажешь о них.

Я сложила фотографии в стопку и протянула собеседнику.

— Отлично, — произнесла я. — Зачем тебе понадобилось приходить ко мне и показывать это?

Он снова пожал плечами и сделал невинные глаза.

— Думал, вдруг ты кого узнаешь. Это позволило бы нам взглянуть под другим углом…

— Нет, я никого не узнаю. Признавайся честно, Фрэнки: чего ты хочешь?

Он вздохнул, постучал фотоснимками по столешнице, чтобы получилась аккуратная пачка, и спрятал в карман.

— Хочу знать, не трачу ли я напрасно время. Хочу знать, уверена ли ты на все сто процентов, что желаешь в понедельник вернуться на работу, к себе в «бытовуху», и забыть о том, что случилось.

Куда только девались его коронные шутки-прибаутки. Я давно успела изучить Фрэнка и знаю: такое происходит с ним в те минуты, когда он становится особенно опасен.

— Не уверена, что смогу забыть увиденное, — призналась я, осторожно подбирая слова. — Я выбита из колеи. Происходящее мне совсем не нравится, и я не хочу принимать в этом участие.

— Уверена? Я последние два дня только и делал, что пахал как вол, выясняя возможные подробности жизни Лекси Мэдисон…

— Чем тебе в любом случае пришлось бы заниматься. Не надо валить все на меня.

— …и если ты абсолютно уверена, то какой смысл тратить твое и мое время, развлекая меня.

— Это ты хотел, чтобы я развлекала тебя, — парировала я. — Всего лишь в течение трех дней, никаких обязательств, и так далее и тому подобное.

Фрэнк задумчиво кивнул.

— Тебе нравится работать в «бытовухе»? Ты уверена?

Беда в том, что подлец — а у него несомненный талант к такого рода вещам — сумел задеть меня за живое. А может, дело в другом: я была рада снова видеть Фрэнка, его улыбку, слышать его голос. Я словно перенеслась в те времена, когда служба в полиции казалась мне верхом мечтаний. Мне вновь захотелось с разбегу окунуться в нее с головой. А может, во всем виноват пьянящий весенний воздух. Или моя неспособность слишком долго предаваться страданиям.

Что бы то ни было, у меня возникло такое чувство, будто я наконец проснулась после долгого сна, отчего одна только мысль о том, что в понедельник снова придется вернуться в «бытовуху» — правда, Фрэнку лучше об этом не знать, — вызвала у меня что-то вроде нервной чесотки. Я сидела в одном кабинете с типом по имени Магер — он носил джемперы для игры в гольф и считал своим долгом отпускать шуточки в адрес любого, у кого отсутствовал ирландский акцент. А еще он громко сопел, когда садился печатать, и внезапно я поняла, что не выдержу в его обществе и часа, чтобы не запустить ему в голову степлером.

— Скажи на милость, при чем здесь наше убийство? — спросила я.

Фрэнк затушил в пепельнице сигарету.

— Да так. Та Кэсси Мэддокс, которую я знал, вряд ли горела бы желанием перебирать бумажки с девяти до пяти. Вот и все.

Неожиданно мне захотелось выставить его вон из моего дома. От присутствия Фрэнка моя квартирка сделалась еще более тесной и потому опасной.

— Понятно — сказала я и, подхватив бокалы, понесла к мойке. — Значит, мы редко видимся.

— Кэсси! — услышала я за спиной его голос в самой сладчайшей вариации. — Какая муха тебя укусила?

— Я обрела личного спасителя в лице Иисуса Христа, — ответила я и с грохотом поставила бокалы в мойку. — Он не одобряет, когда людям дурят головы. Мне пересадили мозги. Я подцепила коровье бешенство, меня ударили ножом, я повзрослела и поумнела. Можешь называть это как угодно, Фрэнк, но лично я не знаю, что со мной. Знаю лишь одно — пусть ради разнообразия в моей жизни будет покой, а твое гребаное дело и твоя гребаная идея вряд ли мне его принесут. Ну, теперь понял?

— Что ж, и то правда, — согласился Фрэнк непробиваемым тоном, и я почувствовала себя полной идиоткой. — Как скажешь. Если я пообещаю больше не говорить о деле, плеснешь мне еще вина?

Чувствуя, как у меня дрожат руки, я на полную мощность открыла кран и ничего не ответила.

— Почему бы нам не наверстать упущенное? Как ты сама сказала, мы редко видимся. Будем брюзжать на погоду, я покажу тебе снимки моего сынишки, ты расскажешь мне о своем новом приятеле. Кстати, куда делся тот, как его там, с которым ты раньше встречалась, — кажется, адвокат? Мне всегда казалось, что он безнадежно отстал от жизни и тебе не пара.

Эйдан пропал из моей жизни, когда я начала работать под прикрытием. Он бросил меня, когда я перестала приходить на свидания, не объясняя причин, перестала рассказывать о том, что случилось со мной за день. Он надулся и заявил, что меня больше интересует работа, чем он.

Я сполоснула бокалы и поставила сушиться.

— Или тебе нужно побыть одной, чтобы все как следует взвесить? — добавил Фрэнк участливым тоном. — Это я могу понять. Такие решения не принимаются сгоряча.

Я не выдержала и рассмеялась. Фрэнк, если захочет, порой бывает жутким болваном. Если его сейчас выставить, он того и гляди решит, что я готова принять его безбашенную идейку.

— Ну ладно, — сказала я. — Уговорил. Наливай себе хоть все вино, какое есть. Но если ты хотя бы раз заикнешься о деле, я дам тебе под зад коленкой. Договорились?

— Отлично, — обрадовался Фрэнк. — От кого еще дождешься такой щедрости?..

— Тебя я готова в любое время поить на халяву.

Я вытащила бокалы обратно и протянула ему, один за другим. Фрэнк насухо вытер их рукавом и потянулся за бутылкой.

— Итак, — начал он, — и как тебе наш Сэмми?

Мы допили первую бутылку и перешли ко второй. Фрэнк поведал мне последние сплетни из отдела секретных операций, которые обычно не доходят до других отделов. И пусть я прекрасно знала, чем он там занимается, все равно было приятно вновь услышать знакомые фамилии, профессиональный жаргон, только нам понятные шутки и короткие, рубленые фразы. Мы сыграли в игру под названием «А ты помнишь?»: поговорили о том времени, когда я работала под его началом. Я была на одной вечеринке, а ему срочно понадобилась информация. Он отправил агента сыграть роль отвергнутого поклонника, и тот стоял и жалобно звал меня под окном («Ле-е-е-е-кси!»), пока я к нему не вышла.

Или другой случай: когда мы с ним обсуждали дальнейшие планы на скамейке на Меррион-сквер, и я увидела, как в нашу сторону направляется кто-то из моих знакомых, и тогда заорала во всю мощь легких, обругала Фрэнка старым извращенцем и убежала прочь. Вскоре я поняла: хочется мне того или нет, но я получаю удовольствие от общения с бывшим начальником. Когда-то мой дом был полон людей — ко мне приходили друзья и мой старый приятель, который засиживался у меня допоздна, — на заднем плане звучит негромкая музыка и все слегка под хмельком. Увы, как давно это было. В последнее время у меня появлялся разве что Сэм. Я давно уже так не смеялась, давно не чувствовала себя так легко.

— Кстати, — задумчиво произнес Фрэнк и, прищурившись, заглянул в свой бокал. — Ты еще не сказала «нет».

У меня даже не было сил разозлиться.

— Разве я сказала нечто такое, что отдаленно напоминает «да»? — парировала я.

Фрэнк щелкнул пальцами.

— Знаешь, у меня есть одна идея. Завтра вечером у нас состоится предварительное совещание. Почему бы тебе не прийти? Вдруг это повлияет на тебя и ты согласишься работать с нами?

Ага, так я и знала. Вот он, крючок, спрятанный среди приманки, вот оно, истинное намерение под видом шоколадного печенья и заботы о моем эмоциональном здоровье.

— Господи, Фрэнк! Думаешь, мне непонятно, к чему ты клонишь?

Фрэнк ухмыльнулся, но пристыженности в его лице я не заметила.

— А что? Как говорится, попытка не пытка. Серьезно, рекомендую тебе прийти. До понедельника все равно никто не возьмется за это дело, только мы с Сэмом. Посидим, поболтаем о том, что имеем на сегодняшний день. Неужели тебе не интересно?

Еще как интересно! В том, что рассказал мне Фрэнк, не хватало одного: что, собственно, представляла собой убитая девушка. Я снова закурила.

— Ты серьезно думаешь, что мы справимся? — спросила я.

Фрэнк задумался. Налил себе, жестом предложил наполнить мой бокал, но я отрицательно покачала головой.

— Будь это обычный случай, — ответил он, садясь на диван, — я бы сказал, что скорее всего не справимся. Но случай необычный и у нас имеется пара-тройка преимуществ помимо очевидного. С одной стороны, убитая прожила здесь всего три года, что существенно облегчает нашу задачу — не нужно искать родителей или братьев с сестрами, не рискуешь наткнуться на одноклассницу, которая начнет расспрашивать, помнишь ли ты первый школьный бал. Кроме того, не похоже, чтобы за три года она обросла знакомствами: вращалась в узком кругу, училась на малочисленном факультете, лишь раз устраивалась на работу, — а значит, у нам нет необходимости допрашивать массу родственников, друзей или коллег.

— Она аспирантка, Фрэнк, занималась английской литературой, — заметила я. — Я ничего не смыслю в литературе. Помню лишь кое-что еще со школы. Не говоря уже о профессиональном жаргоне.

Фрэнк пожал плечами:

— Так и Лекси, насколько нам известно, не слишком в этом разбиралась, однако ей удалось сойти за свою в узких кругах. Удалось ей, удастся и тебе. Слава Богу, не фармацевтика или машиностроение. Если начнешь тормозить, легко сослаться на посттравматический шок или частичную потерю памяти. Не волнуйся, что-нибудь да придумаем.

— А если у нее был бойфренд?

Для меня такой поворот дела был бы совсем некстати. Есть вещи, к которым я совершенно не готова.

— Можешь спать спокойно — твоя девичья честь останется в неприкосновенности. Есть еще одна штука, которая сработает на нас: ты поняла, что фотографии сделаны с видеозаписей? У нашей героини был мобильник с видеокамерой, и, судя по всему, «великолепная пятерка» использовала его как камкодер. Качество изображений так себе, средней паршивости, но память телефона мощная, буквально нашпигована видеоклипами. На них можно увидеть всех пятерых, причем в самой разной обстановке: в магазине, на пикнике, дома, на улице — короче, везде. Таким образом, у нас имеется готовая подборка сведений: ее голос, пластика, жестикуляция, манеры, характерные словечки, характер отношений с четверкой. В общем, все, что надо. Кэсси, ты ведь у нас умница. Ты прекрасный тайный агент. Достаточно собрать все воедино, и мы получим уникальную возможность найти убийцу.

Он допил последние капли вина и потянулся за курткой.

— Было приятно повидаться с тобой, детка. Мой телефонный номер у тебя есть. Позвони, если решишь завтра прийти.

Сказал и вышел за порог.

Лишь когда захлопнулась дверь, до меня дошло: ведь я машинально спросила у него о парне убитой девушки, как будто пыталась найти в нашем плане уязвимое место, как будто я уже была в деле.

У Фрэнка есть удивительный дар вовремя поставить в разговоре точку. После его ухода я долго сидела у окна, тупо глядя на крыши домов. Лишь когда встала, чтобы налить себе вина, выяснилось, что он кое-что оставил для меня на кофейном столике.

А именно фотографию Лекси и ее друзей на фоне Уайтторн-Хауса. Зажав бутылку в одной руке и бокал — в другой, я подумала, не перевернуть ли мне снимок изображением вниз — пусть полежит так на столике до тех пор, пока Фрэнк не вернется за ним. Или лучше сразу сжечь? Поразмышляв с минуту, решила все-таки не сжигать фотографию в пепельнице. Вместо этого взяла ее в руки и снова отошла к окну.

Ей можно дать любой возраст. Она говорила, что ей двадцать шесть, но я бы дала и девятнадцать, и тридцать. На лице ни одной характерной отметины: ни морщинки, ни шрамика, ни оспинки от ветрянки. Что бы жизнь ни обрушивала на эту женщину, пока не подбросила ей Лекси Мэдисон, все, подобно мячику, отлетало прочь, таяло как утренний туман, не нарушая неприкосновенности и чистоты. Я выглядела старше: операция «Весталка» подарила мне первые морщинки и круги под глазами, которые не исчезают, даже если я хорошо высплюсь. Я почти наяву слышала голос Фрэнка: «Ты потеряла уйму крови и несколько дней провела в коме. Мешки под глазами — в порядке вещей, не пользуйся ночным кремом».

Застывшие рядом с ней соседи по дому смотрели на меня в упор и улыбались. Полы темных пальто треплет ветром, на шее у Рафа — огненно-алый шарф. Снимок был сделан под кривым углом: по всей видимости, фотоаппарат установили на какую-то подставку и воспользовались таймером. Никто не сказал им: «А теперь улыбочку!» В их улыбках было нечто глубоко личное, что предназначалось только для самих себя, для своих последующих воспоминаний, для меня.

За спиной у них, занимая почти полностью задний план снимка, виднелся Уайтторн-Хаус. Внешне он прост, массивный, в георгианском стиле, три этажа, окна, которые, чем выше этажом, тем кажутся меньше, отчего сам дом тоже как будто делается выше. Темно-синяя, местами облупленная дверь. Двойное каменное крыльцо. Три аккуратных ряда дымовых труб. На стенах побеги плюша почти до самой крыши. По обе стороны от двери колонны, а выше — веерообразное окно. Вот, пожалуй, и все украшения. Просто дом.

У моих соотечественников жажда обладания собственным домом в крови. Это их страсть, навязчивое желание. Сотни лет ирландцы зависели от прихоти землевладельца, который мог в любую минуту согнать их с земли. Стоит ли удивляться, что собственный дом стал для них главной жизненной целью. Иначе откуда у нас такие цены на недвижимость? Риелторы прекрасно знают: можно заломить полмиллиона фунтов за норку с одной спальней. Главное, сговориться друг с другом и убедить ирландца, что у него нет другого выбора. И тогда он продаст собственную почку или будет горбатиться на работе по сто часов в неделю, но денежки выложит.

А вот мне этот самый ирландский ген не достался — похоже, его вытеснил какой-нибудь французский. Вешать себе на шею мельничный жернов ипотеки — вы меня извините. Уж лучше жить на съемной квартире. Пара мешков для мусора плюс уведомление за четыре недели. Надоест, и я в любую минуту могу съехать.

Будь у меня желание купить дом, он был бы похож на Уайтторн-Хаус. Он не имеет ничего общего с безликими коробками, которые покупают все мои друзья. Риелторы обычно соловьем заливаются, расхваливая их. («Изысканный особняк, построенный по индивидуальному проекту в новом элитарном комплексе».) Идут эти архитектурные убожества по цене, в двадцать раз превышающей ваш годовой доход, и начинают разваливаться, стоит только застройщику сбагрить их с рук.

Дом на снимке был настоящий, без всякого компостирования мозгов — имелись в нем мощь, гордость, красота, которые переживут всякого, кто увидит его. В вихре снежинок побеги плюща и темные окна казались чуть размытыми. А тишина… Такая глубокая и всеобъемлющая. Казалось, стоит просунуть руку сквозь глянцевую поверхность снимка, и я смогу ощутить кожей зимний холодок.

Мне не надо было приходить в этот дом. При желании я могла бы сразу сказать, кто та девушка и что случилось с ней. Сэм сообщил бы мне, когда они выяснят, кто она такая на самом деле, или у них появится подозреваемый; в принципе он мог бы даже дать мне возможность посидеть на допросах. Положа руку на сердце, так бы все и закончилось — он узнал бы лишь ее настоящее имя и кто ее убил. А я до конца дней мучилась бы вопросами. Дом не выходил у меня из головы, сияя и подрагивая словно мираж, — волшебный замок, который дано лицезреть только раз в жизни, манящий и вечно ускользающий, и эти четверо, его верные стражи, что зорко берегут секреты, которые страшно произнести вслух. И лишь мое лицо было способно распахнуть для меня его двери. Стоит мне сказать «нет», как он моментально исчезнет, растворится в небытии.

До меня дошло, что я держу снимок всего в нескольких сантиметрах от собственного носа. Наверное, я просидела долго, потому что стало темнеть, а совы на чердаке приступили к своим вечерним музыкальным упражнениям. Я допила вино, глядя, как за окном постепенно чернеет море, а вдали, у самого горизонта, замигал маяк. Решив, что приняла уже хорошо и потому мне до лампочки, что он обо мне подумает, я отправила Фрэнку эсэмэску: «Во сколько у вас совещание?».

Спустя десять секунд пискнул мобильник. «В 7, там увидимся». Могу поспорить, он держал телефон наготове, потому что знал: что еще я могу сказать, кроме как «да»?

В тот вечером мы с Сэмом впервые поругались. Наверное, давно пора, если учесть, что мы встречались уже три месяца и за все это время между нами не было и пустяковой размолвки. А вот момент выбрали явно неудачный.

Мы с Сэмом сошлись вскоре после того, как я ушла из убойного. Не могу сказать даже, как так получилось. Тот период словно выпал у меня из головы. Помнится, я купила пару совершенно дурацких джемперов — такие обычно надевают лишь в тех случаях, когда хочется сжаться в комок под одеялом и не высовывать носа еще несколько лет, отчего я время от времени задавалась вопросом, правильно ли поступила, завязав очередную интрижку, а их у меня тогда было несколько.

С Сэмом нас свела операция «Весталка». Мы остались вместе даже после того, как весь мир вокруг меня рухнул к чертовой матери. Такое обычно случается, когда приходится расследовать случаи вроде этого. И не успело следствие подойти к концу, как я решила, что Сэм — настоящее золото, однако завязывать серьезные отношения не спешила ни с ним, ни с кем-то еще.

Он пришел в девять.

— Привет, — сказал Сэм, сопроводив слова поцелуем и медвежьими объятиями. Его щека была холодна от ветра. — У тебя тут вкусно пахнет.

Пахло у меня помидорами, чесноком и специями. На плите булькала кастрюля с водой, скворчал некий замысловатый соус, своей очереди ждала упаковка равиоли, и я решила воспользоваться многовековой женской мудростью. А именно: если тебе нужно сказать ему что-то неприятное, скажи это на сытый желудок.

— Как видишь, понемногу превращаюсь в настоящую хозяйку. Навела порядок, теперь готовлю ужин. А как у тебя прошел день? Все нормально?

— Вроде бы да, — уклончиво ответил он. — Мы все равно это дело распутаем.

Он снял пальто, и взгляд его упал на кофейный столик: винные бутылки, пробки, стаканы.

— Эй, уж не новый ли ухажер у тебя завелся в мое отсутствие?

— Ухажер, тоже мне скажешь! Фрэнк.

Улыбки как не бывало.

— Понятно, — буркнул Сэм. — И что ему было нужно?

Эх, а я-то надеялась преподнести ему эту новость после ужина! Черт, вроде бы сама детектив, а вот убирать за собой улики не научилась.

— Он хотел прийти к вам на совещание завтра вечером, — ответила я нарочито легкомысленным тоном, направляясь к духовке проверить, как там поживают мои чесночные гренки. — То есть прямо он не сказал, но и без того было понятно.

Сэм аккуратно сложил пальто и перекинул через спинку дивана.

— И что ты ему ответила?

— Я много об этом думала. Хотелось бы сходить.

— Как он только посмел, — негромко произнес Сэм. На лице его выступил не предвещавший ничего хорошего румянец. — Прийти сюда за моей спиной, давить на тебя, когда меня нет рядом…

— Да стой ты тогда на этом самом месте, я решила бы то же самое, — возразила я. — Или ты забыл, что я уже взрослая девушка? Не надо меня защищать.

— Не нравится мне твой приятель, — заявил Сэм. — Не нравится ход его мыслей, не нравится, как он работает.

Я захлопнула духовку.

— Он просто пытается раскрыть преступление. Если ты не согласен с его методами…

Сэм локтем убрал от лица волосы.

— Не в том проблема, — ответил он. — И раскрытие преступления здесь тоже ни при чем. Этот тип, Мэки… какое к нему отношение имеет наш случай? Почему я не видел его раньше, почему он не приходил и не раздавал указания направо и налево, чтобы помочь делу? Ему бы все в игры играть, вот он и явился сюда. Решил, а не забросить ли нам ее в самую гущу потенциальных убийц, а там посмотрим — что-нибудь да выгорит. Да у него крыша набекрень, ему бы к психиатру.

Я достала из буфета тарелки.

— И что с того? Что плохого в том, если я поприсутствую на вашем совещании? От вас не убудет.

— Засранец подначивает тебя — вот в чем дело. Или у тебя тоже проблемы с головой. А может, тебя подменили?

Меня словно ударило током. Я резко обернулась. Стало как-то не до ужина. Так и хотелось швырнуть в Сэма тарелками.

— Только не заводись, прошу тебя. Давай не будем.

— Ты первая начала. Твой приятель Мэки только взглянул на тебя и сразу смекнул, что тебя не придется долго уламывать на участие в этой авантюре.

Мне жутко не понравился собственнический тон Сэма, то, как он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги и сжав кулаки: мой случай, моя женщина. Я с грохотом поставила тарелки на кухонный стол.

— Мне плевать, что он там смекнул. И никого он не уламывал. И вообще он здесь ни при чем — твой Фрэнк со всеми его авантюрами. Да, он пытался на меня давить, а я послала его подальше.

— Но ведь ты намерена сделать именно то, чего он от тебя ждет. И это ты называешь «послала подальше»?

На какой-то миг я подумала, не приревновал ли он меня к Фрэнку. А если да, то что прикажете делать?

— Если же я не пойду на совещание, то поступлю так, как того хочешь ты. Как это понимать? Неужто ты теперь мне будешь приказывать, что и как делать? Это мое личное решение, и я туда пойду. Или ты считаешь, что сама я на такое не способна? Господи, Сэм, неужели ты и впрямь думаешь, что после того случая у меня отшибло мозги?

— Я так не говорил. Я всего лишь хотел сказать, что после того случая тебя не узнать. Как будто тебя подменили…

— Представь себе, не подменили. Ну давай приглядись — или это кто-то другой? Я работала под прикрытием еще до того, как меня задействовали в «Весталке». Так что давай не будем.

С минуту мы были готовы испепелить друг друга взглядами.

— Ну хорошо, хорошо, — негромко произнес Сэм. — Работала, я не спорю.

Он сел на диван и провел ладонями по лицу. Сэм показался мне таким несчастным, что у меня закололо в груди.

— Извини, что поднял эту тему, — сказал он.

— Я не собиралась с тобой ругаться, — ответила я. Коленки у меня тряслись. Я даже не заметила, как мы с ним сцепились, ведь по идее оба были на одной стороне. — Просто давай не будем про это, прошу тебя. Договорились?

— Кэсси, — сказал Сэм. На его круглой симпатичной физиономии застыло страдальческое выражение. — Я не могу. Что, если… Боже, вдруг с тобой что-то случится? Это ведь мое дело, мне его расследовать, а не тебе. Я должен поймать убийцу, иначе потом я сам себя не прощу.

Казалось, ему врезали под дых. А я не знала, то ли обнять его, то ли хорошенько лягнуть.

— А почему ты решил, что это не мое дело? — спросила я. — Девушка — мой двойник, Сэм. Вдруг убийца хотел пришить меня, а по ошибке зарезал ее? Откуда ты знаешь? Подумай сам, кто из нас двоих ему нужен: аспирантка, которая на досуге почитывает Шарлотту Бронте, или детектив, отправившая за решетку десяток человек? На кого у него был бы зуб?

Сэм ничего не ответил. Он участвовал вместе со мной в операции «Весталка», и нам обоим был известен по крайней мере один человек, который без лишних раздумий пустил бы меня в расход, — не сам, конечно, но киллера точно бы нанял. Сердце колотилось в груди, грозя разнести в щепки ребра.

— Ты думаешь… — наконец подал голос Сэм.

— Дело не в конкретном случае, — возразила я. — Дело совсем в другом. Мы тут сидим с тобой и разговариваем, а я тем временем уже по самое горло увязла в этом происшествии. Откуда нам знать, что может получиться? И мне бы не хотелось потом до конца дней вздыхать: мол, как я прохлопала такую возможность. Я сама себя не прощу.

Сэм поморщился.

— Ну, про конец дней это ты загнула, — тихо возразил он. — Сама увидишь, помяни мое слово. А убийцу я найду, обещаю.

Я прислонилась к кухонному столу и перевела дыхание.

— Верю. Извини, что так получилось, я не хотела.

— Если он, не дай Бог, хотел убить тебя, тем более не резон вмешиваться. Я и сам как-нибудь справлюсь.

Аромат, который до этого приятно щекотал ноздри, сменился резким, неприятным запахом. На плите что-то подгорало. Я выключила газ и передвинула кастрюли на задние конфорки — в любом случае в ближайшие минуты у нас вряд ли появится аппетит, — а сама уселась, скрестив ноги, на диване и повернулась лицом к Сэму.

— Ты разговариваешь со мной, как будто я твоя подружка. Забудь об этом, когда дело касается подобных вещей. Я такой же детектив, как и ты.

Он грустно улыбнулся:

— А быть той и другой одновременно ты не можешь?

— Хотелось бы, — ответила я и пожалела, что допила вино. Стаканчик Сэму явно не повредил бы. — Честное слово. Только не так, как ты себе представляешь.

Помолчав какое-то время, Сэм вздохнул и откинул голову на спинку дивана.

— Значит, ты не прочь рискнуть, — сказал он. — Я имею в виду план Мэки.

— Нет, — ответила я. — Просто хочу выяснить, кто она такая. Именно поэтому мне и хотелось бы прийти к вам завтра на совещание. Мэки со своей авантюрой тут ни при чем. Хочу узнать о жертве что-нибудь новое.

— Зачем тебе это? — не унимался Сэм. Он выпрямился и схватил меня за руки. Мне ничего не оставалось, как посмотреть ему в глаза. В голосе его слышались нервные, умоляющие нотки. — Какое она имеет к тебе отношение? Кто она тебе? Родственница? Подруга? Обыкновенная проходимка, вот кто она такая. Ей захотелось новой жизни, Кэсси, и, глядишь, подфартило, подвернулся такой шанс.

— Знаю, можешь мне ничего не объяснять. Лично на меня она произвела не слишком приятное впечатление. Думаю, встреться мы с ней при жизни, она бы точно мне не понравилась. Но в том-то и дело. Я хочу выбросить ее из головы, не желаю и дальше мучиться вопросом, что она за птица. Надеюсь, как только что-то прояснится, я пошлю все к черту и постараюсь забыть, как будто ее и не было.

— У меня тоже есть двойник, — неожиданно произнес Сэм. — Живет в Уэксфорде, по профессии инженер. Вот, собственно, и все, что я о нем знаю. Примерно раз в год кто-нибудь непременно подходит ко мне и говорит, что я вылитый он, и так и норовят назвать меня Бренданом. Обычно дело заканчивается смехом — кто-то просит разрешения снять меня на мобильник, чтобы потом показать Брендану. Вот, пожалуй, и все.

Я покачала головой:

— Не сравнивай.

— Это почему же?

— Начнем с того, что его никто не убивал.

— Не хочу сказать ничего плохого в его адрес, — возразил Сэм, — но если бы и убили, что мне до того? Ну разве что, если бы мне поручили расследование. Тогда другое дело.

— Эта девушка — моя проблема, — ответила я. Руки у Сэма большие и теплые, он сжимал ими мои, и, как обычно бывает в таких случаях, волосы упрямо свисали ему на лоб. Был весенний субботний вечер. По идее мы с ним должны были прогуливаться по пляжу где-нибудь за городом, и чтобы вокруг только волны и журавли. Или могли бы попытаться приготовить что-нибудь оригинальное и врубить на всю громкость музыку, или же забиться в уголок в каком-нибудь пабе, где пьяный народ горланит баллады, особенно после закрытия. — Не думай, что мне это нравится.

— Скажу честно, я чего-то недопонимаю. — Он опустил наши руки мне на колени и хмуро смотрел на них, машинально потирая большим пальцем косточку на моем указательном. — Лично для меня это классическое убийство, а что до совпадений, такое может случиться с каждым. Нет, конечно, что греха таить: когда я ее увидел, то здорово перепугался, но я подумал, что убили тебя. Как только стало ясно, что это не ты, я решил, что теперь все опять встанет на свои места. Если бы не вы с Мэки… Глядя на вас, можно подумать, что убитая девица имеет к тебе отношение. Как будто тут есть что-то личное. Скажи, чего я недоглядел?

— В некотором роде ты прав. Тут действительно есть что-то личное. Что касается Фрэнка, частично все так, как ты сказал: он считает, что нам подвернулась потрясающая возможность, которой грешно не воспользоваться. Но дело не только в этом. Лекси Мэдисон появилась на свет по его инициативе. Она была его крестной дочерью на протяжении восьми месяцев. Фрэнк отвечал за нее тогда, отвечает и сейчас.

— Но ведь эта девица никакая не Лекси Мэдисон. Она мошенница. Если хочешь, я могу пойти утром в отдел, занимающийся мошенничествами, и раздобыть для тебя еще целую сотню таких. Нет никакой Лекси Мэдисон. Она плод ваших с Мэки фантазий.

Он еще крепче сжал мои руки.

— Знаю, можешь не объяснять. В том-то отчасти и дело.

Сэм скривил губы.

— Еще раз повторю: у парня крыша давно в пути.

Нельзя сказать, чтобы я была с ним не согласна. Более того, во мне давно жило подозрение, что пресловутое бесстрашие Фрэнка объясняется тем, что он так и не научится отличать свои фантазии от реальности.

— Для него любое расследование вроде игры в войну, как для Пентагона, только еще круче, потому что на карту поставлено куда больше и результат куда ощутимее. Разница невелика, да и у него хватает ума сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Мол, у него все схвачено, все ходы и выходы просчитаны, все под контролем, и в то же время в глубине души он искренне убежден в том, что это не он сам, а просто его роль исполняет Шон Коннери.

Я давно это заметила — кому, как не мне, знать. Мой собственный забор между реальностью и вымыслом также довольно шаткий. Моя подруга Эмма, которая любит, чтобы все было разложено по полочкам, говорит: причина в том, что я рано лишилась родителей и даже толком не поняла, что произошло — вчера они были, и сегодня их нет. Свалившись вверх колесами в кювет, их машина протаранила этот самый забор, навсегда оставив в нем зияющую дыру. Когда в течение восьми месяцев я была Лекси Мэдисон, я настолько к ней привыкла, так прикипела душой, что она стала для меня реальным человеком, сестрой-близняшкой, которой я потом лишилась, тенью, живущей внутри меня подобно теням исчезнувших близнецов, которые раз в десятки лет появляются на рентгеновских снимках. Еще до того как Лекси вернулась ко мне, я знала, что я у нее в долгу — хотя бы за то, что ее нет, а я жива.

Думаю, это не совсем то, что рассчитывал услышать от меня Сэм. Образно выражаясь, перед ним и так стояла полная тарелка с едой, и не было смысла добавлять в нее сомнительные приправы. Вместо этого я попыталась, насколько могла, рассказать ему о работе под прикрытием: о том, что никогда не знаешь, на что нарвешься в следующий раз; о том, как цвета вокруг приобретают огненный оттенок, грозя выжечь на лбу клеймо, а воздух становится терпким, словно ликер, в котором плавают крошечные чешуйки золота; о том, как приходится шагать сквозь эти сдвиги реальности, как вырабатываешь в себе чувство равновесия, тонкое, как у серфера, потому что каждую секунду живешь на летящем с головокружительной скоростью гребне риска. Я рассказала ему, что никогда не делилась этими переживаниями с коллегами и даже пару раз принимала экстази, потому что от него ни с чем не сравнимый кайф. Я рассказала ему, как у меня все здорово получалось, естественно словно дыхание, и никакая «бытовуха», проработай я в ней хоть миллион лет, не идет ни в какое сравнение.

Когда я закончила, Сэм посмотрел на меня, насупив брови.

— Что ты хочешь сказать? Что снова переводишься в секретный отдел?

Спросил и выпустил мои руки. Я подняла глаза — он сидел на другом конце дивана, весь какой-то нахохлившийся и взъерошенный, и хмуро смотрел на меня.

— Нет, — ответила я. — Даже в мыслях не было. — Его лицо тотчас прояснилось. — И вообще, при чем здесь это?

Кое-что я все-таки от него утаила: какая судьба ожидает тайного агента. Некоторых из них убивают, но в большинстве своем они теряют друзей, семью, любимых. Кое-кто вообще дичает и даже постепенно переходит на другую сторону. Вдруг он замечает, что назад дороги нет, и тогда ничего другого не остается, как под сурдинку, не поднимая лишнего шума, вывести такого агента из игры и раньше времени спровадить на пенсию. А кто-то — причем не тот, на кого бы вы подумали, — срывается. Срывается без видимых причин. Просто одним прекрасным утром до человека внезапно доходит, в какие игры он играет, и он замирает от ужаса словно канатоходец, который случайно посмотрел вниз.

Был у нас один парень по имени Макколл. Он проник в ячейку ИРА. Никому и в голову не могло прийти, что у него сдадут нервы, и вот однажды вечером он звонит из переулка рядом с пабом и говорит, что назад не пойдет, потому что у него трясутся коленки. Он даже зарыдал в трубку. «Заберите меня, — сказал, — хочу домой». Когда я его встретила, он работал в архиве.

Но есть еще один путь, самый опасный: когда человека подводят не нервы, а отсутствие страха. Порой агенты теряют эту способность в ситуациях, когда она была бы им только на пользу. Такие домой, как правило, не возвращаются. Они как летчики времен Первой мировой, упивающиеся своим бесстрашием. Вернувшись с полей сражений, они неожиданно понимают, что дом не для них. Но некоторых агентов работа поглотила целиком, со всеми потрохами.

Мне никогда не было страшно, что меня могут убить, и я никогда не боялась сорваться. Мое мужество только крепчает, когда по нему ведут прицельный огонь. Меня скорее пугают другие опасности, малозаметные и потому коварные. Но были другие вещи, и они не давали покоя. Фрэнк как-то раз сказал — не знаю, прав он или нет; во всяком случае, я не стала говорить об этом Сэму, — что лучшие тайные агенты всегда несут в себе некую темную черточку.

Глава 3

Итак, воскресным вечером мы с Сэмом отправились в Дублинский замок на военный совет. Дублинский замок — место, где расположен убойный отдел. Помню, как пару лет назад одним прохладным осенним вечером я освободила стол: сложила бумаги аккуратными стопками, пометив каждую ярлычком «Готовы к рассылке», выбросила смешные стикеры, которыми был облеплен мой компьютер, обгрызанные карандаши, старые рождественские открытки, окаменевшие конфеты из выдвижного ящика, выключила свет и закрыла за собой дверь.

Сэм заехал за мной на машине. Он был какой-то пришибленный. Правда, встал он очень рано и тотчас уехал по делам — когда он наклонился меня поцеловать, было еще темно. Спрашивать, как идет расследование, я не стала. Если бы он обнаружил что-то стоящее, пусть даже крохотную зацепку, наверняка бы мне сказал.

— Смотри не слишком поддавайся, — предостерег он, имея в виду Фрэнка, когда я села к нему в машину. — Не то он уговорит тебя ввязаться в такое, что сама будешь не рада.

— Да ладно, — ответила я. — Ты когда-нибудь видел, чтобы я поддавалась?

Сэм аккуратно поправил зеркало заднего вида.

— Знаю, можешь не рассказывать.

Стоило открыть входную дверь, как в лицо, словно пощечина, ударил знакомый запах: застарелый, ускользающий, сырой. Смесь табачного дыма с лимоном — в общем, совершенно непохожий на больничный запах антисептика в нашем новом здании. Терпеть не могу ностальгию, но каждый шаг по этим коридорам отдавался во мне ударом под дых: казалось, еще буквально вчера, зажав в зубах яблоко, я бегала по ним с папками. А как мы с коллегой, словно дети, шумно поздравляли друг друга, когда впервые удалось вытащить из подозреваемого признание — вон там, в той комнате для допросов! Или как мы с ним на пару, заловив в коридоре суперинтенданта, уговаривали его проставить нам в табеле побольше сверхурочных. Стены коридоров, казалось, имели легкий крен — скорее всего обман зрения, хотя трудно сказать, отчего он возникал, — и потому слегка кружилась голова, как от морской болезни.

— Как дела? — спросил Сэм.

— Умираю с голоду, — ответила я. — Интересно, кому взбрело в голову проводить совещание в то время, когда нормальные люди обедают?

Сэм улыбнулся, будто рад был услышать нечто в этом духе, и быстро пожал мне руку.

— Нам еще не отвели специальную комнату, — сказал он, — ждут, когда мы решим, как и с какого конца возьмемся задело.

С этими словами он открыл дверь в убойный отдел.

Фрэнк сидел, оседлав повернутый к нам спинкой стул в дальнем конце кабинета, перед огромной, почти во всю стену белой пластиковой доской. Я сразу поняла: все его заверения — мол, просто побеседуем втроем, и все дела — не что иное, как треп, потому что по обеим сторонам стола, сложив на груди руки и сделав серьезные лица, восседали наш патологоанатом Купер и О'Келли, суперинтендант убойного отдела. Посмотреть со стороны — близнецы, да и только, что, кстати, забавно, потому что Купер похож на цаплю, а О'Келли — на прилизанного бульдога.

Стоило мне увидеть эту парочку вместе, как в душе тотчас шевельнулось нехорошее предчувствие: ни для кого не секрет, что они на дух не выносят друг друга. Уговорить их какое-то время посидеть вместе в одном и том же кабинете — тут, скажу я вам, требуется недюжинный талант и пара бутылок хорошего вина. По какой-то ведомой только ему причине Фрэнк приложил все усилия к тому, чтобы О'Келли и Купер сюда все-таки пришли. Сэм бросил в мою сторону многозначительный взгляд — мол, держись, девочка. Думаю, присутствие этих красавцев явилось неожиданностью и для него самого.

— Мэддокс, — первым заговорил О'Келли. Как обычно, его тон не предвещал ничего доброго. Еще когда я работала здесь, в убойном, он не слишком-то меня жаловал. А стоило подать заявление о переводе в «бытовуху», как я тотчас превратилась для него в неблагодарную изменницу, которой наплевать на ту отеческую заботу, которой он де одаривал меня эти годы. — Как там у вас дела в младшей лиге?

— Цветем и пахнем, сэр, — ответила я. Когда нервы на пределе, за мной водится привычка отпускать глупые шуточки. — Добрый вечер, мистер Купер.

— Рад вас видеть, детектив Мэддокс, — ответил патологоанатом.

Сэма он проигнорировал. Он его ненавидит, как, впрочем, и всех остальных, хотя и в разной степени. Я пока что не успела угодить к нему в черный список, хотя, узнай он, что у меня с Сэмом роман, лететь мне из его списка рождественских поздравительных открыток со скоростью света.

— Во всяком случае, здесь, в уголовном розыске, — продолжал О'Келли, косясь на мои рваные джинсы — сама не знаю почему, но я так и не заставила себя надеть нечто более соответствующее случаю, — мы можем позволить себе купить одежду поприличнее. А как там Райан?

Я не знала, почему он задал этот вопрос — то ли чтобы задеть меня, то ли просто так. Когда я работала в убойном, Роб Райан был моим напарником. Я сто лет его не видела. Как, впрочем, и самого О'Келли. Да и Купера. С тех самых пор как перевелась в домашнее насилие. Черт, чего не ожидала, того не ожидала.

— Передает вам привет и тысячу поцелуев, — отделалась я очередной шуткой.

— Так я и думал, — ответил О'Келли и ухмыльнулся, глядя на Сэма.

Тот отвернулся.

Оперативная часть вмещает двадцать человек, но сегодня, воскресным вечером, она была пуста. Компьютеры выключены, на столах — горы бумаг и оберток от гамбургеров. Уборщицы придут только в понедельник утром. В дальнем углу, возле окна, столы, за которыми когда-то работали мы с Робом, на том же месте, под тем же углом, чтобы удобнее было сидеть плечом к плечу. Сейчас, похоже, они принадлежат каким-то новичкам, пришедшим на наше место. За моим столом — счастливый отец. Кто бы еще стал держать на столе рядом с кипой отчетности фото маленького мальчика — улыбка до ушей, передних зубов нет, — да еще в серебряной рамке. На стол падали солнечные лучи — помнится, в это время дня они всегда мешали работать, потому что били прямо в глаза.

Дышалось с трудом — воздух был какой-то густой, осязаемый, едва ли нетвердый. Одна из ламп под потолком постоянно мигала, отчего казалось, будто все в комнате дергается словно эпилептик, — этакая картинка из бредового сна. Вдоль стен шкафы с пухлыми папками; я даже разглядела на парочке корешков собственный почерк. Сэм придвинулся ближе к столу и посмотрел на меня, слегка насупив брови. Правда, ничего не сказал, за что я ему благодарна. Мой взгляд был прикован к лицу Фрэнка: под глазами мешки, на щеке царапина — порезался, когда брился, — однако в целом бодр и полон энергии. Было видно, что он рвется в бой.

Он поймал на себе мой взгляд.

— Ну как, рада, что вернулась?

— В экстазе, — ответила я, а сама задалась вопросом, не нарочно ли он привел меня сюда, зная, что это может повлиять на мое решение. Я бросила сумку на стол — за ним работал Костелло, судя по почерку на документах, — прислонилась к стене и засунула руки в карманы куртки.

— Приятно, конечно, вновь собраться старой компанией, — неожиданно подал голос Купер, слегка отодвигаясь от О'Келли, — но лично я предпочел бы, чтобы мы сразу перешли к тому, ради чего собрались.

— Разумно, — согласился Фрэнк. — Дело об убийстве Александры Мэдисон — вернее, неизвестной женщины, жившей под этим именем. Официальное название операции?

— «Зеркало», — отозвался Сэм.

Похоже, по отделу уже прошел слух, на кого она была похожа. Прекрасно. Может, еще есть время передумать — вернуться домой, заказать пиццу.

Фрэнк кивнул:

— Хорошо, «Зеркало» так «Зеркало». Расследование длится три дня. На сегодняшний день у нас ни подозреваемого, ни улик. Не установлена и личность убитой. Как вы все здесь знаете, я склоняюсь к тому, что нам пора применить иную тактику…

— Попридержи лошадок, — оборвал его О'Келли. — К твоей «иной тактике» мы перейдем через пару минут, так что не волнуйся. Для начала у меня один вопрос.

— Прошу, — ответил Фрэнк, сопроводив свои слова великодушным жестом.

О'Келли злобно глянул на него. Тестостерон в комнате был разлит густо.

— Если я правильно понял, — произнес он, — эту девушку убили. Исправьте меня, если что не так. Однако, Мэки, я не вижу здесь ни малейших признаков домашнего насилия и, тем более, того, что она была агентом, работавшим под прикрытием. Тогда почему вы, — он мотнул головой в сторону меня и Фрэнка, — пытались подмять под себя расследование этого случая?

— Я ничего не пыталась, — возразила я. — И не пытаюсь сейчас.

— Убитая жила под чужим именем, которое придумал я сам для своего работника, — заявил Фрэнк, — и потому у меня есть все основания считать это моим делом. От меня вам никуда не деться. А вот как поступить с детективом Мэддокс, останется она в нашей команде или нет, мы еще выясним. Для этого мы здесь и собрались.

— Я могу сразу сказать, — подала голос я.

— Сделай одолжение, — рявкнул Фрэнк, — не перебивай, пока я не закончил! А вот когда выслушаешь до конца, можешь послать меня куда угодно, я не скажу ни слова. Как тебе такое предложение?

В общем, я сдалась. Это очередной талант Фрэнка: он умеет повернуть дело так, будто идет на громадную уступку. В такие минуты, если не хочешь чувствовать себя полной дурой, лучше пойти ему навстречу.

— Всю жизнь мечтала, — ответила я.

— Ну как, устраивает вас такой расклад? — Вопрос уже ко всем присутствующим. — В конце сегодняшнего вечера можете сказать мне, чтобы я отвалил с этой затеей, и я больше никогда о ней не вспомню. Но для начала выслушайте. Все согласны?

О'Келли уклончиво хмыкнул. Купер пожал плечами — мол, мне-то какая разница? Сэм спустя мгновение кивнул. А у меня было такое чувство, что от Фрэнка нам не отвертеться. Это все равно что неминуемая судьба.

— Хорошо. А пока мы не слишком увлеклись, — произнес Фрэнк, — давайте для начала убедимся, что сходство не обманчивое. Потому что если оно все-таки мнимое, тогда незачем и копья ломать.

Ответом ему стало дружное молчание присутствующих. Фрэнк встал со стула, вытащил из папки пачку фотоснимков и принялся развешивать их по всей доске. Фото со студенческого билета, увеличенное до формата А4; снимок мертвой девушки в профиль — глаза закрыты, под ними темные круги. Фотография в полный рост на столе в морге — слава Богу, еще в одежде, крепко сжатые кулаки лежат поверх кровавой звезды на груди. Затем, крупным планом, кисти — их уже распрямили — в бурых пятнах, сквозь которые поблескивает серебристый лак для ногтей.

— Кэсси, сделай одолжение, встань-ка вот здесь на минутку.

Вот мерзавец, подумала я. Ничего не попишешь. Я заставила себя отклеиться от стены, подошла к доске и встала перед ней словно для фотографа. Я была готова спорить на что угодно: Фрэнк уже извлек из архива мое фото и прошелся по нему с лупой, сравнивая со снимками мертвой девушки. Я его знаю — он обычно задает вопросы тогда, когда имеет на них готовые ответы.

— Лучше бы, конечно, взглянуть на само тело, — весело прокомментировал Фрэнк, перекусывая напополам пластинку липучки, при помощи которой клеил фото на доску. — Но я подумал, вдруг вы решите, что это перебор.

— Боже упаси! — отозвался О'Келли.

Черт, как в эти минуты мне недоставало Роба! Раньше я гнала от себя мысли о нем, с тех самых пор как мы перестали разговаривать. Гнала независимо от того, устала я или нет, глубокая ночь на дворе или ясный день. Сначала мне просто хотелось хорошенько врезать ему ногой под зад, и я швыряла об стенку первое, что попадалось мне под руку. А потом решила, что лучше вообще выбросить его из головы. Но сейчас… знакомые стены оперативной части, пристальный взгляд четырех пар глаз, словно это не я, а экспонат из анатомички, да еще фото, прилепленные к доске почти рядом с моим лицом… нет, это какой-то чудовищный галлюциногенный трип. Чувство нереальности росло во мне, набирая силу, грозя захлестнуть с головой. У меня уже начало болеть за грудиной. Я была готова отдать все на свете, лишь бы Роб оказался здесь — хотя бы на миг. Чтобы он, подмигнув мне из-за спины О'Келли, убедил народ, что все это пустая затея, что подмена не сработает, нечего даже мечтать, потому что мертвая девушка была хорошенькая. На какое-то мгновение я была готова поклясться, что в воздухе повис запах его одеколона.

— Брови, — произнес Фрэнк, постучав пальцами по фото со студенческого билета. Я едва не подскочила на месте. — Брови похожи. Глаза тоже похожи. У Лекси, правда, челка покороче, так что и твою придется укоротить, но в целом волосы сойдут. Уши — будь добра, повернись, — уши тоже ничего. Они у тебя проколоты?

— В трех местах.

— У нее только в двух. Дай взглянуть. — Фрэнк пригнулся поближе. — Ничего страшного. Вряд ли кто станет приглядываться. Нос тоже похож. И рот. Подбородок. Овал лица. Все похоже.

Каждый комментарий Фрэнка Сэм сопровождал легкой гримасой.

— А вот ключицы и скулы у тебя выступают побольше, — вставил свое веское слово Купер, разглядывая меня с явно профессиональным интересом, отчего мне стало не по себе. — Кстати, ты знаешь свой вес?

Сказать по правде, он меня никогда не интересовал.

— Что-то около пятидесяти килограммов. Может, чуть больше.

— Ты потоньше ее, — заметил Фрэнк. — Но ничего, за пару недель в больнице вполне могла потерять лишние килограммы. Одежду она носила десятого размера, размер лифчика 34В, обуви — пятый. По идее тебе все должно быть впору.

— Почти, — ответила я, а про себя подумала: черт, и как это меня угораздило? Каким ветром занесло сюда?

Может, все-таки есть некая волшебная кнопочка, нажав которую, я смогу мгновенно перемотать жизнь назад, до того самого момента, когда я как нормальный человек посиживала себе в дальнем углу и лягала Роба всякий раз — мол, ты только послушай! — стоило О'Келли сморозить очередную благоглупость. Почему я сейчас стою здесь дура-дурой и как могу пытаюсь сдержать дрожь в голосе, пока остальные с жаром обсуждают, влезу я в ее лифчик или нет?

— Новый, с иголочки гардероб, как тебе? — расплылся в улыбке Фрэнк. — Кто сказал, что такое задание не имеет своих плюсов?

— Новый гардероб ей явно не помешает, — съязвил О'Келли.

Фрэнк тем временем перешел к снимку в полный рост — все время поглядывая на меня, провел пальцем вдоль тела убитой от плеч до самых стоп.

— Телосложение тоже сойдет, килограммчик веса не в счет.

Он водил пальцем по бумаге, и та издавала жалобный писк.

Сэм даже заерзал на стуле.

— Ширина плеч нас вполне устроит, соотношение талия — бедра тоже. В конце концов на всякий случай можно будет измерить точно, но разница в весе все равно даст нам погрешность. Длина ноги — подходит.

Он постучал пальцами по снимку кистей.

— Это самая главная часть. Люди обычно обращают на руки внимание. Ну-ка, Кэсси, покажи мне твои ладошки.

Я протянула руки, словно он собирался надеть на меня наручники. На пришпиленные к доске снимки я старалась не смотреть. Дыхание давалось с трудом: это был тот, один-единственный, вопрос, на который у Фрэнка заранее не имелось ответа. Любое более-менее заметное отличие все расставило бы по своим местам. Если и была цепь, связывающая нас с ней, то стоит лопнуть этому непрочному звену, и я свободна. Смогу уйти домой.

— Какие прекрасные руки! Таких я еще ни разу не видел, — с видом истинного ценителя произнес Фрэнк, когда закончил рассматривать.

— Поразительно! — воскликнул Купер и вытянул шею, чтобы поверх очков взглянуть еще раз на меня и нашу мертвую незнакомку. — Шансы совпадения — один на миллион.

— Кто-нибудь заметил отличия? — спросил Фрэнк у присутствующих.

Ответом было дружное молчание. На лице Сэма заходили желваки.

— Господа, — произнес Фрэнк и сделал широкий жест, — мы с вами имеем практически полное сходство.

— Это еще ничего не означает, — буркнул Сэм.

О'Келли театрально хлопнул в ладоши.

— Примите мои поздравления, Мэки. Вы нам открыли глаза. Теперь нам точно известно, как выглядит Мисс Мэддокс. Ну а теперь я бы просил вас снова перейти к делу.

— Нельзя ли мне сесть? Как-то надоело стоять, — спросила я. Ноги дрожали, словно я пробежала марафонскую дистанцию. А еще я была жутко зла на всех присутствующих, в том числе и на себя. — Ну разве только если я нужна вам здесь для вдохновения.

— Почему же, можно, — ответил Фрэнк, беря в руки маркер. — Итак, что мы имеем? Александра Дженет Мэдисон, она же Лекси. Согласно документам, родилась в Дублине первого марта 1979 года. Кому, как не мне, знать — ведь я сам ее зарегистрировал. В октябре 2000 года, — он быстрым, резким движением начертил линию, — поступила в Дублинский университет, в аспирантуру по психологии. В мае 2001 года бросила учебу по причине болезни, вызванной нервным срывом, и вернулась к родителям в Канаду, поправить здоровье. На чем, собственно, ее жизнь и должна была закончиться.

— Погоди. Ты придумал для меня нервный срыв? — уточнила я.

— Диссертация окончательно доконала тебя, — как ни в чем не бывало расплылся в улыбке Фрэнк. — Сама знаешь, университет — это тебе не санаторий. Здесь никого не интересует, здорова ты или больна. Не можешь учиться — уходи. И ты ушла. К тому же мне ведь нужно было как-то от тебя избавиться.

Я приняла позу поудобнее и состроила ему гримасу. Фрэнк, в свою очередь, подмигнул мне. В некотором роде он, сам того не зная, подыграл этой девице еще до того, как она, так сказать, появилась в кадре. Любая ошибка, которую она легко могла допустить, случись ей нарваться на кого-то из моих тогдашних знакомых и начать выуживать из него информацию, любая заминка, любой недоуменный взгляд, любое нежелание встретиться еще раз — все это тотчас получало правдоподобное объяснение: мол, что с нее взять, сами понимаете — нервный срыв.

— В феврале 2002 года, — продолжал тем временем Фрэнк, — Александра Мэдисон вновь засветилась в Дублине. Она забирает документы из университета, с их помощью ухитряется пролезть в аспирантуру Тринити и начинает писать диссертацию по английской литературе. Мы понятия не имеем, кто она такая на самом деле и чем занималась до этого, и даже как на нее свалился такой подарок судьбы, как Лекси Мэдисон. Мы проверили отпечатки пальцев — в нашем архиве их нет.

— Почему бы тебе не взять пошире — вполне может статься, что она и не ирландка вовсе, — сказала я.

Фрэнк пристально посмотрел на меня.

— Это почему же?

— Когда ирландцу нужно спрятаться, он не станет околачиваться в Ирландии, а скорее уедет за границу. Будь девица ирландкой, не прошло бы и недели, как она нос к носу столкнулась бы на улице со старой приятельницей своей мамаши по карточному клубу.

— Не обязательно, если она вела уединенный образ жизни.

— И еще один момент, — добавила я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Я, например, внешне пошла в мою французскую родню. Никто не верит, что я ирландка, пока я не открою рот. Если моя внешность не тянет на ирландскую, то и ее тоже.

— Ну вы и загнули! — язвительно прокомментировал О'Келли. — Отдел тайных операций, отдел домашнего насилия, англичане, Интерпол, ФБР. Кто там еще пристроился в очередь и желает присоединиться к вашей компании? Ассоциация ирландских женщин?

— А нельзя ли установить ее личность по зубам? — подал голос Сэм. — Возможно, даже страну, откуда она приехала? Я слышал, по пломбе можно определить, где ее поставили.

— У нашей особы отличные зубы, — отозвался Купер. — Я, конечно, не стоматолог, но у нее нет ни пломб, ни коронок, ни удаленных зубов — словом, ничего такого, что могло бы способствовать опознанию.

Фрэнк вопросительно посмотрел в мою сторону. Я в ответ лишь пожала плечами — мол, при чем здесь я.

— Два нижних передних зуба слегка наехали друг на друга, — продолжал Купер, — а один верхний моляр значительно выступает из ряда, из чего можно сделать вывод, что помощи стоматолога она в детстве не получала. Так что, пожалуй, шансы опознать ее по зубам практически равны нулю.

Сэм удрученно покачал головой и снова уставился в блокнот.

Фрэнк продолжал буравить меня взглядом, что начинало порядком действовать на нервы. Я оторвалась от стены и как можно шире разинула рот, демонстрируя все свои зубы. Купер и О'Келли дружно ужаснулись.

— Видишь, никаких пломб, — сказала я Фрэнку. — Если тебе это так важно.

— Умница, — довольно произнес тот. — Продолжай чистить зубки.

— Я впечатлен, Мэддокс, — сказал О'Келли. — Такое не каждый день увидишь. Итак, осенью 2002 года Александра Мэдисон поступает в Тринити-колледж, а в апреле 2005-го ее убивают в окрестностях Гленскехи. Нам известно, чем она занималась все это время?

Сэм подал признаки жизни — поднял взгляд и положил на стол ручку.

— Работала над диссертацией, — ответил он. — Что-то такое на тему женщин-писательниц и псевдонимов. Я толком не понял. По словам научного руководителя, особых претензий к ней не было — слегка отставала от графика, но в целом работа получалась хорошая. До сентября прошлого года жила в однокомнатной квартирке рядом с Южной окружной. Учебу оплачивала с помощью кредита, подрабатывала на кафедре и в кафе. Получала небольшую стипендию. Никаких правонарушений за ней не числится, а также долгов — не считая кредита на учебу. Ни просроченных платежей, ни сомнительных привычек, ни бойфрендов — никого, с кем бы она могла испортить отношения.

— Соответственно никаких мотивов, — произнес Фрэнк, задумчиво глядя на доску. — И никаких подозреваемых.

— В основном она общалась с аспирантами, — ровным тоном добавил Сэм. — Вот их имена: Дэниел Марч, Абигайл Стоун, Джастин Мэннеринг и Рафаэл Хайленд.

— Ну и имечко! — счел своим долгом съязвить О'Келли. — Он кто, гомик или англичанин?

Купер поморщился, даже закрыл на мгновение глаза словно кот.

— Наполовину англичанин, — продолжал Сэм. О'Келли довольно фыркнул. — Дэниела дважды штрафовали за превышение скорости, Джастина — один раз. Не считая этого, они все чисты как младенцы. Они явно не в курсе, что Лекси жила под чужим именем, а даже если и знали, то ничего не сказали. По их словам, она давно оборвала всякие связи с семьей и вообще не любила распространяться о своем прошлом. Они толком не знают, откуда она. Эбби полагает, что из Гэлуэя, Джастин — из Дублина, Дэниел, когда я спросил его, лишь свысока глянул на меня и заявил, что это его не касается. Та же песня и в отношении родителей. Джастин считает, что их давно нет в живых, Раф говорит, что они в разводе, Эбби утверждает, что Лекси — внебрачный ребенок…

— Или ни то, ни другое, ни третье, — подвел итог Фрэнк. — Как нам уже известно, барышня умела пудрить народу мозги.

Сэм кивнул.

— В сентябре Дэниел получил в наследство от Саймона Марча, своего двоюродного деда, особняк Уайтторн-Хаус в окрестностях Гленскехи, и вся компания переехала туда. Вечером в последнюю среду они сидели дома, играли в покер. Лекси вышла из игры первой и примерно в половине двенадцатого отправилась прогуляться по полям — насколько нам известно с их слов, поздние прогулки давно вошли у нее в привычку. Место тихое, дождя не было, так что остальные отнеслись к этому спокойно. Играть они закончили вскоре после полуночи и вскоре легли спать. Все описывают карточную игру одинаково, кто сколько выиграл и все такое прочее, небольшие расхождения не в счет, это естественно. Мы допросили каждого, причем по нескольку раз, но ничего нового не узнали, ни малейшей зацепки. Либо они невиновны, либо между ними сговор.

— А на следующее утро, — Фрэнк размашистым движением сделал последний штрих на своей схеме, — оказывается, что ее убили.

Сэм вытащил из стопки какой-то лист, подошел к доске и прилепил его в верхнем углу: топографическая карта местности, на которой было указано буквально все, до последнего дома и живой изгороди. Кое-где на ней были нанесены цветные крестики, соединенные цветными извилистыми линиями.

— Итак, вот у нас Гленскехи. А вот дом, до него чуть меньше мили. А здесь, примерно на полпути между ними и чуть к востоку, заброшенная сторожка, где мы обнаружили тело. Я нанес на карту возможные маршруты передвижений жертвы. Сейчас оперативники производят их детальный осмотр. Хотя, насколько мне известно, пока ничего не найдено. Согласно заявлениям соседей по дому, во время прогулок она обычно пользовалась задней калиткой, бродила час-другой по сельским дорогам — а их здесь множество, — после чего возвращалась домой, иногда через парадную дверь, иногда через кухню. В зависимости от того, какой дорогой шла.

— Посреди ночи? — уточнил О'Келли. — У нее что, с головой было не в порядке?

— Она всегда брала с собой фонарик — кстати, мы нашли его у нее в комнате, — пояснил Сэм, — а в лунные ночи обходилась без него. Она обожала поздние прогулки, редко когда пропускала вечер-другой. Даже дождь ей был не помеха — просто одевалась потеплее, и все. Не думаю, что прогулки были нужны ей для того, чтобы размяться, — скорее ей просто хотелось побыть одной. Живя бок о бок с этой четверкой, она наверняка иногда уставала от их компании. Они не знают, посещала ли убитая когда-нибудь сторожку, однако все в один голос утверждают, что та ей нравилась.

Буквально на следующий день, как они переехали сюда, все пятеро отправились исследовать прилегающую местность. Они провели целый день, бродя по холмам вокруг Гленскехи. Когда набрели на сторожку, Лекси отказалась идти дальше, пока не заглянет в нее, хотя остальные пытались ее отговорить — мол, того и гляди нагрянет фермер с ружьем. Ей нравилось, что полуразрушенный домишко продолжал стоять, хотя в нем никто давно не жил. Как выразился Дэниел, хотя я его плохо понял, ей «нравилась безалаберность». Так что нельзя исключать вероятности того, что она регулярно наведывалась туда во время своих полуночных прогулок.

Нет, барышня явно не ирландских кровей или по крайней мере выросла где-то еще. Эти заброшенные хибарки, наследие картофельного голода девятнадцатого века, в Ирландии на каждом шагу, мы их давно уже перестали замечать. Лишь туристы — причем туристы из таких молодых стран, как Америка и Австралия, — обращают на них внимание.

Сэм достал еще один лист и прикрепил рядом с картой: внутренняя планировка домика, причем снизу аккуратным почерком указан масштаб.

— Тем не менее в конечном итоге она оказалась здесь, — произнес он, приклеивая к доске последний уголок листа. — Вот здесь она умерла, спиной к стене, — назовем это внешней комнатой. Вскоре после смерти и до того, как наступило окоченение, ее переместили во внутреннюю комнату. Здесь и обнаружили тело в четверг рано утром.

Он кивнул Куперу — мол, теперь слово вам.

Купер сидел, устремив взгляд в пространство, словно погруженный в транс. Он не торопился. Сначала прочистил горло, затем обвел нас всех взглядом, как будто хотел убедиться, что его внимательно слушают.

— Жертва, — начал наконец он, — здоровая белая женщина; рост — метр шестьдесят четыре, вес пятьдесят четыре килограмма. Никаких шрамов, никаких татуировок, никаких иных особых примет. Содержание алкоголя в крови — три промилле, что соответствует двум или трем бокалам вина, выпитым за несколько часов до смерти. Не считая этого, токсикологический анализ отрицательный — на момент смерти она не принимала никаких наркотиков, токсинов или лекарств. Внутренние органы в пределах нормы. Я не обнаружил каких-либо поражений или признаков болезни. Эпифизы длинных костей несут на себе первые признаки сращения, что дает основания определить возраст в пределах 27–29 лет. Судя по тазу, она никогда не рожала.

Купер потянулся к стакану с водой и сделал небольшой глоток. Я точно знала — он еще не закончил. Пауза была нужна ему ради пущего эффекта. Наверняка старый лис решил нас чем-то добить.

Купер аккуратно поставил стакан на край стола.

— Тем не менее, — произнес он, — она была на раннем сроке беременности.

Сказав это, он отвалился на спинку стула и стал ждать, как мы на это отреагируем.

— О Господи! — негромко воскликнул Сэм.

Фрэнк прислонился к доске и задумчиво присвистнул. О'Келли закатил глаза.

Этого нам только не хватало, подумала я и огляделась, куда бы присесть.

— Кто-нибудь из соседей упоминал об этом?

— Ни одна душа, — ответил Фрэнк, а Сэм покачал головой. — Наша героиня умела хранить свои секреты даже от самых близких друзей.

— А если она не догадывалась? — возразила я. — Вдруг у нее были нерегулярные месячные?

— Боже мой, Мэддокс, — ужаснулся О'Келли. — Прошу вас, оградите мои уши от таких подробностей. Просто сделайте пометку в отчете, если считаете нужным.

— А нельзя ли посредством ДНК-анализа установить личность отца? — спросил Сэм.

— Почему нельзя? Очень даже можно, — ответил Купер. — Но для этого требует образец биоматериала от такого предполагаемого отца. Эмбриону примерно четыре недели, он чуть меньше полусантиметра в длину и…

— Господи… — буркнул О'Келли. Купер ухмыльнулся. — Можете опустить эти детали. Скажите лучше, как она умерла.

Купер демонстративно выдержал паузу, давая понять, что не намерен безропотно подчиняться приказам О'Келли.

— В какой-то момент в среду вечером, — произнес он, решив, по всей видимости, что произвел необходимый эффект, — она получила удар ножом в правую часть грудной клетки. Скорее всего удар был нанесен спереди — точка удара и угол, под которым вошел нож, были бы невозможны, если бы его нанесли со стороны спины. Я обнаружил небольшие ссадины на обеих ладонях и одном колене, что дает основание предположить, что она один раз упала на твердую землю, однако никаких ран, какие можно было бы отнести на самооборону. Орудие ранения — лезвие длиной как минимум семь с половиной сантиметров, одностороннее, с заостренным концом, однако без каких-то специфических особенностей. В принципе это может быть любой нож — от крупного перочинного до остро заточенного кухонного. Лезвие вошло под ключицей на уровне восьмого ребра, снизу вверх, и задело легкое, что, в свою очередь, привело к пневмотораксу. Поясняю для неспециалистов. — Купер бросил многозначительный взгляд в сторону О'Келли. — Лезвие вырезало в легком что-то роде клапана, поэтому на вдохе воздух из легкого попадал в плевральное пространство, а на выдохе клапан закрывался и воздух оставался внутри плевры. Будь жертве оказана срочная медицинская помощь, ее можно было бы спасти. Но поскольку таковая оказана не была, воздух постепенно накапливался и начинал давить на органы грудной клетки. В конечном итоге приток крови к сердцу был перекрыт и она умерла.

На минуту воцарилось молчание — лишь было слышно, как гудят над головой лампы дневного света. Я представила себе, как она сидит одна, среди холодных полуразрушенных стен, над головой снуют ночные птицы, накрапывает дождь, и ее постепенно убивает собственное дыхание.

— И сколько это длилось? — спросил Фрэнк.

— Ну, это зависит от самых разных факторов, — ответил Купер. — После того как жертву ударили ножом, она пробежала какое-то расстояние, а значит, дышала чаще и глубже, что ускорило развитие пневмоторакса. Кроме того, лезвие оставило легкий надрез в одной из крупных вен в грудной клетке. Физическое усилие привело к тому, что легкий надрез превратился в разрыв, и постепенно развилось кровотечение, причем весьма значительное. По моим прикидкам, сознание она потеряла примерно через двадцать—тридцать минут после того, как ее ранили, а скончалась еще через десять—пятнадцать минут.

— Как далеко она могла уйти за полчаса? — спросил Сэм.

— Я не ясновидящий, — ответил Купер, хотя и незлобиво. — Адреналин способен творить с человеческим телом настоящие чудеса, и есть все свидетельства того, что жертва находилась в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Наличие трупного спазма — в данном случае тот факт, что в момент смерти кисти сжались в кулаки и оставались в таком состоянии на протяжении всей стадии трупного окоченения, — обычно указывает на эмоциональный стресс. Если она пыталась спастись бегством — а я смею предположить, что так оно и было, — то миля-другая представляются вполне вероятными. В противном случае она могла бы свалиться и через несколько метров.

— Понятно, — произнес Сэм и, взяв с чьего-то стола маркер, начертил на карте окружность, внутри которой оказались и полуразрушенная хибарка, и деревня, и Уайтторн-Хаус, и несколько акров пустынных холмов. — Значит, непосредственное место преступления должно располагаться где-то здесь.

— А не слишком ли ей было больно, чтобы уйти так далеко? — спросила я.

Фрэнк тотчас бросил взгляд в мою сторону. У нас не принято спрашивать, мучилась ли жертва. Если, конечно, не имела места пытка, нам этого не положено знать. Потому что стоит проявить сочувствие, как прощай объективность, и тогда расследование идет насмарку, не говоря уже о том, что тебя самого потом будут преследовать кошмары. В общем, обычно мы говорим родственником, что жертва не мучилась.

— Попридержите воображение, детектив Мэддокс, — велел мне Купер. — Пневмоторакс — процедура почти безболезненная. Все, что она чувствовала, — это учащенное дыхание и сердцебиение. По мере нарастания шока кожа, по всей видимости, сделалась холодной и липкой, появилось легкое головокружение. Однако у нас нет никаких оснований предполагать, что она скончалась в жутких мучениях.

— А с какой силой был нанесен удар? — поинтересовался Сэм. — Могли его нанести любой, или это был кто-то сильный?

Купер вздохнул. Обычный вопрос: кто? Кто-то тощий и слабосильный? Женщина? Ребенок? Если ребенок, то какого возраста?

— Форма раны в поперечном сечении в сочетании с отсутствием кожной бахромы в точке удара дает основание полагать, что удар был нанесен лезвием с довольно острым концом. При этом ни кость, ни хрящ не были задеты. Если предположить стремительность нападения, я бы сказал, что удар мог нанести кто угодно: и крупный мужчина, и не очень крупная женщина, и даже подросток. Ну как, я ответил на вопрос?

Сэм промолчал.

— Время смерти? — спросил О'Келли.

— Между одиннадцатью и часом, — ответил Купер, рассматривая ногти. — Если не ошибаюсь, оно указано в моем предварительном отчете.

— Думаю, временной интервал можно слегка сузить, — произнес Сэм. Он снова взял в руки маркер и провел под чертой Фрэнка новую. — Дождь в этой округе начался примерно десять минут первого, так что по прикидкам наших экспертов — судя по тому, насколько промокла на ней одежда, — она находилась под дождем минут пятнадцать, от силы двадцать, из чего следует, что ее перенесли в сухое место примерно в половине первого. Причем к этому моменту она была уже мертва. Исходя из того, что нам только что сказал доктор Купер, можно сделать вывод, что удар был нанесен не позднее полуночи — возможно, чуть раньше. Я даже рискну утверждать, что сознание убитая потеряла еще до того, как начался дождь, иначе бы она сама перебралась под крышу. Если ее друзья говорят нам правду и она действительно ушла из дома живой и здоровой в половине двенадцатого, то мы имеем получасовой интервал, в течение которого жертва могла получить смертельный удар. Если они лгут или ошибаются, мы можем ограничить интервал одиннадцатью и двенадцатью часами.

— И это, — подвел итог Фрэнк, перебрасывая через стул ногу, — все, что мы имеем. Ни отпечатков подошв, ни кровавого следа — дождь сделал свое дело, — ни отпечатков пальцев того, кто прошелся по ее карманам и тщательно вытер все, что в них лежало. Под ногтями тоже ничего, согласно сведениям ребят из следственного отдела. Значит, она не пыталась дать убийце отпор. Наши парни сейчас заняты поисками малейших зацепок, но я сильно сомневаюсь, что они найдут что-то новое. Все волоски и ворсинки принадлежат или ей, или ее соседям по дому, так что как улики не проходят. Мы продолжаем прочесывать район преступления, но пока не нашли ни оружия убийства, ни места возможной засады, ни следов борьбы. Собственно говоря, все, что у нас есть, — это мертвая девушка.

— Замечательно! — съехидничал О'Келли. — Что и следовало ожидать. Признавайся, Мэддокс: ты что, медом намазана, что вся безнадега так и липнет к тебе?

— Я не участвую в расследовании этого дела, сэр, — напомнила я.

— Тогда почему ты здесь? Не просто же так? Ну, какие будут версии?

Сэм отложил маркер и поднял большой палец.

— Версия первая: случайное нападение. — В убойном отделе у народа привычка давать всему номера. О'Келли от этого просто тащится. — Она вышла прогуляться, и на нее кто-то напал — хотел отнять деньги, или изнасиловать, или просто потому, что руки чесались, пожелал на ком-то сорвать злость.

— На ней никаких следов сексуального домогательства, — устало возразил Купер, продолжая рассматривать ногти. — Будь они, я бы давно их упомянул. Более того, я не обнаружил никаких признаков недавних половых сношений.

Сэм кивнул.

— Равно как и следов грабежа, потому что бумажник был при ней, и с деньгами. Кредитки у нее не было, а сотовый телефон она оставила дома. Однако это еще не значит, что у преступления нет мотива. Например, она отбивается, он бьет ее ножом, она бежит, он за ней, затем до него доходит, что он натворил…

С этими словами он покосился в мою сторону.

О'Келли имеет свое мнение насчет психологии и любит изображать, будто ему не известно, что такое психологический портрет преступника. Так что осторожность не помешает.

— Ты так считаешь? — спросила я. — Честно говоря, не знаю. Но кое-что настораживает. Зачем понадобилось переносить ее, мертвую, в другое место? Если она уже умерла, выходит, тот, кто ее пырнул ножом, все это время ее искал — согласитесь, ни насильнику, ни грабителю это не нужно, — или кто-то другой нашел ее, перенес под крышу и даже не удосужился позвонить нам. В равной степени возможно и то и другое, но ни то ни другое не представляется мне вероятным.

— На твое счастье, Мэддокс, — произнес О'Келли. Тон не предвещал ничего хорошего: мол, твое мнение — это твое личное дело. — Как ты только что сама сказала, ты не участвуешь в расследовании.

— Это как посмотреть, — буркнул Фрэнк.

— Есть еще одна неувязка, если мы примем версию случайного нападения, — продолжал Сэм. — Даже в дневное время в округе почти не увидишь людей, не говоря о ночи. Если кому-то не сидится дома и он ищет на свою задницу приключений, стал бы он околачиваться в чистом поле в надежде на то, что, глядишь, жертва сама забредет к нему? Почему бы сразу не направить стопы в Уиклоу, Ратовен или, на худой конец, в ту же Гленскехи?

— А там бывали подобные случаи?

— Нет, ни грабежей с применением холодного оружия, ни покушений на изнасилование. Гленскехи — крохотная деревушка. Для местных типичны лишь два правонарушения — распитие крепких напитков в неустановленные часы и потом вождение машины в пьяном виде. Случай поножовщины имел место в прошлом году: местные парни как следует набрались и принялись выяснять отношения. Если только что-то такое всплывет, думаю, версию со случайным нападением можно отложить до лучших времен.

— Лично меня устраивает, — отозвался Фрэнк и весело посмотрел в мою сторону. Случайное нападение — значит, никаких подробностей из жизни жертвы, никаких улик, никакого мотива, никаких причин отправлять меня на спецзадание. — Причем на все сто.

— Чему удивляться, — съязвил О'Келли. — Но даже если это случайное нападение, радоваться нечему. Повезет — раскроем, не повезет…

— Отлично. Версия номер два, — Сэм загнул палец, — недавний враг. То есть кто-то, кто знал жертву как Лекси Мэдисон. Круг ее общения был ограничен, так что вычислить того, кто имел на нее зуб, не так уж трудно. Мы начали с ее соседей по дому, а потом намерены взять шире — преподаватели Тринити, студенты.

— Здесь тоже пока негусто, — прокомментировал Фрэнк, обращаясь скорее к себе, чем к остальным.

— Расследование находится в начальной стадии, — возразил Сэм. — Мы провели только первичные дознания. Кроме того, нам известно, что она была беременна. А это дает нам еще одну версию. Нужно выяснить, кто отец.

О'Келли фыркнул:

— Желаю удачи. Это в наши-то дни и с нынешними девицами? Небось какой-нибудь кобель, которого она сняла на дискотеке и трахнулась с ним в машине.

Внезапно меня охватила злость. Лекси не такая. Правда, я тотчас напомнила себе, что моя информация устарела. Вдруг новоявленная Лекси штучка еще та? Откуда мне знать…

— Дискотеки вышли из моды вместе с логарифмическими линейками, сэр, — сладчайшим голоском возразила я.

— Даже если это парень из ночного клуба, — произнес Сэм, — его придется разыскать и допросить. Согласен, потребуется время, но мы уж как-нибудь справимся. — Он бросил взгляд на Фрэнка. Тот кивнул. — А для начала я попрошу ребят, с которыми она жила, дать нам биообразцы.

— А вот с этим я не стал бы спешить, — мягко возразил Фрэнк, — по крайней мере на данном этапе. Если вдруг окажется, что наша героиня жива и здорова, лучше не трепать им лишний раз нервы. Пусть расслабятся, утратят бдительность; пусть думают, что расследование спущено на тормозах. Анализ ДНК никуда от нас не уйдет. Когда понадобится, тогда и сделаем.

Сэм пожал плечами. Я чувствована, как он снова весь напрягся.

— Ладно, решим через пару недель. Версия номер три: кто-то из ее предыдущей жизни; человек, который имел на нее зуб, выследил и убил.

— А вот это уже интересно, — прокомментировал Фрэнк. — Потому что, насколько мы знаем, на момент смерти проблем у нее не было. Зато в прошлом были наверняка: от хорошей жизни чужое имя брать не станешь. Либо она скрывалась от полиции, либо от кого-то еще, что, на мой взгляд, более вероятно.

— А по мне, это звучит не слишком убедительно, — возразила я, решив послать к черту О'Келли. Было ясно как божий день, куда клонит Фрэнк. — Невооруженным глазом видно, что это не умышленное убийство. Летальный исход мог оказаться случайностью. Ведь убийца, вместо того чтобы прикончить жертву или хотя бы удержать, чтобы она не смогла уйти и позвать на помощь, отпустил ее на все четыре стороны, а потом зачем-то рыскал поблизости еще целых полчаса. Лично мне это говорит одно: никакого умысла, а может, даже намерения убивать.

О'Келли одарил меня недовольной гримасой.

— Я смотрю, Мэддокс, ты забыла, что кто-то пропорол девушке грудную клетку ножом. Думаю, убийца знал, чем это может для нее закончиться.

Я давно научилась не брать его реплики в голову.

— Не спорю. Но если убийца потратил несколько лет, планируя свое черное дело, предусмотрел все, вплоть до мельчайших деталей, он не стал бы полагаться на волю случая.

— Так, может, у него и был план, — подал голос Фрэнк, — который, однако, не предполагал никакого насилия. Что, если он преследовал ее не потому, что хотел свести счеты, а потому, что любил? Вбил себе в голову, что жить без нее не может, и пытался вернуть. Спал и видел, как они с ней до конца своих дней воркуют как голубки. А она возьми и пошли его сама знаешь куда. Чем спутала ему все карты, вот он и сорвался.

— Согласна, и такое бывает, — ответила я. — Но в подобных случаях мы имеем несколько иную картину. Как обычно поступает ревнивец? Набрасывается на жертву с кулаками, уродует ей лицо, а если в руках, не дай Бог, нож, наносит множественные удары. В нашем же случае всего одно ножевое ранение, притом неглубокое, которое вовсе не обязательно могло привести к летальному исходу. Нет, здесь явно что-то другое.

— Может, убийца просто не успел ее добить, — возразил Сэм. — Он нанес удар ножом, она убежала, а к тому моменту, когда он снова ее настиг, девушка уже умерла.

— И все же, — не уступала я, — мы говорим о ком-то таком, кто долгие годы ждал и был готов преследовать ее хоть на краю света. Такой уровень эмоционального напряжения, когда оно наконец находит выход, не спадет лишь потому, что жертва мертва. Если на то пошло, сам факт, что она сбежала, должен был разъярить его еще сильнее. Я бы ожидала по крайней мере еще пару ножевых ран или хотя бы синяки на лице. Что-то в этом роде.

Черт, я была в ударе! Оказавшись в родных стенах, я чувствовала себя как рыба в воде. Я снова работала, и это ощущение пьянило и окрыляло одновременно, как глоток виски в холодный дождливый день. Фрэнк вальяжно развалился на стуле, но я знала: поганец пристально наблюдает за мной — как знала и то, что в моих речах звучит неподдельная заинтересованность. Я пожала плечами, прислонилась затылком к стене и уставилась в потолок.

— На самом деле, — проговорил Фрэнк, — если она иностранка и убийца — что бы им ни двигало — прилетел за ней за тридевять земель, как только ему станет известно, что ловить здесь больше нечего, его отсюда как ветром сдует. Для нас единственный способ задержать его здесь — это вселить в него надежду. Пусть думает, что она жива.

После его слов воцарилось тягостное молчание.

— Можно проверять всех, кто покидает страну, — предложил Сэм.

— Что проверять? — возразил Фрэнк. — Мы ведь не знаем, кого ищем, куда этот человек может направляться — ровным счетом ничего. Прежде чем кого-то искать, нужно выяснить, кто он такой.

— Мы работаем в этом направлении. Как я уже сказал, если убитая выдавала себя за ирландку, значит, английский — ее родной язык. Начнем с Англии, потом проверим США, Канаду…

Фрэнк покачал головой:

— На это уйдут месяцы. Пока мы сами не знаем, кого ищем, нам следует удержать нашего парня — а может, и девушку — здесь, в Ирландии. И кажется, я знаю, как это сделать.

— Версия номер четыре, — продолжил Сэм и загнул еще один палец. На какое-то мгновение я поймала на себе его взгляд, но он поспешил отвести глаза. — Ее убили по ошибке, приняв за другую.

И вновь молчание. Купер вышел из транса, словно услышал нечто для себя интересное. У меня же ощущение было такое, что все вокруг впились в меня глазами, как будто я перестаралась с макияжем или надела платье со слишком глубоким вырезом.

— Признавайся, Мэддокс, ты, часом, недавно никому не насолила? — поинтересовался О'Келли. — Ну, более, чем обычно?

— Примерно сотне алкашей и дебоширов и паре десятков дебоширок, — ответила я. — Никто, правда, не грозился мне отомстить, но я на всякий случай попрошу проверить дела. Пусть пометят тех, кто больше других привык распускать руки.

— А как насчет того времени, когда ты работала под чужим именем? — спросил Сэм. — Не может ли быть, что кто-то затаил обиду на Лекси Мэдисон?

— За исключением того идиота, который пырнул меня? — уточнила я. — Вряд ли.

— Кстати, он уже год как сидит, — уточнил Фрэнк. — Незаконное хранение наркотиков с целью сбыта. Давно хотел тебе сказать. В любом случае мозги у него до того скукожились, что он не опознал бы тебя даже при очной ставке. Плюс я прошелся по нашим материалам того периода — ни одного красного флажка. Детектив Мэддокс никого против себя не настроила, нет никаких оснований предполагать, что кто-то догадался, что она тайный агент. Когда она получила ранение, мы вывели ее из операции и заменили другим человеком. В результате ее действий никто напрямую не подвергся аресту, она никогда не вызывалась в суд в качестве свидетеля. Иными словами, я не знаю никого, кто желал бы ее смерти.

— А что, разве у того идиота нет дружков? — осведомился Сэм.

Фрэнк пожат плечами:

— Есть, конечно, хотя лично я не вижу причин, почему он должен их натравить на детектива Мэддокс. Тем более что сел он по другой статье — ему ведь не стали шить покушение на убийство. Просто взяли за мягкое место, а он наплел нам что-то про самозащиту. Мы сделали вид, будто поверили, и отпустили — мол, гуляй. На свободе нам от него было куда больше пользы, чем за решеткой.

Сэм резко поднял голову и уже открыл было рот что-то сказать, затем прикусил губу и принялся стирать с доски помарку. Что бы он ни думал по поводу того, что потенциального убийцу полицейского оставили гулять на свободе, ему с Фрэнком еще работать и работать. Расследование обещаю быть долгим.

— А когда работала в убойном, — спросил меня Фрэнк, — не успела нажить себе врагов?

О'Келли кисло усмехнулся.

— Все, кого я посадила, еще сидят, — ответила я. — Хотя у них наверняка есть родные, друзья, сообщники. Есть подозреваемые, которым мы так и не сумели предъявить обвинение.

Солнечные лучи соскользнули с моего стола, и один его угол уже стал темным. Неожиданно оперативная часть показалась мне какой-то пустой и холодной, как будто ее выдуло ледяным ветром.

— Это я беру на себя, — пообещан Сэм. — Постараюсь проверить всех.

— Если кто-то точит зуб на нашу Кэсси, — с надеждой в голосе произнес Фрэнк, — за стенами Уайтторн-Хауса ей будет куда спокойнее, нежели одной в квартирке.

— Я могу составить ей компанию, — возразил Сэм, правда, не глядя ему в глаза.

В наши планы не входило афишировать, что он и так проводит у меня половину своего времени. И Фрэнк это знал.

И потому поспешил изобразить удивление.

— Все двадцать четыре часа в сутки? Если она заляжет на дно, то почему бы не с пользой для нас? Например, можно дать ей микрофон. Пусть постоянно носит на себе, а кто-то из нас тем временем будет прослушивать все разговоры.

— Ну да, с нашим-то бюджетом, — возразил О'Келли.

— Нет проблем, запишем расходы на наш отдел. Будем работать на пару с ратовенским участком. Стоит замаячить в кадре подозрительному лицу, как наши ребята из Ратовена тут как тут. Согласитесь, такое вряд ли возможно, если она останется сидеть дома.

— Если мы считаем, что на свободе разгуливает человек, замысливший убийство офицера полиции, — произнес Сэм, и в его голосе прозвучали стальные нотки, — мы обязаны обеспечить безопасность нашего сотрудника.

— Что ж, верно, — согласился Фрэнк. — Кстати, у вас предусмотрена статья расходов на охрану сотрудников? — Это он уже к О'Келли.

— Ты меня спрашиваешь? — огрызнулся тот. — Она работает в «бытовухе», у них и спрашивай.

Фрэнк развел руками и с ухмылкой посмотрел на Сэма. А вот Купер явно получал от спектакля удовольствие, и немалое.

— Меня не нужно охранять двадцать четыре часа в сутки, — успокоила я их. — Если убийца хотел прикончить меня, он не ограничился бы одним ударом. Так что расслабьтесь и не берите в голову.

— Она права, — согласился Сэм, немного подумав. Впрочем, не похоже, чтобы это его успокоило. — У меня вроде бы все.

Он сел и пододвинул стул к своему столу.

— К тому же деньги здесь ни при чем, — добавил Фрэнк. — Эта пятерка обычно скидывается по сотне фунтов в неделю в общий котел: на еду, бензин, свет, ремонт дома, ну и все такое прочее. При ее доходах ей почти ничего не остается. В банке у нее всего восемьдесят восемь фунтов.

— Что скажешь? — спросил меня Сэм.

Он имел в виду мою версию с точки зрения психологического портрета. А психологический портрет, скажу я вам, вещь неумолимая. Другое дело, что у меня никаких зацепок. Единственное, что можно сказать почти со стопроцентной гарантией: ее убил кто-то, кого она знала, кто-то, у кого не в порядке с нервишками. Выбор потенциальных претендентов у нас невелик — либо отец ребенка, либо кто-то из их компании, — кстати, это может быть один человек.

Но скажи я это, на нашем совещании можно ставить жирную точку, по крайней мере в том, что касается меня. При одной только мысли, что я буду жить под одной крышей с теми, кто в нашем списке потенциальных убийц занимает первые строчки, Сэм бы сам съехал с катушек. Что лично мне ни к чему. А все потому, пыталась я убедить себя, что решение я хочу принять сама, вместо того чтобы его принимал за меня Сэм. Правда заключалась в ином: эта комната, эти люди, этот разговор — все действовало на меня, подталкивало к принятию решения. Как того и хотел Фрэнк. Ничто так не увлекает, как расследование убийства, ничто не поглощает тебя с головой словно огромная, сметающая все на своем пути волна. Как давно в моей жизни не было ничего даже близко похожего! Как давно я не складывала воедино крошечные разрозненные кусочки улик, версий, гипотез — при этой мысли мне сделалось слегка не по себе.

— Я, пожалуй, склоняюсь к версии номер два, — наконец произнесла я. — Ее убил тот, кто знал ее как Лекси Мэдисон.

— Мы тоже склонны так думать, — сказал Сэм. — Последними живой ее видели соседи по дому, они же и самые близкие ей люди. Из чего напрашивается вывод, что они у нас проходят под номером первым.

Фрэнк покачал головой:

— Я бы не стал спешить с выводами. На пальто с правой стороны имеется разрез, который точно соответствует месту нанесения удара. Я это вижу так: ее пырнули ножом, когда она вышла из дома прогуляться.

— И все-таки я бы не стал вычеркивать соседей из списка подозреваемых, — возразил Сэм. — Мы пока не знаем, что могло побудить кого-то из них поднять на нее руку, не знаем, почему убийство произошло вне стен дома. На данный момент со всей очевидностью можно сказать лишь одно: как на это дело посмотришь, такой ответ и получишь. А смотреть на него можно под каким угодно углом. До тех пор пока у нас не будет свидетеля, который видел ее живой и здоровой уже после того, как она вышла из дома, эти четверо для меня подозреваемые.

Фрэнк пожал плечами:

— Тоже верно. Если убийца один из них, то они стоят друг за друга стеной. Мы промариновали их несколько часов, а они дружно поют одну и ту же песню. Так что наши шансы дождаться, что они где-то проколются, практически равны нулю. Если это кто-то со стороны, то мы не имеем ни малейшего понятия, кто он такой, откуда знал Лекси и откуда начинать поиски. Есть случаи, которые можно раскрыть лишь изнутри. Именно для того и существует наш отдел. Что опять-таки возвращает нас к моему предложению.

— Забросить детектива в компанию потенциальных убийц? — уточнил Сэм.

— Как правило, — произнес Фрэнк, сделав слегка удивленное лицо, — мы не посылаем наших агентов составить компанию невинным барашкам. Такая уж у нас работа — вращаться среди преступников.

— Но речь идет не об ИРА, не о гангстерах и не наркоторговцах, — подал голос О'Келли, — а о каких-то там вшивых студентиках. С такими справится даже Мэддокс.

— Именно, — произнес Сэм. — И я о том же. Тайные агенты помогают в борьбе с организованной преступностью — терроризмом, наркоторговлей. Где это видано, чтобы тайного агента привлекали к раскрытию заурядного убийства? Какая нам от него польза?

— Странно слышать такие слова от следователя, — слегка озадаченно произнес Фрэнк. — Или ты хочешь сказать, что тонна героина тебе более дорога, чем жизнь этой девушки?

— Нет, — невозмутимо ответил Сэм. — Я лишь хочу сказать, что есть масса иных способов провести расследование.

— Например? — спросил Фрэнк. Он явно решил не отступать. — В отношении данного конкретного убийства: какие иные способы у тебя есть? Ты даже не знаешь, кто на самом деле твоя жертва. — Он пригнулся ближе к Сэму и принялся загибать пальцы. — Подозреваемый, мотив, оружие, место преступления, отпечатки, свидетели, следы крови, любая другая зацепка. Где все это? Или я не прав?

— Следствие идет всего три дня! — возразил Сэм. — Как можно утверждать, будто мы…

— А теперь давай посмотрим, что у тебя есть. — Фрэнк воздел один-единственный перст. — Первоклассный, опытный агент, которая к тому же как две капли воды похожа на жертву. Вот что. Честное слово, не понимаю, почему ты отказываешься воспользоваться такой возможностью.

Сэм рассмеялся нехорошим смешком и качнулся на стуле.

— Почему я отказываюсь использовать ее в качестве приманки для акул?

— Она ведь детектив, — мягко напомнил ему Фрэнк.

— Все верно, — устало согласился Сэм и осторожно опустил передние ножки стула. — Она детектив.

Его взгляд заскользил мимо Фрэнка по всей комнате: по пустым столам в дальних углах, по каракулям и картам на доске, по фотографии Лекси, по мне.

— Не смотри на меня так, — сказал О'Келли. — Твой случай, тебе и решать.

Намек прозрачный: зайди расследование в тупик, а, по мнению О'Келли, так оно непременно и случится, он будет ни при чем, заранее сняв с себя всякую ответственность.

Вся троица начинала порядком действовать мне на нервы.

— Кстати, я еще здесь, — напомнила я. — Так что, Фрэнк, советую тебе начать обработку с меня, хотя бы потому, что частично это и мое дело.

— Ты пойдешь туда, куда тебе будет сказано, — буркнул О'Келли.

— Согласен, частично и твое, — отозвался Фрэнк, словно упрекая меня. — И я о тебе помню. Просто решил из соображений вежливости сначала обсудить вопрос с детективом О'Нилом — как-никак это наше с ним совместное расследование.

Совместные расследования — сущий ад: никто толком не знает, кто над кем начальник, и никто даже не думает это выяснять. По идее Сэм и Фрэнк должны принимать совместные решения по всем основным вопросам, но как только доходит до дела, все, что касается тайной операции, — исключительно прерогатива Фрэнка. Командует парадом он и только он. Опять-таки по идее Сэм имеет полное право отменить его решение, потому что с самого начала это его случай, хотя и здесь не обошлось без подковерной борьбы и перетягивания одеяла на себя. Фрэнк не дурак — думаете, он случайно обмолвился — мол, из соображений вежливости? Нет, конечно, — в расчете на то, что Сэм запомнит.

— Ты прав на все сто, — ответила я. — Только не забудь обсудить это дело и со мной. Тем более что пока я не слышала ничего убедительного.

— О каком сроке идет речь? — спросил Сэм.

Вопрос был задан Фрэнку, зато глаза обращены в мою сторону. Их взгляд меня испугал: пристальный, серьезный, едва ли не печальный. В какое-то мгновение я поняла: Сэм сейчас скажет «да».

Фрэнк тоже это заметил. Голос его не дрогнул, зато сам он расправил плечи, а лицо приняло новое, настороженное выражение, в котором было что-то хищное.

— О небольшом. Максимум месяц. В конце концов мы имеем дело не с организованной преступностью, когда приходится засылать тайного агента на несколько лет. Если в течение ближайших недель ничего не прояснится, держать ее дальше нет никакого смысла.

— Ей потребуется поддержка.

— Разумеется, все двадцать четыре часа.

— И если вдруг станет ясно, что ей угрожает опасность…

— Мы тотчас выведем детектива Мэддокс из операции или, если в том будет необходимость, придем ей на выручку. То же самое и в том случае, если мы поймем, что ее присутствие там нецелесообразно. Она будет выведена из операции немедленно.

— Что ж, похоже, твоя взяла, — со вздохом произнес Сэм. — Хорошо. Если детектив Мэддокс согласна, мы пойдем на это. Но при одном условии. Меня будут постоянно держать в курсе. Никаких исключений.

— Отлично, — отозвался Фрэнк и вскочил со стула, словно опасался, что Сэм изменит решение. — Вот увидишь, ты не пожалеешь. А ты, Кэсси, подожди секундочку, слово тебе дадим чуть позже. А для начала посмотрим вот это. Я ведь обещал показать тебе видеозаписи? Я держу слово.

О'Келли презрительно фыркнул и отпустил невнятный комментарий насчет домашней порнухи, но я пропустила его реплику мимо ушей. Фрэнк порылся в своем бездонном черном рюкзаке, извлек оттуда помеченный маркером диск и вставил в наш дешевенький плейер.

— Согласно дате запись сделана двенадцатого сентября прошлого года, — пояснил он, включая экран. — Дэниел получил ключи от дома десятого, двумя днями раньше. Они с Джастином приехали туда тем же днем проверить, что стены на месте, а крыша не провалилась. Одиннадцатого числа все пятеро паковали вещи, а двенадцатого, сдав ключи от своих квартирок домовладельцам, со всеми пожитками прибыли в Уайтторн-Хаус. И, не откладывая в долгий ящик, тотчас же взялись его исследовать.

Он взгромоздился на стол Костелло и нажал на пульте кнопку «Воспроизведение».

Сначала темнота. Затем щелчок и дребезжание, как будто кто-то поворачивает в замке ключ. Топот шагов по полу.

«Господи! — произнес чей-то голос: хорошо поставленный, с легкой белфастской гнусавинкой. Джастин. — Ну и запашок!»

«А ты чего ожидал? Аромата роз? — отозвался другой, низкий и сдержанный. Определить по акценту, откуда родом его владелец, было практически невозможно. (Дэниел, пояснил Фрэнк.) — Я ведь предупреждал».

«Вылетело из головы».

«Интересно, эта штука работает? — спросил женский голос. — Как по-твоему, Раф?»

— Наша героиня, — негромко пояснил Фрэнк, но я и без того угадала.

Голос был выше моего, чистый и звучный альт. Уже после первых слов меня словно ударило током.

«Ну ты даешь! — Еще один мужской голос, с английским акцентом и легким замешательством: Раф. — И ты это снимаешь?»

«А что такого? Ведь это наш новый дом. Какая здесь тьма. Здесь что, нет электричества?»

Снова топот ног. Где-то скрипнула дверь.

«По идее это кухня, — произнес Дэниел, — если я правильно помню».

«А где выключатель?»

«У меня есть зажигалка».

Это уже Абигайл. Эбби.

«Внимание, всем приготовиться», — велел Джастин, и в следующее мгновение посередине экрана что-то вспыхнуло.

Мне было видно лишь лицо Эбби в профиль — рот открыт, в глазах растерянность.

«Святая Матерь Божья, Дэниел!» — воскликнул Раф.

«Я предупреждал», — ответил Джастин.

«Да-да, я свидетель, — подтвердила Эбби. — Если не ошибаюсь, ты еще сказал, что это нечто среднее между археологическими раскопками и самыми жуткими страницами книг Стивена Кинга».

«Как же, помню, но я подумал, он преувеличивает. Вот уж не ожидал, что это еще мягко сказано».

Кто-то — по всей видимости, Дэниел — убрал зажигалку от лица Эбби и, заслонив пламя ладонью, поднес к сигарете: судя по всему, откуда-то тянуло сквозняком. Лицо его казалось спокойным, если не сказать — непробиваемым. Затем он бросил взгляд поверх пламени и подмигнул Лекси. Наверное, потому, что я слишком долго разглядывала их фото, было нечто удивительное в том, что теперь я видела их в движении. Это сродни тому, как в детской книжке герои находят волшебное увеличительное стекло, с помощью которого им удается заглянуть в тайную жизнь старой картины, — просто жуть! Зато как интересно.

«А вот это ты брось, — произнес Джастин, забирая у него зажигалку, и осторожно потрогал что-то на шаткой полке. — Если хочешь курить, выйди на улицу».

«Зачем? — удивился Дэниел. — Чтобы не закоптить обои и не оставить грязных следов на шторах?»

«Он прав», — вставила Эбби.

«Сколько можно?! — воскликнула Лекси. — Вы лучше посмотрите, какая красотища! Это не дом, а сказка. Честное слово, я чувствую себя как Знаменитая Пятерка».

«Пятерка находит доисторический дождь», — произнес Дэниел.

«Пятерка находит Планету Плесени», — добавил Раф.

«Мы непременно должны отведать имбирного пряника и тушенки», — предложила Лекси.

«Все вместе?» — уточнил Раф.

«И еще сардин, — добавила Лекси и спросила: — А что такое тушенка?»

«Мясо из консервной банки», — пояснила Эбби.

«Фу!»

Джастин подошел к раковине, поднес зажигалку и повернул краны. Один из них зафырчал и в конечном итоге выплюнул тонкую струйку воды.

«М-м-м, — задумчиво произнесла Эбби. — Чайку с брюшным тифом никто не желает?»

«Чур, я Джордж, — заявила Лекси. — Она такая классная!»

«Мне все равно, лишь бы не Энн, — отозвалась Эбби. — Бедняжка только и делала, что мыла посуду, а все потому, что барышня».

«А что в этом плохого?» — спросил Раф.

«Ты можешь быть песиком Тимми», — предложила Лекси.

Ритм их разговора оказался гораздо стремительнее, чем я ожидала. Они упивались своим остроумием, то и дело пересыпая речь намеками и остротами, и мне вскоре стало понятно, почему на факультете их считали странной компанией. Вести нормальную человеческую беседу с ними было практически невозможно: эти высоколобые интеллектуалы не дали бы вам вставить и слова. Ума не приложу, как только Лекси сумела проникнуть в их тесные ряды. То ли ловко подстроилась сама, то ли незаметно потеснила остальных, выкроив тем самым место и для себя любимой. Но факт остается фактом: она вошла в их компанию, стала неотъемлемой ее частью. Каковы бы ни были ее истинные цели, свою роль она сыграла с блеском.

«А чем я хуже? — произнес голосок у меня в голове. — Я тоже так могу».

В следующий миг случилось небольшое чудо — экран ожил. Как оказалось, это зажглась под потолком тусклая лампочка. Эбби наконец нащупала выключатель, причем там, где меньше всего ожидала: в углу, рядом с засаленной плитой.

«Молодчина, Эбби! — похвалила ее Лекси. — Так держать!»

«Это еще как сказать, — отозвалась та. — В темноте хотя бы не было видно грязи».

Она была права. Судя по всему, когда-то стены были обклеены обоями, но с тех пор власть здесь захватила зеленая плесень. Казалось, она крадучись вылезла из каждого угла, чтобы сомкнуть ряды посередине. С потолка, подрагивая и покачиваясь на сквозняке, свисала ну просто-таки потрясающая паутина — хоть прямо сейчас устраивай Хеллоуин. Линолеум серый и заскорузлый, не говоря уже о том, что он весь в зловещего вида потеках. На столе — стеклянная ваза, из которой уныло торчал сухой букет: стебли поломаны, головки мертвых цветов свисают вкривь и вкось. И на всем толстенный слой пыли, как минимум сантиметров шесть. Эбби не скрывала скепсиса. Раф был растерян, если не сказать — в замешательстве. Дэниела зрелище скорее позабавило. А вот глядя на Джастина можно было подумать, что его вот-вот вырвет.

— И ты хочешь, чтобы я там жила? — спросила я у Фрэнка.

— Сейчас там все по-другому, — с легкой укоризной ответил он. — Надо отдать им должное — привели дом в божеский вид.

— Это как? Пригнали бульдозер и, сровняв с землей, отстроили заново?

— Нет, он сейчас как игрушка. Сама увидишь. Тсс, смотри дальше.

«Ага, — раздался голос Лекси. Камера дернулась и описала круг: в кадре возникли, покачиваясь, занавеси из паутины. — Вы как хотите, а я намерена исследовать это место».

«Не надоело снимать? — поинтересовался Раф. — Что, по-твоему, я должен делать?»

«Только не искушай меня», — ответила ему Лекси.

В следующий миг она была уже в кадре, направляясь к полкам.

Двигалась она легче, чем я, — небольшими шажками на подушечках стоп и как-то совсем по-девичьи. Фигура почти такая же, что и у меня, но у нее была привычка чуть покачивать бедрами, словно пританцовывая, отчего она казалась более женственной. Волосы — на тот момент длиннее моих — завязаны в два кудрявых хвостика. Она была в джинсах и светлом облегающем джемпере, какие когда-то носила и я. И все же я сомневалась, что, случись нам встретиться, мы понравились бы друг другу. Хотя какая разница, тем более теперь. В общем, я не знала, что думать по этому поводу.

«Ух ты! — воскликнула Лекси, заглядывая в шкаф. — Что это? Интересно, оно живое?»

«Если не живое, так было живым, — отозвался Дэниел, заглядывая ей через плечо. — Правда, как минимум миллион лет назад».

«А по-моему, все с точностью до наоборот, — возразила Эбби. — Раньше живым оно не было, ожило только сейчас. Как вы думаете, у него уже развились большие пальцы?»

«Лучше бы я остался в своей старой квартире», — жалобно пискнул Джастин откуда-то с безопасного расстояния.

«Не заливай, — заявила Лекси. — Твоя так называемая квартира была площадью в квадратный метр и построена из картона. Ты ее ненавидел».

«По крайней мере в ней не водились неопознанные биологические формы».

«А как же тот, как его там, что жил этажом выше? С его-то стереосистемой?»

«Думаю, это разновидность плесени», — сделал вывод Дэниел, с интересом разглядывая буфет.

«С меня хватит, — заявил Раф. — Эту мерзость я снимать не буду. Когда мы станем старыми и седыми и нас начнет одолевать ностальгия, не хватало только, чтобы напоминанием о прошедшей молодости стала плесень. Эй, как там у тебя отключается эта штуковина?»

На секунду в кадре возник линолеум, после чего экран погас.

— Таких клипов в нашем распоряжении сорок два, — сказал Фрэнк, пробегая пальцами по кнопкам. — Продолжительностью от одной минуты до пяти. Прибавим к этому еще недельку интенсивных допросов ее соседей, и, думается, в нашем распоряжении будет достаточно информации, чтобы дать жизнь нашей собственной Лекси Мэдисон. При условии, конечно, что ты не против.

Он оставил на экране застывший потрет Лекси — голова повернута через плечо, словно она хочет кому-то что-то сказать, глаза горят, рот приоткрыт в улыбке. Я посмотрела на нее, слегка размытую и подрагивающую, как будто в любую минут готовую упорхнуть с экрана, и подумала: «А ведь и я была точно такая: уверенная в себе, бесстрашная, готовая на все, что угодно. Каких-то несколько месяцев назад я была точно такая».

— Ну, Кэсси, — произнес Фрэнк, — что скажешь?

В течение пары секунд, показавшихся вечностью, мне хотелось ответить «нет». Выходит, с понедельника опять в «бытовуху», собирать стандартный урожай плодов бурного уикэнда? Считать синяки, скрытые за воротом водолазок или за солнечными очками? Заводить дела на буянов, которые подружки отзовут уже во вторник вечером? Терпеть рядом с собой Магера, этот сопящий кусок ветчины, слышать, как он всякий раз противно хихикает под нос, стоит ему услышать иностранное имя?

Стоит мне вернуться туда завтра утром, как дороги назад не будет. Это я знала точно. И мертвая девушка — своего рода вызов, как жесткая и неумолимая подача в теннисе: давай лови, второй такой не будет.

О'Келли вытянул ноги и демонстративно зевнул. Купер изучал трещины на потолке. По тому, как нахохлился Сэм, я сделала вывод, что он затаил дыхание. Лишь Фрэнк продолжал буравить меня взглядом — пронзительным, немигающим. Казалось, даже сам воздух в комнате сделался каким-то болезненным. Лекси в тусклом золоте экрана казалась мне темным омутом, в который мне предстояло нырнуть. Или рекой с тонкой корочкой льда, по которой вот-вот заскользят мои коньки. Или дальним рейсом, на который заканчивалась посадка.

— Скажи мне еще, что эта девица курила, — пошутила я.

Моя грудная клетка распахнулась словно створки окна. Я даже забыла, что умею так глубоко дышать.

— Господи, сколько можно тянуть резину? — брюзгливо бросил О'Келли и, встав со стула, едва ли не до подмышек подтянул брюки. — Скажу тебе одно: поступай как знаешь, мне не привыкать. Но если тебя укокошат, предупреждаю заранее: не приходи ко мне и не пытайся плакать в жилетку.

— Просто потрясающе, — произнес Купер, задумчиво разглядывая меня, как будто мысленно уже оценивал шансы, попаду я к нему на стол или нет. — Главное, держи меня в курсе.

Сэм ладонью вытер губы; от меня не скрылось, как он втянул шею.

— «Мальборо-лайтс». — сказал Фрэнк и нажат на кнопку «Извлечение диска». По его физиономии расплывалась довольная улыбка. — Вот это я понимаю. Давно бы так.

Когда-то я по наивности думала, будто могу что-то предложить мертвым. Нет, не отмщение и даже не справедливость, что бы ни стояло за этим словом, а лишь одну-единственную вещь: правду. Поскольку, как мне кажется, обладаю по крайней мере одним из качеств, которые полагается иметь хорошему детективу: нюхом на правду. Словно во мне сидит некий внутренний магнит и однозначно указывает, что шлак, что сплав, а что чистый металл. Я откапывала слитки, не опасаясь даже, что могу о них порезаться, и, взяв целую пригоршню, приносила на могилы, пока не поняла — опять же виновата операция «Весталка», — какими скользкими они могут быть, как легко крошатся, какими острыми бывают их края и, в конце концов, насколько мала их истинная цена.

У нас в «бытовухе» изредка все же удавалось заставить избитую дружком девицу подать на него иск или убедить переждать какое-то время в приюте, и тогда можно было надеяться, что хотя бы один вечер eе, с позволения сказать, «кавалер» не тронет беднягу пальцем. Безопасность — вот наша обесцененная валюта, наши медные гроши, на которые я разменяла червонное золото убойного отдела, но ей по крайней мере не грозит дальнейшая девальвация. Я давно научилась не смотреть на нее свысока. Несколько часов в тишине и покое, листок с телефонными номерами, по которым в случае чего можно позвонить. Разве я могла предложить жертвам хотя бы это, когда работала в убойном?

А какую валюту предложить Лекси Мэдисон? Разумеется, не безопасность. Это очевидно. Правда, полагаю, тоже не слишком ее волновала. Но она пришла за мной. Живая или мертвая, она неслышно подкрадывалась все ближе и ближе, пока, наконец, не хлопнула моей входной дверью: она что-то от меня хотела. Мне же от нее — таково мое тогдашнее убеждение — было нужно лишь одно: чтобы Лекси Мэдисон поскорей убралась из моей жизни. Я знала, спорить с ней будет бесполезно, но я сама, если захочу, могу быть твердым орешком. Как-никак опыт есть.

Я никому не рассказываю (зачем людям знать такие вещи?), но работа для меня — святое. Что-то вроде религии. И бог каждого детектива — это истина, выше ее нет ничего, как ни крути. Она требует жертвоприношений — по крайней мере в убойном и в отделе тайных операций (а я всегда стремилась работать в одном из них; зачем размениваться на мелочевку, когда есть такие захватывающие дух возможности?): ваше время, ваши мечты, ваш рассудок, вашу жизнь. Это самые жестокие, самые капризные боги, и если они берут вас к себе в слуги, то требуют взамен не то, что вы им предлагаете, а то, что выберут сами.

Работа в отделе тайных операций отняла у меня честность. Мне бы с самого начала догадаться, но я так увлеклась, что умудрилась проглядеть тот факт, что весь день напролет приходится лгать. По натуре я человек честный, врать не в моих привычках, лжецов тоже не жалую. Мне казалось, есть нечто противоестественное в том, что, пытаясь отыскать правду, сам становишься лжецом. Я прожила несколько месяцев, стараясь не оступиться, не запутаться в собственных же двусмысленностях; втершись в доверие к торговцу наркотой, пыталась отвлечь его внимание шутками-прибаутками.

Затем в один прекрасный день этот урод обторчался так, что схватил нож и спросил меня, не затем ли я вожу с ним дружбу, чтобы узнать, кто его поставщик. Я знала, что скольжу по тонкому льду, но те несколько минут показались мне долгими часами: «Эй, что еще за косяки? С чего ты взял, будто я копаю под тебя?» А про себя молила Бога, чтобы Фрэнк прослушивал наш разговор в режиме реального времени. Торчок приставил мне к ребрам нож и орал в лицо: «Отвечай! Живо отвечай! Кому говорят! Копаешь? Да или нет?»

Когда я заколебалась с ответом — ведь, конечно же, копала, еще как копала, хотя и по другой причине, нежели он думал; язык просто не поворачивался солгать, — он ударил меня ножом. А сам расплакался. В следующее мгновение в кадре возник Фрэнк и без лишнего шума отправил меня в больницу. Но я знала: от меня потребовалось жертвоприношение, а я пыталась его избежать. В общем, это стоило мне тридцати швов и предостережения: «Никогда больше не поступай так».

Работая в убойном, я была на хорошем счету. Роб еще во время нашего первого совместного расследования признался, что ожидал от меня чего угодно. Что я все запорю, что мне плевать на данные анализов ДНК, что я в упор не буду видеть даже вопиющих улик, а самый главный подозреваемый будет у меня расхаживать на свободе, даже если против него будут все улики.

Мое первое расследование в убойном отделе было банальным до безобразия и потому депрессивным. Молодой наркоман, зарезанный на лестнице безликого многоквартирного дома. Кровавые пятна на грязных ступеньках. Настороженные взгляды из-за полуоткрытых дверей, и повсюду — запах мочи. Я стояла на лестничной площадке, засунув руки в карманы, чтобы, не дай Бог, ни к чему не прикоснуться. Он лежал передо мной, раскинув руки и ноги; штаны спортивного костюма съехали вниз то ли в результате драки, то ли падения. Я смотрела на него и думала: «Так вот, значит, к чему я все время шла».

До сих пор помню его лицо: тощее, изможденное, с реденькой светлой щетиной; рот слегка приоткрыт, как будто он приготовился сморозить какую-нибудь глупость; кривой передний зуб. Шансы найти убийцу были до смешного малы, но, несмотря на бесконечное брюзжание О'Келли — мол, нечего даже надеяться, — дело мы раскрыли.

В случае операции «Весталка» бог убойного отдела выбрал моего лучшего друга и мою честность, не дав ничего взамен. И я ушла, зная, что мой уход тоже имеет цену. В душе я подозревала, что процент раскрытых преступлений у меня резко пойдет вниз, что каждый пьяный дебошир непременно будет лупить меня до живого мяса, а каждая пьяная бабенка непременно попытается выцарапать мне глаза. И дело не в том, что мне было страшно. Просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось. А когда ничего не произошло, осознание накатилось на меня ленивой холодной волной: это тоже наказание — остаться одной, действовать на свое усмотрение; лишиться по воле бога-хранителя того, что у меня раньше было.

А затем позвонил Сэм, и Фрэнк ждал меня наверху тропки у моря, и сильные, неумолимые руки втащили меня обратно. Проще всего списать все на суеверие или на ту тайную, скрытую от посторонних глаз жизнь, которую нередко ведут рано осиротевшие или единственные в семье дети. Я не обижусь. А может, этим отчасти объясняется, почему я в конечном итоге сказала «да» операции «Зеркало» и почему, когда давала письменное согласие, у меня было такое предчувствие, что живой из нее могу уже не вернуться.

Глава 4

Следующая неделя у нас с Фрэнком ушла на разработку версии «Лекси Мэдисон 3.0». Днем он занимался тем, что выкачивал о ней информацию: привычки, странности, отношения с другими людьми, — а когда вечером приходил ко мне, вбивал весь этот урожай фактов и фактиков в мою голову. Скажу честно, я порядком подзабыла, какой он мастер, как систематично и продуманно делает свое дело, и главное, что я должна поспевать за ним. Вечером в воскресенье, перед тем как уйти из оперативной части, он вручил мне недельный распорядок жизни Лекси, а также пачку ксерокопий ее диссертации. В понедельник у него уже была готова для меня папка БЗ — близких знакомых — с фотографиями, записями голосов, биографическими справками, и его собственные комментарии. Понятное дело, я была обязана запомнить все.

Во вторник Фрэнк принес подробную карту окрестностей Гленскехи, сделанную при помощи аэрофотосъемки, и заставил меня пройтись по ней несколько раз до тех пор, пока я не выучила ее наизусть. Затем мы перешли к планировке и интерьеру Уайтторн-Хауса. Как понимаете, на это ушло время. Но чертов прохиндей Фрэнк еще до совещания знал, что я соглашусь.

Мы с ним снова и снова просматривали видеоролики. Каждые несколько секунд, усмотрев какую-то новую деталь, Фрэнк нажимал на паузу и щелкал пальцами.

— Ты видишь? Видишь, как она слегка наклоняет голову вправо, когда смеется? Изобрази-ка мне этот угол… а теперь взгляни, как она смотрит на Рафа, а вот здесь на Джастина. Она флиртует с ними. Дэниелу и Эбби она всегда смотрит в глаза, а на этих двоих — кокетливо, чуть искоса и снизу вверх. Смотри не забудь. А теперь обрати внимание, как она курит. Она не берет сигарету в правый уголок рта, как делаешь ты. Нет, держит она ее в правой руке, но подносит к левому уголку рта — вот так, крест-накрест. Давай-ка попробуй сделать то же самое. Усвоила? А вот здесь Джастин начинает ныть по поводу плесени; Лекси с Эбби моментально обмениваются многозначительными взглядами и, чтобы его отвлечь, заводят разговор о том, какой красивый в кухне кафель. Видишь, они понимают друг друга с полуслова…

Я смотрела эти клипы столько раз, что, когда ложилась спать — в пять утра, причем Фрэнк, не раздеваясь, храпел рядом на диване, — они вторгались в мои сны. Их фрагменты неожиданно всплывали в моем сознании; то резкий голос Дэниела на фоне писклявого тенорка Джастина, то рисунок на обоях, то заразительный грудной смех Эбби.

Меня поразило, насколько размеренной, если не сказать церемонной, была их жизнь. Мои собственные студенческие годы были нескончаемой вереницей спонтанных вечеринок, неожиданных полуночных приступов трудолюбия, вечных перекусов на бегу. Но эти! Девушки каждое утро в половине восьмого утра готовили завтрак. В десять, независимо от того, есть занятия или нет, они уже в колледже — у Дэниела с Джастином имелись машины, — а в половине седьмого снова дома, причем ужин готовили парни. По выходным все занимались домом. Иногда, если позволяла погода, отправлялись куда-нибудь на пикник. В свободное время каждый находил себе занятие — Раф играл на пианино, Дэниел вслух читал Данте, Эбби занималась реставрацией скамеечки для ног — восемнадцатый век, украшена вышивкой.

Телевизора у них не было, как, впрочем, и компьютера. Дэниел с Джастином на пару пользовались старой механической пишущей машинкой, остальные трое, если требовалось поработать на компьютере, делали это в колледже. Лично мне они напоминали шпионов, засланных на Землю с другой планеты, которых в их шпионской деятельности занесло не в том направлении, и теперь они запоем читали книжки Эдит Уортон и смотрели серии «Домика в прерии». Фрэнк даже откопал для меня в Интернете правила игры в пике и заставил учиться, чтобы набить руку.

Все это, разумеется, жутко его раздражало, отчего он только и делал, что отпускал язвительные комментарии. «Не иначе какая-то секта. Те, кто в ней состоит, считают технический прогресс происками Сатаны, а в полнолуние поклоняются комнатным растениям. Не переживай, если они вдруг затеют оргию, я тебя спасу. Судя по их виду, это занятие тебе вряд ли понравится. Скажи, ну какой нормальный человек обходится в наше время без телевизора?»

Я, конечно, ничего ему не сказала, однако чем дольше размышляла над их существованием, тем менее странным оно мне казалось. Более того, я сама начала подпадать под его очарование. В наши дни Дублин живет точно в лихорадке — толкотня, дорожные пробки, все куда-то спешат, словно боятся отстать от жизни, орут, громче и громче напоминая о себе, как будто стоит закрыть рот, и их не станет. После операции «Весталка» я жила так же, неслась куда-то сломя голову. Была готова делать все, что угодно, лишь бы не останавливаться, и поначалу неторопливая, размеренная жизнь наших подопечных — вышивание крестиком, в наши-то дни! — представлялась мне чем-то вроде пощечины. Я уже успела позабыть, что это такое — желать чего-то медленного и мягкого, чего-то свободного и просторного, с его неспешным, размеренным ритмом. Дом и протекавшая в нем жизнь показались мне сродни глотку свежей воды, подобию прохладной тени от старого дуба в жаркий летний полдень.

Днем я практиковалась: отрабатывала почерк Лекси, походку, акцент — к счастью для меня, почти незаметный старомодный дублинский, который она переняла от кого-нибудь из теле- или радиоведущих и который почти не отличался от моего собственного, — ее лексикон, манеру смеяться. Когда у меня в первый раз получился этот восторженный, естественный, как дыхание, смех — так смеются дети, если их пощекотать, — скажу честно, мне стало не по себе.

Надо сказать, опять-таки к счастью для меня, ее версия Лекси Мэдисон почти не отличалась от моей. Тогда, в Дублинском университете, в моем исполнении она была безбашенной хохотушкой, которая легко сходилась с людьми, обожала создавать вокруг себя кутерьму, — предсказуемая, никаких темных сторон, ничего такого, что бы могло насторожить наркоторговцев. По крайней мере в самом начале мы с Фрэнком воспринимали эту Лекси как своего рода высокоточный инструмент, созданный специально для наших с ним нужд, с помощью которого мы легко могли достичь своих целей.

Вторая Лекси — та, что появилась на свет по воле нашей загадочной героини, — была менее предсказуема, зато куда более капризна и взбалмошна. Первая Лекси поведением смахивала на сиамского котенка — игривая непоседа, любительница веселых проделок и розыгрышей по отношению к друзьям, холодная и настороженная по отношению к чужим. И это не давало мне покоя. Я не могла прокрутить жизнь второй Лекси назад. Не могла понять, какие цели она преследовала, зачем ей понадобилась эта личина, чего с ее помощью она хотела добиться.

Я отдавала себе отчет в том, что, возможно, все гораздо проще, чем мне представляется, — вполне вероятно, у Лекси вообще не было никаких целей, а что касается характера, то она всегда оставалась собой. Кому, как не мне, знать, как трудно на протяжении долгих месяцев кого-то изображать. И все же принять ее кривляние за чистую монету я не могла. Не знаю почему, но оно меня настораживало. Внутренний голос нашептывал мне: эту барышню не стоит недооценивать. Ошибка может дорого стоить.

Во вторник вечером мы с Фрэнком сидели на полу моей комнаты, поглощали китайскую еду, расставленную на допотопном сундуке, который служит мне кофейным столиком, рядом с картами и фотоснимками. Погода была жуткая. В окно, словно какой-то сумасшедший бандит, стучал ветер, и мы оба то и дело вздрагивали. Весь день до этого я зубрила наизусть список БЗ, и к тому моменту, когда ко мне наконец пожаловал Фрэнк, накопила в себе столько энергии, что делала стойку на руках, лишь бы только не взорваться и не пробить потолок.

Фрэнк стремительно шагнул через порог, убрал со стола все лишнее, разложил карту и, расставляя картонки с едой, докладывал, что удалось сделать. Меня так и подмывало спросить — хотя я и понимала, что лучше не стоит, — как там у них дела. Нет, не для официальной отчетности, а на невидимых глазу уровнях, которые он называет «серым веществом». Фрэнк явно что-то утаивал.

Комбинация географии и еды оказала на обоих успокаивающее воздействие. Наверное, именно поэтому он захватил с собой блюда китайской кухни. Когда желудок переваривает цыпленка в лимонном соусе, волей-неволей расслабляешься.

— А вот здесь, — произнес Фрэнк, пальцами одной руки подталкивая на вилку остатки риса, а другую используя в качестве указки, — на ратовенской дороге есть заправка. Открывается в семь утра, закрывается в два ночи. Здесь местные жители отовариваются сигаретами и бензином. Ты иногда по вечерам бегаешь туда за сигаретами. Еще подложить?

— Боже упаси, — ответила я.

Надо сказать, меня тревожил тот факт, что я начала морить себя голодом. Вообще-то я ем как лошадь. Помнится, Роб всегда удивлялся тому, какое огромное количество еды в меня влезало, но после операции «Весталка» аппетит отшибло начисто.

— Кофе?

На плите у меня уже стоял кофейник. У Фрэнка под глазами образовались такие мешки, что того и гляди от него в страхе начнут шарахаться малые дети.

— И побольше! Потому что работы нам предстоит уйма. Так что, киска, сидеть нам с тобой до самого утра.

— Ну кто бы мог подумать! — отделалась я шуткой. — Кстати, а как Оливия относится к тому, что ты последнее время ночами зависаешь у меня?

Наверное, я это зря сказала. Уже по тому, что Фрэнк ответил не сразу, а сначала оттолкнул тарелку, сразу стало ясно: на семейном фронте у него полный аут.

— Извини, я не хотела, — поспешила я загладить оплошность.

— Не отнекивайся. Оливия еще в прошлом году послала меня к чертям собачьим. С Холли я теперь общаюсь лишь раз в месяц да еще две недели летом. А как твой Сэмми относится к тому, что я сплю у тебя?

Взгляд его оставался спокоен; раздражения в голосе я тоже не заметила, а вот смысл сказанного был предельно ясен: «Не лезь не в свои дела».

— Никак, — ответила я и встала, чтобы проверить, как там поживает наш кофе. — Работа — дело святое.

— Ты думаешь? А мне в воскресенье показалось, что его мысли заняты чем-то другим.

Все-таки он зол на меня из-за Оливии. Извиняться не стоит, будет только хуже. Не успела я придумать, что бы такого сказать, как раздался звонок в дверь. Я даже подскочила (надеюсь, не слишком высоко) и направилась к двери, умудрившись по дороге больно удариться ногой об угол дивана. Фрэнк, не вставая с пола, проводил меня вопросительным взглядом.

Это был Сэм.

— А вот и ответ, — произнес Фрэнк с довольной ухмылкой и встал. — К тебе у него доверие полное, а вот что касается меня, это еще как сказать. Ладно, встречай гостя, кофе я беру на себя.

Сэм выглядел измученным. Его усталость я почувствовала сразу — он весь словно обмяк, когда целовал меня, и вздохнул, будто у него гора свалилась с плеч.

— Как я рад тебя видеть, — произнес он, однако в следующий миг заметил Фрэнка. Тот помахал ему рукой из кухни. — А… понятно.

— Добро пожаловать в лабораторию по созданию Лекси Мэдисон, — бодро отозвался Фрэнк. — Кофе будешь? Или свинину в кисло-сладком соусе? С хлебцами или без?

— Буду, — ответил Сэм и заморгал. — То есть нет. Только кофе. Если у вас работа, зачем вам мешать. Я лишь хотел… ты очень занята?

— Ничего страшного. Мы как раз ужинали. А ты сам что сегодня ел?

— Обо мне не беспокойся, — уклончиво ответил Сэм, опустил на пол сумку и принялся снимать пальто. — Тебя можно на пару минут? Если, конечно, ты не очень занята.

Вопрос был задан мне, но с ответом влез Фрэнк:

— Какие могут быть вопросы! Давай присоединяйся! — Он помахал рукой, указывая на футон. — Молоко добавлять? А сахар?

— Без молока, два куска сахара, — ответил Сэм и рухнул на футон. — Спасибо.

Меня не проведешь: он был голоден как пес, однако притрагиваться к купленной Фрэнком еде не желал. В его сумке лежали ингредиенты для чего-то более изысканного, нежели цыпленок в лимонном соусе, и, положи я ему сейчас на плечи руки, уже минут через пять Сэм снова был бы самим собой. Похоже, то, что касается наших с ним отношений, мое участие в тайной операции, не самое для нас страшное.

Я села рядом с Сэмом — как можно ближе, но не вплотную — и спросила:

— Как дела?

Он быстро пожал мою руку, а сам потянулся к пальто, переброшенному через спинку дивана, и вытащил записную книжку.

— Ага, вот она. Главным образом мы пытались сузить круг подозреваемых. Ричард Дойл, тот самый, что обнаружил тело. Стопроцентное алиби. Затем проверили все папки из «бытовухи», которые ты пометила. Здесь тоже все чисто. Теперь занимаемся остальными фигурантами и убийствами, которые ты расследовала. Но пока ничего.

При одной только мысли, что «убойщики» копаются в моих папках, а в их головах тем временем рождаются версии одна неправдоподобнее другой — вы слышали, они так похожи! — у меня кольнуло между лопатками.

— Похоже, что Интернетом она не пользовалась. В сеть под своим логином ни разу не входила. Странички на Myspace у нее не было. Даже электронным адресом, который получила в Тринити, и тем не пользовалась. В общем, здесь все по нулям. Что касается самого колледжа, тут тишь да гладь — никаких конфликтов, никаких склок. Возникает впечатление, будто там такие вещи вообще не проходят. Так что, если бы что-то было, мы наверняка бы знали.

— Не хотел говорить, но придется: я тебя предупреждал, — произнес Фрэнк ангельским тоном, расставляя чашки. — Впрочем, жизнь порой заставляет делать то, что тебе неприятно.

— Это точно, — рассеянно согласился Сэм. Фрэнк наклонился к нему и лакейским жестом подал ему чашку, а сам подмигнул мне из-за спины. Я сделала вид, что не заметила. Одно из правил Сэма: никогда не порти отношений с теми, кто занят с тобой в расследовании. Однако есть люди — например, наш бесценный Фрэнки, — которые настолько толстокожи, что в упор не видят, когда он зол. — Знаешь, Кэсси, что я подумал… Если нам и дальше сужать круг подозреваемых, это может длиться бесконечно. Но раз у нас никаких мотивов и никаких зацепок, что нам еще остается? Мне просто не от чего оттолкнуться. И я подумал: вот бы мне в руки хотя бы одну стоящую идейку, чтобы знать, что искать… Не могла бы ты мне помочь?

На мгновение моя квартирка погрузилась в уныние, такое густое и липкое, что я ощущала его кожей. Обычно, расследуя очередное убийство, я устраивала мозговой штурм у себя дома: ночь, виски, на диване Роб — крутит в пальцах резиновое колечко, а сам тем временем выискивает проколы в моих рассуждениях. К операции «Весталка» мы привлекли Сэма. Помню, как он робко улыбался мне, как у окна кружила мошкара, а я про себя думала, как хорошо нам троим, хорошо, несмотря ни на что. Какие мы счастливые и неиспорченные. Моя тесная квартирка, кисловатый запах остывшей китайской еды; нога, которая все еще болела, после того как я стукнулась об угол дивана, Фрэнк с его многозначительными взглядами и улыбочками, — нет, это скорее дурной сон или жутковатое, искаженное отражение в кривом зеркале. В какой-то момент меня посетила совершенно абсурдная мысль: «Хочу домой!»

Сэм отодвинул в сторону стопку топографических карт — осторожно, поглядывая на нас, словно хотел убедиться, что никому не помешал, — и поставил на стол чашку. Фрэнк примостил задницу на самый край дивана, подпер руками подбородок и сделал вид, что задумался. Я же старалась смотреть в пол, лишь бы они не заметили выражение моего лица. На столе, под картонкой с рисом, лежало фото Лекси на приставной лестнице в Уайтторн-Хаусе, в комбинезоне и мужской рубашке, вся с ног до головы в белилах. Впервые ее вид не вызывал у меня отторжения. Она словно спустила меня на грешную землю, плеснув в лицо свежей водой, рассеяла все прежние мысли. Я даже потянулась и накрыла снимок ладонью.

— Ну хорошо, попробую, — ответила я. — На многое не рассчитывай, этого я тебе не обещаю. При данных-то обстоятельствах.

Обычно психологический портрет строится на шаблонах. Чаще всего, при единичном убийстве, никогда точно не знаешь, что случайность, а что настоящая зацепка; что лишь следствие жизненных обстоятельств убийцы, а что — результат его тайных черных замыслов. Одно-единственное убийство в среду вечером мало что говорит, а вот будь их три, и все похожи, — это уже дает основание утверждать, что у нашего парня тем вечером была лазейка; и если вы откопали кого-то, чья женушка по средам играет в лото, желательно не хлопать ушами. Фраза, брошенная во время изнасилования, сама по себе мало что значит. А вот если изнасилований было четыре, это уже зацепка. Глядишь, бывшая подружка или жена ее узнает.

— Все, что угодно, — сказал Сэм. Открыл блокнот, достал ручку и подался вперед, поедая меня глазами — мол, я готов. Затем повторил: — Все, что угодно.

— Ладно, — ответила я. Мне даже не нужна была папка. Хватит того, что всю ночь напролет размышляла над этой загадкой, пока Фрэнк, словно буйвол, храпел на полу, а черный цвет за моим окном сменялся серым, а потом золотым. — Прежде всего убийца скорее мужчина. Женщину, конечно, тоже исключать нельзя; если вам вдруг попадется подозрительная особа, не проходите мимо, но, по статистике, удар ножом — в большей степени мужское преступление. Будем считать, что имеем дело с мужчиной.

Сэм кивнул:

— И я так думаю. А что скажешь насчет возраста?

— Во всяком случае, не подросток. Это однозначно. Уж слишком хорошо все продумано, до малейших деталей. Но и не старик. Накачанная мускулатура в данном случае тоже не обязательна, а вот хорошая физическая форма нужна: бегать по сельским дорогам, карабкаться через изгороди, тащить тело. По моим прикидкам — от двадцати пяти до сорока лет.

— А еще похоже, — сказал Сэм и черкнул что-то в блокноте, — что местность он знает хорошо.

— Верно, — согласилась я. — Либо местный, либо постоянно крутился в окрестностях Гленскехи, потому что округу знает как свои пять патьцев. Думаю, даже сделав свое черное дело, он еще какое-то время зависал где-то поблизости. Убийцы, совершившие преступление, так сказать, на чужом поле, обычно стараются как можно скорее слинять. Судя по картам, тамошняя округа — настоящий лабиринт, но ведь когда Лекси от него убежала, он нашел ее — и это в глухую-то ночь! Напоминаю, Гленскехи не город, уличных фонарей там нет.

По какой-то причине рассуждения давались мне с трудом. Я мысленно перебрала все вплоть до мельчайших деталей, прошлась по всем известным мне из учебников теориям, а убийца как был, так и оставался человеком-невидимкой. Стоило протянуть к нему руку, как он ускользал сквозь пальцы словно дым и исчезал где-то за горизонтом. А я оставалась лицом к лицу лишь с мертвой девушкой. Я пыталась убедить себя, что составление портрета — такой же навык, как кувырок назад или езда на велосипеде: стоит забросить это дело, и прощай ловкость. Но это еще не значит, что сам навык утерян навсегда.

Я нащупала сигареты — мне всегда думается лучше, если есть что вертеть в руках.

— Он знает Гленскехи и, безусловно, знал жертву. Возьмем положение тела. Она лежала, отвернувшись лицом к стене. Если убийца что-то делает с лицом жертвы — прикрывает чем-то, уродует, поворачивает от себя, — как правило, за этим кроется личный мотив. Вывод: убийца и жертва были знакомы.

— Или, — подал голос Фрэнк, с ногами забираясь на диван; чашку с кофе он поставил себе на живот, — это чистой воды совпадения. Просто когда он ее там положил, голова повернулась к стене.

— Возможно и такое, — согласилась я. — Но для нас куда важнее то, что он ее нашел. Домишко расположен в стороне от дороги. Ночью его даже не видно. Если специально не искать, вряд ли на него набредешь. Временной промежуток заставляет предположить, что он шел отнюдь не по горячим следам и наверняка не видел, как она туда свернула. А поскольку она сидела, из-за стены ее вообще не было видно с дороги. Если, конечно, с собой у нее не было фонарика. Тогда он мог бы заметить свет и пошел бы проверить, что там такое. Хотя, с другой стороны, зачем включать фонарик, если пытаешься спастись от маньяка? Скорее он знал, что ей нравятся эти развалины.

— Это еще не значит, что они были знакомы, — возразил Фрэнк. — Если он какое-то время преследовал убитую, он наверняка постарался изучить ее привычки.

Я покачала головой:

— Я не исключаю такой возможности, но будь оно даже так, это все равно кто-то из ее знакомых. Вспомни, удар нанесен спереди. Значит, она не убегала. На нее не набросились сзади. Они стояли лицом к лицу. Она знала, кто перед ней; возможно, они какое-то время разговаривали. Ран, полученных в результате самозащиты, у нее нет. Вряд ли девушка догадывалась, что ей что-то угрожает. Судя по всему, они стояли близко друг к другу и у нее не было повода его опасаться — до той секунды, пока он не ударил ее ножом. Будь я на ее месте, вряд ли стала бы вести полуночные разговоры с совершенно незнакомым человеком да еще неизвестно где.

— От всего этого была бы польза, — встрял в мои рассуждения Фрэнк, — знай мы, кто тот человек.

— Может, еще что-нибудь попробуем? — предложил Сэм, пропустив реплику мимо ушей, — вернее, сделав вид, что не заметил ее. — Как по-твоему, за ним нет судимости?

— Возможно, некий криминальный опыт у него имеется, — ответила я. — Вспомни, как профессионально он уничтожил следы. Возможно также, что благодаря своей осторожности он никогда не попадался, а может, научен горьким опытом. Если будешь просматривать дела, обращай внимание на угоны, кражи со взломом, поджоги — все, что требует умения заметать следы, но не предполагает прямого контакта с жертвой. Никаких покушений, кроме сексуального характера. Судя по тому, что убийца он хреновый, предыдущий опыт у него хиленький или вообще отсутствует.

— Ну, хреновым я бы его не назвал, — негромко возразил Сэм. — Свое дело он сделал.

— Едва ли, — возразила, в свою очередь, я. — Скажи, что ему просто крупно повезло. И я сильно сомневаюсь, что он собирался ее убивать. Потому что в этом деле концы с концами не сходятся. Как я уже сказала в воскресенье, нанесенное убитой ранение похоже на результат спонтанных, необдуманных действий. Чего не скажешь о том, что ему предшествовало и что за ним последовало. Наш парень знал, где ее искать, — и не пытайтесь убедить меня, будто он случайно набрел на нее, шастая ночами по сельской местности. Либо ему был известен ее вечерний маршрут, либо они договорились о встрече. Пырнув жертву ножом, убийца горячку не порол: выследил ее, обыскал, уничтожил следы, основательно вытер все, что нашел у нее в карманах, а это наводит на мысль, что перчаток на нем не было. Повторюсь: не слишком-то смахивает на умышленное убийство.

— Тогда зачем он взял с собой нож? — резонно заметил Фрэнк. — Он что, на заточку его нес?

Я пожала плечами:

— Для острастки, наверное. Хотел попугать, пригрозить — мол, смотри, что у меня есть. Не знаю. Но такой осмотрительный парень, будь у него на уме убийство, точно довел бы дело до конца. Зачем ему еще этот спектакль? Девушка не ожидала, что он ее ударит; наверняка был момент, когда она растерялась, не понимая, что произошло. И если в его планы входило ее убить, он бы тогда же и прикончил ее. Вместо этого она почему-то реагирует первой — бежит, причем успевает убежать довольно далеко, прежде чем он пускается на поиски. Из чего напрашивается вывод: убийца был растерян не меньше, чем она. Думается, встреча была назначена с совершенно другими целями, а затем что-то пошло наперекосяк.

— Но зачем ему было преследовать ее, — удивился Сэм, — после того как ударил? Не проще ли сразу смотать удочки?

— Когда он наконец догнал жертву, — продолжала я, — оказалось, что она уже умерла. Убийца перенес ее на новое место и обшарил карманы. Думаю, это одна из причин, почему он пустился на поиски. Он не стал ни прятать тело, ни выставлять напоказ. Скажи, зачем нужно полчаса бегать за кем-то в темноте? Неужели затем, чтобы перетащить на несколько метров? Перемещение тела — это, так сказать, побочный эффект. Убийца оттащил ее под крышу, чтобы никто не заметил свет фонарика или чтобы не вымокнуть под дождем, пока сам искал то, что ему было нужно. Либо хотел удостовериться, что она на самом деле мертва, либо искал какую-то вещь.

— Если ты права, если они действительно были знакомы и в его планы не входило ее убивать, — высказал предположение Сэм, — не мог ли он перенести ее тело лишь потому, что она для него что-то значила? Вдруг он терзался раскаянием, не хотел оставлять ее под дождем?

— Я и об этом думала. Но парень умен — думает наперед, и сделал все, чтобы не быть пойманным. Например, перемещая тело, он вполне мог сам испачкаться кровью, оставить отпечатки подошв, свои волосы, какие-то ворсинки, да и время идет… Не думаю, чтобы кто-то пошел на такой риск из сентиментальных побуждений. Скорее им двигали иные причины. Удостовериться, мертва она или нет — на это много времени не нужно, гораздо меньше, чем на то, чтобы перетащить в другое место. В общем, я склоняюсь к тому, что он для того преследовал ее и перетаскивал тело, чтобы обыскать.

— И что он искал? — спросил Сэм. — Мы ведь знаем, что не деньги.

— Я вижу лишь три причины, — ответила я. — Во-первых, что-то такое, что помогло бы установить его личность. Например, хотел удостовериться, что у нее при себе нет никаких записных книжек с датами, или чтобы удалить с ее мобильника номер своего телефона. В общем, что-то в этом роде.

— У нее не было ежедневника, — уточнил Фрэнк, глядя в потолок. — Я спрашивал у нашей легендарной четверки.

— А мобильник она оставила дома, на кухонном столе, — добавил Сэм. — По словам ее друзей, обычное дело. Она вечно забывала взять его с собой во время ночных прогулок. Мы прошлись по всем номерам; пока что ничего подозрительного не нашли.

— Возможно, он этого не знал, — сказала я. — Или искал что-то другое. Возможно, она должна была ему что-то передать, а затем по какой-то причине передумала… И он либо унес это что-то с собой, либо при ней не оказалось того, что ему было нужно.

— Это что ж такое? Карта, на которой указано, где зарыты сокровища? — пошутил Фрэнк. — Корона Британской империи?

— Дом полон старых вещей, — произнес Сэм. — Окажись среди них что-нибудь ценное…

— Скажи, когда парень получил наследство, была ли составлена опись?

— Ха! — отозвался Сэм. — Ну ты скажешь! Или ты его не видел? В завещании Саймона Марча упоминаются лишь по-настоящему ценные вещи — главным образом антикварная мебель и парочка картин, — но их пришлось продать сразу. Пошлина на наследство была огромная, и все, что имело хотя бы мало-мальскую ценность, тотчас ушло на ее уплату. Из того, что я там видел, можно сделать вывод: осталась лишь никому не нужная рухлядь, какую обычно хранят на чердаке.

— Версия вторая, — сказала я. — Возможно, убийца пытался установить ее личность. Одному Богу известно, кто она на самом деле. Например, сначала думал, что разговаривает со мной, а потом вдруг засомневался или же девушка намекнула, что никакая она не Лекси Мэдисон. Тогда наш парень бросился за ней вдогонку, чтобы выяснить, нет ли при ней каких документов, — хотел узнать, кого, собственно, пырнул ножом.

— Знаешь, оба твоих сценария имеют кое-что общее, — заметил Фрэнк. Он разлегся на диване, заложив руки за голову и наблюдая за нами. Хитрый огонек в глазах разгорелся с новой силой. — Если наш парень хотел встретиться с ней один раз, то не исключено, что ему захочется встретиться с ней еще, появись у него такая возможность. Убийство в его планы не входило, — значит, мы вряд ли чем-то рискуем. Главное, он человек со стороны, а не один из тех, кто обитает под крышей Уайтторн-Хауса.

— Как сказать, — возразил Сэм. — Если это дело рук одного из обитателей дома, он — или она — вполне мог взять у убитой телефон и проверить, не набирала ли она номер экстренной службы. А еще у нее была привычка все снимать на камеру. Она вполне могла оставить на телефоне имя того, кто на нее напал.

— Отпечатки пальцев с телефона уже готовы? — спросила я.

— Готовы, — ответил Фрэнк. — Лекси и Эбби. И Дэниел, и Эбби утверждают, что в то утро, по пути в колледж, она передавала Лекси ее телефон. Судя по тому, что мы имеем, так оно и было. Отпечатки Лекси накладываются на отпечатки Эбби по крайней мере в двух местах — значит, она прикасалась к телефону уже после Эбби. У нее мертвой телефон никто не забирал. Когда она умерла, он лежал на кухонном столе, и любой из соседей по дому при желании мог его взять. Для этого не нужно было ее обыскивать.

— Или взять ее ежедневник, — добавил Сэм. — О том, что она якобы его не вела, мы знаем только с их слов.

Фрэнк закатил глаза.

— Если уж на то пошло, мы лишь с их слов знаем, что она там жила. Откуда нам знать: вдруг месяц назад они поцапались и она переехала в шикарный пентхаус с видом на море, сделавшись любовницей арабского шейха, чему, правда, у нас нет и грамма доказательств. Рассказы всех четверых совпадают до мельчайших деталей, мы не смогли поймать на лжи ни одного из них. Ножом ее ударили не дома, а на улице…

— А ты как думаешь? — спросил меня Сэм, вклиниваясь в его пламенную речь. — Кто-нибудь из них вписывается в наш портрет?

— Да, Кэсси, — произнес Фрэнк медоточивым голоском, — что ты думаешь?

Я понимала: Сэму хотелось, чтобы убийцей был кто-то из четверых. В какой-то момент я даже была готова сказать, что так и есть, и наплевать, куда это может завести расследование, — лишь бы только не видеть его таким несчастным.

— С точки зрения теории вероятностей — да: возраст в нужных нам границах, местные, умные, знали ее лично. Более того, они те, кто знал ее ближе других, а убийцы, как правило, как раз из таких. В наших архивах никто из них не числится, но, как я уже сказала, за кем-то из них вполне могли все это время водиться неизвестные нам грешки. Признаюсь честно, поначалу они мне понравились. Но чем больше узнаю о них… — Я пробежала пальцами по волосам, подыскивая подходящее объяснение. — Я бы не стала целиком полагаться на их слова. Например, у нас есть независимое подтверждение тому, что она каждый день совершала свои прогулки — одна, в темноте? Что никто из них с ней не ходил?

— Представь себе, да, — ответил Фрэнк, нащупывая на полу сигареты. — У них на факультете есть аспирантка, Бренда Грейтли, у нее тот же научный руководитель, что и у Лекси.

Бренда Грейтли была в списке БЗ — пышнотелая, грудастая, глаза навыкате, пухлые щеки, которые уже начали слегка обвисать, и копна рыжих кудряшек.

— Эта особа большая любительница совать нос не в свои дела. После того как наша пятерка переехала в Уайтторн-Хаус, она спросила у Лекси, не мешает ли той постоянное присутствие парней. Подозреваю, что вопрос содержал намек — она надеялась услышать что-нибудь пикантное, — но, судя по всему, Лекси ответила ей, что по вечерам ходит на прогулки и их для нее более чем достаточно, чтобы побыть одной, и вообще она не водит дружбу с теми, кто ей не нравится. После чего развернулась и ушла. Не знаю, поняла ли Бренда, что ей, можно сказать, плюнули в лицо, или нет, но так оно было.

— Ну хорошо, — согласилась я. — В таком случае не знаю даже, каким боком вписать сюда ее приятелей. Ладно, давайте попробуем. Там увидим, куда это нас заведет. Допустим, одному из них нужно поговорить с Лекси с глазу на глаз о чем-то важном. Однако вместо того чтобы сделать все тихо — например пригласить в колледже на чашечку кофе, — он отправляется вместе с ней на прогулку или же выходит из дома вслед за ней. Так или иначе, он нарушает заведенный распорядок (а, как нам известно, для нашей пятерки распорядок — дело святое) и громогласно заявляет всем, включая Лекси, что якобы что-то случилось. После чего берет с собой нож. А наши милые интеллектуалы…

— Она хочет сказать, наши милые гомики, — уточнил Фрэнк (ремарка эта предназначалась Сэму) и щелкнул зажигалкой.

— А вот этого не надо, — ответил тот и положил ручку. — Мы не можем исключить их лишь на том основании, что они, как ты выразилась, милые интеллектуалы. Признайся лучше, сколько случаев тебе приходилось распутывать, когда милые, воспитанные…

— А я и не исключаю, — ответила я. — И дело не в том, что ее убили. Даже если бы ее нашли задушенной или размозжили ей голову о стену, я бы не удивилась, окажись убийцей кто-то из них. Но я хочу сказать другое: такие люди не носят при себе нож, разве только задумают кого-то убить, но, как я уже говорила, эта версия не вписывается в наш психологический портрет. Готова спорить на любые деньги, что никто из четверых не имеет привычки расхаживать с ножом в кармане. Возникни у них желание кому-то пригрозить или кого-то убедить, им бы и в голову не пришло, что можно использовать нож, потому что в том мире, в котором они существуют, свои интересы отстаивают с помощью аргументов, а не ножей.

— Убедила, — немного подумав, сказал Сэм и, вздохнув, снова взялся за ручку. А вот до бумаги так и не донес, словно забыл, зачем она ему понадобилась. — Так обычно и поступают.

— Даже если мы допустим, что кто-то из них преследовал Лекси, — продолжила я нить своих рассуждений, — причем захватив с собой нож, чтобы зачем-то ее припугнуть, как он представлял себе дальнейшее развитие событий? Неужели полагал, что это сойдет ему с рук? Ведь они оба принадлежат к одному и тому же кругу людей. Крошечному, закрытому для посторонних. У Лекси нет причин не соглашаться на то, что он от нее хочет, потому что, вернувшись домой, ей ничто не мешает рассказать остальным, что, собственно, произошло. Одно ее слово, и наш герой — если только это не сам Дэниел — в два счета вылетел бы из Уайтторн-Хауса. Они умные люди. Будь это что-то явное, они бы уже давно заметили.

— К слову сказать, — подал голос Фрэнк — он явно заскучал и решил переметнуться на другую сторону, — умные люди только и делают, что совершают глупости.

— Не такие же! — возразил Сэм. — Глупости, согласен. Но бессмысленные поступки — ты меня извини.

И вновь на его лице появилась страдальческая маска. Мне захотелось себя убить.

— А как у них по части наркотиков? — спросила я. — Бывает, что даже умные люди, нанюхавшись кокаина, творят всякие глупости.

Фрэнк громко потянул носом табачный дым.

— Крайне маловероятно, — ответил Сэм, не глядя на меня. — Они у нас паиньки. Время от времени позволяют себе пропустить стаканчик-другой, но, глядя на них, не скажешь даже, что они балуются травкой, не говоря уж о чем-то более сильном. Как вы помните, анализы нашей барышни можно выдавать за анализы младенца.

Ветер, который только что как сумасшедший барабанил в окно, снова стих, словно затаился, готовясь к очередной атаке.

— В таком случае эти четверо невиновны — если только мы с вами не упустили чего-то важного.

— Похоже, что так, — после минутных раздумий откликнулся Сэм. Он осторожно закрыл блокнот и прицепил к нему ручку. — В таком случае самое время заняться поисками этого «чего-то важного».

— Можно задать тебе один вопрос? — спросил Фрэнк. — С чего это ты прицепился к этой четверке?

Сэм потер ладонями лицо и заморгал, словно у него устали глаза.

— А к кому еще? — парировал он. — Потому что других, как ты мог заметить, у нас нет. Потому что если не они, то кто же?

— У нас получился такой чудесный портрет, — напомнил Фрэнк.

— Помню, — со вздохом ответил Сэм. — И спасибо за помощь, Кэсси. Честное слово, я серьезно. Тем не менее на данный момент у меня нет никого, кто бы ему соответствовал. Все, что у меня есть, это несколько десятков местных парней — кстати, и женщин тоже, — которые попадают в нужную нам возрастную группу. Некоторые с криминальным прошлым, а кое-кто даже смекалист. Одна беда — никто из них никогда не встречал нашей барышни. Еще есть несколько десятков ее знакомых по колледжу, и кое-кто из них вроде бы как подходит по всем статьям, кроме одной — ни один ни разу не был в Гленскехи, не говоря уж о том, чтобы свободно ориентироваться на местности. Никого, кто бы совпадал с нашим портретом от и до.

Фрэнк вопросительно выгнул бровь.

— Не в обиду будет сказано, — произнес он, — но разве не именно этим мы сейчас занимаемся с детективом Мэддокс?

— Понимаю, — ответил Сэм, не поднимая глаз. — Если я успею его найти, можете спать спокойно.

— Тогда поторопись, — сказал Фрэнк. Он все еще лежал на диване, задумчиво глядя на Сэма сквозь завесу табачного дыма. — Потому что в воскресенье в игру вступаю я.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Даже ветер за окном, и тот притих. До этого Фрэнк не называл никаких точных дат. Я покосилась на лежавшие на столе карты — казалось, будто они извиваются и подрагивают, превращаясь на моих глазах в блестящие на солнце листья, неровное стекло, отполированный временем камень; обретают жизнь.

— Уже в воскресенье? — удивилась я.

— Только не смотри на меня так, — заявил Фрэнк. — Вот увидишь, киска, ты справишься. И представь: тебе больше не придется видеть мою рожу.

Надо сказать, в данный момент это обстоятельство отнюдь не казалось мне большим плюсом.

— Ну ладно, — сказал Сэм. Жадными глотками допил кофе и поморщился. — Мне пора.

Он поднялся и рассеянно похлопал по карманам.

Квартирка Сэма расположена в жутком загородном комплексе, что в буквальном смысле выросли посреди чиста поля. А если учесть, что сам он валился с ног от усталости, а ветер грозился сорвать с крыши черепицу, то ничего хорошего в этом не было.

— И куда тебя несет в такую погоду, — сказала я. — Послушайся меня, останься здесь, все равно нам работать почти до утра.

— Точно, оставайся с нами, — поддакнул Фрэнк и, гостеприимно раскинув руки, одарил Сэма своей самой подкупающей улыбкой. — Можем устроить танцы в пижамах. Будем жрать пастилу, играть в фанты.

Сэм стащил пальто со спинки дивана и уставился на него, словно не знал, что делать.

— Не в этом дело. Я все равно не домой. Хочу заглянуть на работу, еще раз пройтись по папкам. Не волнуйтесь, как-нибудь доберусь.

— Понятно, — бодро откликнулся Фрэнк и помахал на прощание. — Желаю удачи. Если что нароешь, звони.

Я проводила Сэма вниз, у дверей чмокнула на прощание в щеку, и он поплелся к своей машине: пригнувшись от ветра, руки в карманах. Возможно, я просто принесла с собой в квартиру порыв ветра, но, после того как Сэм ушел, в квартире сделалось как-то пусто и зябко.

— Он бы все равно ушел, — сказала я Фрэнку, — и нечего было изображать из себя долбоёба.

— Кто его знает? — парировал Фрэнк. Он принял вертикальное положение и принялся убирать картонки из-под китайских яств. — Насколько я могу судить по имеющимся у нас видео, Лекси никогда не употребляла слово «доставать». В сходных обстоятельствах она скорее сказала бы «надолбать» или «цепляться». Это я к слову. Если хочешь, я могу помыть посуду, а ты тем временем расскажешь мне, как дойти от их дома до той развалюхи. Только, чур, не подсматривать.

После того случая Сэм предпочитал подолгу у меня не задерживаться. Приходил поздно, уходил рано утром, спал отдельно и ничего не говорил, если ему случалось застать на моем диване Фрэнка. Чаще всего его присутствие сводилось к тому, что он целовал меня, передавал пакет с продуктами и быстро сообщал последние новости. В принципе таковых почти не было. Ребята из бюро прочесали буквально каждый квадратный сантиметр сельских дорог, по которым при жизни бродила Лекси во время своих полуночных прогулок, но ничего не нашли: ни крови, ни отпечатков подошв, ни следов борьбы, ни места предположительной засады — вину они валили на дождь, ни оружия.

Сэм и Фрэнк постарались, чтобы газетчики не совали нос, — сделали для прессы обтекаемое заявление о том, что в районе Гленскехи имело место вооруженное нападение на человека. Жертва нападения помещена в больницу Уиклоу, где на всякий случай установили наблюдение. Увы, никто так и не пришел, даже ее соседи по дому. От телефонной компании пришел ответ на запрос о звонках с ее мобильника. Ничего. Опрос местных жителей тоже мало что дал — практически у всех недоказуемые алиби («…а потом кончился сериал и мы с женой легли спать»). Они дали лишь неприязненные комментарии в адрес «этих заносчивых сопляков» из Уайтторн-Хауса, и еще более неприязненные — в адрес Бирна и Догерти, в которых ни с того ни с сего проснулся интерес к Гленскехи. В общем, ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

Учитывая характер отношений пятерки с местным населением, а также их общий настрой, Догерти и Бирну поручили просмотреть миллион часов записей, сделанных камерами видеонаблюдения, — вдруг где-нибудь да засветился посторонний человек. Увы, когда устанавливали камеры, никто не предвидел такого развития событий, так что выяснить удалось лишь то, что в ночь убийства никто не въезжал в Гленскехи по главной дороге и не выезжал из нее между десятью вечера и двумя часами ночи.

Все это дало Сэму повод вновь завести разговор об обитателях Уайтторн-Хауса, в ответ на что Фрэнк резонно заметил: есть сотни способов пробраться в Гленскехи, не будучи замеченным видеокамерами. Что, в свою очередь, дало Бирну повод высказать все, что он думает, о «столичных бездельниках», которые только и умеют, что отнимать чужое время, раздавая бессмысленные поручения. Я подозревала, что дежурка полицейского участка окутана густым наэлектризованным облаком тупиковых версий и задетого самолюбия, а настроение у всех, как говорится, ниже плинтуса.

Фрэнк уже сообщил обитателям Уайтторн-Хауса, что Лекси возвращается домой. Они, в свою очередь, передали ей кое-какие вещи: открытку с пожеланием выздоровления, несколько шоколадных батончиков, светло-голубую пижаму, одежду, увлажняющий крем — явно от Эбби, — пару книжек Барбары Кингсолвер, аудиоплейер и с десяток кассет. Я не говорю о том, что таких я не видела как минимум лет десять; хуже, что, глядя на имена, было невозможно сказать что-то определенное по поводу ее вкусов. Были здесь и Том Уэйтс, и Брюс Спрингстин, и то, что обычно можно услышать в музыкальных автоматах на бензоколонках. Тут же были Эдит Пиаф и какая-то женщина по имени Амалия, хриплым голосом распевающая на португальском душещипательные баллады. Тем не менее все это была хорошая музыка. Окажись здесь, к примеру, Эминем, я бы послала всю затею куда подальше. На открытке было лишь одно слово: «Выздоравливай» — и четыре подписи. И больше ничего. Подобная краткость настораживала, словно за ней скрывался какой-то неведомый мне секрет. Шоколадные батончики слопал Фрэнк.

Согласно официальной версии последствием комы стала потеря кратковременной памяти. Само нападение Лекси не помнила, лишь чуть-чуть из того, что случилось за несколько дней до происшествия.

— Нам так даже лучше, — философски заметил Фрэнк, — если ты, не дай Бог, что-то перепутаешь, всегда можно притвориться несчастной и что-то там пробормотать про потерю памяти. Вот увидишь, они постесняются расспрашивать дальше.

Я тем временем сообщила тетушке и дяде, а также немногочисленным друзьям, что меня отправляют на некие курсы, которые продлятся несколько недель. Сэм утряс мое отсутствие на рабочем месте — поговорил с Куигли, этим самым большим недоразумением убойного отдела. Как бы по секрету сказал ему, что я взяла длительный отпуск, чтобы завершить образование (на случай если кто-то вдруг наткнется на меня в городе с рюкзачком, челочкой и хвостиками). Куигли — это главным образом необъятных размеров задница и под стать ей рот, к тому же меня он никогда не жаловал. Так что в течение двадцати четырех часов только глухой не узнает, что я взяла передых. Предполагаю, что не обойдется без пары-тройки ярких штрихов (беременность, нервы, наркозависимость) — для пущей убедительности.

К четвергу Фрэнк бомбардировал меня вопросами: где ты сидишь за завтраком? Где хранишь соль? Кто подвозит тебя в колледж в среду утром? Номер кабинета твоего научного руководителя? Если я допускала ошибку, он тотчас прочесывал близлежащую территорию, причем во всех направлениях: фото, шутки, видеозаписи, записи допросов, — пока все это не становилось частью меня самой и ответы автоматически не слетали с моего языка. После чего снова подвергал меня артобстрелу: где ты провела позапрошлое Рождество? В какой день недели твоя очередь покупать продукты? Казалось, рядом со мной на диване расположилась машина по отработке теннисных ударов — только в человечьем обличье.

Сэму я этого не говорила — меня тотчас начинала грызть совесть, — но прошедшая неделя была для меня в удовольствие. Обожаю преодолевать трудности. Нет, конечно, изредка меня посещала мысль, что происходящее жутко смахивает на театр абсурда, причем чем дальше, тем абсурднее. Лично мне этот случай напоминал ленту Мебиуса, что, между прочим, страшно мешало думать: Лекси — одна, вторая, третья — повсюду, какой стороной его ни переверни, и, в конце концов, перестаешь понимать, о какой, собственно, идет речь. Я порой ловила себя на том, что с языка был готов сорваться вопрос, как там она поживает…

У Фрэнка есть сестра Джеки, парикмахер. В пятницу вечером он привел ее ко мне, чтобы она меня подстригла. Джеки — тощая крашеная блондинка, и, похоже, ей глубоко наплевать, чем занимается ее брат. Лично мне она нравится.

— Да, неплохо бы слегка укоротить, — сказала она, профессионально пройдясь по моей челке фиолетовыми наманикюренными ногтями. — Как тебе самой хотелось бы?

— Вот так.

Фрэнк тотчас выудил из пачки снимок мертвой Лекси и вручил сестрице.

Джеки осторожно, двумя пальцами взяла фото и окинула его подозрительным взглядом.

— Эй, эта женщина, она что, мертвая?!

— Информация не подлежит огласке, — пояснил Фрэнк.

— Не подлежит огласке! Блин, она кто, твоя сестра?

— Не смотри на меня так, — ответила я. — Спроси лучше своего братца.

— С этим ослом невозможно разговаривать. Дай-ка еще взглянуть. — Она взяла следующую фотографию и протянула ее Фрэнку. — Фу, какая мерзость. У тебя что, другого занятия нет, кроме как копаться в трупах? Пошел бы в дорожную инспекцию, от них хоть какая-то польза. Выходит, я тащилась сюда целых два часа, чтобы…

— Послушай, Джеки, твое дело стричь, — оборвал ее Фрэнк, жестом полного отчаяния взлохматив свою шевелюру, отчего волосы теперь торчали во все стороны. — И хватит капать мне на мозги.

Джеки покосилась в мою сторону, и мы обменялись с ней женскими улыбочками — мол, что с них, мужиков, взять.

— И запомни, — воинственно заявил Фрэнк (полагаю, в пику нам обеим), — никому ни единого слова, поняла?

— Поняла, — вздохнула Джеки, вытаскивая из сумки расческу и ножницы. — А ты пойди приготовь нам чаю. Если, конечно, ты не против, милочка. — Это уже ко мне.

Фрэнк покачал головой и, громко топая, направился к раковине. Джеки начесала мне волосы на глаза и подмигнула.

Как только она закончила, меня было не узнать. Раньше я никогда не стригла челку так коротко. Казалось бы, разница всего в сантиметр, но я словно сделалась моложе, а лицо стало глазастым и обманчиво-невинным, словно у фотомодели. Чем дольше я в тот вечер смотрелась в зеркало ванной комнаты, перед тем как лечь спать, тем меньше узнавала в отражении себя. А когда поймала себя на том, что уже не помню, как, собственно, выглядела раньше, то махнула рукой, показала зеркалу средний палец и пошла спать.

В субботу вечером Фрэнк заявил:

— Кажется, самое время вступить в игру.

Перебросив ноги через спинку дивана, я, лежа на спине, просматривала напоследок снимки групп, в которых Лекси вела семинары, и всеми силами старалась придать лицу равнодушное выражение. Фрэнк взад-вперед расхаживал по комнате: чем ближе начало операции, тем труднее ему усидеть на месте.

— Завтра, — сказала я.

Это слово обожгло мне рот, как будто я откусила кусок снега, и на миг у меня перехватило дыхание.

— Завтра после обеда — для начала пусть будет лишь половина дня, чтобы тебе не слишком напрягаться. Сегодня вечером я сообщу твоим приятелям, что завтра тебя выписывают, чтобы они успели приготовиться к твоему возвращению. Ну как, готова?

Был ли ответ на этот вопрос? Что, собственно, стояло за словом «готова»?

— Как всегда, — ответила я.

— Давай быстренько пройдемся по самым важным моментам. В чем состоит задача первой недели?

— Главным образом не проколоться, — ответила я. — И чтобы меня не убили.

— Не «главным образом», а твоя единственная задача. — Фрэнк щелкнул у меня под носом пальцами. — Ну-ка живо сосредоточься. Ведь это нужно тебе самой.

Я положила фотоснимки на живот.

— Сосредоточилась.

— Если кто-то что-то и заподозрит, то только в первые несколько дней, пока ты еще толком не освоилась и все за тобой наблюдают. Так что задача номер один — заставить остальных потерять бдительность. Согласен, поначалу будет тяжело и, если перестараться, можно наделать ошибок. Иногда достаточно одной, чтобы все завалить. Так что не пори горячку. По возможности почаще бывай одна: ложись раньше других спать, если они садятся играть в карты — почитай книжку. Протянешь до следующей недели — считай, мы своего добились. Они привыкнут к тому, что ты снова с ними, и перестанут присматриваться. Вот тогда и сможешь развернуться. А пока не слишком высовывайся: никуда не лезь, ни за кем не шпионь, не делай ничего такого, что заставило бы их насторожиться. Вообще забудь, зачем тебя туда забросили. Мне даже все равно, успеешь ты что нарыть за первую неделю или нет. Лишь бы тебя не турнули. Главное — закрепиться, а там увидим, что делать дальше.

— То есть ты считаешь, что меня оттуда не вытурят? — спросила я. — Честно?

Фрэнк прекратил расхаживать и пристально посмотрел на меня.

— Разве я стал бы посылать тебя туда, знай я на все сто, что тебе там не продержаться?

— Еще как бы стал! — возразила я. — Потому что, хорошо это кончится или плохо, результат есть результат. Ты бы и глазом не моргнул.

Фрэнк прислонился к оконной раме — не иначе как задумался над моими словами. Свет падал на него сзади, так что лицо оставалось в тени.

— Возможно, — согласился он, — но сейчас не об этом. Нет, конечно, дело рискованное, что тут говорить. Да ты и сама знала, с самого первого дня. И все-таки оно выполнимо; главное — не наломать дров: не поддаться страху и набраться терпения. Помнишь, что я тебе сказал в последний раз? Про то, задавать вопросы или нет?

— Угу, — ответила я. — Изображай невинное создание, делай большие глаза и задавай вопросы таким образом, чтобы не вызвать подозрений.

— Вообще никаких вопросов, пока не убедишься, что ответ тебе точно не может быть известен. Иными словами, никого ни о чем не спрашивай.

— В таком случае какой толк от моего пребывания там, если я ничего не могу спросить?

Скажу честно, эта мысль давно не давала мне покоя.

Фрэнк быстро пересек комнату, смахнул с кофейного столика бумагу, сел и наклонился, буравя меня глазами.

— Смотри в оба и держи ухо востро. Наша главная головная боль — отсутствие подозреваемого. Ты должна его вычислить. И запомни: что бы ты ни нарыла, в суде это не пройдет — ты ведь не предупреждала подозреваемого о возможных последствиях его признания. Так что никаких признаний — ни добровольных, ни под дулом пистолета. Эту часть работы оставь нам с Сэмми. Только укажи, в каком направлении искать, а мы свое дело сделаем. Выясни, нет ли кого, кто еще не попался к нам в сети — будь то кто-то из ее прошлой жизни или кто-то из недавних знакомых, о ком она не любила распространяться. Если тебе вдруг даст о себе знать кто-то, кого нет в нашем списке БЗ — по телефону, лично, да как угодно, — выясни, что ему нужно, прозондируй почву, какие у вас с ним отношения. По возможности узнай номер и полное имя.

— Понятно, — ответила я. — Надеешься на появление таинственного незнакомца.

Что ж, резон есть — а он всегда есть в его словах, — такую вероятность тоже нельзя исключать.

Тем не менее меня не оставляло чувство, что Сэм прав, говоря, будто Фрэнк толкает меня на авантюру вовсе не потому, что это дает нам шанс — один из тысячи! — поймать преступника, а потому, что это так эффектно, так рискованно и так прикольно — ну прямо как в кино! Впрочем, теперь какая мне разница?

— Именно. Есть же у нас таинственная незнакомка! А пока понаблюдай за ее приятелями, пусть они говорят. На мой взгляд, они чисты, хотя твой Сэмми втемяшил себе в голову, что убийцу нужно искать в доме. Я согласен с тобой — ребята плохо вписываются в наш портрет. И все-таки они явно чего-то недоговаривают. Сама увидишь, что я имею в виду, когда окажешься на месте. Возможно, это не имеет к делу прямого отношения. Может, списывают на экзаменах, или гонят у себя в саду самогон, или за ними водятся другие грешки, но имеет это отношение к нашему делу или нет — решать мне. С полицией они вряд ли станут откровенничать, а если спросишь ты, как бы наивно и, главное, к месту, ответ я тебе гарантирую. Остальные из нашего списка БЗ пусть тебя не волнуют — у нас нет ничего, что указывало бы на кого-то из них, да и в любом случае мы с Сэмми успеем их прошерстить. Но если кто-то из четверых начнет увиливать — немедленно нам сообщай. Договорились?

— Договорились.

— И последнее, — произнес Фрэнк. Он встал, взял кофейные чашки и отнес их на кухню. Мы с ним дошли до того, что в любое время дня и ночи на плите всегда стоял пузатый кофейник. Еще неделя, и мы бы с ним начали есть крупу ложками прямо из пакетов. — Хотелось бы поговорить с тобой вот о чем.

Вот оно! Я уже несколько дней нутром чувствовала: без этого не обойдется. Я быстро перебрала фотоснимки, стараясь сосредоточиться на именах: Силлиан Уолл, Хлоя Неллиган, Мартина Лолор.

— Давай выкладывай.

Фрэнк поставил чашки и принялся вертеть в руках солонку.

— Не хотелось бы, конечно, поднимать эту тему, — произнес он, — но поговорить об этом все же придется. Скажи, ты сама не заметила, что в последнее время — как бы помягче выразиться — стала какая-то дерганая?

— А как же, — ответила я, не отрывая глаз от фото: Изабелла Смит, Брайан Райан — или родители парня плохо подумали, или у них специфическое чувство юмора, — Марк О'Лири. — Заметила.

— Не знаю, с чем это связано, да и знать не хочу. Если это просто мандраж перед выходом на сцену — он скорее всего пройдет сам собой. Тем не менее считаю своим долгом напомнить: если страх не пройдет — без паники! Не вздумай анализировать каждый свой шаг, следить за каждым своим словом — так недолго и сорваться. Лучше обрати этот страх себе на пользу. Пусть он работает на тебя. Сам Бог велел, чтобы нервишки у нашей Лекси слегка пошаливали. В общем, используй то оружие, какое у тебя есть, даже если это не совсем то, что тебе хотелось бы иметь. Потому что оружием может быть все, что угодно. Запомни, Кэсс.

— Что ж, постараюсь запомнить, — ответила я.

Тотчас вспомнилась операция «Весталка» — вот уж никогда бы не подумала, что мне пригодится тот опыт. Дыхание перехватило. Я знала: стоит мне моргнуть, как Фрэнк это тотчас заметит.

— Ну, как ты думаешь, получится?

Лекси, подумала я. Лекси никогда бы не сказала Фрэнку, чтобы катился куда подальше и не мешал — что, между прочим, меня так и подмывало сделать, — а еще она бы наверняка ничего не ответила. Лекси просто зевнула бы ему в лицо или потребовала мороженого.

— У нас кончилось печенье, — произнесла я вслух, потягиваясь. Фотографии соскользнули у меня с живота и разлетелись по всему полу. — Может, сходишь и купишь? Сливочного, со вкусом лимона.

Видели бы вы в эту минуту его лицо! Я расхохоталась.

Фрэнк как истинный джентльмен отдал субботний вечер в мое полное распоряжение — нет, он просто золото, наш Фрэнки, — чтобы мы с Сэмом могли попрощаться. Сэм приготовил на ужин цыпленка по-индийски, а я, на десерт, — тирамису: на вид черт знает что, на вкус вполне сносно. Мы говорили о том о сем, о разных второстепенных мелочах и все время держались через стол за руки. Как влюбленные в первые дни ухаживаний, делились всякой ерундой: забавными историями из детства, рассказами о том, какие глупости успели натворить, будучи подростками. Одежда Лекси висела на дверце шкафа, отражая свет, словно песок — лучи солнца, но мы делали вид, что не замечаем ее. Не обмолвились о ней даже словом.

После ужина мы удобно устроились на диване. Я развела в камине огонь, Сэм включил музыку. В общем, вечер был как вечер, полностью принадлежал нам — если бы не одежда на дверце шкафа и не мой пульс, который уже зашкаливал выше нормы.

— Как ты? — спросил Сэм.

Я надеялась, что мы с ним протянем до утра без разговоров о том, что нас ждет завтра, но, похоже, требовать этого я не имела права.

— Ничего, — ответила я.

— Боишься?

Я задумалась. Ситуация — с какого боку к ней ни подойти — ненормальнее не бывает. По идее у меня поджилки должны трястись.

— Нет, — ответила я. — Скорее чувствую азарт.

Сэм кивнул. Он медленно гладил мои волосы, и этот ритм убаюкивал, расслаблял. А вот его грудная клетка в своей неподвижности казалась едва ли не каменной. Похоже, он затаил дыхание.

— Тебе ведь не нравится эта затея? — проговорила я.

— «Не нравится» еще мягко сказано.

— Тогда почему ты не вмешался? Расследование твое. Что мешало тебе топнуть ногой?

Рука Сэма замерла на месте.

— А ты хотела, чтобы я вмешался?

— Нет. — Что-что, а это я знала точно. — Ни за что на свете.

— К тому же на данной стадии такое было бы практически невозможно. Раз уж тайная операция началась и идет полным ходом, решать, что с ней делать дальше, — это по части Мэки. Ему я не указчик. Вот если бы ты передумала… тогда я нашел бы способ.

— Я не передумала, Сэм. Серьезно. Просто хотелось знать, почему ты в самом начале дал «добро».

Он пожал плечами:

— Потому что Мэки, как ни крути, прав: кроме тела, у нас нет ничего. И возможно, это единственный способ найти ответ.

У Сэма есть нераскрытые случаи, как, впрочем, у любого детектива. И я не сомневалась, что одним больше, одним меньше — не велика разница; главное, чтобы убийце не нужна была я.

— В прошлую субботу у тебя тоже ничего не было, — напомнила я, — но тогда ты ни в какую не соглашался.

Сэм провел рукой по волосам.

— В первый день, — произнес он, немного помолчав. — Когда ты приехала к нам. Вы тогда заигрывали с Мэки, помнишь? Он прикалывался над тем, как ты одета, ты, в свою очередь, шутила над ним, почти как в старые времена… когда работала в убойном.

Он имел в виду Роба. Пожалуй, человека ближе, чем он, в моей жизни не было, а потом мы с ним крупно поссорились и на нашей дружбе можно было ставить жирный крест. Я резко повернулась, чтобы сесть к нему лицом, но Сэм смотрел куда-то в потолок.

— Такой я тебя уже давно не видел, — сказал он. — В тебе было столько энергии.

— Согласна, в последние несколько месяцев со мной наверняка было не слишком весело.

— Я не жалуюсь, — улыбнулся Сэм.

Я попыталась вспомнить, слышала ли я когда-нибудь его жалобы.

— Знаю, можешь не рассказывать.

— Затем была суббота, — продолжал он, — и мы поругались. — Он быстро пожал мою руку и поцеловал в лоб. — Позже я понял: это потому, что мы оба болеем душой. Потому что для тебя это тоже важно. Я чувствовал… — он покачал головой, словно подыскивал слова, — что «бытовуха» не твое. Я не прав?

Я предпочитала не слишком распространяться на эту тему. Мне и в голову не могло прийти — вплоть до той самой минуты, — что мое молчание было красноречивее всяких слов.

— Кто-то должен там работать, — ответила я. — Конечно, с убойным не идет ни в какое сравнение, но жить можно.

Сэм кивнул и на мгновение прижал меня крепче к себе.

— И потом, совещание, — продолжал он. — Я шел туда и думал: может, стоит нажать на рычаги, сказать этому Мэки, чтобы не лез не в свое дело? Что мы расследуем? Убийство. Кому поручено расследование? Мне. И скажи я тогда свое веское слово… Но глядя на тебя — какая заинтересованность, какие меткие замечания! — я подумал, а почему бы нет? Кто я такой, чтобы тебе мешать?

Скажу честно: чего не ожидала, того не ожидала. Лицо Сэма кого хочешь введет в заблуждение; у него лицо настоящего деревенского парня — румяные щеки, круглые серые глаза с лучиками морщинок. В общем, такое простое и наивное, что кажется — все его мысли на виду.

— Спасибо, Сэм, спасибо, — ответила я и затылком почувствовала, как он вздохнул.

— Кто знает, чем обернется расследование. Вдруг что-нибудь да получится.

— И все-таки ты предпочел бы, чтобы ее убили где-нибудь в другом месте.

Сэм задумчиво намотал на палец прядь моих волос.

— Наверное, ты права — хотелось бы. Хотеть можно сколько угодно, только этим делу не поможешь. Раз уж мы имеем то, что имеем, значит, надо стараться.

И посмотрел на меня, по-прежнему улыбаясь, но было в его глазах что-то еще — может, печать?

— У тебя всю неделю такой счастливый вид, — сказал он. — Давно я тебя такой не видел.

«Интересно, и как он только меня терпит?» — подумала я.

— К тому же ты знал: я не потерплю, чтобы ты принимал за меня решения.

Сэм одарил меня хитрющей улыбкой и щелкнул по носу.

— И это тоже, — ответил он, — моя киска.

И все же, и все же. Тень в его глазах никуда не исчезла.

Воскресенье — особенно после этих десяти дней — прошло быстро, стремительно, нарастая подобно волне, чтобы, достигнув пика, разбиться об утес мелкими брызгами. Фрэнк должен был заехать за мной в три — экипировать меня микрофоном и к половине четвертого доставить в Уайтторн-Хаус. Первую половину дня мы с Сэмом занимались обычными делами — читали газеты, пили в постели чай, затем душ, яичница с ветчиной, — и все время где-то рядом витало осознание того, что все это в последний раз. Словно в квартире, невидимый глазу, в ожидании своего момента тикал гигантский часовой механизм. А где-то еще дальше, в стенах Уайтторн-Хауса, четверка готовилась к встрече с Лекси.

После завтрака я переоделась. В ванной комнате. Сэм еще не ушел, а мне не хотелось делать это у него на виду. Новая одежда была более чем одеждой — скорее тонкой кольчугой, сделанной по моей мерке, а может, торжественным одеянием, предназначенным для какого-то тайного ритуала. Стоило мне прикоснуться к ней, как меня словно током ударило.

Простое хлопчатобумажное белье. Белое, никаких изысков, еще с бирками. Выцветшие джинсы, мягкие, со слегка обтрепанными краями, коричневые носки. Коричневые ботинки, белая футболка с длинными рукавами, бледно-голубой замшевый пиджак, малость затертый, но чистый. От воротника пахло ландышами и чем-то еще — теплая, едва уловимая нота, — наверное, ее кожей. В одном из карманов я обнаружила чек супермаркета «Даннс» трехнедельной давности: куриные грудки, шампунь, масло и бутылка имбирного пива.

Одевшись, я придирчиво осмотрела себя с головы до ног в зеркале. В какой-то момент я даже не поняла, кто передо мной. А потом — хотите верьте, хотите нет — едва не расхохоталась. Была в этом своя ирония — вот уже несколько месяцев я одевалась на работу как секретарша при большом начальнике — блузочки, костюмчики, — и вот теперь в одночасье превратилась в кого-то еще. И главное, этот кто-то одевался так, как люблю одеваться я сама.

— Тебе идет, — прокомментировал Сэм с кислой улыбкой, когда я вышла к нему. — И похоже, удобно.

Мои вещи были уже упакованы и ждали у двери, словно я собралась в заморский вояж. Осталось только проверить, в наличии ли паспорт и билеты. Сэм купил мне симпатичный, но надежный чемодан — прочный, с кодовым замком. Открыть такой способен разве что профессиональный взломщик. Внутри лежали вещи Лекси — бумажник, ключи, телефон (вернее, их точные копии, то, что четверка передала мне в больницу), пластиковая коробочка с таблетками витамина С — правда, если верить этикетке, никакая это не аскорбинка, а антибиотик, амоксициллин. Причем написано крупным, жирным шрифтом. И ниже, шрифтом чуть помельче: «принимать три раза в день» — на тот случай, если мой «антибиотик» попадется вдруг кому-то на глаза. Моя экипировка лежала в другом отделении: перчатки из латекса, мой собственный мобильник, запасные батарейки для микрофона, набор искусно окрашенных бинтов — каждое утро и вечер их полагалось бросать в мусорное ведро в ванной, — моя собственная записная книжка, мое удостоверение и новенький пистолет.

Фрэнк выхлопотал для меня симпатичную тупоносую пушку тридцать восьмого калибра. Она прекрасно ложится в руку, и ее легче спрятать, чем табельный «смит-вессон». Ко всему этому прилагался — только не смейтесь — эластичный бандаж, призванный обеспечить фигуре стройность, даже если бы меня угораздило нарядиться в маленькое черное платье. В принципе это специальная кобура для секретных агентов. Ходить в таком бандаже — сущая мука; час-другой, и такое ощущение, будто тебе в печень кто-то впился зубами, — но дело он свое делает. Глядя со стороны, никто не заподозрит под платьем оружие. От одной только мысли, что Фрэнк наведался в отдел женского белья и лично его выбрал, становилось слегка не по себе.

— Ну и видок у тебя, смотреть страшно, — прокомментировал Фрэнк, придирчиво разглядывая меня, как только переступил порог квартиры. Обе руки у него были заняты какой-то хреновиной в духе Джеймса Бонда — провода, звуковые колонки и бог знает что еще: экипировка для прослушивания. — Чего стоят только мешки под глазами.

— Она спала сегодня максимум три часа, — натянуто пояснил Сэм из-за моей спины. — Как, впрочем, и мы с тобой. Можно подумать, у нас вид лучше.

— Эй, я разве ее ругаю? — начал было оправдываться Фрэнк. Он пошел в комнату и свалил свою ношу на кофейный столик. — Наоборот, я в полном восторге. У нее вид человека, которого десять дней откачивали в реанимации. Привет, киска!

Микрофон был крошечный, размером с пуговичку. Пристегивался он к лифчику, как раз посредине, между грудей.

— Нам крупно повезло, что наша барышня не любительница глубоких декольте, — пошутил Фрэнк и посмотрел на часы. — Иди нагнись перед зеркалом, убедись, что его не видно.

Батарейки располагались там, где по идее у Лекси была рана; их приклеили пластырем к моему боку, а сверху замаскировали ватно-марлевой повязкой, буквально на пару дюймов ниже шрама, который на теле «Лекси Мэдисон 1.0» оставил мой приятель-торчок. Качество звука, после того как Фрэнк немного поколдовал над своими прибамбасами, было изумительным.

— Тебе, киска, только самое лучшее. Радиус действия — десять километров в зависимости от условий. Мы на всякий случай установили приемники и в Ратовене, и в убойном, так что ты будешь на связи и дома, и в Тринити. Вне зоны приема ты окажешься лишь по дороге в город и обратно домой. Но я не думаю, что кому-то придет в голову выбрасывать тебя на полном ходу из машины. Визуального наблюдения за тобой не будет, поэтому, если тебя что-то насторожит, сразу нам сообщай. Если угодишь в переделку и придется кричать о помощи, просто скажи: «У меня болит горло», — и в считанные минуты прибудет кавалерия. Так что ты смотри береги горло, — вдруг оно у тебя, не дай Бог, заболит, а если все-таки заболит, то не жалуйся. Выходи на связь со мной как можно чаще, в идеале каждый день.

— И со мной тоже, — добавил Сэм не оборачиваясь.

Фрэнк никоим образом на это не отреагировал. Присев на корточки, он придирчиво изучал какой-то диск на своем приемнике.

Сэм закончил мыть посуду и теперь тщательно — я бы сказала, даже чересчур тщательно — вытирал тарелки. Я рассортировала вещи Лекси в некоем подобии порядка — нервничая примерно так же, как перед выпускными экзаменами, когда наконец приходится отложить конспекты в сторону (как говорится, перед смертью не надышишься), и, сложив кучками и стопками, упаковала в пластиковые пакеты. Осталось только перенести их к Фрэнку в машину.

— Вот, пожалуй, и все, — сказал Фрэнк, снимая наушники. — Ну, готова?

— Если ты готов, то я и подавно, — ответила я и взяла пакеты.

Фрэнк взял в одну руку свою технику, подхватил второй мой чемодан и направился к двери.

— Давай лучше я, — предложил Сэм. — У тебя и без того руки заняты.

С этими словами он взял у Фрэнка его ношу и, грохоча колесиками чемодана по ступенькам, потопал вниз по лестнице.

На лестничной площадке Фрэнк обернулся через плечо, дожидаясь, когда я спущусь. Моя рука уже лежала на дверной ручке, когда, всего на какой-то миг, меня неожиданно охватил страх: он словно удар тока пронзил меня с головы до ног, прожег черным метеоритом. Не скажу, что это чувство было мне неведомо, такое случалось со мной и раньше — например когда я решила пожить одна и уехала от тети; когда потеряла девственность; когда принимала присягу офицера полиции. В такие моменты понимаешь: то, к чему ты так стремился, вот-вот станет реальностью, причем окончательно и бесповоротно, вот оно, уже несется на тебя со скоростью света; бездонная река — стоит оказаться на том берегу, и назад дороги нет. Я едва не разревелась как малый ребенок.

В такие моменты главное — стиснуть зубы и ждать, когда страх пройдет. Достаточно было представить, что скажет в мой адрес Фрэнк, заяви я сейчас, что выхожу из игры, как моя нерешительность улетучилась. Я на прощание еще раз окинула взглядом квартиру — свет выключен, отопление выключено, мусорное ведро пустое, окно на замке. Казалось, комната сама закрывалась подобно лепесткам цветка. Пространство, которое только что занимали наши тела, заполняла собой тишина, чтобы потом, словно пыль, осесть на пол. Последний взгляд — и я закрыла дверь.

Глава 5

До Гленскехи ехали почти час, и это воскресным вечером, когда движение минимальное. Всем троим поездка далась нелегко. Сэм с несчастным видом сидел сзади, рядом с ворохом экипировки. Фрэнк попытался внести жизнерадостную ноту: включил на всю громкость радио и принялся подпевать, присвистывая, мотая в такт головой и постукивая ладонью о руль. Лично я не обращала внимания ни на того ни на другого. День был великолепный — солнечный и прохладный. Впервые вырвавшись после недельного заключения из четырех стен, я опустила до упора стекло, и теперь ветер врывался в окно, путая и взбивая волосы. Черный метеорит страха растворился в воздухе, как только Фрэнк нажал на газ. Вернее, превратился во что-то такое приятное, яркое, лимонно-желтое, отчего голова пошла кругом.

— Ну вот, — сказал Фрэнк, когда мы наконец въехали в Гленскехи, — а теперь проверим, как хорошо ты усвоила урок географии. Давай говори, куда нам дальше?

— Прямо, через всю деревню, четвертый поворот направо, дорога чуть узковата. Неудивительно, что у Дэниела с Джастином такие машины, будто они только что вернулись с автопробега. По сравнению с местными дорогами старый добрый Дублин отдыхает, — ответила я, имитируя его акцент. — Ну вот, мы почти дома, — игриво добавила я.

Голубой замшевый пиджак весь день заставлял меня дергаться — думаю, виноват запах ландышей. Я только и делала, что каждые пять минут вертела по сторонам головой, проверяя, кто это незаметно подкрался ко мне сзади. И оттого что я как ненормальная дергалась из-за какого-то пиджака, мне почему-то стало жутко смешно. Даже когда мы проехали поворот к разрушенному домику, где мы с Фрэнком и Сэмом встретились в первый раз, меня продолжал душить смех.

Дорога была все в колдобинах — понятное дело, никакого асфальта. Деревья густо обвиты плющом, ветки живой изгороди барабанили по бокам машины и грозили запрыгнуть в окно. Еще несколько минут, и перед нами выросли огромные кованые ворота — ржавые и скрипучие, они кривобоко висели на таких же ржавых петлях. Каменные колонны едва виднелись из-за густо разросшегося боярышника.

— Ну вот, — сказала я.

Фрэнк кивнул и обернулся. Перед нами, протянувшись меж цветущих вишен, открывалась бесконечная аллея. Здесь все было в цвету, до самой последней веточки.

— Ух ты! — воскликнула я. — И я еще сомневалась! Можно мне пронести с собой в чемодане Сэма, чтобы мы с ним поселились здесь до конца наших дней?

— Отставить разговорчики! — рявкнул Фрэнк. — Как только дойдем до двери, сделай равнодушное лицо. Да и вообще эти графские развалины еще доводить и доводить до ума. Так что угомонись.

— Ты ведь говорил, что в доме сделали ремонт. Лично мне в спальне подавай кашемировые шторы и белые розы. На меньшее я не согласна. А не то — где мой телефон? — тотчас вызову агента.

— Я сказал, что они занимались ремонтом. Разве я говорил, что они маги — взмах волшебной палочкой, и готово?

Поворот, и перед нами открылся огромный полукруг парадной эспланады; белая галька успела прорасти сорняками и маргаритками. Так я впервые увидела Уайтторн-Хаус. На снимках он смотрелся гораздо скромнее. Домов в георгианском стиле хватает и в Дублине, они там на каждом шагу — переделанные под офисы, грустно мигают флуоресцентными лампами. Уайтторн-Хаус был не такой. Элегантный и строгий, он словно сам вырос на этом месте, спиной к горам. Кажется, будто его, как некое бесценное сокровище, держат в своих ладонях бледный полукруг эспланады и темно-зеленые, в туманной дымке, холмы.

Я услышала, как Сэм с шумом втянул воздух.

— Дом, милый дом, — буркнул Фрэнк, выключая радио.

Шеренга встречающих уже выстроилась на крыльце. Я до сих пор вижу их именно такими — с ног до головы в золоте вечернего солнца, яркие и сияющие, словно видение, каждая складка одежды, каждая черточка лица — до боли ясные и четкие. Раф прислонился к перилам, засунув руки в карманы джинсов. Эбби — посередине, слегка привстав на цыпочки: одна рука козырьком поднесена к глазам. Джастин, ноги вместе, руки сцеплены за спиной. А позади них, в обрамлении дверных колонн, Дэниел — с гордо поднятой головой, на стеклах очков играют солнечные блики.

Никто из них даже не пошевелился, когда Фрэнк затормозил рядом с крыльцом. Нет, эти четверо застыли, словно фигуры на средневековом фризе — загадочные, таинственные. Казалось, они пытались что-то поведать миру на только им известном языке. Лишь юбка Эбби трепыхалась на ветру.

— Ну как, готова? — спросил Фрэнк, обернувшись ко мне.

— Вроде бы.

— Умница, — отозвался он. — Желаю удачи. Выходим?

Фрэнк вылез из машины и отправился открыть багажник, чтобы достать мой чемодан.

— Береги себя, — сказал Сэм, не глядя на меня.

— Ничего, скоро снова буду дома, — пообещала я. Господи, я даже не могла дотронуться до его руки — под этими-то взглядами. — Постараюсь завтра тебе позвонить.

Он коротко кивнул. Фрэнк захлопнул багажник — звук показался мне сродни грому; он отскочил от фасада, распугав стаю ворон, и те с карканьем взлетели с деревьев. Затем открыл мне дверь.

Я вышла и, перед тем как выпрямиться, быстро дотронулась до правого бока.

— Спасибо, детектив, — сказала я Фрэнку. — Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Рад был познакомиться, — ответил он. — Вы, главное, не волнуйтесь, мисс Мэдисон. Мы его поймаем.

Ловким движением Фрэнк вытащил из гнезда чемодана ручку и протянул мне. И я потащила чемодан за собой по эспланаде — туда, где на ступеньках крыльца меня уже ждали те четверо.

Никто из них так и не пошевельнулся. Стоило мне подойти ближе, как меня словно ударило током — прямые спины, слегка вздернутые подбородки. Чувствовалась в этой четверке напряженность словно струна, которую перетянули. А вокруг — звенящая тишина. Лишь колесики моего чемодана громыхали по камешкам эспланады. Да что там — строчили пулеметной очередью!

— Привет! — произнесла я, когда наконец дошла до крыльца, и посмотрела на них снизу вверх.

В какой-то момент мне показалось, что ответа не будет, что меня уже раскусили. Затем Дэниел сделал шаг вперед, и картинка тотчас задрожала и рассыпалась. На лице Джастина проступила улыбка. Раф выпрямился и поднял руку, чтобы мне помахать. Эбби бросилась вниз по ступенькам и обняла меня.

— Эй, привет! — воскликнула она смеясь. — Ну вот ты и дома.

От ее волос пахло ромашкой. Я отпустила чемодан и тоже ее обняла. Странное это было чувство, как будто я касалась человека, сошедшего со старой картины. Господи, оказывается, у Эбби тоже есть лопатки, как и у меня. Дэниел приветствовал меня серьезным кивком и слегка взъерошил мне волосы. Раф схватил чемодан и, стуча колесами по ступенькам, потащил наверх. Джастин долго хлопал меня по спине, а я стояла и радостно смеялась. Я даже не слышала, как Фрэнк завел мотор и уехал.

«Я уже бывала здесь раньше», — первое, что я подумала, переступая порог Уайтторн-Хауса. Эта мысль, словно гром литавр, встряхнула меня, заставила расправить плечи. По идее все здесь было мне знакомо — страшно представить, сколько часов я провела, разглядывая фотографии, прокручивая видеоклипы. Но дело не только в этом. Запах — старого дерева и чайной заварки, с едва уловимой ноткой лаванды. А еще полосы солнца на поцарапанных половицах и легкое эхо наших шагов на ступеньках лестницы, которое затем, словно шепот, разносилось по коридорам. В общем, ощущение было такое — только не подумайте, что меня оно радовало, — наоборот, в мозгу тотчас вспыхнула красная лампочка опасности, — что я вернулась домой.

Начиная с этого момента весь вечер превратился для меня в размытую карусель: цвета, голоса, лица, вещи — все слилось в некую пеструю круговерть и резало глаза. Плафон на потолке, треснувшая фарфоровая ваза, табуретка перед пианино, блюдо с апельсинами, топот ног по лестнице, чей-то веселый смех. Пальцы Эбби, короткие, но сильные, на моем запястье, когда она вела меня по камням внутреннего двора позади дома. Кованые металлические стулья. Древние плетеные качели, которыми играет ветер. Необъятный газон, протянувшийся до высокой каменной стены, скрытой деревьями и плющом. Тень птицы, промелькнувшая по брусчатке. Дэниел помог мне закурить — пригнувшись так низко, что мы едва не касались друг друга головами, загородил ладонями пламя спички. После невыразительной записи звук голосов оглушил меня подобно набату; глаза, казалось, грозили оставить на моей коже ожоги. Бывает, я до сих пор просыпаюсь от того, что слышу рядом с собой голос кого-то из них, словно перенесшийся из того дня.

— Эй, выходи на улицу, — кричит Джастин, — вечер просто чудный!

Или:

— Нам надо решить, что делать с огородом, но мы хотели сначала дождаться тебя, а уж потом… — Это Эбби. — Как ты думаешь?..

Но стоит проснуться, как их нет.

Думаю, я тоже что-то говорила, вот только не помню что. Куда важнее было для меня другое: как удержать вес тела, раскачиваясь на носках, как делала Лекси, голос — в ее регистре, а глаза, плечи и даже сигареты под нужным углом. Как заставить себя не оборачиваться без надобности, как не сморозить какую-нибудь глупость, как не врезаться в диван или стол. Господи, неужели опять? Знакомое пощипывание на языке, легкая щекотка, словно кто-то провел по волоскам на моих руках. Мне казалось, что я все помнила, знала, как это будет, — вплоть до мельчайших деталей. Увы, я ошиблась: воспоминания — ничто. Легкая кисея, сквозь которую, как сквозь дым, проходит безжалостная сталь, прекрасная и смертоносная, — малейшая оплошность, и она раскроит тебя пополам.

В тот вечер это было выше моих сил. Вы когда-нибудь мечтали перенестись в мир вашей самой любимой книжки или фильма? Или телепередачи? Тогда вам должно быть понятно, что чувствовала в те минуты я: казалось, картинка оживала у меня на глазах — такая непривычно-новая и вместе с тем хорошо знакомая. Как замирало сердце, когда я проходила по комнатам, которые уже давно жили своей жизнью в моем воображении, как ноги ступали по ковру, настоящему, не воображаемому, как легкие вдыхали воздух старого дома.

А жутковатое тайное тепло, излучаемое этой четверкой! Даже не верилось, что передо мной реальные люди, которых я когда-то наблюдала издалека и вот теперь ворвалась в их круг. Мы с Эбби лениво покачивались на качелях. Парни готовили ужин и постоянно показывались в дверях, выходящих из кухни в сад, окликая нас. Нос щекотали ароматы жареной картошки и мяса, и неожиданно меня охватил волчий голод. Раф вышел к нам, прислонившись к спинке скамьи, взял у Эбби сигарету и сделал затяжку. Золотисто-розовое небо потихоньку тускнело, и по нему, словно дым от далекого костра, неспешной вереницей тянулись облака. В прохладном воздухе разливался запах земли и трав.

— Ужин готов! — крикнул Джастин; его голос заглушил стук тарелок.

А длинный накрытый стол, безупречный в своей красоте: красная камчатая скатерть, белоснежные салфетки, подсвечники, украшенные побегами плюща. Пламя свечей мерцает в стекле бокалов, играет бликами на столовом серебре, маня к себе сквозь окно словно волшебное видение. И эти четверо — садятся на стулья с высокими спинками, и кажется, что и от них исходит сияние. Дэниел занял место во главе стола, Эбби — на противоположном конце, Раф рядом со мной, Джастин, один — напротив нас. В реальности ощущение ритуала, которое я уловила, когда смотрела видеозаписи, оказалось гораздо мощнее. Нет, то был не заурядный ужин. Это был банкет, пиршество, военный совет, игра в русскую рулетку где-нибудь на самом верху одинокой башни.

Как прекрасны они были! Красивым в привычном смысле слова можно было назвать только Рафа. И все же, когда я вспоминаю их, первое, что приходит мне на ум, — их красота.

Джастин накладывал на тарелки жаркое и передавал дальше.

— Специально для тебя, — сказал он мне с робкой улыбкой.

Раф, когда тарелки попадали к нему, добавлял к мясу жареную картошку. Дэниел разливал красное вино в бокалы из разных сервизов.

Ужин потребовал от меня задействовать каждую клеточку серого вещества. Не хватало еще напиться в первый же вечер!

— Мне нельзя принимать алкоголь, — сказала я. — Из-за антибиотиков.

Так впервые за вечер всплыла тема моего ранения — пусть даже косвенно. На какую-то долю секунды — или мне лишь показалось? — все вокруг словно застыло: бутылка, слегка наклонившись, повисла в воздухе, руки замерли посередине жеста. Затем виночерпий Дэниел возобновил свою деятельность: ловким движением плеснул мне в бокал вина — как оказалось, меньше чем на два пальца.

— Ничего страшного, — невозмутимо произнес он. — Один глоток не повредит. Надо же произнести тост. — Он передал мне бокал и налил себе. — За возвращение.

В то мгновение, когда бокал переходил из его рук в мои, на задворках моего мозга прозвучал резкий, предупредительный окрик. В памяти всплыли гранатовые зерна Персефоны. Никогда не принимай пищу от чужих людей! Тотчас вспомнились старые сказки о том, как одного глотка, одного кусочка бывало достаточно, чтобы заколдованные ворота захлопнулись навсегда, а дорога домой растворилась в тумане и ее разметало ветром, словно никогда и не было. А потом, словно рев сирены в мозгу: «Если это все же они, вино наверняка отравлено. Господи, и как меня угораздило! Им ведь ничего не стоит меня отравить». Мысль пронзила словно электрошок. «Вспомни, как они ждали тебя у крыльца, вспомни прямые спины и холодные, настороженные глаза. Им ничего не стоило весь вечер играть с тобой в кошки-мышки, поджидая, когда наступит нужный момент, и при этом ничем не выдать истинных намерений».

Но нет, все четверо, подняв бокалы, улыбались мне. Ничего не оставалось, как подчиниться.

— За возвращение! — сказала я и потянулась через стол, чтобы чокнуться с остальными посреди побегов плюща и пламени свечей: с Джастином, затем с Рафом, Эбби и Дэниелом.

И поднесла бокал к губам. Вино было теплое и бархатистое, на вкус отдавало медом и ягодами, приятно разливаясь по всему телу, вплоть до кончиков пальцев. И тогда я взяла в руки нож и вилку и принялась за бифштекс.

Может, я просто успела проголодаться. Бифштекс был — пальчики оближешь, и у меня, словно в компенсацию за потерянное время, проснулся аппетит. Увы, никто не просветил меня относительно привычек Лекси в еде, сколько она ела, много или мало, так что никакой добавки, сказала я себе, ни-ни. Вернее, эта мысль посетила меня, как только сотрапезники превратились для меня в реальных людей. Иначе говоря, с того момента, когда мои воспоминания о том вечере начинают складываться в некую последовательность, словно бусинки, нанизываемые на нитку, и события вместо смазанного пятна начинают прорисовываться в нечто ясное и четкое.

— Эбби нашла себе цацку, — поведал мне Раф, накладывая себе на тарелку картошки. — Сначала мы собирались сжечь ее как ведьму, но решили дождаться тебя, чтобы поставить вопрос на голосование.

— Кого сжечь, Эбби или цацку?

— Обеих.

— Это не цацка, — возразила Эбби и ткнула Рафа локтем в бок, — а кукла конца викторианской эпохи. И думаю, Лекси оценит ее по достоинству, потому что она не лицемерка.

— На твоем месте я бы даже не стал брать ее в руки, — предостерег меня Джастин. — Клянусь, проклятая штуковина одержима нечистой силой. Ее глаза следят за мной.

— Тогда просто положи ее, и она закроет глаза.

— Даже пальцем не притронусь. Вдруг она меня укусит? И тогда придется целую вечность блуждать в потемках в поисках собственной души…

— Как я по тебе соскучилась, — сказала Эбби. — Без тебя здесь было не с кем даже поговорить, кроме этих нытиков. Джастин, это всего лишь старая кукла.

— Все равно цацка, — возразил Раф, жуя картошку. — Серьезно, и притом сделана из жертвенной козы.

— Не говори с набитым ртом, — пожурила его Эбби и вновь повернулась ко мне. — Она лайковая, с фарфоровой головой. Я откопала ее в шляпной коробке, в комнате рядом с моей. Платье на ней висит лохмотьями, и когда я закончила вышивать подушку для скамеечки, то подумала, а не смастерить ли для куклы новый гардероб. Здесь так много разных лоскутков…

— А волосы, — перебил ее Джастин, передавая мне овощи. — Ты только посмотри на ее волосы. Это просто какой-то ужас.

— У нее волосы мертвеца, — сообщил мне Раф. — И если уколоть ее булавкой, то слышно, как на кладбище кто-то кричит. Попробуй, убедишься сама.

— Теперь ты понимаешь, о чем я? — спросила меня Эбби. — Нытики. Ума не приложу, с чего он взял, будто у нее волосы мертвеца.

— Потому что твоя кукла сделана году этак в 1890-м, а с математикой у меня все в порядке.

— А кладбище? Где здесь кладбище?

— Где-нибудь да есть. Рядом с деревней. И всякий раз, когда ты протыкаешь куклу иголкой, какая-нибудь женщина наверняка корчится в могиле.

— До тех пор пока не избавитесь от Головы, — с чувством собственного достоинства возразила Эбби, — вы не имеете права обвинять мою куклу в том, что в ней есть что-то жуткое.

— Скажешь тоже! Разве их можно сравнивать? Голова — ценный научный инструмент.

— А мне Голова нравится, — неожиданно произнес Дэниел, отрывая глаза от тарелки. — Чем она тебе не угодила?

— Потому что она в духе Алистера Кроули, вот чем. Скажи, что я права, Лекси.

Фрэнк с Сэмом не сказали мне самого главного, не иначе как проглядели: насколько близки между собой эти четверо. И любые видеоклипы были бессильны передать это ощущение. Впрочем, то же самое можно сказать и о доме. Здесь даже воздух мерцал и переливался, словно его обитатели перебрасывались тончайшими золотыми паутинками, и так до тех пор, пока каждое слово, каждое движение не начинало резонировать в остальных: Раф передал Эбби ее сигареты еще до того, как та начала искать их глазами; Дэниел протянул руку, чтобы взять блюдо с жарким в ту самую секунду, когда Джастин появился в дверях. Реплики следовали одна за другой, словно карты, которые тасует в руках умелый шулер: ни малейшей паузы, ни секундной заминки. Когда-то и мы с Робом были точно такие — словно единое целое.

Ну все, подумала я, мне хана. Отношения четверки являли собой гармонию недостижимых высот, и если я хочу влиться в их хор, то должна назубок знать свою партию и вступить в нужный момент. И не дай Бог пустить петуха. Конечно, поначалу любой огрех можно списать на недомогание, действие лекарств, нервы. Пока что они рады, что я снова дома, сижу с ними за одним столом, а значит, что конкретно скажу — не так важно. Но долго на этом не протянешь — например, мне никто не сказал ни про какую Голову. Несмотря на весь оптимизм Фрэнка, я была готова поклясться: в дежурке уже начали делать ставки — разумеется, за спиной Сэма, — сколько я протяну, прежде чем с треском провалю операцию, причем большинство давали мне максимум три дня. Я на них не в обиде. Более того, поставила бы сама: десять фунтов, на одни сутки.

— Как вы тут жили в мое отсутствие? — спросила я. — Есть что-нибудь новенькое? Кто-то спрашивал про меня? Есть ли открытки?

— Омерзительный букет от всего факультета, — ответил Раф. — Не цветы, а какие-то мутанты, перекрашенные в жуткие тона. Слава Богу, они уже завяли.

— Грудастая Бренда пыталась утешить Рафа, — сказала Эбби, криво усмехнувшись. — Так ей стало жалко его, бедняжку.

— Не напоминай! — в ужасе воскликнул Раф, положил нож и вилку и закрыл ладонями лицо. Джастин захихикал. — Брр! Она и ее бюст загнали меня в угол копировальной комнаты, чтобы спросить, как я себя чувствую.

Все понятно. Бренда Грили. Такая вряд ли в его вкусе. Я рассмеялась — мои сотрапезники и без того только и делали, что пытались меня развеселить, а Бренда действительно была ходячим приколом.

— Полагаю, он получил массу впечатлений, — без тени иронии произнес Джастин, — потому что, когда вышел оттуда, от него пахло дешевыми духами.

— Я едва не задохнулся. Она прижала меня к ксероксу…

— Скажи, а на заднем плане при этом не звучала ритмичная музычка? — спросила я.

Ничего лучше мне в голову не пришло, но я старалась и, похоже, попала в яблочко. Эбби с улыбкой посмотрела в мою сторону, у Джастина, если судить по его лицу, словно гора с плеч свалилась.

— Признавайся честно, что вам там показывали в больнице? — спросил Дэниел.

— Она прямо-таки обдавала меня своим жарким дыханием, — продолжал жаловаться Раф. — Впечатление такое, будто тебя домогается морж, пропитанный освежителем воздуха.

— Боже, что за извращенная фантазия! — ужаснулся Джастин.

— Она даже предлагала угостить меня стаканчиком за свой счет, лишь бы только поговорить. Мол, мне нужно раскрыться, расслабиться. Интересно, что она имела в виду?

Раф сделал вид, будто его вот-вот вырвет.

— Ну-ка прекрати. Фу, какая гадость! — поморщился Джастин.

— Один-ноль в мою пользу, — ответила я. Разговор давался мне с трудом, это было сродни ковырянию палкой толстого слоя льда. — В отличие от него я белая и пушистая.

— Это еще как сказать, — усмехнулся Джастин. — Но мы все равно тебя любим. Кстати, подложить тебя мяса? Что-то ты сегодня клюешь как птичка. Или тебе не нравится?

Ура! Похоже, аппетит у Лекси был под стать моему, в придачу ко всему остальному.

— Что ты! Не бифштекс, а объеденье! — ответила я. — Просто ко мне еще не вернулся аппетит.

— Вернется, никуда не денется. — Он потянулся через стол, чтобы подложить мне еще мяса. — Ведь тебе нужно набираться сил.

— Джастин, — обратилась я к нему, — ты всегда был моим любимчиком.

В ответ на комплимент он до корней волос залился краской, и прежде чем успел спрятаться за бокалом, мне показалось, будто я заметила в его глазах легкий испуг.

— Не говори глупостей, — возразил он. — Нам всем тебя недоставало.

— Мне вас тоже, — ответила я с хитрой улыбочкой. — Главным образом из-за больничной кормежки.

— Чему удивляться? — заметил Раф.

В какой-то момент я была уверена, что Джастин что-то хочет сказать, но тут Дэниел потянулся наполнить мой бокал и Джастин лишь заморгал и снова взялся за вилку и нож. Цвет лица тоже постепенно вернулся в норму. Воцарилась тишина, какая всегда сопровождает вкусную пищу, а над столом пронеслось некое едва уловимое движение воздуха, словно кто-то невидимый издал вздох облегчения. Un ange passé — ангел пролетел, как говаривал когда-то мой французский дедушка. А где-то наверху ухо различило мерное тиканье часов.

Дэниел покосился на Эбби, почти незаметно, и я едва не пропустила этот момент. На протяжении всего ужина он предпочитал хранить молчание. Впрочем, то же самое и на видеоклипах, хотя у меня возникло такое впечатление, что сегодня оно какое-то не такое. Или все-таки виновата видеокамера? Может, она оказалась бессильна передать его настроение? В общем, я ломала голову, не зная, всегда ли он такой молчун или за его сдержанностью что-то кроется.

— И все-таки, Лекси, — обратилась ко мне Эбби, — как ты сейчас себя чувствуешь?

Все дружно прекратили жевать.

— Нормально, — ответила я. — Просто мне запрещено в течение двух недель поднимать тяжести.

— Тебе больно? — поинтересовался Дэниел.

Я пожала плечами:

— Мне давали сверхмощные анальгетики. Хотя, сказать по правде, особой необходимости в них не было. У меня даже шрама почти не останется. Изнутри меня залатали основательно, но снаружи наложили лишь шесть швов.

— А можно на них взглянуть? — спросил Раф.

— Боже! — Джастин положил вилку и укоризненно посмотрел на него. Казалось, еще мгновение, и он встанет из-за стола. — Ты не человек, а вурдалак какой-то. Лично у меня нет ни малейшего желания их видеть. Боже упаси!

— Что касается меня, я бы тоже не хотела стать свидетелем подобного зрелища за обеденным столом, — добавила Эбби. — Только без обид.

— Можно подумать, я собралась их кому-то показывать, — парировала я и выразительно посмотрела на Рафа. Надо сказать, к такой просьбе я была готова. — Меня и без того всю неделю мяли и щупали. Пусть только кто-то попробует взглянуть на мои швы — обещаю, останется без пальца.

Дэниел продолжал задумчиво рассматривать мою персону.

— Ты им так и скажи, — посоветовала Эбби.

— Ты уверена, что тебе не больно? — Задавая этот вопрос, Джастин даже наморщил нос, словно сама мысль о моих швах доставляла ему страдания. — Наверняка сначала было больно. Признайся, ведь было…

— С ней все в порядке, — оборвала его Эбби. — Она только что сама сказала.

— Так что, даже спросить нельзя? Полицейские говорили…

— Сколько можно!

— Что? — навострила я уши. — Что говорили полицейские?

— Думаю, будет лучше, — подал голос Дэниел, спокойно, однако тоном, не допускающим возражений, и повернулся к Джастину, — если мы не будем развивать эту тему.

И вновь тишина, на сей раз более напряженная. Нож Рафа со скрежетом скользнул по тарелке. Джастин поморщился. Эбби потянулась за перечницей, разок стукнула ею по столу и потрясла над тарелкой.

— Полицейские спрашивали, — неожиданно вновь подал голос Дэниел и посмотрел на меня поверх бокала, — вела ли ты дневник или записную книжку, что-то в этом роде. Я посчитал, что для всех нас самое разумное ответить, что нет.

Дневник?

— И правильно сделал, — ответила я. — Не хочу, чтобы кто-то копался в моих вещах.

— Не волнуйся, уже покопались, — ответила Эбби. — Извини, но они обыскали всю твою комнату.

— Черт, этого только не хватало! — изобразила я возмущение. — А почему вы их не остановили?

— У нас сложилось впечатление, что наше мнение никого не интересует, — сухо пояснил Раф.

— Ой, что было бы, если бы они нашли, допустим, любовные письма? Или порнографические открытки? Или что-то личное?

— Думается, именно это они и искали.

— А мне легавые даже по-своему понравились, — задумчиво произнес Дэниел. — Почти у всех был такой вид, будто им работа до смерти надоела. Мне, например, было бы интересно понаблюдать, когда они производили обыск, хотя вряд ли они обрадовались бы, обратись я к ним с такой просьбой.

— В любом случае они не нашли то, что искали, — подвела я итог. — Кстати, а где она, моя записная книжка?

— Понятия не имею, — слегка растерялся Дэниел. — Наверное, там, где ты ее хранишь.

И вновь принялся за бифштекс.

После ужина парни убрали тарелки. Мы с Эбби сидели за столом и молча курили, как будто понимали друг дружку без слов. Было слышно, как, отгороженный от нас двойными раздвижными дверями, кто-то возится в гостиной, а потом мой нос уловил запах горящих дров.

— Ну как, сегодня посидим в тишине? — спросила Эбби, глядя на меня сквозь сигаретный дым. — Почитаем, и все?

После ужина — свободное время, когда они занимались тем, к чему в тот вечер лежала душа: играли в карты, читали, просто разговаривали или постепенно приводили дом в божеский вид. Лично меня чтение устроило бы на все сто, если не больше.

— Отлично, — ответила я. — Тем более что мне нужно наверстывать упущенное по диссеру.

— Не выдумывай, — возразила Эбби и в который раз одарила меня полуулыбкой. — Ты только-только вернулась. Куда тебе спешить? Еще наработаешься.

Она потушила сигарету и распахнула двери.

Гостиная была огромна и, чего я не ожидала, жуть как хороша. На фото в глаза обычно бросалась ее запущенность, а вот атмосфера оставалась, как говорится, за кадром. Высокие потолки с пятнами сырости в углах. Широкие половицы, чуть бугристые и без лака. Ужасные обои в цветочек, то там, то здесь свисающие лохмотьями, открывая взору нижние слои: в розовую и золотую полоску или кремовые с матовым шелковистым глянцем. Мебель была из разных гарнитуров и стара как мир. Поцарапанный карточный столик с палисандровыми инкрустациями, кресла, обтянутые выцветшей парчой, книжные полки, на которых вперемежку выстроились старинные кожаные переплеты и яркие бумажные, современные. Никакой люстры не было, лишь торшеры, да пламя потрескивало в массивном камине с кованой решеткой, отбрасывая пляшущие тени на паутину под потолком. В общем, без содрогания на этот, с позволения сказать, зал было невозможно смотреть, и все равно я влюбилась в него буквально с первого взгляда.

Кресла на вид были удобные, и я едва не направилась прямым ходом к одному из них, но тут моя интуиция нажала на тормоза. Мне казалось, будто я слышу биение собственного сердца. Боже, я ведь понятия не имею, где мое место. И главное, никаких ценных мыслей. Вкусная и сытная пища, бокал вина, посиделки с Эбби — и вот результат: мной овладела преступная самоуспокоенность.

— Секундочку, сейчас вернусь, — сказала я и бросилась в уборную, чтобы другие расселись по местам, а у меня перестали трястись колени. Когда я наконец отдышалась, мозг вышел из спячки, и я вычислила свое место: низкое викторианское кресло сбоку от камина. Оно было на фотках, которые мне показывал Фрэнк. И как только это вылетело у меня из головы?

А ведь мне ничего не стоило плюхнуться в чужое кресло. И тогда прощай, операция — всего через четыре часа.

Когда я вернулась в гостиную, Джастин поднял на меня слегка встревоженный взгляд, но никто ничего не сказал. Мои книги были разложены на ломберном столике рядом с креслом: толстые исторические справочники; «Джейн Эйр» с загнутыми уголками — раскрытая где-то посередине, она лежала лицом вниз на блокноте в линейку; пожелтевшая книженция в бумажной обложке: Рип Корелли, «Она привыкла сражать наповал». Скорее всего к диссертации это чтиво отношения не имело, но кто знает? На обложке — девица в юбке с разрезом, за резинкой чулка — пистолет («Мужчины летели на нее как мухи на мед… После чего она их убивала»). Ручка — шариковая, с синей пастой, кончик со следами зубов — лежала там, где Лекси положила ее, не закончив фразы, вечером в ту злополучную среду.

Поверх страницы я потихоньку следила за остальными, пытаясь обнаружить признаки нервозности. Ничего подобного. Все, как один, мгновенно погрузились в чтение, и эта вошедшая в привычку сосредоточенность слегка пугала.

Эбби расположилась в кресле, положив ноги на вышитую подушку для скамеечки — как я поняла, результат ее реставрационных работ, — и быстро перелистывала страницы, накручивая на палец прядь волос. Раф сидел по другую сторону камина; время от времени он откладывал книгу и нагибался, чтобы поворошить кочергой угли в очаге или подбросить полено. Джастин растянулся на диване, положив на грудь блокнот, и делал в нем какие-то пометки; он то что-то бормотал себе под нос, то неодобрительно фыркал и цокал языком. На стене позади него висел выцветший гобелен с сюжетом охоты. По идее на его фоне Джастин, в вельветовых брюках и круглых очках, должен был казаться совершенно не к месту, но нет, никакой дисгармонии не ощущалось.

Дэниел сидел за карточным столом, чуть пригнув темноволосую голову под высокой лампой. Казалось, он застыл и лишь изредка оживал, чтобы неторопливым жестом перевернуть очередную страницу. Тяжелые зеленые бархатные шторы не были задернуты, и я представила, как мы смотрелись бы, загляни кто-то к нам в окно из темного сада: сидим, погруженные в чтение, в красноватых отблесках камина. Такие яркие и умиротворенные — дивные видения из волшебного сна. На какой-то головокружительный миг я искренне позавидовала Лекси Мэдисон.

Судя по всему, Дэниел поймал на себе мой взгляд, потому что оторвался от книги и улыбнулся мне через стол. Это была его первая за весь вечер улыбка, теплая и вместе с тем серьезная. Улыбнулся — и снова склонился над книгой.

Спать я легла рано, где-то в десять, частично чтобы не выйти из образа, частично потому — Фрэнк был прав, — что валилась с ног от усталости. Ощущение было такое, будто я полдня участвовала в соревнованиях по триатлону. Я закрыла за собой дверь в комнату Лекси (вокруг шеи и плеч, словно невесомый шарфик, тотчас обмотался запах ландышей и заглянул в лицо — мол, кто ты?) и привалилась к стене спиной. В какой-то миг мне показалось, что я не добреду до кровати и свалюсь без сил прямо здесь же, на коврике под дверью. Но не потому, что годы берут свое и нервы уже не те. Просто раньше я сама решала, с кем водить дружбу, а сейчас хозяйкой положения была Лекси, и мне оставалось лишь одно: следовать ее правилам вплоть до последней буквы, прислушиваться к ней все двадцать четыре часа в сутки, словно она была крошечным трескучим наушником в моем ухе, целиком и полностью подчинить себя ей.

Чувство мне хорошо знакомо, причем по моим самым малоприятным расследованиям: парадом командую не я, а кто-то другой. Как правило, ничего хорошего оно не сулило. Правда, тогда кем-то другим всегда был убийца, опережавший нас на три шага вперед. Но чтобы жертва — в моей практике это первый случай.

А вот кое-что, наоборот, было даже легче. В прошлый раз, в университете, любое слово, вылетевшее из моего рта, имело неприятный привкус, словно заплесневелый хлеб. Как я уже говорила, лгать не мое призвание. А тогда, факт остается фактом, все, что бы я ни сказала, имело свежий вкус правды. Единственное объяснение, какое пришло мне тогда на ум: просто я пытаюсь обмануть самое себя — довод, весьма типичный для тех, кто работает под прикрытием. Но может, все было гораздо глубже: по какой-то неведомой мне самой причине я не лгала. Главное, не перестараться, и тогда любое слово из моих уст будет правдой — конечно, не моей, а правдой Лекси.

Спальня Лекси располагалась на верхнем этаже в дальней части дома — напротив спальни Дэниела и над спальней Джастина — средних размеров, с низким потолком, простыми белыми шторами на окнах и шаткой железной односпальной кроватью, которая, стоило на нее сесть, жалобно заскрипела подо мной словно древний паровой пресс. Если Лекси умудрилась забеременеть на этой скрипучей развалюхе — мой ей респект. Покрывало голубого цвета и свежевыглаженное — кто-то догадался поменять постельное белье. По части мебели в комнате было не густо: книжная полка, узкий платяной шкаф; на полке, что весьма кстати, приклеены жестяные полоски с подписями («шляпы», «чулки»), дешевая пластиковая лампа на таком же дешевом прикроватном столике, деревянный комод с трельяжем, отражавшим лицо под самыми невообразимыми углами, отчего мне сделалось немного жутко. Я даже подумала чем-нибудь его завесить, но тогда пришлось бы объяснять, зачем мне это понадобилось. Кроме того, я не могла избавиться от чувства, что, даже скрытое от глаз старой занавеской или простыней, мое отражение будет там жить собственной жизнью.

Прислушиваясь, не идет ли кто по лестнице, я отомкнула чемодан, вытащила новенький пистолет и моток пластыря для моих повязок. Даже дома я не ложусь спать без пистолета — старая привычка, расставаться с которой в данный момент не имело смысла. Пистолет я прикрепила к задней стенке прикроватной тумбочки — подальше от посторонних глаз, зато всегда под рукой. Кстати, позади тумбочки ни паутины, ни пыли. Ребята из бюро побывали здесь раньше меня.

Перед тем как надеть голубую пижаму Лекси, я сняла фальшивую повязку, отстегнула микрофон и спрятала на дно сумки. Фрэнк, конечно, будет зол как черт, но мне наплевать. На то имелись причины.

Первая ночь во время секретного спецзадания — такое не забывается. Весь день только и делаешь, что следишь за каждым своим словом, каждым жестом, наверное, даже придирчивее, чем за другими людьми, но стоит прийти вечеру, как оказываешься один — на чужом матраце, в комнате, где даже воздух чужой. И ничего другого не остается, как разомкнуть руки и расслабиться, чтобы нырнуть с головой в сон и в чью-то чужую жизнь. Даже в самый первый раз знаешь, что в этот момент начинается некий необратимый процесс, что наутро ты проснешься уже совершенно другим человеком. И мне хотелось бы войти в нее голой, чтобы на мне не было ничего из моей прошлой жизни.

На книжной полке я нашла томик сказок братьев Гримм — старый, с выпадающими страницами, но прекрасно иллюстрированный — и взяла с собой в постель. Судя по подписи, оставленной на форзаце размашистой рукой Джастина пером и чернилами, — подарок Лекси на день рождения от остальной четверки в прошлом году. В дате я почти не сомневалась: 03.01.04. Счастливого дня рождения. Малышка (и когда ты только повзрослеешь?), с любовью от… и далее имена.

Я сидела в постели с книгой на коленях, но читать не могла. Время от времени из гостиной до меня долетали приглушенные голоса, а за окном своей жизнью жил сад: шелест ветра в листьях, отдаленное лисье тявканье, уханье совы, какие-то шорохи. В общем, я сидела, разглядывая крошечную комнатку Лекси, и прислушивалась.

Незадолго до полночи ступеньки лестницы скрипнули, и кто-то тихонько постучал в мою дверь. Я едва не подскочила до потолка, схватила сумку, чтобы проверить, не забыла ли застегнуть на ней «молнию», и крикнула:

— Заходи!

— Это я, — сказал из-за двери Дэниел, а может, Джастин или Раф, причем так тихо, что я не поняла, кому принадлежат голос. — Просто хочу пожелать спокойной ночи. Мы тоже ложимся спать.

Мое сердце было готово выскочить из груди.

— Спокойной ночи! — крикнула я ответ. — Приятных снов!

Голоса перелетали вверх-вниз на лестнице, сливаясь в единый хор, напоминающий стрекот сверчков — легкий, как прикосновение пальцев к волосам.

— Спокойной ночи, — нашептывали они, — приятных тебе снов. Спокойной ночи тебе, Лекси, мы рады, что ты вернулась. Спокойной ночи!..

Я сплю чутко, реагирую на малейший шорох. В какой-то момент посреди ночи я проснулась словно по будильнику. С той стороны коридора из-за двери комнаты Дэниела доносились приглушенные голоса.

Я затаила дыхание, но двери были плотные, так что я расслышала в темноте лишь чей-то возбужденный шепот. Увы, ни слов, ни принадлежности голоса я не разобрала. Я тихонько вытащила руку из-под одеяла, осторожно нащупала на тумбочке мобильник и проверила время — 03:17.

Я довольно долго пролежала, прислушиваясь к этому перешептыванию вперемешку с писком летучих мышей и завыванием ветра. Лишь без двух минут четыре я услышала, как, скрипнув, повернулась круглая ручка, дверь, ведущая в комнату Дэниела, приоткрылась и тотчас с легким щелчком замка закрылась вновь. Чье-то дыхание на лестничной площадке — едва различимое, словно тень на фоне темноты, а потом ничего.

Глава 6

Меня разбудили шаги — кто-то громко топал вниз по лестнице. Снилось что-то мрачное и путаное, и на то, чтобы сбросить сети сна и осознать, где я нахожусь, ушло несколько секунд. Пистолета под рукой не оказалось, и я уже было запаниковала, но, слава Богу, вспомнила, где его спрятала.

Я села. Яду, похоже, не подмешали — чувствовала я себя нормально. Из-под двери тянуло чем-то жареным; снизу словно издалека доносились оживленные голоса. Черт, мне же полагалось готовить завтрак! Мне так давно не удавалось поспать дольше шести, что я не потрудилась завести будильник. Я прилепила к телу микрофон, натянула джинсы, футболку и — холод в комнате был собачий — мешковатый джемпер, принадлежавший, по всей видимости, кому-то из парней, и спустилась вниз.

Кухня располагалась в задней части дома и выглядела гораздо симпатичнее, чем на видео. Ни плесени, ни паутины, ни грязного линолеума — бетонный пол, дочиста отмытый деревянный стол и горшок с торчащей клочьями геранью на подоконнике у раковины. Эбби, в красном фланелевом платье с капюшоном, переворачивала на сковороде ломтики бекона и сосиски. Дэниел, уже полностью одетый, сидел за столом, читая придавленную краем тарелки книгу, и с методичным удовольствием уплетал яичницу. Джастин резал на треугольники тост и громко сетовал на жизнь.

— Честное слово, никогда такого не видел. На прошлой неделе лишь двое прочитали заданное на дом, остальные тупо пялились в стену и жевали жвачку словно стадо коров. Уверен, что не хочешь махнуться хотя бы на сегодня? Может, тебе удастся вытянуть из них больше…

— Нет.

Дэниел даже не взглянул на него.

— Твои как раз сонеты читают, а уж я-то разбираюсь в сонетах. Очень хорошо разбираюсь.

— Нет.

— Доброе утро, — произнесла я с порога.

Дэниел ответил хмурым кивком и вернулся к своей книге. Эбби помахала лопаткой.

— А, привет.

— Лапочка, — сказал Джастин. — Подойди-ка сюда. Дай мне на тебя взглянуть. Как себя чувствуешь?

— Великолепно, — ответила я. — Прости, Эбби, я проспала. Позволь…

Я потянулась за лопаткой, но она мне ее не дала.

— Нет-нет, ты ж у нас вроде как ходячая больная. Вот завтра поднимусь и вытащу тебя из постели. Присядь.

При словах «ходячая больная» Дэниел и Джастин на пару мгновений прекратили жевать — или мне только показалось? Я села за стол. Джастин пододвинул к себе тарелку с тостами, а Дэниел перевернул страницу и подтолкнул в моем направлении красный эмалированный чайник.

Не задавая лишних вопросов, Эбби поставила передо мной тарелку с тремя ломтиками жареного бекона и яичницей из двух яиц.

— Ох, ну и холодина! — воскликнула она, возвращаясь к плите. — Господи, Дэниел, я знаю, как ты относишься к двойным стеклопакетам, но, серьезно, с этим нужно что-то делать…

— Двойные стеклопакеты — порождение Сатаны. Они отвратительны.

— Ну и пусть, зато с ними тепло. Раз уж у нас нет ковров…

Подперев рукой подбородок, Джастин клевал свой тост и пристально смотрел мне в глаза, что порядком нервировало.

— Ты уверена, что все нормально? — В его голосе звучало неподдельное беспокойство. — Какая-то ты бледная. Ты ведь сегодня никуда не пойдешь?

— Думаю, нет. — Вряд ли я выдержала бы на ногах весь день. К тому же хотелось остаться одной и обыскать дом: мне нужен был тот дневник, или записная книжка, или что там еще. — Пожалуй, несколько дней передохну. Есть, правда, одна проблема: как быть с консультациями?

Официально те заканчивались к Пасхе, но всегда были и такие, что по тем или иным причинам тянулись чуть ли не все лето. У меня оставалось две группы — по вторникам и четвергам, — и перспектива встречаться с ними совсем не вдохновляла.

— Мы взяли их на себя, — предложила Эбби, присоединяясь к нам с полной тарелкой, — чем-нибудь займем. В прошлый четверг Дэниел проходил с ними «Беовульфа». В оригинале.

— Класс, — сказала я. — И как они его восприняли?

— Не так уж и плохо, — оторвался от книги Дэниел. — Сначала без особого энтузиазма, однако потом кое-кто выступил с довольно-таки здравыми комментариями. В общем, было интересно.

В кухню, спотыкаясь, вплыл Раф — взъерошенный, в футболке и полосатых пижамных штанах, он двигался как радиоуправляемый робот. Немного покружив по комнате, отыскал наконец свою кружку, плеснул в нее черного кофе, схватил один из нарезанных треугольниками тостов Джастина и шагнул к выходу.

— Двадцать минут! — прокричал ему вслед Джастин. — Больше ждать не буду!

Раф, не оглядываясь, помахал ему рукой и исчез за дверью.

— Не понимаю, зачем дергаться? — разрезая на части сосиску, заметила Эбби. — Через пять минут он и не вспомнит, что видел тебя. После кофе, Джастин. Или ты забыл, что наш Раф становится вменяемым только после кофе?

— Ну да, а потом будет ныть, будто я вечно его подгоняю. Ничего, на сей раз ждать не буду; опоздает — его проблема. Пусть ловит попутку или идет в город пешком, это уж его дело…

— И так каждое утро, — сказала Эбби, кивая в сторону Джастина.

Тот обиженно замахал в ответ ножом для масла.

Я лишь закатила глаза. На улице, за окном, щипал траву, оставляя на белой росе маленькие темные следы, кролик.

Через полчаса Раф и Джастин уехали. Джастин подогнал машину прямо к крыльцу и с минуту давил на клаксон, издавая неслышные — из-за закрытого окна — угрозы. И так до тех пор, пока Раф, в кое-как наброшенной куртке и с рюкзаком в руке, не ворвался наконец в кухню, схватил еще один тост, зажал его в зубах и выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что задрожал весь дом. Эбби мыла посуду, вполголоса, густым контральто напевая: «Бежит река, ох широка, ее не перейти мне…» Дэниел курил сигарету без фильтра, и легкие завитки дыма клубились в тусклых лучах восходящего за окном солнца. Напряжение спало; я была частью их семьи.

Странно, но тогда я даже не слишком-то этому радовалась. Вот уж не ожидала, что проникнусь к четверке симпатией. И если насчет Дэниела и Рафа я не была уверена на все сто, то Джастин определенно оказался милым, сердечным парнем. Описывая Эбби, Фрэнк тоже не покривил душой: будь все иначе, я была бы не прочь иметь такую подругу.

Они только что потеряли члена своей команды и даже не знали об этом. Возможно, все случилось из-за меня, а я сидела у них на кухне, ела яичницу и морочила им головы. Вчерашние подозрения — яд из болиголова, Господи! — показались столь смехотворными и дикими, что я готова была сквозь землю провалиться со стыда.

— Дэниел, пора двигаться. — Сверившись с часами, Эбби вытерла руки о кухонное полотенце. — Принести чего-нибудь из внешнего мира, Лекс?

— Сигарет, — сказала я. — У меня почти кончились.

Вытащив из кармана пачку «Мальборо-лайтс», она бросила ее мне.

— Возьми пока эти. На обратном пути куплю еще. Чем собираешься заниматься целый день?

— Валяться на диване, читать и есть. Печенье какое-нибудь осталось?

— С ванильным кремом, как ты любишь, — в коробке для печенья, шоколадное — в холодильнике. — Аккуратно сложив полотенце вдвое, она повесила его на ручку духовки. — Ты точно не хочешь, чтобы с тобой кто-нибудь остался?

Джастин задавал мне этот вопрос раз шесть. Они что, сговорились?

— Абсолютно.

От меня не ускользнуло, как Эбби бросила быстрый взгляд на Дэниела, но тот переворачивал страницу и не обращал на нас никакого внимания.

— Ну, дело твое, — пожала она плечами. — Смотри не свались с лестницы и вообще будь осторожна. Дэниел, у тебя пять минут.

Тот кивнул, даже не взглянув на нее. Эбби, в одних носках, легко взбежала по лестнице. Я слышала, как она открывает и закрывает ящики, затем, через минуту, до нас вновь донеслось ее пение: «Я к дубу прижалась, опоры ища…»

Лекси смолила по пачке в день и начинала сразу после завтрака. Я взяла у Дэниела спички и закурила.

Отметив закладкой последнюю прочитанную страницу, Дэниел закрыл книгу и отложил в сторону.

— А тебе курить-то можно? — спросил он.

— Нет. — Я выпустила в его сторону струйку дыма. — А тебе?

Мой ответ вызвал у него улыбку.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше. Не то что вчера вечером. У тебя был жутко усталый вид, и вообще ты вся была какая-то потерянная. Чего, наверно, и следовало ожидать. Приятно снова видеть тебя бодрой.

Ценное замечание, надо взять на заметку.

— В больнице только и твердили, что нужно сделать небольшую передышку и никуда не спешить. Да пошли они, пусть себе указывают. Надоело болеть.

Теперь он улыбался уже во весь рот.

— Да уж, представляю. Уверен, ты была идеальной пациенткой. — Склонившись над плитой, он проверил, не осталось ли чего в кофейнике. — Помнишь, что с тобой случилось?

Выливая в чашку остатки кофе, он смотрел на меня — спокойно, с любопытством, без малейших признаков нервозности.

— Ни черта, — ответила я. — Тот день вообще не помню, да и предыдущие — как-то смутно. Думала, копы вам сказали.

— Сказать-то сказали, только ведь это еще ничего не значит. У тебя могли быть собственные причины дать им такое объяснение.

Я сделала вид, что не понимаю.

— Например?

— Ну, не знаю. — Дэниел осторожно поставил кофейник на плиту. — Если ты что-нибудь вспомнишь и будешь сомневаться, стоит ли идти в полицию, посоветуйся прежде со мной или Эбби. Договорились?

Скрестив ноги, он медленно потягивал кофе и буравил меня взглядом. До меня начало доходить, что имел в виду Фрэнк, когда говорил, что эти четверо как партизаны — многого из них не вытащишь. Лицо сидевшего напротив парня могло принадлежать как человеку, только что пришедшему с хоровых распевок, так и тому, кто лишь пару минут назад зарубил топором дюжину сирот.

— Конечно, не вопрос, — услышала я свой голос. — Помню только, как во вторник вечером пришла домой из колледжа, а потом обнаружила, что лежу чуть живая и блюю в больничное судно. Так я и сказала полиции.

— Гм… — Дэниел подвинул пепельницу на мою сторону стола. — Память — странная штука. Давай сделаем так: если ты…

В этот миг на лестнице раздалось цоканье каблучков Эбби. Она все еще напевала себе под нос. Покачав головой, Дэниел поднялся и похлопал себя по карманам, будто что-то искал.

С верхних ступеней лестницы мне было видно, как Дэниел лихо промчался по подъездной дороге и машина растворилась среди вишневых деревьев. Убедившись, что все уехали, я заперла дверь и пару секунд стояла в холле, прислушиваясь к тишине пустого дома. За дверью, на улице, ветер гнал по земле песок, а мне нужно было подумать о том, что делать дальше.

Я присела на одну из нижних ступенек. Ковер с лестницы убрали, но дальше этого дело не сдвинулось — ступени пересекала посередине широкая полоса, грязная и стертая, оставленная ногами многих поколений. Я прислонилась к опоре лестницы, чуть повертелась, чтобы было удобней спине, и мысленно вернулась к дневнику.

Будь он спрятан в комнате Лекси, парни из бюро нашли бы его. Следовательно, дневник либо в других помещениях, либо где-то в саду. Что он скрывает в себе такого, что Лекси прятала его от лучших друзей? Вспомнились слова Фрэнка: «Она умела хранить секреты даже от друзей».

Оставался еще и такой вариант: Лекси держала дневник при себе, он лежал в кармане, когда ее убили, и убийца его забран. Если ему был нужен дневник, становилось понятно, зачем понадобилось идти на риск, оттаскивать ее в укрытие и обыскивать в темноте под дождем окровавленное тело, выворачивать карманы.

Подобное предположение вполне соответствовало тому, что я знала о Лекси — ее скрытности, — но тогда, если подходить с практической стороны, чтобы помещаться в кармане, дневник должен быть довольно мал, а еще ей пришлось бы вытаскивать его всякий раз при переодевании. Гораздо проще и безопаснее подыскать тайник. Некое укромное местечко, в котором дневник был бы защищен от дождя и посторонних глаз; столь укромное, чтобы о нем не знали четверо eе соседей; такое, куда можно было добраться, не привлекая внимания, в любое удобное время. И тайник этот определенно находился не в ее комнате.

На нижнем этаже располагалась уборная, на втором — ванная. Для начала я решила проверить сортир — размером с платяной шкаф, — но, заглянув в сливной бачок и ничего там не обнаружив, поняла, что исчерпала все возможные варианты поиска. А вот ванная комната занимала несравнимо больше места: на полу — кафель 1930-х годов, с черно-белым фризом, ванна с отбитой эмалью, обычные прозрачные окна со старыми тюлевыми занавесками. Дверь запиралась изнутри.

Ни в бачке, ни рядом с ним я ничего не нашла. Усевшись на пол, потянула на себя деревянную панель, прикрывавшую ванну сбоку. Та поддалась с легким скрипом, который можно без труда заглушить шумом смываемого унитаза. Моему взору предстали: мышиный помет, многолетняя паутина, толстый слой пыли и грязи… и маленькая красная записная книжка, задвинутая в самый угол.

У меня перехватило дыхание. Не скажу, чтобы я уж очень сильно обрадовалась, — слишком легко я обнаружила тайник Лекси. Казалось, весь дом сжался за моей спиной, склонился над моим плечом и смотрит, смотрит…

Сходив к себе в комнату — то есть в комнату Лекси, — я надела перчатки и вооружилась пилочкой для ногтей. Вернувшись в ванную, села на пол и осторожно, придерживая за края, вытащила записную книжку. Пролистала, используя пилочку. Рано или поздно бюро пожелает снять с дневника отпечатки пальцев.

Я надеялась, что это будет полноценный дневник, с сокровенными тайнами и пространными излияниями чувств. Если бы! Обычный ежедневник: красный переплет из искусственной кожи, на каждый день — по странице. Первые несколько месяцев — сплошные памятки вроде: салат, суп, соль с чесноком; 11 ч. занятия, ауд. 3017; оплатить электр.; попросить у Д. книгу. Ничего особенного, обычная ерунда, читая которую мне становилось все больше не по себе. Конечно, детективам постоянно приходится вторгаться в чужую личную жизнь — самыми различными способами. Да, я спала в постели Лекси, носила ее одежду, но… это была ее, Лекси, повседневная частная жизнь, копаться в которой я не имела права.

Впрочем, в последние дни марта кое-что изменилось. Списки необходимых покупок и расписания занятий исчезли, страницы, одна за другой, оставались незаполненными. В этот период в дневнике появились лишь три короткие записи — почерк небрежный, быстрый. 31 марта: 10:30 Н. 5 апреля: 11:30 Н. 11-е, за два дня до ее смерти: 11 Н.

Никаких Н. в январе и феврале; никакого упоминания об Н. до конца марта. Список ее БЗ был не таким уж и длинным, и, насколько я помнила, ни одно имя в нем с Н не начиналось. Прозвище? Место? Название кафе? Кто-то из ее прежней жизни, как и предполагал Фрэнк, возникает из ниоткуда и начисто стирает весь ее мир?

Теми же торопливыми каракулями в последние два дня жизни Лекси в ее записную книжку был внесен перечень букв и цифр: AMS 79, LHR 34, ED1 49, CDG 59, ALC 104. Что это? Результаты каких-нибудь игр? Денежные суммы, которые она заняла или ссудила? AMS похоже на инициалы Эбби — Абигайл Мэри Стоун, но вот прочие в ее БЗ не значились. Я долго смотрела на них, но ничего в голову не пришло — разве что сочетания этих букв и цифр походили на номерные знаки. Но с какой стати Лекси записывать номера машин? А если уж такое у нее было хобби, чего ради делать из него секрет чуть ли не государственной важности?

Никто ведь даже не заикнулся о том, что в последние недели она необычно вела себя или была чем-то встревожена. Все, с кем беседовали Фрэнк и Сэм, говорили, что все у нее было в порядке, выглядела она вполне довольной, такой, как обычно. Последние кадры домашнего видео были сняты за три дня до ее смерти: Лекси, вся в пыли, на голове — красный платок, спускается по лестнице с чердака, держа что-то в свободной руке. Чихая и смеясь, она говорит в объектив: «Нет, Раф, постой. Лучше посмотри, что я нашла! Это же — апчхи! — театральный бинокль и, похоже, перламутровый. Ну не чудо ли?» Что бы ни происходило в ее жизни, она умело это скрывала. Еще как умело!

Оставшиеся страницы были пусты. За исключением 22 августа: д. рождения папы.

У нее был отец, и она помнила его день рождения. То есть сохраняла по крайней мере тонюсенькую связь со своей прежней жизнью.

Я еще раз просмотрела страницы записной книжки, на сей раз не спеша, опасаясь что-то упустить. Ближе к началу несколько дат были обведены кружком: 2 января, 29 января, 25 февраля. Первая страница содержала крошечный календарь за декабрь 2004 года: шестое число тоже было заключено в кружок.

Двадцатисемидневные промежутки. Лекси была девушкой методичной и отмечала свои менструальные циклы, 24 марта никак не отмечено: у нее возникли подозрения по поводу беременности. Где-то — явно не дома, а в Тринити или в каком-то кафе, где никто не обратил бы внимания на упаковку, — она сделала тест на беременность, и что-то изменилось. Она спрятала в укромное место записную книжку, в которой появился Н. и из которой исчезли все прочие записи.

Н. Акушер? Больница? Отец ребенка?

— Во что же, черт возьми, ты вляпалась? — тихо спросила я сама у себя.

За спиной раздался шорох. Я вздрогнула. Но нет, это лишь легкий ветерок колыхнул покрытые паутиной занавески.

Я подумала было, а не взять ли записную книжку с собой в комнату, но в конце концов решила, что у Лекси наверняка имелись веские причины держать дневник под старой ванной, где его до сих пор никто не обнаружил. Скопировав большую часть записей в собственный блокнот, я вернула находку в тайник, под ванну, и установила на место панель. Потом прошлась по дому, пытаясь запомнить как можно больше всевозможных деталей и бегло, на скорую руку осматривая комнаты. Фрэнк явно надеялся услышать, что я сделала за день хоть что-то полезное. Я же знала, что ничего не скажу ему про ежедневник, по крайней мере сейчас.

Начала я с нижнего этажа. Эх, отыскать бы что-нибудь ценное, на руках появились бы хоть какие-то козыри. Впрочем, возникли бы и новые проблемы. Я жила в этом доме, а значит, могла беспрепятственно по нему ходить, за исключением комнат остальных жильцов. К тому же я выдавала себя за другого человека — подобные поступки и позволяют адвокатам обзаводиться новыми «порше». Впрочем, всегда найдется законный способ получить то, что ищешь. Было бы желание.

Странное чувство овладело мной: я словно попала в заколдованный дом, где неосторожный шаг грозил обернуться падением с тайной лестницы, а за обычной дверью мог открыться новый коридор, существующий только каждый второй понедельник. Что-то подгоняло меня, не позволяло медлить — жутковатое ощущение, будто где-то на чердаке большие часы ведут обратный отсчет и тяжелые стрелки безжалостно отнимают секунды.

На первом этаже помещались гостиная, кухня, туалет и комната Рафа. Вот уж где царил полный бардак — наспех распиханная по картонным ящикам одежда, грязные липкие стаканы, разбросанные повсюду бумажки, — но в этом беспорядке проступала некая система, позволявшая ему быстро найти нужное, даже если для всех прочих такая система оставалась полнейшей загадкой. Одну стену украшали сделанные углем довольно выразительные наброски — одинокий бук, рыжий сеттер, мужчина в цилиндре. На каминной полке — эврика! — та самая Голова: фарфоровый бюст, надменно взирающий на мир из-под красной банданы Лекси. Я начала проникаться к Рафу симпатией.

На втором этаже находились комнаты Эбби, Джастина, ванная и одна свободная — то ли слишком запущенная, а потому оставленная нетронутой, то ли Раф предпочел иметь в своем распоряжении весь первый этаж. С этой, незанятой, я и начала. Смешно, но от одной лишь мысли войти в чужую комнату во рту появился неприятный привкус.

Судя по всему, дядюшка Саймон никогда ничего не выкидывал. Комната вызывала ассоциацию с неким ирреальным, шизофреническим чуланом, задвинутым в дальний уголок сознания и там забытым: три медных дырявых чайника, покрытый плесенью цилиндр, сломанный конь на палочке с ухмылкой крестного отца мафии, в пасти которого поместилась бы половина клавиатуры аккордеона. В антиквариате я разбираюсь слабо, но ничего из этого хлама не тянуло на раритет, способный толкнуть из-за него на убийство. Такое барахло годится лишь на свалку. Его следовало выбросить к чертовой бабушке за ворота в надежде, что подвыпившие студенты растащат эти вещицы по домам. Есть же любители китча.

Эбби и Джастин отличались опрятностью, каждый на свой манер. Эбби питала слабость к безделушкам — в крохотной гипсовой вазочке букетик фиалок; на столе хрустальный подсвечник; старая жестянка из-под конфет с красногубой египтянкой на крышке. Все чистенькое и аккуратно расставленное, шторы сшиты из полосок старых тканей — красного дамаска, пестренького хлопка, тонких кружев. Проплешины на выцветших обоях заклеены яркими заплатами. Уютно, необычно и немного нереально, как в домике лесной колдуньи из детской сказки — так и представляешь ее в шляпке с оборками, пекущую пироги с вареньем.

Джастин — вот сюрприз! — оказался сторонником минимализма. Рядом с прикроватным столиком — полка с книгами, стопкой фотокопий и исписанных от руки страниц. На двери — приколотые симметрично и, похоже, в хронологическом порядке фотографии их компании, покрытые каким-то прозрачным герметиком. На всем прочем печать сдержанности, чистоты и функциональности: постельное белье — белое, занавески — белые, темное дерево шкафа отполировано до блеска, в ящиках — стопочки чистых носков, в обувном отделении — начищенные туфли. В воздухе едва ощутимый аромат туалетной воды — что-то мужское, с ноткой кипариса.

Ни в той, ни в другой, ни в третьей комнате ничего необычного, сомнительного, но во всех трех что-то общее, что-то цепляющее. Что? Ответ пришел не сразу. Я стояла на коленях как воришка, проверяла, нет ли чего под кроватью Джастина — как оказалось, ничего, даже пыли, — когда поняла: они обосновались здесь всерьез и надолго. Сама я никогда не жила в таком месте, где пришлось бы что-то клеить или возиться с обоями, — тетя с дядей возражать бы не стали, но царившая в доме атмосфера тишины и покоя не допускала даже мысли о подобных экспериментах.

Что касается хозяев съемных квартир, то все они, похоже, были непоколебимо убеждены в том, что предлагают мне оригинальные дизайнерские решения. Я убила несколько месяцев, пытаясь переубедить моего нынешнего квартирного хозяина, что стоимость его недвижимости не упадет на порядок, если перекрасить рвотно-бананово-желтые стены в белые, а психоделический коврик под дверью выбросить на помойку.

Тогда я не слишком переживала по этому поводу, но теперь, неожиданно оказавшись в окружении вещей, дышавших счастливой стариной — я и сама не отказалась бы от симпатичного пейзажика на стене, а Сэм мог бы его нарисовать, — мой прежний стиль жизни показался мне на редкость убогим. Жить где-то с чужого позволения, каждый раз испрашивать разрешения на то, чтобы оставить малейший след.

Верхний этаж. Две комнаты жилые, моя и Дэниела. Рядом две свободные. Соседняя с Дэниелом забита старой мебелью, сваленной расползшимися, как будто после землетрясения, кучами: серые, какие-то полудетские стулья, которыми, похоже, ни разу не пользовались, шкаф-витрина, весь словно облитый завитушками в духе рококо, и прочие пережитки самых разных эпох и стилей. Кое-что утащили — на это указывали отметины на полу и голые места, — наверное, с целью меблировать другие комнаты. Оставшееся покрывал густой слой липучей пыли.

Еще более безумная картина предстала глазам в соседней с моей комнате: треснувшая каменная грелка; зеленые резиновые сапоги в корке засохшей грязи; растерзанная мышами гобеленовая подушка; пизанские башни картонных коробок и старых кожаных чемоданов. Судя по следам, кто-то не так давно пытался разгрести эти завалы — на крышках чемоданов видны следы пальцев, в углах и на ящиках проступали таинственные очертания неких вынесенных предметов. На занесенном пылью полу все еще можно было различить путаницу следов.

Подходящее место, если требуется что-то спрятать — орудие убийства, улику или просто ценную старинную вещицу. Стараясь не наследить, я проверила открытые ящики, но все они были доверху набиты исписанными мелким почерком страницами. Кто-то — скорее всего дядюшка Саймон — писал историю семейства Марч, прослеживая ее на протяжении столетий. Обосновались они здесь давненько, дом был построен в 1734 году, но ничего выдающегося не совершили: женились, покупали время от времени лошадей да потихоньку теряли части владений.

Комната Дэниела была заперта на ключ. В числе прочих полезных навыков, перенятых мной от Фрэнка, было и вскрытие замков, и этот не показался мне особенно сложным. Но я уже нервничала после дневника, а замок только добавил тревоги. Запирает ли Дэниел дверь всегда или сделал это только из-за меня, я не знала, но была готова поспорить, что он устроил какой-то подвох — положил волосок на порожек или поставил за дверью стакан с водой.

Комнату Лекси я оставила напоследок — ее уже обыскивали, но я хотела еще разок пройтись сама. В отличие от дядюшки Саймона Лекси была свойственна милая, мягко говоря, безалаберность. В комнате определенно давно не прибирались: книги стояли на полках вкривь и вкось, одежда в шкафу была свалена кучей на полу, под кроватью обнаружились три пустые пачки из-под сигарет, половина шоколадного батончика и скомканная страничка каких-то конспектов, — но до полного бардака было далеко по причине скудости вещей. Ни безделушек, ни билетных корешков, ни открыток, ни засохших цветов, ни фотографий; единственное, что она хранила на память, — видеоклипы на телефоне. Я пролистала все книги, вывернула все карманы, но так ничего и не нашла.

Впрочем, ощущение перманентности присутствовало и здесь. Обитательница комнаты экспериментировала с красками — на стене рядом с кроватью осталось несколько размашистых мазков — голубой, желто-коричневый, серовато-розовый. Снова кольнула зависть. «Черт бы тебя побрал, — мысленно сказала я ей, — пусть ты и прожила здесь дольше, но отдуваться приходится мне».

Я села на пол, достала из сумки мобильник и набрала номер Фрэнка.

— Привет, малышка, — отозвался он после второго гудка. — Ну что, уже прокололась?

Настроение у него было бодрое.

— Ага. Извини. Приезжай и забирай.

Фрэнк рассмеялся.

— Как делишки?

Я переключилась на громкую связь, положила телефон на пол и сунула в сумку перчатки и записную книжку.

— Вроде бы в порядке. Думаю, никто ничего не заподозрил.

— А с чего бы? У них для этого нет никаких оснований. Откопала что-нибудь для меня?

— Они все в колледже, так что я быстренько прошлась по дому. Ножей с пятнами крови, окровавленной одежды, а также письменных признаний в содеянном не обнаружено. Ни травки, ни даже порножурнальчика. Для студентов все на редкость благопристойно.

Все мои повязки со следами «крови» хранились в пронумерованных пакетах — пятна на них постепенно бледнели по мере заживления «ран», так что, приди кому-то в голову идиотская мысль проверить мусорное ведро, ничего подозрительного он не найдет — только бинты. Специфика работы. Я отыскала пакет с цифрой 2 и стащила обертку. Не знаю, кто занимался этими пятнами, но в недостатке энтузиазма его было не обвинить.

— Что с дневником? — спросил Фрэнк. — Тем, о котором упомянул Дэниел.

Я прислонилась к книжному шкафу, задрала кофту и содрала старую повязку.

— Если он и в доме, то кто-то его хорошо припрятал.

Фрэнк хмыкнул.

— Или ты была права и теперь он у убийцы. Так или иначе, интересно, что все они, включая Дэниела, правду от нас утаили. Как держатся? Может, кто-то нервничает?

— Нет. Сначала вроде бы немного стеснялись, но этого и следовало ожидать. В целом впечатление такое, что они все рады возвращению Лекси.

— Вот и у меня такое ощущение. Кстати, вспомнил. Что там случилось вечером, после того как ты поднялась к себе? Слышал, как ты с кем-то разговаривала, но слов не разобрал.

В его голос вкралась новая, недобрая нотка. Мои руки тотчас перестали разглаживать края повязки.

— Ничего. Просто пожелали друг другу спокойной ночи.

— Чудно. Прямо-таки сцена из «Уолтонов». Жаль, пропустил. Где у тебя был микрофон?

— В сумке. Батарейки спать мешают.

— Так спи на спине. Кстати, дверь у тебя не запирается.

— Я к ней стул приставила.

— А, ну тогда конечно. Со стулом не пропадешь. Господи, Кэсси!

Я представила, как он расхаживает по комнате, взъерошив ладонью волосы.

— Да что тут такого, Фрэнк? В прошлый раз я вообще не пользовалась микрофоном без особой надобности. Если выяснится, что я разговариваю во сне, какая от этого польза расследованию?

— Прошлый раз ты не жила под одной крышей с подозреваемыми. Эти четверо, может, и не на первом месте в списке, но исключать их нельзя. Микрофон должен быть на тебе всегда и везде, кроме душевой. Кстати, если бы в прошлый раз микрофон лежат в сумочке, мы бы ничего не услышали и ты уже отдыхала бы на кладбище.

— Да, да, да. Замечание принято.

— Усвоила? Все время на тебе. И без баловства.

— Поняла.

— Ну ладно, — сказал Фрэнк, успокаиваясь. — У меня для тебя кое-какие новости. — Он, похоже, усмехнулся — приберег напоследок что-то хорошее. — Я пробиваю всех твоих БЗ. Помнишь такую девушку, Викторию Хардинг, из нашей первой эпопеи с участием Лекси Мэдисон?

Я откусила полоску лейкопластыря.

— А должна?

— Такая высокая, стройная, длинные блондинистые волосы? Говорит, как из автомата строчит? Не мигает?

— Господи. — Я приклеила повязку. — Вики Липучка. Ее нам только не хватало для полного счастья.

Мы с ней вместе учились в Дублинском университете, чему конкретно — трудно сказать. Кукольные голубые глаза, куча всяких аксессуаров в тон и невероятная способность присасываться к любому, кто мог быть чем-то полезен, — главным образом, к богатеньким мальчикам и девочкам не самого строгого поведения. Уж не знаю почему, но меня она сочла достойной своего внимания. Не иначе как рассчитывала на бесплатные наркотики.

— Она самая. Когда ты разговаривала с ней в последний раз?

Я замкнула чемодан и убрала под кровать. Задумалась. Викки не из тех, кто оставляет о себе долгую память.

— Вроде бы за несколько дней до того, как меня вывели из игры. Видела потом пару раз в городе, но всегда вовремя увиливала от встречи.

— Интересно. — По голосу Фрэнка нетрудно было догадаться, что его губы растягиваются в хищной ухмылке. — Получается, что она разговаривала с тобой относительно недавно. Оказывается, в начале января 2002-го у вас с ней состоялась продолжительная и весьма милая беседа. Она потому запомнила, что была на зимней распродаже и прикупила какое-то модное дизайнерское пальтецо, которое тебе и демонстрировала. Цитирую: «с отпадными замшевыми вставками». Ну как, вспомнила?

— Нет. — Сердце забилось медленно и глухо, буквально ушло в пятки. — Это была не я.

— Я так и подумал. Разговор Виктория запомнила хорошо, чуть ли не дословно — память у девицы что стальной капкан. Побольше бы нам таких свидетелей. Хочешь послушать, о чем вы говорили?

Голова у Викки устроена так, что, поскольку никакой другой активности в ней не происходит, все разговоры, которые в нее попадают, откладываются и сохраняются вечно и, главное, в нетронутом виде.

— Давай, освежи мне память.

— Вы встретились случайно, на Графтон-стрит. По словам Викки, ты была «в полном ауте», не сразу ее узнала и даже не помнила, когда вы виделись в последний раз. Сослалась на похмелье, но она объяснила это последствиями некоего ужасного нервного срыва. — Рассказ явно доставлял Фрэнку удовольствие, говорил он быстро, напористо, в ритме хищника, преследующего добычу. Мне было не до веселья. Все это я уже знала, недоставало только деталей, а осознание собственной правоты радует отнюдь не всегда. — Потом, признав ее наконец, ты заметно оттаяла, предложила выпить кофе. Так что самообладания нашей девочке, кем бы она ни была, не занимать.

— Да. — Я вдруг поймала себя на том, что вся сжалась, словно бегун на старте. Казалось, комната Лекси смеется надо мной, скрывая свои секреты в тайниках и под половицами, готовит чужаку капканы и ловушки. — Этого у нее не отнимешь.

— Вы пошли в кафешку в центре города, она показала тебе свои новые шмотки, потом вы вспоминали былые деньки. Ты, что на тебя не похоже, держалась на удивление молчаливо. В какой-то момент Викки спросила, где ты сейчас обитаешь, не в Тринити ли. Ведь незадолго до того у тебя случился пресловутый нервный срыв и ты сказала, что Дублинский универ у тебя в печенках сидит и ты подумываешь перевестись куда-нибудь — может, в Тринити или даже за границу. Знакомая история?

— Да. — Я осторожно опустилась на кровать. — Знакомая.

Дело было в конце семестра. Фрэнк еще не сказал, продолжится ли операция после лета, и я на всякий случай готовила вариант с уходом. В чем на Викки можно положиться: она непременно и моментально разнесет любую сплетню по всему универу.

Голова пошла кругом, словно в ней что-то перестраивалось; знакомые вещи обретали иные, непривычные очертания и формы и с негромким мягким щелчком становились на новые позиции. Странное совпадение: то, что Лекси прямиком направилась в Тринити, как будто собиралась занять мое место, уже давно не давало мне покоя. Нет, все гораздо хуже. Меня даже бросило в дрожь. Единственное совпадение здесь — встреча двух девушек в относительно небольшом городе, причем одна из них, Викки Липучка, по большей части только тем и занята, что болтается в надежде встретить кого-то полезного для себя. Нет, не по чистой случайности Лекси занесло в Тринити и не благодаря некоему мистическому притяжению, увлекавшему ее вслед за мной в те уголки, где затаилась я. Она попала туда по моей подсказке. Мы с ней действовали как единое целое, она и я. Я привела ее в этот дом, в эту жизнь, и точно так же она тянула за собой меня.

Между тем Фрэнк продолжал:

— Наша девочка сказала, что нет, сейчас она нигде не учится. Объяснила — довольно туманно, — что якобы путешествует. Викки предположила, что она только что из психушки. И вот что еще. У Викки сложилось впечатление, будто психушка эта где-то в Америке или Канаде. Может, из-за того, что твоя вымышленная семья вроде бы живет в Канаде. А может, потому, что в промежутке между Дублинским универом и вашей встречей на Графтон-стритты где-то подцепила американский акцент. Так что теперь мы не только знаем, как она стала Лекси Мэдисон, но и откуда начинать поиски. Думаю, мы твоей Викки Липучке просто обязаны поставить пару коктейлей.

— Если кто и поставит, то скорее ты, чем я, — ответила я каким-то не своим голосом, однако Фрэнк в порыве энтузиазма этого не заметил.

— Я уже позвонил ребятам из ФБР — собираюсь отправить им по «мылу» фотографии и отпечатки. Не исключено, что девочка была в бегах и они смогут что-то раскопать.

Из настольного зеркала за мной настороженно наблюдала Лекси.

— Держи меня в курсе, ладно?

— Обещаю. Хочешь поговорить со своим дружком? Он здесь.

Сэм и Фрэнк делят один кабинет. Господи, ну кто бы мог подумать!

— Нет, я позже ему позвоню.

Глуховатый голос Сэма донесся как будто ниоткуда, и в какой-то момент мне до боли захотелось перекинуться с ним хотя бы парой словечек.

— Говорит, что перепроверяет всех, кому ты могла перейти дорожку за те шесть месяцев, пока трудилась в убойном. Пока ничего. Если что-то всплывет, он сразу же тебя известит.

Иными словами, никакой связи с операцией «Весталка». Ах, Сэм, Сэм! Отгороженный от меня Фрэнком, он делал все, что в его силах: упрямо и без лишних слов пытался отвести от меня единственную понятную ему опасность. Ложился ли он спать прошлой ночью?

— Спасибо. Скажи ему спасибо, Фрэнк. И скажи, что я скоро позвоню.

Надо было выйти прогуляться: отчасти потому, что заболели глаза — уж слишком много вокруг всего серого, пыльного, — отчасти потому, что сам дом начал действовать на меня как-то странно: я словно постоянно затылком ощущала на себе его взгляд. Такое чувство, будто тебя застукали на чем-то постыдном, но, обернувшись, ловишь лишь чей-то удивленный взгляд и понимаешь, что притворяться бесполезно — даже самое невинное лицо тебя не спасет. Открыла холодильник, сделала сандвич с индейкой и еще один с джемом, налила кофе в термос и отправилась на прогулку. Вдруг в один прекрасный день, причем очень скоро, придется преследовать убийцу, знающего Гленскехи как свои пять пальцев? Так что неплохо бы заранее оглядеться.

Десятки тропинок и дорожек сплетались в запутанный лабиринт, вились между полями, рощицами и кустами, возникали ниоткуда и вели в никуда, но я, как оказалось, ориентируюсь не так уж плохо и заплутала всего пару раз. Теперь я и Фрэнка оценивала по-другому. Проголодавшись, я села на каменную изгородь, достала термос и сандвичи. День выдался солнечный, прохладный, высоко в стылом голубом небе повисли облака, однако по пути мне не встретилось ни души. Где-то далеко залаяла собака, кто-то подозвал ее свистом — и все. Я даже начала фантазировать, будто луч смерти уничтожил в Гленскехи все живое и никто ничего не заметил.

На обратном пути я обошла прилегающий к дому участок. Пусть Марчи и растеряли большую часть владений, оставшееся все равно впечатляло. Каменные стены в рост человека, обсаженные деревьями — в основном боярышником, от которого получил имя сам дом, — но я заметила и дуб, и ясень, и только что распустившуюся яблоню. Полуразвалившаяся конюшня, где Дэниел и Джастин ставили свои машины, располагалась в удалении от дома, так что запах навоза в барские комнаты не доходил. Там, где в былые времена помещалось, наверное, с полдюжины лошадей, остались груды мусора, ржавых инструментов и куски брезента, но поскольку их давно никто не трогал, рыться в них я тоже не стала.

За домом растянулся лужок, обсаженный крепкими старыми деревьями и плющом и обнесенный каменной стеной. В стене — ржавая калитка, через которую в ту, свою последнюю, ночь вышла Лекси; в углу — запушенные, расползшиеся кусты. Я узнала розмарин и лавр; о них упоминала накануне Эбби. Неужели это было вчера? Кажется, будто почти год назад.

Дом издалека выглядел хрупким и чуточку смазанным, как на старой акварели. Налетевший неожиданно порыв ветра взъерошил траву, встряхнул длинные побеги плюща, и луг как будто накренился под ногами. У боковой стены, метрах в двадцати—тридцати от меня, за плющом проступило что-то темное, вроде сидящей на троне тени. По спине тотчас пробежал холодок.

Пистолет мой так и остался приклеенным к задней стенке прикроватной тумбочки. Стиснув зубы и не сводя глаз с плюща, я схватила с земли валявшийся сук. Ветер стих, все успокоилось, побеги плюща стали на место, сад снова погрузился в дневную дрему. Я как будто невзначай быстро прошагала вдоль стены, крепко сжимая в руке импровизированное оружие, и резким движением раздвинула плющ.

Никого. Стволы деревьев и разросшиеся ветки образовали у стены нишу: укромный, залитый солнцем уголок. Внутри две каменные скамейки, разделенные, и струйка воды, которая сбегала сквозь отверстие в стене и далее по невысоким ступенькам в крохотный илистый прудик. Вот и все. Тени снова сплелись, и на мгновение иллюзия повторилась: спинки скамеек вытянулись вверх, темная фигура выступила и снова исчезла, стоило мне отпустить плющ.

Похоже, живым здесь был не только дом. Я перевела дыхание и заглянула в нишу. Щели между каменными сиденьями лишь кое-где заросли мхом — кто-то определенно об этом месте знал и частенько сюда наведывался. Использовалось ли оно для любовных свиданий и прочих встреч? Пожалуй, нет — слишком близко к дому, чтобы приводить сюда посторонних людей. Да и трава у пруда выглядела нетронутой. Я разгребла ногой ветки и обнаружила гладкие каменные плиты. В грязи блеснуло что-то металлическое, и сердце тут же екнуло: нож? Но нет, слишком малы размеры. Оказалось, пуговица со львом и единорогом, старая, истертая. Кто-то когда-то служил в британской армии.

Дырка в стене, через которую текла вода, забилась песком. Я положила пуговицу в карман, опустилась коленями на каменные плиты и, орудуя веткой, прочистила каналец. Стена была толстая, грязи набралось много, и работа заняла некоторое время. Ручеек, когда я закончила, замурлыкал веселее, превратившись в небольшой водопад.

Я сполоснула пахнущие прелыми листьями руки и немного посидела на скамейке — покурила, послушала журчание воды. Здесь было хорошо: тихо, тепло и уединенно, как в логове зверя или тайном убежище ребенка. Прудик быстро наполнился, над его гладью уже вились мошки. Лишняя вода уходила по прорытой канавке в землю. Я убрала с поверхности плавающие листья, и вскоре, слегка подрагивая от ряби, на водной глади отразилось мое лицо.

Часы Лекси показывали половину четвертого. Я продержалась двадцать четыре часа, чем, возможно, огорчила кого-то из любителей пари. Сунув в пачку окурок, я раздвинула плющ и зашагала к дому. Ключ без усилий открыл замок, воздух слегка колыхнулся. Я вошла и уже не ощутила недавней враждебности и настороженности — дом как будто приветствовал меня прохладным дуновением, легким, как поцелуй в щеку.

Глава 7

Вечером я отправилась на прогулку. Во-первых, нужно было позвонить Сэму, а во-вторых, мы с Фрэнком решили, что мне лучше поскорее вернуться в привычный для Лекси режим и не разыгрывать слишком долго карту «болезни». Полностью копировать прежнюю Лекси все равно не получится, зато если кто-то и заметит некие странности, то скорее всего спишет их на случившееся: «Да, старушка Лекси уже не та».

После ужина мы собрались в гостиной. Дэниел, Джастин и я читали; Раф наигрывал на пианино что-то из Моцарта — то и дело останавливался, возвращаясь к любимому месту или к тому, что не получилось с первого раза. Эбби, склонившись над крохотными, почти невидимыми стежками, шила из старого английского кружева, новое белье для куклы. Ничего жуткого в кукле в общем-то не было: она не походила, как многие ее сестры, на одутловатого порочного взрослого — длинная темная коса, грустное, мечтательное личико, вздернутый носик и сонные карие глазки, — но я понимала, что имели в виду парни. Не знаю почему, большие печальные глаза смотрели на меня с коленей Эбби с немым укором, пробуждая неясное ощущение вины, а в гладких пружинящих завитках было что-то смутно тревожное.

Около одиннадцати я отправилась в прихожую за кроссовками — в свои суперсексуальные причиндалы я влезла еще раньше, а телефон засунула в карман до обеда, чтобы не подниматься к себе и не нарушать тем самым заведенный порядок. Фрэнк мог бы гордиться мной. Опускаясь на каминный коврик, я тихонько охнула и поморщилась; Джастин моментально вскинул голову.

— Ты как? Может, таблетки принести?

— Не надо, — ответила я, распутывая шнурки. — Просто села немного неудачно.

— Собираешься прогуляться? — спросила Эбби, отрываясь на секунду от куклы.

— Ага.

Я стала натягивать кроссовки. Внутри они хранили отпечаток стоп Лекси, которые были поуже моих.

На мгновение в комнате повисла тишина, словно все затаили дыхание. В воздухе растворился последний аккорд.

— Может, не стоит? — Дэниел закрыл книгу, заложив страницу пальцем.

— Чувствую я себя нормально, швы не болят; главное — держать спину прямо. От ходьбы они не разойдутся.

— Я не совсем то имел в виду, — сказал Дэниел. — Ты не думаешь, что это опасно?

И вновь этот взгляд. Казалось, все четверо буравят меня глазами. Я пожала плечами и затянула шнурки.

— Нет.

— А почему, позволь поинтересоваться?

Пальцы Рафа выдали тремоло где-то в верхних октавах. Джастин вздрогнул.

— Потому, — ответила я.

— А может, стоило бы подумать? В конце концов ты же не знаешь…

— Дэниел, — едва слышно буркнул Раф, — оставь ее в покое.

— Мне было бы спокойнее, если бы ты никуда не ходила. — Выражение лица у Джастина было такое, словно у него неожиданно разболелся живот. — Серьезно.

— Мы все обеспокоены, — тихо сказала Эбби. — Даже если тебя это не волнует.

Фортепьянная трель все резала и резала воздух точно аварийный сигнал.

Джастин зажал ладонью ухо.

— Раф, прекрати!

Тот как будто и не слышал.

— Она и без того ведет себя как прима, а тут еще вы трое ей подыгрываете…

Дэниел пропустил реплику мимо ушей.

— Ты нас в чем-то винишь? — обратился он ко мне с вопросом.

— Нравится вам беспокоиться — беспокойтесь, — сказала я, зашнуровывая кроссовки. — Мне все равно. Я только знаю, что если дам слабину сейчас, то буду дрожать до конца своих дней. А это мне ни к чему.

— Что ж, поздравляю, — отозвался Раф, обрывая тремоло чистым аккордом. — Возьми фонарик. Пока.

Он отвернулся от пианино и начал листать страницы.

— И телефон захвати, — сказал Джастин. — На случай если почувствуешь себя плохо или… — Он не договорил. — Дождя вроде бы не намечается. — Джастин приник к окну. — Но будет прохладно. Куртку наденешь?

Я понятия не имела, о чем он. Прогулка превращалась в операцию типа «Буря в пустыне».

— Все будет нормально.

— Гм. — Дэниел задумчиво посмотрел на меня. — Может, мне с тобой пойти?

— Нет! — резко бросил Раф. — Пойду я. Ты же работаешь.

Он грохнул крышкой пианино и встал.

— Да пошли вы все! — взорвалась я и, всплеснув руками, обвела всех сердитым взглядом. — Это всего лишь прогулка. Ничего особенного. Или, по-вашему, я должна напялить на себя бронежилет и прихватить сигнальные ракеты? И уж конечно я не нуждаюсь в телохранителе. Все согласны?

Поболтать наедине с Рафом или Дэниелом было бы интересно, но это как-нибудь в другой раз. Если там, в лабиринте тропинок и живых изгородей, меня кто-то поджидает, главное сейчас — не спугнуть его.

— Вот и молодец. — Джастин кисло улыбнулся. — Все будет хорошо, верно?

— По крайней мере, — стоял на своем Дэниел, — выбери другой маршрут. Не тот, что тогда. Обещаешь?

Придерживая пальцем страницы, он смотрел на меня со сдержанной заботой. Ничего другого в его лице я не обнаружила.

— С удовольствием бы, да вот только я совершенно не помню, каким путем шла тогда. А раз так, придется положиться на волю случая.

— Да-да, — сказал Дэниел. — Конечно. Извини. Если захочешь, чтобы кто-то тебя встретил, позвони.

Он вернулся к чтению. Раф тяжело плюхнулся на стул и разразился «Турецким маршем».

Ночь выдалась ясная, луна стояла высоко в чистом холодном небе, отбрасывая белые блики на темные листья боярышника. Я застегнула замшевую куртку Лекси на все пуговицы и подняла воротник. Луч фонарика выхватывал лишь тонкую полоску дороги, и обступавшие со всех сторон невидимые поля показались едва ли не бескрайними. Свет фонарика выдавал меня с головой, но гасить его я не стала. Если кто-то прячется в темноте, он должен знать, где меня искать.

Никто не появился. Что-то тяжелое зашевелилось сбоку, но когда я посветила туда, то обнаружила лишь корову, смотревшую на меня большими печальными глазами. Я пошла дальше, неспешно и беззаботно, как и подобает хорошей мишени, раздумывая о недавнем разговоре. Интересно, как бы его интерпретировал Фрэнк. Возможно, Дэниел всего лишь хотел подтолкнуть мою память, но не исключено, у него была веская причина удостовериться в том, что амнезия у меня настоящая, а не притворная. Оба варианта выглядели вполне убедительно.

Ноги принесли меня прямиком к знакомой развалюхе, но поняла я это только тогда, когда та выросла неожиданно плотной тенью на фоне ночного неба. В пустых окнах мерцали звезды — словно свечи на алтаре. Я выключила фонарик: сориентироваться в поле можно и без него, а вот свет в развалинах мог насторожить соседей. Под ногами мягко шуршала высокая трава. Прежде чем войти, я подняла руку и, словно приветствуя старичка, дотронулась до каменной притолоки.

Тишина здесь была иного свойства: более глубокая и такая густая, что я буквально кожей ощутила ее давление. Проскользнувший внутрь лучик лунного света выхватил покосившийся очаг.

Одна стена неровным уступом шла вниз от угла, где, съежившись, умерла Лекси. Я залезла на нее и прислонилась спиной к уступу. Жуткое это место должно было отпугивать — я настолько приблизилась к ее смертному часу, что могла бы, протянув руку через десять дней, коснуться ее волос, — но нет, ничего подобного. Дом хранил полтора века собственной тишины, так что Лекси занимала в ней лишь краткий миг; вековая тишь уже поглотила ее, вобрала в себя и сомкнулась над тем уголком, где она сидела.

В ту ночь мое отношение к убитой девушке изменилось. Раньше Лекси была чужаком, пришельцем, чем-то таким, отчего напрягалась спина и подскакивало в груди сердце. Но чужаком и пришельцем была я. Я вторглась в ее жизнь вместе с Вики Липучкой в роли пешки и рискованным шансом начать жизнь с чистого листа. Я подтолкнула ее на авантюру — задолго до того, как монетка упала передо мной орлом. Луна медленно ползла по небу, а я представляла свое сизо-серое лицо на стальном столе в морге и слушала лязг дверцы, запирающей ее в темном тесном ящике. Я представила себе, как она сидит на этой самой стене долгими одинокими ночами, и, ощутив тепло собственной живой крепкой плоти, перекрывшей ее тусклый серебристый отпечаток, испытала вдруг острую, пронзительную боль в сердце. Я могла бы рассказать Лекси много такого, что ей было бы интересно: как ее группа справилась с «Беовульфом», что парни приготовили на ужин, каким было сегодня небо.

Первые месяцы после операции «Весталка» я часто подумывала о том, чтобы уйти. Мне казалось, это единственный выход, единственный способ снова ощутить себя собой: взять паспорт, смену белья, нацарапать записку — «Дорогие мои, я уезжаю. С любовью, Кэсси» — и, сев на первый попавшийся рейс, куда-нибудь улететь. Избавиться от всего, что превратило меня в кого-то другого, незнакомого, чуждого мне самой человека. Где-то там — не знаю, в какой именно миг, — жизнь моя просочилась между пальцами и рассыпалась на кусочки. Все, что у меня было — работа, друзья, квартира, одежда, отражение в зеркале, — воспринималось как не свое, а как принадлежавшее кому-то еще, некоей трезвомыслящей, практичной, решительной особе, которой мне никогда уже не быть. Я была ходячей развалиной с темными метками чужих пальцев, напичканной осколками кошмара, и потому мне там не место. Я брела по своей утраченной жизни точно призрак, стараясь не дотронуться до чего-нибудь окровавленными руками, и мечтала учиться ходить под парусом в каком-нибудь теплом уголке мира, на Бермудах или Багамах, и рассказывать людям милую ложь о собственном прошлом.

Не знаю, почему я осталась. Наверное, Сэм назвал бы это мужеством — он во всем видит лучшее, — а Роб чистым упрямством, но я не обольщалась на сей счет. Нельзя ставить себе в заслугу то, что сделал, загнанный в угол. Ни мужеством, ни упрямством там и не пахло — чистый инстинкт. Я всего лишь выбрала то, что лучше всего знала, и осталась лишь потому, что бегство представлялось слишком сложным, слишком неопределенным предприятием. Я знала лишь, как отступить, найти верную опору, а потом упереться в нее пятками и попытаться начать все заново.

Лекси убежала. Когда изгнание настигло ее вдруг, она не стала драться, как сделала я, но протянула руки и приняла неизбежное, проглотила и сделала своим. Ей достало здравого смысла и крепости духа отпустить прежнее, сломанное «я», уйти и начать все заново, с чистого листа, как начинают новую жизнь с понедельника.

А потом, после всего этого, кто-то подобрался к ней и отнял с таким трудом завоеванную жизнь — легко и небрежно, походя, как срывают цветок у дороги. Меня вдруг захлестнула злость — только злилась я не на нее, а — впервые! — за нее.

— Чего бы ты ни хотела, — тихо сказала я в темноту дома, — я здесь. Я с тобой.

Воздух осторожно, мягче мягкого вздоха шевельнулся — тайно, скрытно, довольно.

Темные клочья большого облака накрыли луну, но я настолько хорошо знала местность, что обошлась без фонарика и сразу, не шаря, нащупала задвижку на задней калитке. Когда работаешь под прикрытием, время ощущается иначе — я даже забыла, что живу здесь лишь полтора дня.

Дом предстал темным на темном, и лишь ломаная линия звезд обозначала грань между крышей и небом. Он как будто расползся, утратил четкие очертания и приготовился раствориться в ночи, если кто-то подойдет ближе. Освещенные окна, теплые, золотистые, казались какими-то крохотными нереальными картинками. В кухне висели до блеска надраенные сковородки, Дэниел с Эбби устроились на диване, склонившись над огромной старинной книгой.

Потом облако соскользнуло с луны и я увидела Рафа. Он сидел на краю внутреннего дворика: одной рукой обнимал колени, в другой держал высокий стакан. В крови загудел адреналин. Проследить за мной в темноте и остаться незамеченным он не мог, да я и не сделала ничего особенного, и все же мне стало не по себе. Может быть, потому что сидел Раф на краю газона, всматриваясь в темноту, готовый вскочить — ждал меня.

Я остановилась под высоким деревом у калитки и некоторое время наблюдала за ним. То, что уже давно шевелилось где-то в глубине подсознания, обрело форму и всплыло на поверхность. Замечание насчет примы, язвительная нотка, то, как он раздраженно закатил глаза. Если вспомнить, Раф ведь почти не разговаривал со мной после моего возвращения — только попросил передать соус да пожелал спокойной ночи. В разговоре он ни разу непосредственно ко мне не обратился. И накануне только он один не дотронулся до меня, не погладил, не похлопал — лишь взял мой чемодан и внес в дом. Вел он себя мягко, сдержанно, не позволяя ничего лишнего, но было ясно — у него на меня зуб.

Я выступила из-под дерева, и Раф сразу поднял руку — освещенное окно тотчас бросило мне навстречу длинные спутанные тени, — но остался на месте, наблюдая за мной. Я подошла и села рядом.

Самое простое — идти напрямик.

— Ты на меня дуешься?

Он фыркнул и отвернулся.

— «Ты на меня дуешься»? — передразнил он. — Господи, Лекси, ты же не ребенок.

— Ладно. Ты на меня сердишься?

Он вытянул ноги и уперся взглядом в мыски кроссовок.

— Ты хоть раз подумала, каково нам было все это время?

Я на секунду задумалась. Прозвучало так, будто Лекси, получив удар ножом в грудь, подложила всем четверым свинью. Лично мне такой взгляд на происшедшее представлялся либо крайне странным, либо крайне подозрительным. Имея дело с этой компанией, определить разницу было нелегко.

— Знаешь, мне и самой было не очень-то весело.

Он рассмеялся.

— Не думала, верно?

Я посмотрела на него в упор.

— И поэтому ты надулся? Из-за того, что меня ранили? Или из-за того, что я не поинтересовалась, как вы себя чувствовали? — Он косо взглянул на меня. — Да перестань, Раф. Я ведь не сама напросилась. Неужели так трудно понять?

Раф резко поднес к губам стакан, отпил — судя по запаху, джин с тоником.

— Ладно, проехали. Пойдем.

— Раф. — Притворяться обиженной не очень-то и пришлось — меня и в самом деле задела ледяная нотка в его голосе. — Не надо.

Он не отреагировал. Я положила ладонь на его руку и неожиданно для себя ощутила под пальцами крепкие мышцы, а еще — исходящее от Рафа тепло, почти жар. Губы сложились в длинную жесткую складку, он не шевельнулся.

— Расскажи, каково вам пришлось, — попросила я. — Пожалуйста. Мне нужно знать. Правда. Я просто не знала, как спросить.

Раф убрал руку.

— Ладно. Раз хочешь… Так вот, это был кошмар. Вспомнишь — вздрогнешь. Я ответил на твой вопрос?

Я ждала. Через секунду он продолжил.

— Мы все были как побитые. Кроме Дэниела. Такие слабости ниже его достоинства. Поэтому он просто спрятался в свою книжку и лишь иногда вылезал с какими-нибудь долбаными изречениями из древнеисландского насчет оружия, которое должно оставаться крепким во времена испытаний. Но я точно знаю, что и он не спал всю неделю — когда бы я ни проснулся, у него всегда горел свет. А остальные… Знаешь, мы тоже не спали. У всех случались кошмары. Как в плохом фарсе: только начинаешь засыпать, как кто-нибудь обязательно просыпается с криком, и тогда никто больше не спит. Чувство времени совершенно расстроилось: я, например, не всегда знал, какой сейчас день недели. И есть не мог — воротило от одного запаха пищи. А Эбби только и делала, что пекла. Говорила, мол, должна что-то делать… Господи, куда ни глянь — везде липкие шоколадные кексы да мясные пироги. Мы с Эбби постоянно ругались. Однажды она швырнула в меня вилкой. Я, признаюсь, не просыхал, пил так, что даже не чувствовал запаха алкоголя, а вот Дэниел, разумеется, не мог не выступить с поучениями. Кончилось тем, что мы начали раздавать эту шоколадную херню студентам в группах. А мясные пироги, если тебе интересно, до сих пор в морозилке. Никто из нас в ближайшее время к ним не прикоснется.

Потрясены, сказал Фрэнк. Но чтобы так… О таком уровне истерии никто не говорил. Раф, начав, не мог остановиться. Слова вылетали сами по себе, непроизвольно, хотя и с натугой, будто рвота.

— А Джастин… Господи. Если подумать, ему пришлось хуже всех. Он постоянно трясся. По-настоящему. Один оборзевший первокурсник даже спросил, не паркинсонизм ли у него. Вроде бы ерунда, но на самом деле штука до крайности нервирующая. Как ни посмотришь, постоянно дергается. Тут уж ни у кого нервы не выдержат. И еще он постоянно все ронял, а когда ронял, у остальных чуть удар не случался. Мы с Эбби орали на него, а он начинал хлюпать носом, как будто это могло чему-то помочь. Эбби хотела, чтобы он сходил в студенческую поликлинику, взял рецепт на валиум или что-то подобное, но Дэниел поднял ее на смех. Заявил, мол, Джастину надо научиться справляться с ситуацией. Справляться! Полная чушь! Никто из нас ни с чем не справлялся. Эбби ходила во сне. Однажды в четыре утра она отправилась набрать себе ванну и там уснула. Если бы Дэниел не нашел ее, она бы захлебнулась!

— Какой ужас! — Собственный голос, высокий и надтреснутый, показался мне чужим. Каждое слово собеседника било меня точно лошадь копытом. Мы обговаривали этот вопрос с Фрэнком, обсуждали с Сэмом, но до настоящего момента я не слишком вникала в то, что, собственно, я со всеми ними собираюсь сделать. — Господи, Раф, я ведь не знала…

Он хмуро посмотрел на меня.

— А полиция? — Он приложился к стакану и поморщился, словно проглотил что-то горькое. — Тебе приходилось иметь дело с полицейскими?

— В таком качестве — нет, — выдохнула я.

— Ну так вот, страху они на нас нагнали. Это были не новички, не какие-то ребята в форме, а настоящие шпики. Лица каменные, глаза пустые — ни черта не понять, о чем они думают. Мариновали нас часами и чуть ли не каждый день. Притом самый невинный вопрос — например: «В котором часу вы обычно ложитесь спать?» — звучал как ловушка, будто они только и ждали повода заковать тебя в наручники. Это невыносимо: постоянное напряжение, постоянное ожидание подвоха. Выматывало жутко, а ведь мы и без того были вымотаны. Тот парень, что привез тебя, Мэки, он хуже всех. Вроде как улыбается тебе, сочувствует, а в душе ненавидит.

— Со мной он держался довольно-таки мило. Даже покупал шоколадное печенье.

— Еще бы. Не сомневаюсь, он тебя покорил. А здесь ошивался и днем и ночью. Устраивал настоящие допросы с пристрастием, докапывался до мельчайших деталей да еще и комментарии отпускал стервозные насчет того, как, мол, некоторые устроились. Полная чушь. Если у нас есть дом и мы ходим в колледж, это еще ничего не значит… Злобы в нем столько, что на десятерых хватило бы. Будь его право, всех посадил бы под замок. У Джастина прямо истерика начиналась, когда он его видел. Бедняга уже был морально готов к тому, что нас всех вот-вот арестуют. Дэниел убеждал его, что волноваться не о чем, что надо собраться, но вообще-то от самого Дэниела тоже помощи кот наплакал — он ведь думал…

Раф не договорил, нахмурился, уставился в сад.

— Если бы ты не выкарабкалась, мы бы точно друг друга поубивали.

Указательным пальцем я на мгновение прикоснулась к его запястью.

— Я вам сочувствую. Честное слово. Не знаю даже, что еще сказать.

— Ага, сочувствуешь, — сказал Раф, но злость уже ушла и голос прозвучал просто очень услало. — Верю.

— Так что там думал Дэниел? — немного погодя поинтересовалась я.

— Меня не спрашивай. Я вообще пришел к выводу, что лучше ничего не знать.

— Нет, ты сказал, что Дэниел посоветовал Джастину взять себя в руки, но помощи от него было мало, потому что он что-то думал. Что думал?

Раф покачал стакан, наблюдая, как прыгают, стучась о стенки, кубики льда. Отвечать он, ясное дело, не собирался, но игра в молчанку — старый полицейский трюк, и я по этой части виртуоз. В общем, я подперла подбородок кулачком и просто смотрела на Рафа. Ждала. В окне гостиной у него за спиной Эбби указала на что-то в книге, и Дэниел рассмеялся — звук прошел через стекло, слабый, но отчетливый.

— Однажды поздно вечером… — заговорил наконец Раф. На меня он по-прежнему не смотрел. Лунный свет посеребрил его профиль, придав сходство со стертой старинной монетой. — Через пару дней после… Должно быть, в субботу… не знаю. Я вышел сюда и сидел на качелях… слушал дождь… думал, поможет уснуть. Не помогло. Было слышно, как сова убила кого-то… наверное, мышь. Писк был… жуткий.

Он замолчал, и я подумала, уж не кончилось ли все на этом.

— Совам тоже надо что-то есть.

Он косо взглянул на меня — без всякого выражения.

— А потом — не знаю, который уже был час, начало светать — я услышал твой голос. Из-за дождя. Он прозвучал так ясно, как будто ты была там, рядом. — Раф повернулся и указал на мое темное окно. — Ты сказала: «Раф, я иду домой. Подожди меня». Ничего необычного. Никаких странностей. Голос прозвучал совершенно естественно, как обычно, даже немного суховато, будто ты спешила. Как в тот раз, когда ты позвонила мне из-за забытых ключей. Помнишь?

— Помню.

Прохладный ветерок шевельнул волосы, и я невольно поежилась. Не знаю, верю ли я в призраков, но в этой истории было что-то другое — как будто по ребрам полоснули холодным лезвием. Увы, прошло уже больше недели и переживать по поводу того, какую боль я причиняю, было слишком поздно.

— «Я иду домой. Подожди меня», — повторил Раф, всматриваясь в пустой стакан, и я только сейчас поняла, что он, похоже, изрядно набрался.

— И что ты сделал?

Он покачал головой и, криво усмехнувшись, продекламировал из «Герцогини Амальфи»:

— Эхо, с тобой говорить я не стану — ты ведь мертво.

По саду, встряхнув листья и осторожно пригладив плющ, прошуршал порыв ветра. Трава в лунном свете казалась мягкой и белесой, как туман, — протяни руку, и проткнешь насквозь. Я снова поежилась.

— Почему? Разве это не означало, что я пошла на поправку?

— Нет. Не значило. Я был абсолютно уверен, что в ту самую секунду ты умерла. Можешь смеяться, если хочешь, но вот в таком состоянии мы все были. Весь следующий день я только и ждал, что вот-вот приедет Мэки, весь из себя серьезный и сочувствующий, и сообщит, что, мол, врачи сделали все возможное и так далее. Когда он появился в понедельник, такой улыбающийся, и объявил, что ты пришла в сознание, я даже не сразу поверил.

— Так вот что думал Дэниел. — Не знаю, как я это поняла, но сомнений не было. — Он думал, что я умерла.

Раф, помолчав, вздохнул:

— Да. Именно так он и думал. С самого начала. Считал, что ты живой до больницы не доехала.

С Дэнни держи ухо востро, предупреждал Фрэнк. Либо молчун Дэниел сообразительнее, чем я о нем думала — наш с ним обмен репликами перед прогулкой уже вселил в меня тревогу, — либо у него имелись свои причины полагать, что Лекси не вернется.

— Почему? — Я притворилась обиженной. — Я не размазня какая-нибудь. Меня так просто не возьмешь — тут одной царапины мало.

Я почувствовала, как Раф вздрогнул.

— Бог его знает. У него даже была такая завернутая теория, что, мол, легавые объявили тебя живой, чтобы морочить людям головы. Деталей не помню, потому что толком не слушал, да и он не все говорил, скрытничал. Ты ведь знаешь Дэниела.

Не знаю почему, но я решила, что сейчас самое время сменить тему.

— Ага, теория заговора. Давай-ка сделаем ему шлем из фольги — на случай если копы попытаются поймать его мозговые волны.

Я застала Рафа врасплох — он фыркнул и коротко рассмеялся.

— У парня точно паранойя. Помнишь, как мы нашли противогаз? Как он посмотрел на него глубокомысленно и изрек: «Интересно, насколько эта штука эффективна против птичьего гриппа?»

Я тоже захихикала.

— С противогазом и в шлеме из фольги вид у него будет еще тот. Он даже сможет ходить так в колледж.

— А если еще костюм химзащиты…

— Эбби может наделать узоров дырочками….

Ничего особенно смешного в этом не было, но мы тряслись от смеха как пара подвыпивших подростков.

— Господи, — пробормотал Раф, вытирая слезы. — Знаешь, мне это напоминает жуткие пьесы в стиле Ионеско, что обычно пишут третьекурсники: повсюду кучи мясных пирогов, Джастин их постоянно роняет, в углу рыгаю я, в ванне спит Эбби. Спит в пижаме, как какая-нибудь постмодернистская Офелия. Дэниел появляется, чтобы сообщить, что о нас думал Чосер, и исчезает. Твой друг, офицер Крупке, каждые десять минут встает у двери и спрашивает, какого цвета «М&М» тебе больше по вкусу.

Он выдохнул — получилось похоже то ли на нервный смешок, то ли на дрожащий всхлип. Потом, не глядя в мою сторону, поднял руку и взъерошил мне волосы.

— Мы скучали по тебе, глупышка, — грубовато сказал он. — И не хотели тебя терять.

— Ну я же здесь. И никуда не собираюсь от вас уходить.

Я произнесла это легко, почти беззаботно, но в темном саду слова будто обрели собственную жизнь, встрепенулись, порхнули над травой и исчезли за деревьями. Раф медленно повернулся ко мне; свет из окна мешал рассмотреть выражение его лица, и только в глазах отражался тусклым белесым мерцанием лунный свет.

— Не собираешься? — спросил он.

— Нет, мне здесь нравится.

Силуэт слегка шевельнулся — Раф кивнул:

— Хорошо.

В следующее мгновение — к полнейшему моему изумлению — он поднял руку и провел пальцами по моей щеке. Лунный свет выхватил краешек улыбки.

Одно из окон гостиной распахнулось, и из него высунулась голова Джастина.

— Над чем вы там смеетесь?

Рука Рафа упала.

— Ни над чем, — дуэтом откликнулись мы.

— Будете сидеть на холоде, простудите уши. Давайте-ка сюда — посмотрите, что мы тут нашли.

Как оказалось, старый фотоальбом. В нем было представлено семейство Марч, предки Дэниела, начиная с 1860-х годов. Дамы в жутких давящих корсетах, мужчины в котелках, все с застывшими печальными лицами. Я втиснулась на диван рядом с Дэниелом и в какой-то момент даже испугалась, как бы он не почувствовал микрофон и батарейки, но потом вспомнила — они на другом боку. Раф уселся на подлокотник с другой стороны от меня, а Джастин скрылся в кухне и принес высокие стаканы с глинтвейном, заботливо обернув их толстой мягкой салфеткой, чтобы мы не обожгли пальцы.

— Тебе надо беречься, — предупредил он меня. — Бегаешь по улице в такую холодину…

— Посмотрите, в чем они ходили, — сказала Эбби. Альбом был в потертом перелете из коричневой кожи и в раскрытом виде едва помещался на ее и Дэниела коленях. Фотографии, державшиеся в маленьких бумажных уголках, потемнели по краям. — Хочу такую вот шляпку. Я прямо-таки влюбилась в нее.

Шляпка, о которой шла речь, скорее напоминала архитектурное сооружение и красовалась на голове крупной дамы с мощным бюстом и рыбьим взглядом.

— А это, случайно, не абажур из столовой? — спросила я. — Я его сниму для тебя, если пообещаешь, что наденешь завтра в колледж.

— Господи. — Джастин взобрался на второй подлокотник и заглянул в альбом через плечо Эбби. — Они тут все словно горем убитые. Это что, депрессия? Ты, Дэниел, совершенно на них не похож.

— И слава Богу. — Раф подул на глинтвейн и положил свободную руку мне на плечо — похоже, простил за те страдания, которые я — или Лекси — им причинила. — Никогда таких пучеглазых не встречал. Может, у них проблемы со щитовидкой, отсюда и депрессия.

— Вообще-то и пучеглазие, и хмурое выражение лиц — характерная особенность всех фотографий того периода, — пояснил Дэниел. — Возможно, все дело в долгой экспозиции. Фотокамеры той эпохи…

Раф вцепился в мое плечо, изображая приступ нарколепсии, Джастин шумно зевнул, а мы с Эбби заткнули уши и запели.

— Ладно-ладно, — улыбнулся Дэниел. Впервые оказавшись так близко, я ощущала исходящие от него запахи кедра и чистой шерсти. — Я всего лишь защищаю своих предков. Так или иначе, но хотя бы на одного из них я похож. Где же он… а, вот этот.

Судя по одежде, снимок был сделан лет сто назад. Молодой человек на фотографии выглядел моложе Дэниела — лет двадцать, не больше — и стоял на ступеньках Уайтторн-Хауса. Кстати, сам дом также выглядел гораздо моложе и свежее. По стенам еще не вился плющ, дверь и перила сияли новой краской, каменные ступени, без единой щербинки, блестели чистотой. Сходство, несомненно, присутствовало — у юноши на снимке такая же квадратная челюсть, твердый рот и широкий лоб, хотя на вид он был поплотнее из-за зачесанных назад темных волос. Однако на перила он опирался с ленивой грацией охотника, чего абсолютно не было у Дэниела, а в широко посаженных глазах ощущалось что-то тревожное, неспокойное и опасное.

— Ух ты! — воскликнула я. Пронесенное через столетие сходство будоражило; не будь у меня Лекси, я, наверное, позавидовала бы Дэниелу. — Вы с ним прямо как близнецы.

— Только этот не очень-то смахивает на счастливчика, — добавила Эбби.

— Посмотрите на дом, — негромко заметил Джастин. — Разве он не прекрасен?

— Точно. — Дэниел улыбнулся. — Прекрасен.

Эбби подцепила ногтем фотографию и вытащила из уголков. На обратной стороне кто-то оставил авторучкой с бледными чернилами надпись: «Уильям, май 1914».

— Перед Первой мировой войной, — прошептала я. — Может, он погиб там.

— Вообще-то, — пробормотал Дэниел, забирая у Эбби снимок и внимательно его рассматривая, — не погиб. Если это тот самый Уильям — хотя, может быть, и не он, в нашей семье имена часто повторялись, — то я о нем слышал. Отец и тети частенько его вспоминали, когда я был маленьким. Если не ошибаюсь, он мой двоюродный прадед. Уильям считался в семье… не то чтобы паршивой овцой… скорее он наш семейный скелет в шкафу.

— Сходство вполне очевидное, — заметил Раф и тут же ойкнул — Эбби шлепнула его по руке.

— Он воевал, — продолжал Дэниел, — но вернулся домой, хотя и с каким-то недомоганием. В детали никто не вдавался, хотя, по-моему, недомогание было скорее психологического свойства, нежели физического. Был какой-то скандал — подробностей не помню, все быстро замяли, — и его отправили в санаторий, как в те времена называли психбольницы.

— Может, у него был бурный роман с Уилфредом Оуэном, — вмешался Джастин. — В траншеях.

Раф демонстративно вздохнул.

— Насколько я могу судить, речь скорее шла о попытке самоубийства, — сказал Дэниел. — Выйдя из лечебницы, он эмигрировал и дожил до весьма преклонного возраста — умер уже на моей памяти. Впрочем, он не из тех, кого хочется вспоминать. И ты права, Эбби, счастливчиком я бы его не назвал.

Дэниел сунул фотографию на место и, прежде чем перевернуть страницу, нежно провел по ней ладонью.

Глинтвейн был горячий, сладкий и пахучий — кусочки лимона Джастин нашпиговал гвоздикой. Дэниел листал страницы, и передо мной мелькали усы размером с кошку, женщины в кружевах, гуляющие по цветущему саду («Господи, вот какой он на самом деле», — выдохнула Эбби), длинные фалды фраков и обвисшие плечи. Кое-кто из мужчин напоминал сложением Дэниела и Уильяма — высокие и плотные, — но большинство были низкорослые, щуплые, словно составленные из углов и прямых линий, выдвинутых подбородков, длинных носов и острых локтей.

— Какая прелесть, — сказала я. — Где вы его нашли?

Внезапная тишина.

«Ох, — подумала я. — Ох-ох. Это надо же так проколоться, именно сейчас, когда я только-только начала входить в роль…»

— Это ты его нашла. — Джастин опустил стакан на колено. — Наверху. В свободной комнате. Неужели не…

Предложение осталось незаконченным. Никто не продолжил.

«Никогда, — наставлял Фрэнк, — что бы ни случилось, никогда не иди на попятную. Облажалась, вали все на кому, предменструальный синдром, полнолуние — все, что угодно: главное, стой на своем».

— Нет. Если б видела раньше, вспомнила бы.

Все смотрели на меня. Глаза Дэниела были рядом — напряженные, пристальные, огромные за стеклами очков. Я знала, что побледнела, и он наверняка это заметил.

Считал, что ты живой до больницы не доехала. У него даже была такая завернутая теория, что, мол, легавые объявили тебя живой, чтобы морочить людям головы.

— Ты его нашла, Лекси, — негромко сказала Эбби, наклоняясь, чтобы видеть меня. — Вы с Джастином рылись в хламе после обеда, и ты откопала альбом. Это было в тот вечер…

Она невнятно махнула рукой и бросила торопливый взгляд на Дэниела.

— Да, за несколько часов до инцидента, — сказал он. Странная дрожь пробежала по его телу, что-то вроде непроизвольной и подавленной волевым усилием судороги. Впрочем, не исключено, что мне показалось, поскольку в данный момент я прилагала все усилия к тому, чтобы скрыть нахлынувшее облегчение. — Не удивительно, что ты не помнишь.

— Ладно, — добавил Раф чуточку громче, чем требовала ситуация, — проехали.

— Черт знает что. — Я покачала головой. — Чувствую себя полной идиоткой. Ладно бы какие-то гадости вылетели из головы, а то теперь буду гадать, что еще забыла. А если я купила выигрышный лотерейный билет и куда-то его убрала?

— Ш-ш-ш! — Дэниел улыбался мне своей невероятной улыбкой. — Не бери в голову. Мы и сами совершенно забыли про альбом. Только сегодня вспомнили. И впервые заглянули. — Он взял мою руку и бережно разогнул пальцы — я даже не заметила, как сжала их в кулак. — Как хорошо, что ты его нашла. История у дома такая, что на всю деревню хватит. Не хотелось бы, чтобы она затерялась. Посмотри — вишневые деревья, только что посаженные.

— А полюбуйтесь на этого красавца. — Эбби указала на мужчину в полном охотничьем снаряжении, сидящего на поджаром гнедом скакуне на фоне парадных ворот. — Вот кого бы точно удар хватил, узнай он, что в конюшне машины стоят.

Голос ее звучал совершенно естественно, без пауз, легко и спокойно, но в обращенных к Дэниелу глазах металось беспокойство.

— Если не ошибаюсь, — заметил Дэниел, — это и есть наш благодетель. — Он вынул и перевернул карточку. — Да. «Саймон верхом на Гордом, ноябрь 1949». Ему тогда было двадцать с небольшим.

Дядюшка Саймон представлял главную ветвь семейного древа — малорослый, жилистый, с хищным носом и жестким взглядом.

— Еще один несчастный. Жена умерла молодой, и он так и не оправился после ее смерти. Тогда и запил. Джастин прав: радостей в жизни им выпало не много.

Он стал засовывать снимок в уголки, но Эбби покачала головой, забрала карточку из рук Дэниела, подошла к камину и поставила фотографию на полку.

— Вот так.

— Зачем? — спросил Раф.

— Затем. Мы все обязаны ему. Он мог оставить деньги какому-нибудь клубу верховой езды, и я до сих пор жила бы в подвале без окон и каждый день молила Бога, чтобы ненормальный, что живет этажом выше, не вломился ко мне посреди ночи. На мой взгляд, Саймон вполне заслуживает почетного места.

— Ах, Эбби, ты такая славная. — Джастин протянул руку. — Ну же, иди ко мне.

Эбби пододвинула к фотографии подсвечник и вернулась к Джастину. Он обнял ее одной рукой и усадил к себе на колени. Эбби забрала у Дэниела стакан.

— За дядюшку Саймона!

Саймон Марч, ничуть не растрогавшись, недобро смотрел на нас с каминной полки.

— Почему бы и нет, — согласился Раф. — За дядюшку Саймона.

Глинтвейн был крепкий. Я сидела, уютно вклинившись между Дэниелом и Рафом. Порыв ветра подребезжал оконным стеклом и качнул в высоких углах паутину.

— За дядюшку Саймона, — сказали мы все.

Позднее я сидела на подоконнике у себя в комнате и перебирала крошки свежей информации. Все четверо скрывали истинные чувства, причем делали это очень даже искусно. Эбби, разозлившись, могла запустить вилкой. Раф косвенно винил Лекси за то, что ее порезали. Джастин был уверен, что всех их рано или поздно арестуют. Дэниел не поверил в историю с комой. А за день до того, как я дала согласие, Раф услышал голос Лекси, сообщившей, что она возвращается.

Когда занимаешься расследованием убийства, почти не думаешь об убитом. Иногда кто-то запоминается — дети, забитые до смерти пенсионеры, девушки, вырядившиеся во все самое-самое и закончившие ночь в сточной канаве, — но чаще всего жертва есть лишь исходный пункт; солнце у края радуги — убийца. В какой-то момент убитый становится случайной, полузабытой деталью, частью реквизита, которую выносят лишь в прологе, чтобы, оттолкнувшись от нее, началось реальное действо. Мы с Робом обычно прикалывали к доске фотографию жертвы — не снимок с места убийства, не официальный портрет, а какой-нибудь сокровенный фрагмент, застывший миг того времени, когда человек был чем-то большим, нежели просто жертвой преступления, — чтобы не забывать.

И дело не в бессердечии или инстинкте самосохранения. Факт остается фактом: в каждом деле об убийстве, которым я занималась, главным действующим лицом был убийца. Жертва — и представьте, как объяснить это семье, у которой не осталось ничего, кроме надежды, — лишь случайно оказывалась в перекрестье прицела, когда пуля уже была в стволе, а курок взведен. Властный самодур всегда готов убить дражайшую половину, стоит той проявить неповиновение, — вашей дочери лишь не повезло стать его женой. Грабитель давно шастает с ножом по темному переулку, и ваш муж просто некстати свернул в тот вечер именно туда. Мы проходимся по всей жизни убитого частым гребнем не для того, чтобы побольше узнать о жертве, а чтобы выяснить что-то о преступнике, вычислив точный миг, когда кто-то попал в перекрестье прицела. Пользуясь своими инструментами и правилами, мы проводим линию прямиком к дулу, из которого вылетела пуля. Жертва может объяснить нам, как это случилось, но почти никогда — почему. Единственная причина, начало и конец, замкнутый круг — убийца.

Нынешнее дело с самого начала было другим. Мне не грозила опасность забыть о Лекси, и не потому, что я носила с собой фотоснимок-напоминание, который ставила перед собой каждый раз, когда чистила зубы или мыла руки. С той самой секунды, когда я только вошла в ту сторожку, еще до того, как увидела ее, все было завязано на ней. Впервые случилось так, что я постоянно забывала не о жертве, а об убийце.

А если это самоубийство? Мысль пришла столь внезапно и ударила с такой силой, что я едва не свалилась с подоконника — продавив стекло, туда, в холод. Если убийца настолько невидим, если в центре всего дела постоянно только она, Лекси, то не потому ли, что никакого убийства не было? В секунду просветления я увидела все с такой ясностью, словно сцена во всем тошнотворно замедленном ужасе развернулась у меня на глазах там, внизу, на темной лужайке. Вот остальные откладывают карты, потягиваются — где же Лекси? Беспокойство сплетается все туже и туже, пока они не встают наконец, накидывают куртки и выходят в ночь, в дождь, с фонариками — искать. Лекси! Лекс! Вот вся четверка вваливается в сторожку. Дрожащие руки пытаются отыскать пульс, ее перетаскивают под крышу и бережно кладут на пол, поднимают нож, роются в карманах вдруг найдется какое-то объяснение, записка, слова. Может быть — Боже! — может быть, они даже что-то нашли.

Секундой позже, однако, в голове прояснилось, дыхание пришло в норму, и я поняла — все это чушь собачья. Нет, будь оно так, это многое бы объяснило — истерики Джастина, подозрительность Дэниела, озлобленность Рафа и то, что тело передвигали, и вывернутые карманы. Сколько раз мы все слышали о случаях, когда люди шли на подлог, разыгрывали самые невероятные спектакли с единственной целью: снять с любимых и близких клеймо самоубийцы. Но тогда зачем оставлять ее там одну на всю ночь? Объяснений у меня не было. К тому же женщины обычно не убивают себя ударом ножом в грудь. И главное, оставался неоспоримый факт: Лекси — даже если случилось нечто, рассорившее ее со всем на свете (с домом, друзьями, жизнью), — была не из тех, кто спешит наложить на себя руки. С собой кончает тот, кто не видит выхода. Насколько мы успели понять, у Лекси никогда не бывало проблем с запасными путями.

Внизу негромко напевала Эбби, чихал Джастин — резко, отрывисто, будто лаял, кто-то выдвигал ящики. Уже лежа в постели и засыпая, я вспомнила, что так и не позвонила Сэму.

Глава 8

Как я пережила ту первую неделю, сама не знаю. Стоит лишь вспомнить — и хочется вгрызться в нее, как в самое красное в мире яблоко. Пока убойный отдел занимался широкомасштабным расследованием, пока Сэм терпеливо отрабатывал версии о причастности к делу местного сброда, а Фрэнк пытался обрисовать ситуацию парням из ФБР, рискуя сойти за сумасшедшего, мне не оставалось ничего другого, как жить обычной жизнью моей героини. Меня переполняло радостное, беззаботное, отчаянное ощущение, словно школьницу, решившую забить на занятия в лучший весенний денек, и знающую, что в это время ее класс препарирует лягушек.

Во вторник я вернулась в колледж. Хотя возможностей облажаться имелось огромное количество, я ждала этого дня с нетерпением. Мне всегда нравился Тринити-колледж. В его благородном сером камне, красном кирпиче, булыжной мостовой — несколько веков истории. Проходя по Фронт-сквер, невольно ощущаешь незримое присутствие минувших поколений школяров, чувствуешь, как и твой невидимый след добавляется к эфемерному архиву, чтобы сохраниться в нем навсегда. Наверное, я бы тоже, как та четверка, превратилась в «вечного студента» — если бы какая-то сволочь не решила, что мне не место в колледже. Вместо этого — возможно, именно из-за той самой сволочи — я стала работать в полиции. Мне нравилось думать о том, что вот теперь цикл завершился, что случившееся вернуло меня сюда — востребовать несправедливо утраченное. Меня переполняло ощущение некоей отложенной победы, одержанной вопреки всем обстоятельствам.

— Имей в виду, — сказала Эбби, пока мы тряслись по дороге в машине, — что по колледжу ходят самые невероятные слухи. Одни говорят о сорвавшейся сделке с «коксом», другие — что ты из-за денег вышла замуж за какого-то нелегального иммигранта и пыталась его шантажировать, третьи — что тебя отделал бывший бойфренд, только что вышедший из тюрьмы, куда угодил по твоей же милости за то, что тебя избивал. В общем, я предупредила.

— Скажу больше, — добавил Дэниел, объезжая похожий на танк джип, занимавший сразу две полосы, — намекают даже, что это мог быть кто-то из нас — как один, так и вся наша компания. Комбинации называются самые разные. Конечно, в лицо нам никто ничего не скажет, но, как я понимаю, есть люди, которые именно так и считают. — Свернув к въезду на стоянку Тринити, он предъявил документы охраннику. — Если будут вопросы, что думаешь отвечать?

— Еще не решила, — улыбнулась я. — Может, скажу, что я тайная наследница царского трона и пострадала от рук других претендентов. Вот только насчет трона еще не определилась. Похожа я на одну из Романовых?

— Определенно, — оживился Раф. — У них у всех был скошенный подбородок. Так что сойдешь.

— Только без гадких намеков, не то я всем расскажу, что это ты бегал за мной с ножом, накачавшись всякой дрянью.

— Не вижу ничего смешного, — буркнул Джастин.

Свою машину он не взял; по всей видимости, они решили держаться вместе, хотя бы сейчас, так что он сидел на заднем сиденье вместе со мной и Рафом, подушечками пальцев снимал пылинки с бокового стекла, после чего вытирал руки носовым платком.

— Да уж, — произнесла Эбби, — на прошлой неделе нам точно было не до смеха. Но теперь, когда ты вернулась… — Обернувшись, она наградила меня улыбкой. — Грудастая Бренда спрашивала у меня — ну, ты знаешь ее заговорщицкий шепоток, — правда ли, что — цитирую — «они там малость заигрались». Я ее просто послала, а теперь вот думаю: может, стоило ее порадовать?

— Что меня больше всего поражает в ней, — сказал Дэниел, открывая дверцу, — так это ее уверенность в том, что мы что-то утаиваем. Посмотрел бы я на нее, окажись она на нашем месте!

Мы вышли из машины, и я впервые поняла, что именно имел в виду Фрэнк, говоря об отношении этой четверки к чужакам. Мы шли по длинной дорожке мимо спортивных площадок, и я чувствовала, как в их поведении что-то меняется. Изменение едва уловимое, но отчетливое — так вода у вас на глазах превращается в лед: они придвинулись друг к другу, сомкнули ряды и теперь шагали нога в ногу, плечом к плечу, с гордо поднятой головой, развернув плечи, с бесстрастным выражением на лицах.

Когда мы наконец достигли учебного корпуса, в котором расположен гуманитарный факультет, они уже представляли собой прочную баррикаду, твердую как алмаз. Всю ту неделю в колледже, каждый раз, стоило кому-то любопытному бросить в мою сторону пристальный взгляд или завести разговор — обычно во время перерывов, когда мы, взяв чай, собирались вместе почитать газеты, — как вокруг меня этакой римской «черепахой» — не хватало только щитов — вырастали четверо друзей. Четыре пары невозмутимых, немигающих глаз в упор смотрели на назойливого нахала до тех пор, пока тот не ретировался. Главной проблемой оставались ходившие по колледжу слухи; даже грудастая Бренда, которая в один прекрасный момент нависла над моим рабочим столом, в конце концов спросила, не найдется ли у меня запасной ручки.

Диссертация Лекси оказалась куда интереснее, нежели я полагала. Та обрывочная информация, которой снабдил меня Фрэнк, касалась в основном сестер Бронте, сумасшедшей Керрер Белл, спасавшейся от скромницы Шарлотты. Не самое приятное чтиво в данных обстоятельствах, но вполне ожидаемое. То же, над чем работала Лекси незадолго до смерти, оказалось куда увлекательнее: Рип Корелли, автор знаменитой «Она привыкла сражать наповал», на поверку оказался библиотекаршей из Огайо по имени Бернис Мэтлок, особой высоконравственной, однако строчащей в свободное от работы время низкопробное, бульварное чтиво. Мне определенно начинало нравиться то, как у Лекси работала голова.

Меня беспокоило, как бы ее научный руководитель не потребовал от меня чего-то такого, что не лишено академического смысла, — уж кем-кем, а дурой Лекси не была: ее опус показался мне толковым, оригинальным и хорошо продуманным, — я же много лет не бралась за перо. В общем, встречи с научным руководителем я боялась как огня. Студенты, у которых Лекси вела занятия, разницы не заметили бы — когда тебе восемнадцать, те, кому за двадцать пять, неотличимы друг от друга и от стенки тоже. Тот же, с кем она кучу времени проводила в беседах с глазу на глаз, вполне мог заподозрить неладное.

Впрочем, встреча с ее научным руководителем меня успокоила. Худощавый, мягкий, по-профессорски рассеянный. Этот, как он выразился, «прискорбный случай» подействовал на него до такой степени, что бедняга не мог даже смотреть в мою сторону и в конце концов заявил, что я могу потратить на восстановление сил столько времени, сколько потребуется, а о сроках сдачи работы и вовсе пока не думать. Ну ладно, придется проторчать пару-тройку недель в библиотеке, выискивая информацию о крутых сыщиках и взбалмошных старушенциях.

По вечерам меня ждал дом. Мы занимались им практически каждый день, иногда по часу-два, иногда минут по двадцать: отчищали лестничные пролеты, перебирали коробки, где дядя Саймон хранил свой хлам, по очереди залезали на приставную лестницу — заменить перегоревшие лампочки. Самая грязная работа — оттирание пятен с унитазов — делалась с тем же тщанием, что и самая интересная; эти четверо относились к дому, словно то был некий удивительный музыкальный инструмент типа скрипки Страдивари, припрятанный кем-то давным-давно. И вот теперь его наконец обнаружили и реставрировали с тихим восторгом и безграничной любовью. Никогда, наверное, я не видела Дэниела в таком прекрасном расположении духа: лежа на животе на полу кухни, в старых, потерявших вид брюках и шотландской рубашке, он красил плинтус, смеясь над какой-то забавной историей, которую рассказывал Раф, а Эбби, склонившись над ним, невольно щекотала его щеку своим конским хвостиком.

Я обратила внимание на одну деталь: мы никогда не прикасались друг к другу в колледже. В доме это случалось постоянно: то Дэниел погладит Эбби по голове, проходя мимо ее стула; то рука Рафа ляжет на плечо Джастину, когда они рассматривают очередную находку; то Эбби устроится поудобнее в просторном кресле-качалке на коленях у меня и Джастина; то ноги Рафа переплетутся с моими, когда мы читаем у камина. Фрэнк, что было в его духе, отпускал язвительные шуточки то про оргии, то про голубых, да я и сама постоянно была начеку (беременность Лекси не давала мне покоя), однако ожидала чего угодно, только не этого. Их отношения оказались гораздо более странными и сильными: они были совершенно лишены границ, по крайней мере в обычном для большинства людей понимании. В среднестатистическом доме, когда люди живут вместе под одной крышей, борьба за место под солнцем — обычное дело: вечные споры из-за того, кто распоряжается телевизионным пультом или чем считать хлеб — общим или же частным достоянием (подружка Роба по три дня с ним не общалась, если он брал ее масло).

Наша четверка жила по абсолютно иным правилам: насколько я смогла понять, в доме все, за исключением — слава Богу! — нижнего белья, принадлежало всем и каждому. Эти ребята могли напялить на себя первое попавшееся, что висело на вешалке, без разбора; я так и не смогла уяснить для себя, какие футболки официально принадлежали Лекси, а какие — Эбби. Они вырывали друг у друга из тетрадей листы, хватали тосты с ближайших к ним тарелок, пили из тех стаканов, которые попадались под руку.

Фрэнку об этом я не докладывала — он бы перешел от ехидных комментариев насчет оргий к туманным намекам про коммунистическую угрозу. К тому же такое положение вещей лично мне нравилось. Веяло от него чем-то теплым и основательным — чем именно, сказать затрудняюсь. В платяном шкафу слева от дяди Саймона висела большая зеленая куртка из водоотталкивающей ткани — она принадлежала всякому, кто выходил на улицу в дождь. В первый раз отправляясь в ней на прогулку, я ощутила странное, пьянящее возбуждение — словно девчонка, что впервые держится за ручки с симпатичным ей мальчиком.

Был четверг, когда я наконец-таки поняла, в чем тут дело. Близилось лето, дни становились все длиннее, стоял чудесный, ясный и теплый, вечер, и после ужина мы, захватив бутылку вина и тарелку с бисквитным тортом, расположились на лужайке. Я сплела из маргариток браслет и пыталась закрепить его на запястье. К тому времени я уже отказалась от трезвого образа жизни — он шел вразрез с характером Лекси. Смешивая антибиотики и спиртное, я, конечно, рисковала — вернее сказать, прикрывала тылы на случай отступления, а такой момент рано ли поздно наступит, — но пока пребывала умиротворенной и счастливо-пьяной.

— Еще кусочек торта дашь? — попросил Раф, слегка подтолкнув меня ногой.

— Сам возьми. Я занята.

Одной рукой закрепить на руке браслет не получилось, и сейчас над ним пыхтел Джастин.

— Не кажется тебе, что ты ужасная лентяйка, а?

— Кто бы говорил. — Я завела одну ногу за голову — совсем как девочка-гимнастка (я ужасно гибкая!) — и показала Рафу язык. — Я активная и здоровая, можешь сам убедиться.

Раф лениво приподнял бровь:

— Я возбудился.

— Да ты просто извращенец какой-то, — произнесла я с максимальным для этой позы достоинством.

— Живо прекрати! — одернула меня Эбби. — Не дай Бог, разойдутся швы, и как мы потом, будучи под градусом, повезем тебя в «неотложку»?

Черт, совершенно вылетело из головы! Я решила было изобразить испуг, но тут же отказалась от этой мысли. Вечернее солнце, трава, приятно щекотавшая босые ноги, а возможно, и выпитое вино сделали из меня пофигистку. Давно я не чувствовала себя так легко, и, главное, это мне определенно нравилось. Я повертела головой, пытаясь взглядом отыскать Эбби.

— С ними все в ажуре. Мне даже не больно.

— Ну да, не больно, потому что до сих пор ты не пыталась завязать себя в узел, — сказал Дэниел. — Будь умницей и больше так не делай.

Обычно я не люблю, когда со мной разговаривают менторским тоном, но сейчас почему-то и не подумала возражать.

— Да, папуля, — промурлыкала я и попробовала вернуть ногу в прежнее положение, но потеряла равновесие и рухнула прямо на Джастина.

— Ох, слезь с меня! — Он без особого энтузиазма хлопнул меня по попе. — Господи, сколько же ты весишь?

Немного повертевшись, я улеглась поудобнее и, положив голову ему на колени и прищурившись, уставилась вверх, на заходящее солнце. Джастин пощекотал мне в носу травинкой.

Вид у меня довольной жизнью — по крайней мере я надеялась, что так оно и есть, — но в голове роились мысли. Только сейчас — да, папуля — до меня дошло, что мне все это напоминает. Семью. Нет, не ту, что бывает в реальной жизни — хотя откуда мне знать? — а такую, какую можно встретить на страницах детских книжек и в старых телепостановках, где все друг друга любят, где никто никогда не стареет (начинаешь невольно задумываться о гормональном уровне актеров). Вот такую семью и составляла наша пятерка. Дэниел — сдержанный, но нежный глава семейства. Джастин и Эбби по очереди исполняли роли заботливой матери и великодушного старшего брата (сестры). Раф выступал в качестве угрюмого среднего сына-подростка. Лекси была капризной младшей сестренкой, которую то баловали, то поддразнивали.

Вероятно, о том, как живут настоящие семьи, они знали еще меньше, чем я. Господи, мне полагалось сразу заметить, что — помимо всего прочего — их объединяло: Дэниел вырос сиротой, Эбби воспитывалась у приемных родителей, Джастин и Раф из дому ушли сами, о Лекси как-ее-там-на-самом-деле что-то конкретное я сказать не могла, но была готова поспорить, что и у той отношения с предками были не самые лучшие. То же можно сказать и про меня. Сознательно или подсознательно, они собирали воедино любые крошечные обрывки, какие только сохранила их память, чтобы затем сложить из них собственную мозаику, модель того, какой, по их мнению, должна быть семья, а затем поместили в нее и самих себя.

Четверым из них, когда они встретились, было примерно лет по восемнадцать. Я наблюдала за ними из-под ресниц — вот Дэниел держит бутылку на весу, проверяя, осталось ли вино, Эбби щелчками сгоняет с тарелки с остатками торта муравьев — и пыталась представить, кем бы они стали, не сведи их жизнь когда-то вместе.

Воображение рождало самые невероятные сценарии, но все они моментально проносились мимо, не успевая оформиться в голове во что-то конкретное. В конце концов я забила на это дело — не в том я состоянии, чтобы пытаться точно их для себя сформулировать и обобщить. Могут пару часиков и подождать, подумала я, до вечерней прогулки.

— Мне тоже плесни немного, — попросила я Дэниела, протягивая стакан.

— Ты что, пьяная? — спросил Фрэнк, когда я ему позвонила. — Мне показалось, ты была слегка под кайфом.

— Расслабься, Фрэнки. Ну пропустила пару стаканчиков вина за ужином. Почему сразу — пьяная?

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Вам, конечно, никто не мешает устроить себе небольшой расслабон, почему бы и нет, но я не хочу, чтобы ты воспринимала это как отдых. Твое дело — постоянно быть бдительной.

Я брела по ухабистой дороге, вверх по холму от разрушенной хибарки. Я много размышляла над тем, как и почему Лекси в конечном итоге занесло именно туда. Мы все приняли на веру тот факт, что она искала убежище и не смогла добраться до Уайтторн-Хауса или деревни — либо потому, что с той стороны пришел убийца, либо потому, что быстро теряла силы и пыталась укрыться в ближайшем известном ей месте. У Н. были свои планы. Если исходить из того, что Н. — человек, а не паб, не радиопередача и не карточная игра, то они должны были где-то встретиться, а так как в дневнике Лекси никаких указаний на конкретный пункт не имелось, я сделала вывод, что они имели обыкновение встречаться в одном и том же месте.

Свидания проходили скорее по вечерам, нежели по утрам, и разрушенный дом в этом плане представлялся идеальным вариантом: удобно, никто не видит, есть где укрыться от дождя и ветра, гарантия того, что никто не подкрадется незаметно. Вполне вероятно, что именно туда Лекси и направлялась в тот вечер; туда же она бросилась — возможно, на автопилоте — и после того как Н. подкараулил ее, или же, наоборот, потому что рассчитывала застать его там в надежде на то, что он окажет ей помощь.

Зацепка, конечно, хиленькая, но где взять лучше? По большей части во время вечерних вылазок я болталась поблизости от заброшенного домишки в надежде, что Н. когда-нибудь вновь там объявится и подтвердит тем самым мою версию. Сейчас я находилась на самом удобном участке дороги: разговаривая с Фрэнком или Сэмом, держала в поле зрения все подходы к моей развалюхе, а сама в случае необходимости могла спрятаться за росшими у дороги деревьями. Кроме того, место тут глухое, заброшенное. Не похоже, чтобы мои телефонные разговоры подслушал какой-нибудь фермер и явился по мою душеньку со своим верным дробовиком.

— Бдительность — мое второе имя, — сказала я. — Кстати, хотелось бы кое-что у тебя узнать. Напомни-ка: дядюшка Дэниела умер в сентябре?

В трубке Фрэнк зашелестел бумагами — либо взял дело с собой домой, либо он все еще на работе.

— Третьего февраля. Дэниел получил ключи от дома десятого сентября. Несколько месяцев ушло на утверждение завещания. Зачем тебе это?

— Не мог бы ты выяснить, как умер старикан и где эти пятеро находились в тот день? Да, кстати, а почему так долго шло утверждение завещания? Когда бабуля оставила мне тысчонку, я ее получила уже через полтора месяца.

Фрэнк присвистнул.

— Ты на что намекаешь? Что они сообща кокнули дядюшку Саймона из-за дома? А потом у Лекси сдали нервы?

Я вздохнула и пригладила волосы. Как бы лучше ему объяснить?

— Не совсем так. Вернее, совсем не так. Но понимаешь, Фрэнк, у них какая-то патологическая привязанность к дому. У всей четверки. Они все, а не только Дэниел, говорят о нем как о своем. Нужно поставить стеклопакет, нужно что-то делать с садом, нужно то, нужно се… Глядя на них, можно подумать, что у них имеются какие-то общие планы, что они намерены все вместе жить в этом доме до конца своих дней и потому готовы потратить годы на его переделку.

— Ах вот ты о чем, — снисходительно произнес Фрэнк. — Не бери в голову. Просто они молодые. В этом возрасте все считают, что однокурсники и совместная жизнь — на веки вечные. Увидишь, через несколько лет каждый обзаведется домиком где-нибудь в пригороде и будет по воскресеньям ездить отовариваться в магазин «Все для дома».

— Ну, не так уж они и молоды. К тому же ты и сам их слышал: они буквально помешаны на доме и друг на друге. Ничего другого в их жизни просто нет. Не похоже, что они намеренно избавились от дядюшки, хотя кто знает. Нам ведь всегда казалось, что эти четверо что-то скрывают, разве нет? Что-то здесь не так, что неплохо бы выяснить.

— Тут я с тобой абсолютно согласен, — сказал Фрэнк. — Будем копать. Не хочешь услышать, чем я сегодня занимался?

Судя по голосу, он был чем-то взволнован: Фрэнка не так-то легко вывести из равновесия.

— Выкладывай, не тяни резину! — воскликнула я, сгорая от нетерпения.

Ага, а теперь, похоже, волнение сменилось широченной ухмылкой.

— ФБР обнаружило отпечатки пальцев нашей девочки.

— Да ладно тебе! Так быстро?

Парни из ФБР всегда готовы прийти нам на помощь, но такой прыти я от них не ожидала.

— У меня есть друзья там, где надо.

— Отлично. Ну и кто же она?

Сама не знаю почему, но ноги вдруг стали будто ватные. Пришлось прислониться к дереву.

— Мэй-Рут Тибодо. Место рождения — Северная Каролина, дата — 1975 год. Объявлена в розыск в октябре 2000 года. За кражу автомобиля. Совпали и фото, и отпечатки.

Сердце застучало быстрее.

— Кэсси? — вновь услышала я голос Фрэнка. Он щелкнул зажигалкой. Затянулся. — Ты еще на связи?

— Куда я денусь? Мэй-Рут Тибодо, — произнесли мои губы, а по спине пробежал холодок. — Что нам о ней известно?

— Так, мелочевка. Никакой информации до 1997 года, когда она приехала в Роли из какой-то дыры. Сняла дешевенькую квартиру в одном из местных гадючников и устроилась официанткой в круглосуточную забегаловку. Похоже, какое-то образование у нее имелось, раз ее взяли в аспирантуру в Тринити, но нельзя исключать и того, что она самоучка либо обучалась на дому. Приводов в полицию не зарегистрировано. — Фрэнк сделал еще одну затяжку. — Вечером десятого октября 2000 года она одолжила у жениха машину, якобы чтобы доехать до работы. Больше ее никто не видел. Пару дней спустя женишок явился в полицию с заявлением о ее исчезновении. Копы его озабоченности явно не разделяли — посчитали, что она просто смотала удочки. Так, надавили на парня маленько, на случай если он сам же ее укокошил, а тело где-то припрятал, но у него имелось железное алиби. Тачка всплыла в Нью-Йорке, в декабре 2000 года, на долгосрочной парковке в аэропорту Кеннеди.

Прохиндей явно был очень собой доволен.

— Ты молодчина, Фрэнк, — сказала я автоматически. — Отличная работа.

— Рад стараться. — Фрэнк попытался изобразить скромность.

Итак, она была всего на год моложе меня. Пока я играла с камешками под весенним дождиком в саду у нас в Уиклоу, она росла, как придорожный цветок, в маленьком жарком городишке, бегала босиком в лавчонку за содовой, тряслась по ухабам на заднем сиденье какого-нибудь пикапа, и так, пока однажды не заполучила ключи от автомобиля и… была такова.

— Кэсси?

— Слушаю.

— Мой кореш постарается нарыть еще какую-нибудь ценную информацию, типа не нажила ли она там себе серьезных врагов — таких, которые могли бы попробовать отыскать ее здесь.

— Разумно. — Я пыталась собраться с мыслями. — Такие сведения мне были бы кстати. Как звали ее жениха?

— Брэд или Чэд — что-то такое типично американское. — Шуршание бумаги. — Мой приятель сделал пару звонков и выяснил: за последние месяцы ее дружок ни разу не прогулял работу. Ни единого шанса, что он сгонял за океан и прирезал свою зазнобу. Чэд Эндрю Митчелл. Зачем тебе это?

Не Н.

— Да так, просто поинтересовалась.

Фрэнк ждал объяснений, но в игре в молчанку мне почти нет равных.

— Что ж, дело твое, — произнес он в конце концов. — Буду держать в курсе. Может, это ничего и не даст, но все-таки хорошо, что у нас есть ее настоящее имя — будет от чего отталкиваться. Надеюсь, это поможет тебе составить о ней более определенное впечатление.

— О да. Уже помогло, — заверила его я.

И покривила душой. Попрощавшись с Фрэнком, я еще долго стояла, прислонившись спиной к дереву, глядя, как очертания сторожки то тускнеют, то вновь вырисовываются на фоне неба, по мере того как луна то исчезала, то вновь возникала из-за пробегавших по небу облаков, и думала про Мэй-Рут Тибодо. Теперь, когда к ней вернулись ее имя, ее город, ее жизнь, она превратилась для меня в реального человека — не то что та тень, плод нашей с Фрэнком фантазии. Когда-то она была жива. И за неполные тридцать лет ее жизни мы вполне могли встретиться с ней лицом к лицу.

В какой-то момент я вдруг ощутила, что мне давно уже полагалось обо всем догадаться, что, несмотря на разделявший нас океан, я, отрываясь от своих камешков, учебников или тетрадок, порой ощущала ее присутствие, словно кто-то окликал меня. Мэй-Рут преодолела разделявшие нас тысячи миль и даже успела примерить на себя, словно сестрино поношенное пальто, мое старое имя, как будто стрелка компаса вела ее сюда и она почти, почти дошла. Она была близко, всего в нескольких автобусных остановках. Если бы я знала, если б только я знала раньше, я бы сделала этот последний шаг и нашла ее.

Единственная тень, омрачившая нашу жизнь на той неделе, пришла из другого, внешнего мира. В пятницу вечером мы резались в покер — они вообще часто играли в карты, до поздней ночи, обычно в техасский покер или «сто десять», иногда, если желающих сразиться набиралось лишь двое, — в пике. Ставки делались потускневшими десятипенсовиками, коих оказалось полным-полно в огромной жестяной банке, найденной кем-то на чердаке. Впрочем, четверка относилась к игре крайне серьезно: перед первой раздачей каждый получал в свое распоряжение одинаковое количество монет, и если уж у кого-то они заканчивались, он выбывал из игры окончательно и бесповоротно — и никаких вам «одолжите мне хоть сколько-то». Продулся — ступай вон. Лекси, как и я, была довольно-таки приличный игрок: ее ставки не всегда бывали продуманными, но непредсказуемость частенько была ей только на руку, особенно при крупном пуле. Победитель получал право выбирать меню на следующий ужин.

В тот вечер мы слушали Луи Армстронга. Дэниел притащил из супермаркета огромный пакет «доритос» и к ним три разных соуса, чтобы никто не жаловался. Мы передавали по кругу щербатые миски, пытаясь тем самым отвлечь друг друга от игры. Лучше всего подобная тактика срабатывала в отношении Джастина: тот полностью терял концентрацию при одной лишь мысли о том, что кто-то может стянуть со стола его любимую сальсу. Я как раз обставила Рафа — имея слабую карту, он неизменно тянулся за соусом, когда же ему приходила сильная комбинация, швырял чипсы в рот пригоршнями (вывод: никогда не играй в покер с детективом!) — и торжествовала победу, когда запищал его сотовый. Откинувшись назад на стуле, он сгреб с книжной полки трубку.

— Слушаю вас, — произнес он и показал мне средний палец.

Тут его стул вернулся в начальное положение, а лицо переменилось, застыло высокомерной каменной маской, какую он обычно натягивал на себя в колледже и в кругу незнакомых людей.

— Здравствуй, папа, — произнес он.

Остальные тут же придвинулись ближе. Казалось, воздух в комнате сгустился, стал упругим и плотным — это остальные плечом к плечу встали за его спиной. Я сидела рядом с Рафом и потому слышала все, что изрыгала из себя трубка: «…Появилась работа… начало карьеры… еще не передумал?..»

Ноздри у Рафа пришли в движение, словно откуда-то потянуло неприятным запашком.

— Меня это не интересует, — отчетливо произнес он.

В ответ последовала длинная тирада, и он закрыл глаза. Услышанного было достаточно, чтобы понять: круглосуточное чтение каких-то там пьесок — занятие, недостойное настоящих мужчин, у некоего Брэдбери есть сын, уже заработавший свой первый миллион, а Раф лишь понапрасну коптит небо.

Он держал телефон двумя пальцами, в нескольких сантиметрах от уха.

— Да брось ты трубку, я тебя умоляю! — прошептал Джастин. На лице его появилась болезненная гримаса. — Просто брось трубку!

— Он не может, — мягко сказал Дэниел. — И хотел бы, но… этот день еще не настал.

Эбби пожала плечами:

— Что ж… Пусть сам решает.

Ловким движением перекинув колоду из одной руки в другую, она начала сдавать карты на пятерых. Дэниел наградил ее улыбкой и вновь придвинул стул к столу — мол, я-то играть готов, а он?

Трубка трещала, не умолкая ни на секунду; слово «тупица» вылетало из нее с завидным постоянством и в самых разнообразных контекстах. Казалось, Раф противостоял порывам штормового ветра — плотно сжатые губы, выпяченная вперед челюсть. Джастин дотронулся до его руки; глаза Рафа широко распахнулись, и он посмотрел на нас; лицо его было сплошь в багровых пятнах.

Все, кроме него, уже сделали свои ставки. Мне пришла сущая мелочь — разномастные семерка и девятка, — но я нутром чувствовала, что остальным сейчас не до игры. Они пытались вернуть себе Рафа, и тот факт, что я тоже в этом участвую, возбуждал и опьянял до боли. На какую-то долю секунды я подумала о Робе — когда О'Келли задавал мне взбучку, тот всегда под столом касался меня ногой, успокаивал. Помахав картами у Рафа под носом, я, с набитым ртом, прочавкала:

— Делай ставку.

Он моргнул. Приподняв бровь, я одарила его самой лучезарной улыбкой Лекси и прошептала:

— Или пасуй, или я снова надеру тебе задницу.

Застывший взгляд уступил место чуть более осмысленному. Изучив свои карты, Раф осторожно положил телефон на полку рядом с собой и добавил свой десятипенсовик к нашим.

— Потому что мне нравится то, чем я занимаюсь, — сказал он в трубку.

Голос его звучал ровно, а вот багровый румянец злости никуда не делся.

Подбодрив Рафа легкой улыбкой, Эбби развернула веером на столе три карты и медленно их перевернула.

— Лекси явно поймала стрит. — Джастин подозрительно уставился на меня. — Этот взгляд мне знаком.

Трубка уже угрохала на Рафа кучу денег и, судя по всему, закругляться не собиралась.

— Не стрит, — сказал Дэниел. — Возможно, у нее что-то и есть, но только не стрит. Отвечаю.

До стрита мне было как до луны, да это в принципе никого и не волновало. Сбрасывать карты никто не собирался, гораздо больше всех интересовало, когда же Раф закончит разговор. Трубка продолжала талдычить о Настоящей Работе.

— Другими словами, о работе в каком-нибудь офисе, — пояснил нам Раф. Он сидел так прямо, что, казалось, у него окаменел позвоночник. — Возможно, когда-нибудь в будущем… Ты ведь знаешь, я командный игрок… Ну… если работа будет приятной и несложной, а офис с окном. Или я высоко беру? Как ты считаешь? — спросил он в трубку и, повернувшись к Джастину, добавил, беззвучно шевеля губами: — Удваиваю.

Трубка — на том ее конце, по-видимому, почувствовали себя каким-то образом оскорбленными — выплеснула что-то воинственное по поводу амбиций и что Рафу, мол, давно пора начать жить в реальном мире.

— Ага, — произнес Дэниел, отрывая взгляд от своей стопки монет. — Вот концепция, которая всегда приводит меня в полный восторг: реальный мир. Лишь очень небольшая часть человечества употребляет этот термин, вы не заметили? По мне, так то, что все живут в реальном мире, совершенно очевидно: мы все дышим реальным кислородом, едим реальную пищу, земля у нас под ногами одинаково прочна для всех. Но большинство людей определенно имеют гораздо более узкое определение реальности, что лично я нахожу крайне загадочным. Более того, им свойственно прямо-таки патологическое желание привести всех остальных в полное соответствие с этим определением.

— Это все зависть. — Изучив свои карты, Джастин подкинул два десятипенсовика в общий котел. — Как говорится, зелен виноград.

— Никто, — произнес Раф в трубку, жестом попросив нас помолчать. — Телевизор. Я только и делаю, что смотрю мыльные оперы, сосу леденцы и строю планы по подрыву социальных устоев.

Последней пришла девятка, что по крайней мере дало мне пару.

— Ну, в отдельных случаях зависть играет свою роль, — продолжал Дэниел, — но отец Рафа, если даже половина из сказанного им правда, может позволить себе жить какой угодно жизнью, в том числе и нашей. Чему ему завидовать? Нет, я считаю, что корни подобных умонастроений лежат в пуританской морали: упор на встроенность в жесткую иерархическую структуру, элемент ненависти к себе самому, страх перед удовольствиями, искусством — всем тем, что не поддается жесткой регламентации. Я всегда задавался вопросом, как получается, что такая парадигма начинает противоречить… нет, не добродетели, а самой реальности. Ты не мог бы включить громкую связь, Раф? Интересно послушать, что он на это скажет.

Глаза у Рафа чуть не вылезли из орбит; он замотал головой из стороны в сторону, что могло означать лишь одно: «С ума сошел, что ли?» Дэниел притворился, что не понял его знаков. Остальные из последних сил старались сдержать дурашливые смешки.

— Разумеется, — учтиво произнес Дэниел, — если ты настаиваешь… Что тут смешного, Лекси?

— Придурки, — закатив глаза к потолку, вполголоса произнес Раф, одной рукой указывая на трубку, а другой — на Дэниела и всю нашу компанию. Наше трио зажимаю ладонями рты, чтобы не расхохотаться в голос. — Со всех сторон одни ненормальные. За что мне такое наказание? Может, я в чем-то провинился в прошлой жизни?

Трубка, явно выйдя на финишную прямую, сообщила Рафу, что ему следует подумать об Образе Жизни.

— Ведрами лакать шампанское в Сити, — перевел нам Раф, — и трахать секретаршу.

— Что, черт побери, у тебя там происходит? — прокричала трубка так громко, что Раф от изумления едва не упал со стула.

Джастин, не выдержав, издал что-то среднее между фырканьем и повизгиванием. Эбби откинулась на спинку стула, закусив костяшки пальцев, я же зашлась в таком приступе хохота, что была вынуждена с головой залезть под стол.

Трубка, выказывая явное неуважение к основам анатомии, обругала нас кучкой бездельников-хиппи с дерьмом вместо мозгов. К тому времени как я взяла себя в руки и немного отдышалась, Раф уже бросил на стол пару валетов, сорвав тем самым банк, и теперь потрясал в воздухе кулаком и довольно ухмылялся. И тут до меня дошло. Сотовый Рафа заорал всего в полуметре от моего уха, а я и не вздрогнула.

— Знаете, что это? — ни с того ни с сего сказала Эбби через несколько конов. — Это удовлетворенность.

— О чем ты? Я что-то пропустил? — спросил Раф, жадно пожирая глазами столбики десятипенсовиков перед Дэниелом.

— Я говорю о реальном мире. — Перегнувшись через меня, она придвинула пепельницу поближе. — Наше общество построено на неудовлетворенности: люди хотят все большего, и большего, и большего, постоянно выказывая недовольство своим жилищем, телом, внешностью, одеждой — всем. Исходя из допущения, что таков основной жизненный принцип для любого из нас, делаем вывод: абсолютное удовлетворение потребностей невозможно. Если же ты совершенно счастлив, довольствуясь немногим, ты становишься опасен. Ты ломаешь все стереотипы, подрываешь устои экономики, ставишь под вопрос принципы, на которых зиждется общество. Вот почему отец Рафа выходит из себя, когда Раф говорит, что он счастлив там, где находится. С его позиций, мы все — ниспровергатели основ. Предатели.

— Думаю, ты во многом права, — сказал Дэниел. — Это не зависть, скорее страх. И ведь что примечательно. Во все исторические эпохи — даже сто, пятьдесят лет назад — именно недовольство считали главной угрозой обществу. В нем видели вызов естественному положению вещей, зло, которое любой ценой надлежало искоренять. Теперь его место заняла удовлетворенность. Странная инверсия.

— Мы революционеры, — радостно провозгласил Джастин, обмакнув «дорито» в соус; вид у него был феноменально нереволюционный. — Никогда не думал, что это так легко.

— Мы партизаны-подрывники, — не удержавшись, добавила я.

— Шимпанзе, вот ты кто. — Раф бросил на середину стола три монеты.

— Ага, но шимпанзе довольная, — улыбнулся мне Дэниел. — Ты ведь довольна жизнью?

— Если Раф перестанет лопать мой чесночный соус, я буду самой довольной шимпанзе во всей Ирландии.

— Отлично, — кивнул в ответ Дэниел. — Именно это я и хотел услышать.

Сэм любознательностью не отличался. «Как дела?» — говорил он, когда я звонила ему поздно вечером, а когда отвечала: «Нормально», — сразу же переключался на другую тему. Сначала выплескивал на меня целый ушат новостей о своей части расследования: как идет проверка моих старых дел, как они шерстят всех известных полиции нарушителей правопорядка, студентов и профессоров Тринити. Правда, с каждым днем он становился все более скупым на слова, что означало лишь одно: расследование заходит в тупик.

Дело кончилось тем, что Сэм, вместо того чтобы поведать мне о работе, завел разговор о посторонних вещах. Пару раз заезжал ко мне домой — проветрить комнату и чтобы соседи не подумали, что в ней никто не живет. Соседская кошка окотилась в углу сада, а ужасная миссис Молоуни с нижнего этажа разразилась гневной тирадой по поводу его машины, заявив, что ставить автомобили у дома дозволяется лишь жильцам. Черт, забыла предупредить, но та моя жизнь осталась как будто за тысячи миль отсюда, в каком-то хаотичном, давно канувшем в небытие мире — даже мысль о ней утомляла донельзя. Иногда до меня не сразу доходило, о ком он говорит.

Лишь однажды, в субботу вечером, Сэм поинтересовался жизнью моих новых соседей. Я позвонила ему с моего коронного наблюдательного пункта, прислонившись спиной к живой изгороди, не спуская глаз со сторожки. Микрофон я обернула найденным в комнате Лекси толстым носком, и теперь на груди у меня возвышался соблазнительный третий холмик. Эта нехитрая операция вселяла уверенность в то, что Фрэнк и его шайка разберут в лучшем случае десятую часть нашего разговора.

И все же я старалась говорить как можно тише. Едва выйдя за ворота, я почувствовала, что кто-то идет следом. Ничего конкретного, ничего такого, что нельзя было бы объяснить порывами ветра, игрой теней и вечерними сельскими звуками, — просто по шее, в том месте, где череп соединяется с позвоночником, пробежал слабый электрический разряд — такое бывает, когда спиной ощущаешь на себе чей-то взгляд. Призвав на помощь всю силу воли, я с трудом подавила желание резко обернуться: если там действительно кто-то есть, пусть не знает, что его засекли, — по крайней мере до тех пор, пока я не решу, что предпринять.

— А в паб вы ходите? — спросил Сэм.

Он что, издевается, что ли? Уж кто-кто, а Сэм был в курсе всех моих передвижений. По словам Фрэнка, он каждое утро специально приезжал на работу к шести, чтобы прослушать пленки. Хотела сказать какую-нибудь колкость, но сдержалась — не тот момент.

— Во вторник, после занятий, мы с Рафом и Джастином заезжали в «Баттери», — ответила я как можно спокойнее. — Припоминаешь?

— Я имел в виду местный, тот, что в конце деревни, — как там его… «У Ригана». Они что, там вообще не бывают?

Мы проезжали мимо этого заведения по дороге в колледж и обратно: небольшой, пришедший в упадок деревенский паб, втиснутый между газетным киоском и лавкой мясника; брошенные абы как у стены велосипеды по вечерам. Никто из четверых моих соседей по дому ни разу даже не заикнулся о нем.

— Не проще ли выпить дома, если уж очень хочется? — сказала я. — А так — пришлось бы тащиться через всю деревню, к тому же все, кроме Джастина, курят.

Пабы всегда были для ирландцев основным местом общения, но с тех пор как ввели запрет на курение, многие предпочитают пить, не выходя из дома. Лично мне этот запрет был в принципе по барабану (хотя я и не понимаю, почему, придя в паб, человек не может заняться разрушением собственного здоровья), но я все-таки соблюдаю законы. Ирландцы всегда воспринимали любые правила как посягательство на личную свободу, и то, что все вдруг резко и покорно, как овечки, отказались от многовековой привычки, заставляет меня с тревогой думать о том, уж не превращаемся ли мы в представителей какой-то другой нации. Швейцарцев, что ли.

В трубке послышался смех.

— Ты слишком долго жила в большом городе. Уверяю тебя, что «У Ригана» можно дымить, сколько хочешь — никто и бровью не поведет. К тому же паб не более чем в километре от вас, если идти напрямик. Немного странновато, что они туда не ходят, как ты думаешь?

Я пожала плечами:

— Они вообще странные. Не слишком общительные, если не заметил. А этот паб наверняка полный отстой.

— Возможно. — В голосе Сэма прозвучало сомнение. — Когда приходит твоя очередь покупать продукты, ты ходишь в «Даннс», правильно я понимаю? А остальные где затовариваются?

— Откуда мне знать? Джастин вчера ездил в «Маркс энд Спаркс»; где бывают Раф, Эбби и Дэниел, я не в курсе. Фрэнк сказал, что Лекси ходила делать покупки в «Даннс», так я туда и хожу.

— Как насчет газетных киосков? Кто-нибудь из вас туда наведывается?

Об этом я думала. В один из вечеров Раф бегал за сигаретами, но выходил через заднюю калитку, от которой дорога ведет к круглосуточной автозаправке на Ратовенской дороге, а не в Гленскехи.

— За то время, что я здесь, никто. Есть мысли?

— Да так, просто интересуюсь, — задумчиво произнес Сэм. — Теперь о деревне. Не мне тебе объяснять, что ты живешь в Большом доме. Так что наш Дэниел, можно сказать, барин. Сейчас практически никому до этого дела нет, но как-никак история… Просто хотел узнать, с этим никаких проблем?

Еще недавно, во времена наших дедов, в Ирландии пышным цветом цвела феодальная система: британские власти раздавали деревни англо-ирландским семьям в качестве своеобразных подарков, а те могли использовать землю и местное население как им заблагорассудится. С приходом независимости такая система изжила себя практически полностью. Кое-где еще оставались безвылазно сидевшие в четырех стенах эксцентричные старики. Они ютились в паре-тройке комнат, а большую часть своих владений вынуждены были открыть для туристов. Деньги небольшие, но на ремонт крыши хватало. Впрочем, таких можно было пересчитать по пальцам. Большинство Больших домов скупили корпорации. Во что только их не превращали — в отели, спа-салоны и тому подобное, — и мало кто помнил, чем они когда-то были. И все же там, где история ковырнула землю поглубже, люди ничего не забывали.

Как, например, здесь, в Уиклоу. На протяжении многих веков всего в нескольких десятках километров от того места, где я сейчас находилась, замышлялись мятежи и восстания. Эти холмы, так сказать, сражались на стороне партизан, скрывая их темными ночами от солдат, плохо ориентировавшихся в чужой местности; в крестьянские домишки вроде того, в котором умерла Лекси, приходила смерть, и они были обречены на запустение. Стоило британцам обнаружить хоть одного повстанца, как расстреливали всех попавшихся под руку. Подобного рода истории можно услышать в любой из местных семей.

Сэм был прав: я слишком долго жила в большом городе. Дублин осовременился до безобразия; все, что было раньше, начинает казаться старомодной неприличной шуткой. Я совсем забыла, каково это — жить там, где есть память. Сэм родом из деревни, из Гэлуэя, — он знает. Крайние окна сторожки заливал лунный свет, отчего та походила на дом с привидениями, скрытый от посторонних глаз и подозрительный.

— Не исключено, что были, — ответила я. — Только не знаю, имеют ли они отношение к нашему расследованию. Одно дело — провожать ребят из Большого дома косыми взглядами, когда они идут за газетами, и совсем другое — пырнуть кого-то из них ножом только за то, что бывший домовладелец плохо обошелся с твоей прабабушкой в 1846 году.

— Возможно, ты и права. Но я все-таки попробую что-нибудь разузнать — так, на всякий случай. Попытка не пытка.

Я отпрянула назад, к изгороди — по кустам как будто пробежала быстрая волна, словно кто-то поспешно уносит ноги.

— Перестань. По-твоему, здесь живут одни сумасшедшие?

Сэм ответил не сразу.

— Я так не сказал.

— Но имел в виду? Послушать тебя, получается, кто-то из местных убил Лекси за что-то, что сделали никак не связанные с ней люди сто лет назад.

Я и сама не знала, отчего вдруг заговорила как последняя стерва. Наверно, это дом на меня так повлиял. Мы угрохали на него кучу времени и сил — накануне чуть ли не весь вечер отдирали заплесневелые обои в гостиной, — и я уже немножко привязалась к нему. От одной мысли о том, что дом стал объектом чьей-то целенаправленной ненависти, внутри у меня полыхнуло.

— Там, где я вырос, — сказал Сэм, — есть одна семья. Перселлы. Их прадед или кто там еще был вроде как сборщиком арендной платы в давно забытые времена. Тем, кому платить было нечем, ссужал деньги под проценты, а потом требовал возмещения с их жен и дочерей, сама понимаешь каким образом, а когда они ему надоедали, просто выгонял. Кевин Перселл рос вместе с нами, и никто ему ничего не припоминал, но когда мы подросли и он начал встречаться с одной местной девушкой, парни собрались, заловили его и отдубасили по первое число. Никакие не психи, обычные ребята, и лично против Кевина ничего не имели. Он, кстати, ту девушку не обижал и вообще был хороший малый. Однако ж есть такое, что не забывается, как ни старайся и сколько бы времени ни прошло.

Листья у меня за спиной зашуршали, будто там что-то шевелилось, но когда я обернулась, все было тихо, как на картинке.

— Тут другое, Сэм. Кевин сам все начал, когда стал встречаться с той девушкой. Эти пятеро вообще ничего не делали. Они просто здесь живут.

Снова пауза.

— Может, уже этого достаточно. Я так, на всякий случай.

Голос его прозвучал немного растерянно.

— Тоже верно, — сказала я, успокаиваясь. — Ты прав, проверить стоит — не исключено, что замешан кто-то из местных. Извини, что нагрубила.

— Жаль, тебя тут нет, — неожиданно мягко добавил Сэм. — По телефону разговор не тот. То одно поймешь не так, то другое.

— Знаю, Сэм. Мне тоже тебя не хватает. — Я и вправду скучала по нему. Пыталась не думать — такие вещи только отвлекают, а это опасно, можно не только дело завалить, но и погибнуть, — но получалось плохо, особенно когда я оставалась одна и пыталась читать после долгого, утомительного дня. — Ничего, уже немного осталось. Несколько недель.

Сэм вздохнул.

— Меньше, если что-нибудь выяснится. Поговорю с Догерти и Бирном — посмотрим, что они скажут. А ты будь осторожна, ладно? Береги себя.

— Ладно, — пообещала я. — Держи меня в курсе. Спокойной ночи.

— И тебе тоже. Я тебя люблю.

Ощущение, что за мной наблюдают, щемящее чувство где-то чуть ниже затылка не только не проходило, но становилось сильнее. Или дело в затеянном Сэмом разговоре? Так или иначе, проверить не помешает. Звонок отца Рафа, рассказы Сэма, электрическая пульсация ночи — все это давило на нас, словно отыскивая слабые места, чтобы наброситься, нанести удар, и в какой-то момент я, позабыв, что и сама здесь чужая, едва удержалась, чтобы не крикнуть в темноту: «Уйдите! Оставьте нас в покое!» Я размотала носок, засунула вместе с телефоном за резиновый пояс и, включив фонарик на полную мощность, зашагала домой — легко и бодро, но без особой спешки.

В запасе у меня несколько приемов, как избавиться от преследователя, запутать, поймать в расставленную сеть или зайти ему в тыл, и хотя большинство их рассчитано на городские улицы, они вполне сгодятся и в условиях сельской местности. Я шла, постепенно прибавляя шаг, вынуждая преследователя делать то же самое. Оставаться при этом незамеченным он просто не мог. Потом резко свернула на другую тропинку, выключила фонарик, пробежала двадцать — тридцать метров, пролезла через кусты на заброшенное поле, затаилась, сжавшись в комок, и стала ждать.

Прошло минут двадцать. Ничего — ни шелеста листьев, ни хруста камешка под ногой. Если за мной кто-то следил, ему или ей было не занимать хитрости и терпения — мысль не самая приятная. Наконец я снова пролезла через кусты, осмотрелась — ни души ни в ту, ни в другую сторону, — отряхнула с одежды листья и поспешила к дому. Прогулки у Лекси растягивались примерно на час, и мне совсем не хотелось опаздывать, заставляя остальных нервничать. За верхушками деревьев на фоне неба возник тусклый свет — Уайтторн-Хаус. Слабое золотистое мерцание словно растворялось в тумане.

Я уже лежала в кровати с книгой, когда в дверь постучала Эбби: фланелевая пижама в красно-белую клетку, лицо блестит от косметического скраба, волосы распущены по плечам, — на вид лет двенадцать, не больше. Притворив плотно дверь, она села на кровать, подтянула ноги и обхватила колени.

— Можно вопрос?

— Конечно, — ответила я.

Знать бы только ответ.

— Ладно. — Эбби убрала за ухо прядку и еще раз взглянула на дверь. — Не знаю, с чего начать, а потому спрошу напрямик. Если захочешь, можешь сказать, что это не мое дело. Ребенок в порядке?

Вид у меня был наверняка еще тот, потому что по ее губам скользнула тень улыбки.

— Извини, если что не так. Я просто догадалась. В прошлом месяце ты перестала есть шоколад, а потом… в тот день… тебя вырвало, и я поняла…

Мысли уже неслись наперегонки.

— А ребята в курсе?

Эбби пожала плечами — точнее, просто дернула одним.

— Сомневаюсь. По крайней мере никто из них ничего не сказал.

Что еще ничего не значит. Один из них вполне мог знать. Допустим, Лекси поведала отцу о своих планах: оставить ребенка или сделать аборт — и он психанул. Так или иначе, Эбби особа глазастая и сделала верные выводы. И теперь пожирала меня взглядом в ожидании ответа.

— Ребенок не выжил, — сказала я, потому что так оно, по сути, и было.

Эбби кивнула:

— Мне очень жаль. Правда, Лекси. Или?..

Она подняла бровь.

— Ничего, все в порядке. Я и сама не знала, что с ним делать. Так оно даже проще.

Она снова кивнула, и я поняла, что дала правильный ответ. Эбби не удивилась.

— Ты им скажешь? Если хочешь, я сама…

— Нет. Не хочу, чтобы они знали.

Информация — страшное оружие, как говаривал наш Фрэнк. Факт беременности еще мог мне пригодиться, и я не собиралась отдавать его вот так запросто. Я вдруг поймала себя на мысли, что припасаю смерть ребенка будто гранату, а значит понимаю, во что ввязываюсь.

— Тоже правильно, — Эбби поднялась, поправила полу халата. — Захочешь поговорить, знаешь, к кому обратиться.

— А ты разве не хочешь узнать, кто отец? — спросила я.

Если роман Лекси не был тайной, меня могли ожидать серьезные неприятности, но я так не думала: Лекси не особенно распространялась насчет своей личной жизни. С другой стороны, если кто-то о чем-то и догадывался, то именно Эбби.

У двери она повернулась, повела плечом и бесстрастно заметила:

— Я думаю, ты сама скажешь, если захочешь.

Она ушла — арпеджио босых ног затихло на ступеньках лестницы, — а я отложила книгу и долго сидела, вслушиваясь в вечерние звуки. Мои соседи готовились ко сну. Кто-то пустил воду в ванной; Джастин, жутко фальшивя, что-то мурлыкал под нос; в комнате Дэниела скрипнули половицы. Постепенно звуки стихали, редели, растворялись в тишине. Я выключила лампу — Дэниел мог увидеть свет под дверью, а разговоров по душам на один вечер и без того пришлось достаточно. Глаза свыклись с темнотой, но различала я лишь громадину шкафа, горбатый туалетный столик да слабое отражение в зеркале, когда шевелилась.

Я старалась не думать о ребенке. Четыре недели, сказал Купер, полсантиметра — крохотный бриллиант, искорка света, проскользнувшая между пальцами, провалившаяся в трещинку и погасшая. Сердечко размером с песчинку, вибрирующее, как у испуганного колибри. Семя, заключавшее в себе миллионы возможностей…

В тот день… тебя вырвало…

Он уже заявлял о себе, утверждал себя, тянулся к ней своими тонюсенькими пальчиками. Не знаю почему, но мне он представлялся не новорожденным младенцем, а двух—трехлетним крепышом — плотненьким, голеньким, с темными завитками. Лица я не видела — с заливистым смехом он убегал от меня по залитой светом лужайке. Может, пару недель назад и Лекси сидела вот так же в постели, и ее мысленному взору представлялась та же картина.

А может, и нет. Я начала понимать натуру Лекси — жесткую, волевую, заточенную не столько на борьбу, сколько на сопротивление. Если она не желала ребенка, эта малюсенькая сияющая звездочка никогда бы не прочертила небосвод ее воображения.

Мне не давал покоя вопрос, собиралась ли она оставлять ребенка. Я так отчаянно хотела получить ответ, словно он, подобно ключу, открыл бы самую потайную дверцу, помог разгадать загадку. Запрет на аборты ничего не менял: каждый год десятки ирландских женщин совершают скорбное паломничество на пароме в Англию, возвращаясь домой еще до того, как их отсутствие успевают заметить. Никто на свете не мог помочь мне, даже сама Лекси скорее всего не определилась на все сто. Я чуть было не вылезла из постели, чтобы сбегать вниз и заглянуть в дневник — вдруг в первый раз я пропустила что-то важное, какую-то пометку в уголке страницы. Впрочем, не стоит; к тому же я точно знала, что ничего там нет.

Я долго сидела в постели в темноте, обхватив колени, и слушала дождь; батарейки впивались мне в ребра в том месте, где должна бы быть рана.

Дело было вечером. Кажется, в воскресенье. Парни с таким завидным воодушевлением и энергией передвигали мебель в гостиной и циклевали пол, что нам с Эбби ничего другого не оставалось, как предоставить их самим себе. Уединившись в свободной комнате, соседней с моей, мы с ней взялись за разборку завалов, оставшихся после старика Саймона. Я сидела на полу посреди обрезков ткани, выбирая те, что еще не успела побить моль. Эбби разгребала кучу жутких штор, то и дело приговаривая: «Хлам, хлам… выкинуть… или постирать? Господи, кто мог такое купить?» Внизу гудела циклевочная машинка, и вся эта атмосфера деловитости и относительного покоя напоминала мне убойный отдел в тихий денек.

— Ух! — Эбби подалась вдруг назад. — Ты только взгляни.

Она держала платье — зеленовато-голубое в белый горошек, с белым воротничком и поясом, рукавчики фонариком и пышная, солнце-клеш, юбка — такая взлетает, если в ней закружиться.

— Вот это да. — Я выбралась из груды тряпок и подошла поближе. — Оно чье, дядюшки Саймона?

— Вряд ли ему оно было бы впору, но можно проверить по снимкам в альбоме. — Эбби осмотрела находку со всех сторон. — Не хочешь примерить? Моль его вроде бы не тронула.

— Примерь сама. Ты же его нашла.

— Мне не подойдет. Посмотри… — Она поднялась, прикинула платье на себя. — Тут нужен кто-то повыше. А у меня талия будет на попе.

Эбби была ростом метр пятьдесят семь, о чем я постоянно забывала.

— И похудее меня, — добавила я, примеривая талию. — На мне оно точно лопнет.

— Или не лопнет. Ты вон как похудела, пока болела. — Эбби бросила платье мне на плечо. — Давай.

Я направилась к себе, чувствуя ее удивленный взгляд — Лекси наверняка тут же напялила бы платье. Увы, этого я позволить себе не могла. Оставалось надеяться, что нехарактерная застенчивость будет списана на нежелание демонстрировать бинты. Платье и впрямь оказалось впору. Я проверила, не высовываются ли где проводки, и встала перед зеркалом — разрумянившаяся, озорная, рисковая, готовая на что угодно.

— Что я тебе говорила, — сказала Эбби, когда я вошла в комнату, и, критически оглядев меня, перевязала пояс большим бантом. — Пойдем покажемся парням.

С криками: «Посмотрите, что мы нашли!» — мы сбежали по лестнице. Шум машинки смолк, ребята уже ждали нас.

— О, ты только посмотри! — воскликнул Джастин. — Какова малышка, а!

— Превосходно, — с улыбкой произнес Дэниел. — Превосходно!

Раф перекинул ногу через круглый табурет и, пробежавшись пальцами по клавишам, заиграл — что-то медленное, томительное, в ритме свинга. Эбби рассмеялась, затянула пояс потуже и, отойдя к пианино, запела.

Знавала я парней немало,

Но одинокая была.

Пока тебя не повстречала я…

Я и раньше слышала, как поет Эбби, но тогда она пела для себя, когда ей казалось, что ее никто не слышит. И вот теперь — голос, какой в наши дни услышишь редко: прекрасное глубокое контральто, как будто из старого фильма; голос для прокуренных ночных клубов и завитых горячими щипцами локонов, огненно-алых губ и хриплого, печального саксофона. Джастин лихо щелкнул каблуками и поклонился.

— Позвольте пригласить на танец? — Он протянул мне руку.

Я колебалась ровно секунду. Что, если Лекси медведь на ухо наступил или, наоборот, она прекрасно танцевала и моя неуклюжесть меня выдаст? Что, если он прижмет меня и почувствует батарейки под повязкой? Что, если… Но мне всегда нравилось танцевать, а когда я танцевала в последний раз, про то уже забыла. Эбби подмигнула, продолжая петь, Раф добавил рифов, и я, схватив Джастина за руку, позволила втащить себя в комнату.

Он плавно и медленно повел меня в танце. И ноги мои двигались сами по себе по теплым мягким пыльным половицам. Оказывается, навык никуда не делся — я не наступала ему на ноги, не путалась, и тело не утратило подвижности и гибкости. Полоски яркого солнечного света мелькали перед глазами, и Дэниел, прислонившись к стене с зажатым в руке комком наждачной бумаги, улыбался и качал головой, и юбка раздувалась колоколом, когда Джастин отпускал меня от себя.

Ну что ты делаешь со мной?

Ищу ответа и не нахожу…

В столбах света лениво плавали мириады пылинок, в воздухе стоял запах мастики. Эбби стояла, воздев руку и слегка запрокинув голову, и песня разлеталась по пустым комнатам, воспаряла к пыльному, в трещинках, потолку, чтобы потом устремиться еще выше, к сияющему закатному небу.

В какой-то миг я вспомнила, когда танцевала в последний раз — на крыше пристройки под моей квартирой, вечером накануне того дня, когда все в моей жизни пошло наперекосяк. Странно, но воспоминание не отдалось болью. Как давно это было! В голубом платье, застегнутая на все пуговицы, я была я, а та история, такая грустная и романтичная, что от нее щемило сердце, случилась с другой девушкой, не со мной. Раф все добавлял темпа, и Эбби раскачивалась быстрее и щелкала в такт пальцами.

Скажу я «bella, bella».

Скажу я «wunderbar»,

Любой язык подскажет

Нежные слова…

Джастин подхватил меня и, оторвав от пола, описал полный круг — лицо его сияло и смеялось. Голые стены швыряли голос Эбби туда и сюда, как будто кто-то вторил ей из каждого угла, и наши шаги звенели и отдавались эхом, и казалось, будто огромный зал заполнен танцующими. Словно это дом позвал сюда всех, кто когда-то танцевал здесь весенними вечерами: милых девушек, что провожали на войну галантных парней, мужчин и женщин, наблюдавших крушение старого мира, слыша, как в двери уже стучится мир новый. И вот теперь — все, как один, со своими душевными ранами и все, как один, смеющиеся — они приглашают нас занять место в их долгой череде…

Глава 9

— Так, так, так, — начал Фрэнк. — Ты ведь знаешь, какой сегодня день, а?

Какой день? Я понятия не имела, так как мысленно оставалась в Уайтторн-Хаусе. После ужина Раф вытащил из-под сиденья круглого табурета пожелтевший потрепанный песенник и уселся за пианино, Эбби вернулась к прерванному занятию, и из свободной комнаты доносилось негромкое «О, Джонни, как ты мог…», Джастин с Дэниелом мыли посуду. Мелодичный, живой, пленительный ритм сопровождал меня, пока я шла через лужайку к задней калитке, и в какой-то момент даже подумала, а не остаться ли мне сегодня дома, а Фрэнк, Сэм и пара таинственных глаз пусть подождут.

Вечер выдался пасмурный, моросящий дождь монотонно шлепал по дежурной куртке. Включать свет, разговаривая по телефону, не хотелось, темнота же была такая, что я не видела собственных пальцев. При желании маньяки могли устроить у сторожки шабаш и отплясывать макарену, а я бы и не заметила.

— Если у тебя день рождения, то подарка придется подождать.

— Очень смешно. Сегодня воскресенье, киска. И если я не ошибаюсь, ты все еще в Уайтторн-Хаусе, как птичка в гнездышке. А значит, первый бой мы выиграли: ты продержалась неделю. Поздравляю, детектив. Раунд за тобой.

— Вроде бы.

Я уже давно перестала считать дни — добрый знак.

— Итак… — Фрэнк заворочался, устраиваясь удобнее, и приглушил орущее где-то на заднем фоне радио. Похоже, он был дома или по крайней мере там, где обитал с тех пор, как дражайшая половина его выставила. — Подведем итоги первой недели.

Прежде чем ответить, я вскарабкалась на стену и попыталась собраться с мыслями. У Фрэнка при любом раскладе дело на первом месте: как и любому боссу, ему нужен отчет, четкий, подробный и лаконичный.

— Первая неделя, — начала я. — Внедрение по месту проживания и учебы Александры Мэдисон прошло успешно — похоже, никто ничего не заподозрил. Я обыскала Уайтторн-Хаус, но пока ничего важного не обнаружила. Несмотря на предпринятые меры, никаких шагов по установлению более плотного контакта как со стороны известных нам лиц, так и со стороны неизвестных, не отмечено, но на данной стадии это еще не исключает варианта с неизвестным, поскольку он мог на время затаиться. Интерес, проявленный студентами и профессорами, объясняется исключительно заботой о моем здоровье. Избыточное внимание к деталям со стороны Бренды Грили я отношу на счет ее нездоровой склонности ко всему омерзительному. Реакция как на само происшествие, так и на возвращение Лекси вполне естественная. То, что эти четверо не слишком откровенничали со следователями, вряд ли должно вызвать подозрения. Они вообще чрезвычайно скрытны в отношениях с посторонними.

— Это мы и без тебя знаем. А что подсказывает профессиональное чутье?

Я поерзала по стене, пытаясь сесть так, чтобы ничто не упиралось в мягкое место. Хороший вопрос, только как на него ответить? Ведь в мои планы не входило распространяться ни про дневник, ни про мои подозрения.

— Думается, мы что-то упускаем. Что-то важное. Может, твоего загадочного незнакомца. Может быть, мотив. Может… Не знаю. У меня такое чувство… есть что-то, что пока еще не всплыло. Похоже, вот-вот появится, но…

— И что же это такое? Что-то связанное с твоей четверкой? С учебой? С ребенком? Или с Мэй-Рут?

— Не знаю. Правда не знаю.

Скрипнули диванные пружины: Фрэнк потянулся за чем-то… за стаканом — было слышно, как он пьет.

— Я вот что скажу: с дедом у тебя промашка вышла. Умер от цирроза. Лет тридцать, а то и все сорок безвылазно сидел в доме, пил по-черному, потом шесть месяцев умирал в хосписе. Никто из этой пятерки его не навещал. А с Дэниелом, как выяснилось, они не виделись с тех самых пор, как наш Дэнни был мальчишкой.

Редко бывало, чтобы я так радовалась собственной ошибке, но чувство, не отпускавшее всю неделю, осталось — чувство, что я хватаюсь за миражи.

— Тогда почему он оставил ему дом?

— А кому еще? Вариантов было не много. В этой семье умирали рано. Живых родственников осталось только двое: Дэниел и его кузен, Эдвард Ханрахан, сын старшей дочери Саймона. Малыш Эдди — крутой яппи, занимается недвижимостью. Похоже, старикан решил, что наш Дэнни меньшее из двух зол. Может, студенты были ему симпатичнее, чем деляги, а может, хотел, чтобы дом остался под семейным именем.

Пять баллов, старина Саймон.

— То-то, должно быть, Эдди взбесился.

— Еще как! К старику он был не ближе, чем Дэниел, но завещание оспорить пытался: доказывал, что Саймон съехал с катушек из-за пьянства. Вот почему и с утверждением так долго тянули резину. Глупость, конечно, хотя чего еще от Эдди ждать — не вышел парень умом. Врач подтвердил, что старик был алкоголиком и отличался необузданным нравом, однако до самого конца оставался в полном рассудке. Так что прицепиться не к чему.

Я вздохнула. Вообще-то причин огорчаться не было — вряд ли пятерка рискнула бы подмешать белладонны в зубной эликсир дядюшки Саймона, — но меня не оставляло ощущение, что вокруг Уайтторн-Хауса творятся какие-то темные делишки — нечто такое, что неплохо бы выяснить.

— Что ж, пусть так. Извини. Ты только время зря потратил.

— Извиняться не за что. Такое дело, проверять надо все. — Черт, услышу эту сентенцию еще раз, точно прихлопну кого-нибудь на месте. — Если ты считаешь, что у них рыльце в пушку, то так оно скорее всего и есть. Только не в данном конкретном деле.

— А разве я говорила, что у меня есть подозрения на их счет?

— Еще пару дней назад ты вполне допускала, что они придушили старика Саймона подушкой.

Я натянула капюшон — дождь усиливался; казалось, тонкие упругие иглы покалывали лицо. Поскорее бы домой. Не знаю, в чем меньше смысла — в нахождении здесь или в нашем разговоре…

— Я не допускала. Просто попросила проверить. На всякий случай. И я вовсе не считаю их шайкой убийц.

— Гм. А какие у тебя основания для подобного заявления, кроме того, что они очень милые люди?

Черт, по голосу не поймешь, пытается он завести меня или просто уточняет, — наверное, и то и другое в конце концов Фрэнк есть Фрэнк.

— Перестань, Фрэнки, ты ведь меня знаешь. Ты спросил, что мне говорит чутье, — вот оно и говорит. Я провела с ними целую неделю и не заметила ничего, что указывало бы на мотив. Все, как один, держатся вполне естественно, совесть никого не терзает, а ведь, как мы уже говорили, будь это кто-то из них, остальные бы точно знали. Уж кто-то обязательно не выдержал бы и проговорился. Да, ты прав, они, похоже, что-то скрывают, только я не могу вычислить, что именно.

— Что ж, будем считать, что ты права, — уклончиво согласился Фрэнк. — На вторую неделю у тебя две главные задачи. Первая: определить, что не дает покоя твоему шестому чувству. Вторая: начать понемножку их провоцировать, попытаться выяснить, что они скрывают. Пока для них все шло гладко, как мы и планировали, а теперь пришло время закрутить гайки. Кстати, мой тебе совет. Помнишь вчерашний разговор с Эбби?

— Да. — Странно, его вопрос отозвался во мне каким-то неприятным чувством… то ли раздражением, то ли злостью. «Не твое дело!» — едва не крикнула я.

— Я понимаю, танцы до упаду — это круто. Но хочу напомнить: Эбби девушка смышленая. Как думаешь, она догадывается, кто папочка?

Сказать что-то определенное по этому поводу не получилось.

— Возможно, и догадывается, но вряд ли знает наверняка. А делиться догадками со мной точно не станет.

— Ты поосторожнее с ней. — Фрэнк чего-то отпил. — Уж больно глазастая — не нравится мне это. Думаешь, расскажет парням?

— Нет, — без колебаний ответила я. — По-моему, Эбби из тех, кто занимается своими делами и в чужие драмы старается не влезать. А разговор о ребенке завела только для того, чтобы я не чувствовала себя один на один с проблемой. Была откровенна — никаких намеков, никаких прощупываний. Нет, она не скажет. Фрэнк, ты собираешься допрашивать их еще раз?

— Пока не решил. — В его голосе мне послышалась настороженная нотка. Наш Фрэнки ой как не любит, когда его припирают к стенке. — А что?

— Если будешь, не упоминай о ребенке, ладно? Я хочу приберечь это для себя. С тобой они будут настороже, так что естественной реакции не получится. А у меня может пройти.

— Ладно, — согласился после паузы Фрэнк, тоном давая понять, что делает мне одолжение, хотя, похоже, остался доволен: ему нравился ход моих мыслей. Приятно сознавать, что хоть кто-то это ценит. — Но постарайся выбрать подходящий момент — например когда они переберут алкоголя.

— Вообще-то они не перебирают. Выпивают в меру. Не беспокойся, я справлюсь.

— Хорошо. Я вот к чему веду: Эбби ведь не только нам ничего не сказала, но и Лекси тоже. Да и сейчас скрывает от парней. Мы все время говорим о них как о четверке, едином целом, хранящем общий секрет, но все не так просто. Какие-то трещинки должны быть. Может, они и берегут какую-то общую тайну, но при этом у каждого есть и своя. Ищи трещинки. И держи меня в курсе.

Он собирался дать отбой.

— Что-нибудь новое о нашей барышне? — спросила я.

Мэй-Рут. Произнести имя вслух не поворачивался язык, даже сам вопрос стоил мне немалых усилий над собой. Но если Фрэнк имеет свежую информацию, мне ее тоже полагалось знать.

Он фыркнул.

— Ты хоть раз пробовала подогнать ФБР? У них своего хватает: папаш-насильников да мамочек-убийц, — так что до нашей мелочевки очередь еще не дошла. Ты о них забудь. Когда что-то будет, тогда и уведомят. А пока добудь мне ответы на наши вопросы.

Фрэнк был прав: поначалу я воспринимала четверку как единое целое, верных друзей, твердо стоящих плечом к плечу, спаянных и неразделимых, — групповой портрет, где все в одинаковом освещении, похожем на глянец, какой бывает на старом навощенном дереве. И только к концу первой недели они обрели индивидуальные черты, воплотились в реальных людей со своими слабостями и странностями. Я знала — трещинки обязательно должны быть. Такого рода дружба не материализуется ни с того ни с сего однажды утром, у края радуги в мягком фокусе голливудской дымки. Чтобы продержаться так долго да еще в условиях столь тесного общения, требуется серьезная работа. Спросите любую балерину, любого фигуриста или каскадера, любого, кто зарабатывает на жизнь исполнением красивых номеров, и он скажет: ничто не отнимает столько сил, как кажущаяся легкость.

Первые трещинки, почти неуловимые, почти незаметные, эфемерные, как туман. Утром в понедельник мы собрались в кухне за завтраком. Раф после своей обычной кружки кофе удалился — заканчивать утренние процедуры. Джастин аккуратно поглощал яичницу. Дэниел ел колбасу и заодно делал пометки на полях ксерокопии какого-то древнеисландского текста. Эбби листала недельной давности газету.

Я, как обычно, трепалась ни о чем, не обращаясь ни к кому конкретно. Повышала, так сказать, энергетический уровень. Давалось это не так легко, как может показаться. Чем больше я трещала, тем больше была вероятность сболтнуть что-то лишнее, но вытащить из них хотя бы крупицу полезной мне информации можно было лишь в том случае, если все четверо чувствовали себя комфортно в моем присутствии. Это, в свою очередь, означало бы, что жизнь вернулась в привычное русло. Что до Лекси, она в привычном состоянии долго молчать не умела. Тему я выбрала, на мой взгляд, безопасную: четырех жутких девиц из моей семинарской группы.

— Они все как из инкубатора. Одни имена чего стоят — Орла, Фиона, Аойфи! А голоски! Послушать их, так можно подумать, что им всем сделали операцию на носовых пазухах. У всех как бы прямые и как бы блондинистые волосы, и все, как одна, ни черта не делают. Ума не приложу, на фиг сдался им колледж?

— Чтобы познакомиться с богатыми парнями, — не поднимая головы, ответила Эбби.

— По крайней мере одна себе уже нашла. Похож на регбиста. На прошлой неделе ждал ее после занятий, и, ей-богу, не вру, когда они вышли все вчетвером, он даже протянул руку другой девице. Не распознал свою киску, пока та сама не повисла у него на шее.

— Кто-то у нас определенно идет на поправку, — с улыбкой заметил Дэниел.

— Болтушка. — Джастин положил мне на тарелку еще один тост. — Интересно, ты хоть раз замолкала хотя бы на пять минут?

— Случалось. В девять лет у меня был ларингит, и я целых пять дней не могла произнести ни слова. Просто ужас какой-то! Мне суют куриный бульончик, комиксы и прочую чушь, а я пытаюсь объяснить, что чувствую себя прекрасно и хочу встать, но мне твердили, что я должна отдыхать и беречь горло. А ты, когда был маленький…

— Черт! — Эбби вдруг оторвалась от газеты. — Вишни. Срок хранения вышел вчера. Голодные есть? Их можно завернуть в блинчики или…

— Никогда не слышал о блинчиках с вишнями, — сказал Джастин. — Представляю, какая гадость.

— Не понимаю почему. Едят же блинчики с черникой…

— И вишневые оладьи, — напомнила я, пережевывая тост.

— Принцип совершенно другой, — возразил Дэниел. — Засахаренные вишни. Уровень влажности и кислотность…

— Можно попробовать. Мы потратили кучу денег, и я не собираюсь просто так выбрасывать их.

— Готова попробовать все, что угодно, — тут же предложила я. — В том числе и блинчики с вишней.

— Лучше не надо. — Джастин скривился от отвращения. — Давайте возьмем вишни в колледж и съедим в обеденный перерыв.

— А вот Раф ничего не получит, — сказала Эбби, складывая газету и направляясь к холодильнику. — Знаете, чем воняло у него из сумки? Засунул во внутренний карман полбанана и забыл. Отныне будем давать ему только то, что он способен съесть в нашем присутствии. Лекс, поможешь завернуть?

Все прошло на редкость гладко, я и не заметила ничего необычного. Мы поделили вишни на четыре пакетика и положили их вместе с сандвичами. В результате почти все съел Раф, и я забыла об этом до следующего вечера.

Мы постирали несколько из наименее пострадавших от моли штор и развесили их в свободных комнатах — скорее для тепла, чем из эстетических соображений: на весь дом имелся один-единственный электрообогреватель и камин, так что зимой здесь наверняка холодина как в Арктике. Джастин и Дэниел прибирались на первом этаже, остальные работали наверху. Мы с Эбби пришивали крючки к шторе в комнату Рафа, когда снизу донесся жуткий грохот, глухой удар и короткий вскрик. Кричал Джастин. Потом послышался голос Дэниела:

— Все в порядке. Я цел.

— Что там еще? — буркнул Раф, опасно балансируя на подоконнике со шторой в одной руке.

— Кто-то что-то свалил, — прошипела Эбби; в зубах у нее было зажато с полдюжины крючков. — Похоже, все живы.

До моего слуха донеслось негромкое восклицание.

— Лекси, Эбби, Раф, идите сюда! — позвал Джастин.

Мы сбежали вниз. Джастин и Дэниел стояли на коленях посреди кучи хлама, как будто взрывом разметенной во все стороны. В первую секунду я подумала, что без жертв не обошлось, но потом увидела, что именно они разглядывают. На полу у их ног валялась кожаная сумка, а Дэниел держал в руке револьвер.

— Дэниел свалился с лестницы, — объяснил Джастин, — а это все рухнуло сверху, прямо ему под ноги. Я даже не понял, откуда оно взялось. Одному Богу известно, что еще там есть.

Я узнала «уэбли» — прекрасное оружие. Сквозь запекшуюся корку грязи проблескивала благородная патина.

— Господи, — пробормотал Раф, опускаясь на колени рядом с Дэниелом и осторожно трогая дуло револьвера. — «Уэбли-Марк-6», старая игрушка. Стандартная модель времен Первой мировой. Должно быть, твоего дедули, Дэниел, того, тронутого, на которого ты похож.

Дэниел кивнул. Осмотрев револьвер, он откинул барабан — пусто.

— Да, наверное, Уильяма.

Он закрыл барабан и осторожно, словно примериваясь, сжал рукоять.

— Состояние, конечно, так себе, — продолжал Раф, — но отчистить можно. Подержать пару дней в хорошем растворителе, потом обработать щеткой. Насчет патронов не хочу даже спрашивать — это было бы уж слишком.

Дэниел вдруг улыбнулся ему, поднял с пола сумку и перевернул вверх дном. Оттуда выпала картонная коробочка с патронами.

— Отлично! — Раф встряхнул коробку. Судя по звуку, та была почти полная — штук девять или десять патронов. — Мы приведем его в порядок. Надо раздобыть керосину.

— Давай не будем спешить, — сказала Эбби. — Ты хотя бы представляешь, что станешь с ним делать?

Она единственная осталась стоять, и только ей, похоже, идея с револьвером пришлась не по душе. Лично я пока не определилась. С одной стороны, револьвер, конечно, игрушка симпатичная и я бы не отказалась опробовать его. С другой — когда появляется оружие, работа под прикрытием переходит на качественно иной уровень. Сэм вряд ли бы пришел в восторг.

Раф закатил глаза.

— С чего ты взяла, что не представляю? Отец каждый год брал меня на стрельбище. С семи лет. Я могу фазана подстрелить на лету — вложу три из пяти. Однажды мы поехали в Шотландию…

— А что насчет закона? — поинтересовалась Эбби. — Разве нам не нужна лицензия или что там еще?

— Это фамильная ценность! — возразил Джастин. — Мы его не купили, а унаследовали.

Опять «мы».

— Лицензия требуется не для покупки, дурачок, — вставила слово я, — а для владения.

Я решила, что постараюсь убедить Фрэнка оставить им «уэбли», даже если Сэм будет возражать.

Раф вскинул брови.

— Нет, вы только послушайте себя! Я веду речь о тесной родственной связи между отцом и сыном, а у вас в голове одни бумажки да разрешения. Мой отец, как только убедился, что я умею стрелять, забирал меня из школы на целую неделю в самом начале сезона. Единственное время в году, когда я был для него человек, а не ходячая реклама в пользу контрацепции. Когда же мне исполнилось шестнадцать, он подарил мне…

— Официально нам, конечно, потребуется лицензия, — сказал Дэниел, — но думаю, с этим придется повременить. Хватит с меня полиции. Как думаешь, Раф, когда ты купишь керосин?

Дэниел посмотрел на Рафа в упор — холодно, не мигая, выжидающе. Раф выдержал пару секунд, пожал плечами и взял револьвер из рук Дэниела.

— Ну, может быть, на этой неделе. Когда узнаю, где его продают.

Он снова открыл барабан и заглянул в дуло.

Вот тогда-то я и вспомнила вишни, мою болтовню, внезапное вмешательство Эбби. А все из-за прозвучавшей в голосе Дэниела нотки — спокойной, твердой, решительной. Как будто захлопнулась дверь. О чем я трепалась перед тем, как они ловко, прямо-таки мастерски сменили тему? Ах да, о ларингите, о том, как болела в детстве.

Свою новую теорию я опробовала позже вечером, когда Дэниел убрал револьвер и мы, повесив шторы, собрались в гостиной. Эбби закончила с бельем для куклы и взялась за платье; на коленях у нее лежали лоскутки, которые я перебирала в воскресенье.

— Когда я была маленькая, у меня тоже были куклы, — начала я. Если моя теория верна, риска в таком рассказе нет — вряд ли Лекси пускалась в воспоминания о детстве. — Я даже собрала целую коллекцию…

— Ты? — Джастин криво улыбнулся. — А мне казалось, ты коллекционируешь один шоколад.

— Кстати, у тебя его не осталось? — спросила Эбби. — Чего-нибудь с орехами?

Уводит в сторону.

— Представь себе. Настоящая коллекция. Все четыре сестрички из «Маленьких женщин». А вот мамаша мне не понравилась — такая лицемерная дура. Я и остальных не очень-то хотела собирать, да только вот тетя…

— Может, тебе тоже купить кукол из «Маленьких женщин»? — жалобно спросил Джастин у Эбби. — Избавилась бы от этого монстра…

— Будешь ее хаять, обещаю, однажды утром проснешься и увидишь ее рядом с собой на подушке.

Раф оторвал взгляд от пасьянса и пристально смотрел на меня из-под полуопущенных век.

— Я ей все время говорила, что не люблю кукол, — продолжала я, делая вид, что ничего не замечаю, — а она намеков не понимала. Она…

Дэниел оторвал взгляд от книги.

— Никаких воспоминаний! — отрубил он.

Было в его голосе что-то такое, из чего я сделала вывод: эту фразу Дэниел произносит не в первый раз.

Наступило долгое, неловкое молчание. В камине потрескивало, разбрасывая искры, пламя. Эбби пыталась сшить что-то из разрозненных лоскутков. Раф по-прежнему буравил меня глазами — я склонилась над книгой (Рип Корелли. «Она предпочитала женатых»), но ощущала его взгляд.

По каким-то причинам прошлое — прошлое каждого из нас — было под запретом. Они вели себя как те кролики в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса, которые не желали отвечать на вопросы, начинающиеся со слова «где?».

И еще одно: Раф это знал. Знал и нарочно ходил по краю, провоцировал. Трудно сказать, чего он добивался и кто был его целью, но на идеально гладкой поверхности проступила крохотная трещинка.

Американский приятель Фрэнка вышел на связь в среду. Как только он снял трубку, я сразу поняла: случилось что-то серьезное.

— Ты где? — требовательно спросил он.

— Не знаю, на какой-то дорожке. А что?

Неподалеку заухала сова. Я резко обернулась — расправив крылья, птица пролетела в нескольких футах от меня, легкая как пепел, и скрылась в деревьях.

— Что это было?

— Всего лишь сова. Можешь дышать спокойно.

— Пистолет при тебе?

Пистолета при мне не было. Я так вошла в образ, так прониклась жизнью Лекси и Фантастической Четверки, что совершенно забыла: то, за чем я охочусь, находится не в стенах Уайтторн-Хауса, а вне его, и оно, по всей видимости, тоже ведет охоту — за мной. Эта моя забывчивость, а не только резкая нотка в голосе Фрэнка, тотчас аукнулась резким: «Будь настороже!»

Фрэнк моментально уловил секундную паузу и тут же обрушился на меня:

— Возвращайся домой. Немедленно!

— Я только десять минут как вышла. Будет странно… еще подумают…

— Пусть думают что угодно. Без оружия ты гулять не будешь.

Я повернулась и зашагала назад, к дому — под пристальным взглядом совы. Та сидела на ветке, и ее силуэт с острыми ушками резко выделялся на фоне неба. Я бежала к парадным воротам — дорога там была шире, и устроить засаду труднее.

— Что случилось?

— Ты возвращаешься?

— Да. Что случилось?

Фрэнк шумно выдохнул.

— Приготовься к сюрпризу, детка. Мой кореш из ФБР вышел на родителей Мэй-Рут Тибодо. Живут в горах, в какой-то дыре, штат Северная Каролина. У них даже телефона нет. Послал туда своего парня — поставить в известность и заодно собрать кое-какую информацию. И как думаешь, что он узнал?

Я даже не успела сказать, чтобы он завязывал со своими играми и переходил к делу. Не успела, потому что поняла.

— Это не она.

— В яблочко. Мэй-Рут Тибодо умерла от менингита в возрасте четырех лет. Родителям показали фото — те сказали, что никогда в глаза не видели нашу барышню.

Я как будто хватанула ртом чистого кислорода — мне вдруг так захотелось рассмеяться, что даже голова пошла кругом, как у влюбленной девчонки. Она одурачила меня — какие, к черту, попутки, какая содовая. Ничего не оставалось, как только подумать: молодец, девочка. А я-то думала, что живу легко. Теперь все перевернулось. Я ощутила себя богатым мальчиком с доверительным фондом за спиной, играющим на деньги с бедным пареньком, у которого в кармане бренчит жалкая мелочь. Нет, настоящей была она. Она относилась и к себе, и к собственной жизни, и ко всему, что имела, с легкостью и беззаботностью, как к цветку в волосах — загорелось, потянуло в дорогу, и цветок летит ко всем чертям. То, на что я так ни разу и не решилась, для нее было таким же обыденным делом, как почистить зубы. Никто: ни друзья, ни родственники, ни Сэм, ни какой-то другой парень — еще не поражал меня так, как поразила она. Я хотела ощутить этот огонь в своей крови, почувствовать, как свежий ветер сдирает с меня старую кожу, познать, какова она, настоящая свобода, и чем пахнет — озоном, грозой или порохом.

— Ни черта себе… И сколько раз она так делала?

— Меня больше интересует не сколько, а почему. Похоже, моя теория подтверждается: за ней кто-то охотился. Она становится Мэй-Рут — быть может, наткнулась на плиту на кладбище или на извещение в старой газете — и начинает новую жизнь. Он выслеживает ее, и она снова бежит, только теперь покидает страну. Так бегут, только если очень страшно. Но он до нее все-таки добрался.

Добежав до ворот, я остановилась, прислонилась к столбу, перевела дух. Дорога выглядела странно в лунном свете: белый цвет вишни и темные тени перемешались так густо, что земля как будто слилась с деревьями, образовав громадный крапчатый туннель.

— Да, — сказала я, — он все-таки до нее добрался.

— И я не хочу, чтобы он добрался и до тебя, — вздохнул Фрэнк. — Боюсь, наш Сэмми кое в чем прав, Кэсс. Если хочешь убраться оттуда, прикинься больной, и я вытащу тебя уже завтра утром.

Ночь выдалась тихая — ни ветерка, ни шороха, вишни словно застыли. Через дорожку в недвижном воздухе плыли негромкие, приятные звуки: девичий голос. В городе нашем не найти алых лент… По руке пробежал холодок. Блефует или нет Фрэнк? Я не знала ответа тогда, не знаю его и сейчас. Действительно он хотел вывести меня из игры или, предлагая этот вариант, знал, что ответ у меня есть только один.

— Нет. Ничего со мной не случится.

Алых лент для ее волос…

— Ладно, — сказал Фрэнк, нисколько, по-моему, не удивившись. — Держи оружие при себе, девочка, и смотри в оба. Будет что-то новое, сообщу сразу.

— Спасибо, Фрэнк. До связи завтра. Время и место те же.

Пела Эбби. Стоя на фоне мягко освещенного окна, она расчесывала волосы неторопливыми, механическими движениями. Коль доживу до сотни лет… Парни в кухне мыли посуду — Дэниел стоял с закатанными по локти рукавами, Раф размахивал полотенцем, доказывая что-то, Джастин качал головой. Прислонившись к вишне, я слушала Эбби — голос, выплывая за окно, как будто разворачивался и устремлялся к необъятному черному небу.

Одному только Богу известно, сколько жизней сменила она, прежде чем обрела здесь дом. «Я могу войти в любое время, когда только захочу, — подумала я. — Взбегу по ступенькам, открою дверь и войду».

Трещинки. В четверг мы снова вышли в сад после плотного ужина — жаренной на гриле свинины с картошкой, овощей и яблочного пирога. Не удивительно, что Лекси весила больше меня. Пили вино и копили энергию, чтобы сделать что-то полезное. У меня с часов соскочил ремешок, так что я сидела на траве и пыталась поправить его с помощью пилочки для ногтей, той самой, которой переворачивала страницы в дневнике Лекси. Получалось не очень — заклепка постоянно слетала.

— Черт, болт тебе в задницу, педрила! — выругалась я в сердцах.

— В высшей степени нелогичное заявление, — небрежно заметил с качелей Джастин. — Какое отношение имеет к часам гомосексуализм? Что в нем плохого?

Ушки на макушке. Я уже пыталась выяснить, не гей ли Джастин, но предпринятые Фрэнком изыскания однозначного ответа не дали — ни подружек, ни бойфрендов, — так что, по всей вероятности, обычный парень, правда, милый и впечатлительный, этакий домашний ребенок. Если он все-таки гей, то, по крайней мере одним подозреваемым меньше.

— Ради Бога, Джастин, перестань выделываться, — проворчал Раф.

Он лежал на траве, закрыв глаза и заложив руки за голову.

— Какой ты, однако, гомофоб. Если б я сказал «затрахали», а Лекси спросила бы: «Что в этом плохого?», стал бы ты обвинять ее в том, что она выделывается?

— Я бы обвинила, — вмешалась Эбби. — Сказала бы, что она похваляется своей личной жизнью, тогда как у остальных таковая отсутствует.

— Говори за себя! — огрызнулся Раф.

— А, ну да, — кивнула Эбби. — Ты, понятное дело, не в счет. Ты же никогда ничего не рассказываешь. У тебя может быть сумасшедший секс со всей женской хоккейной командой Тринити, и никто из нас об этом никогда не узнает.

— Вообще-то ни с кем из женской хоккейной команды у меня никогда ничего не было, — скромно признался Раф.

— А разве у нас есть женская хоккейная команда? — удивился Дэниел.

— Ты только губу не раскатывай, — предупредила Эбби.

— По-моему, это и есть страшная тайна Рафа, — сказала я. — Понимаете, он многозначительно молчит, вот мы и думаем, будто он у нас сексуальный гигант, вытворяет за нашими спинами нечто немыслимое, соблазняет хоккеисток и трахается как кролик. А по-моему, ему и рассказывать-то не о чем, потому что по части личной жизни у него даже хуже, чем у нас с вами. Полный пролет.

Раф отвел глаза и лишь загадочно ухмыльнулся.

— Это было бы нелегко, — заметила Эбби.

— Никто не желает спросить про мой бурный роман с мужской хоккейной командой? — осведомился Джастин.

— Нет, — качнул головой Раф. — О твоих бурных романах никто знать не желает, потому что, во-первых, мы в любом случае все о них услышим, а во-вторых, от них всегда вянут уши.

— Что ж, — обронил через секунду Джастин, — нос ты мне утер. Хотя на твоем месте…

— Что? — Раф приподнялся на локтях и уперся в Джастина холодным взглядом. — Что на моем месте?

Никто ничего не сказал. Джастин снял очки и стал тщательно протирать стекла краем рубашки. Раф закурил.

Эбби быстро посмотрела на меня. Я вспомнила видео. Как сказал Фрэнк, они понимают друг друга с полуслова. Работа для Лекси — снимать напряжение, отчебучить что-нибудь этакое, чтобы все только закатили глаза, посмеялись и проехали.

— Черт тебя побери, педрила без конкретных определений! — выругалась я, когда заклепка соскочила снова. — Это всех устраивает?

— А зачем они вообще, конкретные определения? — возмутилась Эбби. — Лично я не сторонница подводить половую жизнь под определенную категорию.

Рассмеялся даже Джастин, а Раф сбросил маску холодной угрюмости и помог мне с заклепкой. Меня накрыла волна участья: я все сделала правильно.

— Меня после занятий снова ждал тот детектив, — сообщила Эбби в пятницу вечером, когда мы ехали в машине.

Джастин вернулся домой раньше — весь день ныл, что болит голова, но, похоже, у него просто было поганое настроение, причем, подозреваю, из-за Рафа, — так что остальные сидели в машине Дэниела, застряв в дорожной пробке вместе с тысячами несчастных офисных клерков и скелетообразными блондинками в джипах. Я дышала на окно и играла сама с собой в крестики-нолики.

— Который? — спросил Дэниел.

— О'Нил.

— Гм. И чего хотел на этот раз?

Эбби взяла у него сигарету — прикурить свою.

— Спрашивал, почему мы не ходим в деревню.

— Потому что там сплошь недоделки с шестью пальцами, — пробурчал в окно Раф.

Он сидел рядом со мной, ссутулившись и упираясь коленом в спину Эбби. Пробки на дорогах неизменно действовали на Рафа угнетающе, но в тот день его депрессивное состояние лишь подтверждало мою догадку, что между ними Джастином что-то произошло.

— И что ты ему сказала? — поинтересовался Дэниел, вытягивая шею и стараясь втиснуться в другой ряд.

За несколько минут мы не продвинулись даже на пару сантиметров.

Эбби пожала плечами.

— Объяснила. Сказала, что однажды попробовали зайти в бар, но там нас встретили не слишком приветливо и мы на него забили.

— Интересно. Похоже, мы с вами недооценивали О'Нила. Лекс, вы с ним о деревне разговаривали?

— Ни разу.

Я разнесла в крестики-нолики самое себя и победно вскинула руки. Раф неодобрительно покосился в мою сторону.

— Ну вот. Должен признаться, я более или менее сбросил О'Нила со счетов, но если он сам, без посторонней помощи, вышел на это, то парню сообразительности не занимать. Интересно… гм.

— А меня он раздражает, — сказал Раф. — Ладно хоть Мэки отстал. И когда они оставят нас в покое?

— Между прочим, меня пырнули ножом, — обиженно заявила я. — И я едва не сыграла в ящик. Они хотят выяснить, кто это сделал. И я, кстати, тоже. А ты разве нет?

Раф пожал плечами и вернулся к мрачному созерцанию ползущих машин.

— Ты рассказала ему о граффити? — спросил у Эбби Дэниел. — О взломах?

Та покачала головой:

— Он не спрашивал, а я инициативы не проявила. Думаешь, зря? Если надо, могу позвонить и рассказать.

Ни о каких граффити и взломах никто не упоминал.

— Думаете, меня пырнул кто-то из деревенских? — спросила я, подавшись вперед, между спинками сидений. — Серьезно?

— Не думаю, — сказал Дэниел. Кому он отвечал, мне или Эбби, я так и не поняла. — Надо хорошенько обмозговать все варианты. Пока лучше оставить все как есть. Если О'Нил смог подметить, что мы не дружим с деревней, то остальное выяснит и без нашей помощи, так что подталкивать его смысла нет.

— Эй! — Эбби повернулась и шлепнула Рафа по коленке. — Убери.

Раф шумно вздохнул и развернул ноги к дверце. Пробка рассосалась, и Дэниел, ловко выкатив машину на первую полосу, дал газу.

Когда я вечером позвонила Сэму, он уже знал и о граффити, и о случаях взлома. Последние несколько дней Сэм просидел в полицейском участке Ратовена, копаясь в старых делах, и выудил все, что имело отношение к Уайтторн-Хаусу.

— Там точно что-то неладно. На этот дом натыкаешься в делах сплошь и рядом. — Голос Сэма звучал деловито, как бывало всегда, когда он выходил на след. Роб говорил, что, если присмотреться, можно даже увидеть, как он виляет хвостиком. Впервые с того момента, как Лекси Мэдисон и ее компания ворвались в нашу жизнь, Сэм демонстрировал бодрость духа и оптимизм. — Уровень преступности в Гленскехи невысокий, но за три последних года имели место четыре случая незаконного проникновения в Уайтторн-Хаус — один в 2002-м, другой в 2003-м и еще два, когда старикан Саймон доживал в хосписе.

— Что-нибудь взяли? Или просто перевернули вверх дном?

Зная, какого рода «антиквариат» хранился в доме, я отмела гипотезу Сэма, что Лекси убили из-за неких ценностей. Но если в доме нет ничего ценного, ради чего вламываться туда целых четыре раза?

— Вроде бы нет. По крайней мере Саймон Марч никаких пропаж не обнаружил, хотя, как говорит Бирн, дом содержался в таком состоянии, что даже если что-то и пропало, старик мог ничего и не заметить. Признаков целенаправленного поиска тоже не выявлено. Неизвестные просто выбили пару стекол в задней двери, проникли внутрь и устроили погром: порезали шторы, нагадили на диван, побили посуду. Это не ограбление — так вымещают злость.

Дом… Я представила, как какие-то прыщавые подонки бродят по комнатам, ломают все, что попадется под руку, мочатся на диваны и кресла, и ощутила такую ярость, что сама удивилась. Попадись виновник под горячую руку — точно не сдержалась бы и врезала по мордасам.

— Чудненько. Может, просто юнцы резвились? В субботу вечером заняться в Гленскехи особо нечем.

— Погоди, есть кое-что еще. На протяжении примерно четырех лет, до того как здесь обосновались Лекси и вся их компания, дом становился жертвой вандализма едва ли не ежемесячно. Били камнями окна, швыряли бутылки в стены, бросали дохлых крыс в почтовый ящик. И граффити. Например такие… — Я услышала, как Сэм листает страницы блокнота. — Вот. Британцы, убирайтесь домой! Смерть лендлордам! Да здравствует ИРА!

— Думаешь, это парни из ИРА зарезали Лекси Мэдисон?

Даже принимая во внимание сложность дела и определенные, мягко выражаясь, странности, притягивать сюда за уши еще и ИРА…

Сэм рассмеялся — искренне, открыто, весело.

— Конечно же, нет. Не их стиль. Но кто-то в Гленскехи, похоже, все еще считает Марчей британцами, чужаками, лендлордами и не очень-то этому рад. И вот еще, послушай. Два отдельных граффити, одно из 2001-го, другое — из 2004-го, но звучат одинаково: Детоубийцы — вон!

— Детоубийцы? — растерянно повторила я. На секунду мысли спутались, и я подумала о ребенке Лекси. — Что за черт? Какие еще дети? При чем они?

— Не знаю, но собираюсь выяснить. Похоже, вражда тут давняя. Ни Лекси с приятелями, ни даже старик Саймон лично никакого отношения к ней не имеют. Британцы, детоубийцы, чужаки… — все во множественном числе. Похоже, проблема тут со всей семьей, со всеми, кто жил и живет в доме.

Все вокруг показалось вдруг чужим и враждебным, как будто залегшие в лабиринте тропинок тени таили слишком много старых обид. Я шагнула под высокое дерево и прислонилась к стволу.

— Почему сейчас об этом ничего не слышно?

— Мы ведь не спрашивали. Сосредоточились на Лекси как на мишени. Откуда нам было знать, что она — как это говорят военные? — сопутствующие потери. Ни Бирн, ни Догерти тут, в общем-то, не виноваты. Расследовать убийство им раньше не доводилось, опыта нет, что делать — они не знают. Им и в голову не приходило, о чем следовало бы расспросить местных.

— И что они говорят?

Сэм вздохнул.

— Не много. Подозреваемых у них нет, о каких детоубийцах идет речь — непонятно, а поиски ничего не дают. Послушать их — оба знают сейчас о Гленскехи не больше, чем в день, когда только прибыли сюда. Местные помалкивают, полицейских здесь не жалуют, как и вообще чужаков. Если что-то случается, никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а разбираются здесь по-своему, без посторонних. По словам Бирна и Догерти, даже в соседних деревнях на жителей Гленскехи поглядывают косо.

— Значит, те случаи вандализма они просто проигнорировали? — Похоже, вопрос прозвучат излишне резко. — Просмотрели отчеты и развели руками — мол, вмешиваться бесполезно, здесь ничего не поделаешь, так что пусть творят что хотят.

— Они сделали все, что могли, — мгновенно и твердо возразил Сэм: все копы, даже такие раздолбай, как Бирн и Догерти, были для него членами одной семьи. — После первого взлома Саймону Марчу порекомендовали завести собаку или поставить сигнализацию. Старикан ответил, что на дух не выносит собак, а сигнализация — это для гомиков; он сам о себе позаботится. Бирн и Догерти подозревали, что у старика есть оружие — наверное, его-то вы и нашли. Защищать свой дом с оружием в руках, когда не просыхаешь от выпивки, не самая хорошая мысль, но что они могли сделать? Спросили напрямую, есть ли у него ствол, — он все отрицал. Если человек не желает ставить сигнализацию, его силой не заставишь, верно?

— А когда он попал в хоспис? Наверняка вся округа знала, что дом пустует, что проникнуть в него ничего не стоит…

— Проверяли каждый вечер. А что еще они могли сделать?

В голосе Сэма послышалась обида, и я поняла, что, сама того не заметив, повысила тон.

— Ты сказал — до того, как здесь обосновались Лекси с компанией. А что потом?

— Хулиганить не перестали, но стало как-то потише. Бирн приезжал к ним, разговаривал с Дэниелом, рассказал, что там творилось раньше. Дэниела, похоже, это не сильно обеспокоило. После его визита отмечено всего два случая вандализма: в октябре запустили кирпичом в окно, а в декабре оставили пожелание — Чужаки, убирайтесь. Собственно, потому Бирн с Догерти ничего нам не сказали. С их точки зрения, дело старое, забытое.

— Так, может, кто-то имел зуб только на старика Саймона?

— Не исключено, но я так не думаю. Скорее здесь мы имеем то, что я бы назвал «хулиганством по расписанию». — Сэм довольно усмехнулся; у него явно появилась солидная зацепка, которое многое изменила. — В двенадцати рапортах отмечено время инцидента — все, как один, в промежутке от половины двенадцатого до часу ночи. Это не совпадение, а временное окно.

— После закрытия пабов.

Он рассмеялся.

— Великие умы. Думается, кто-то — один или двое — время от времени напивается, в нем поднимается муть. Кураж так и прет, руки чешутся, и когда его выставляют из паба, он дует прямиком к барскому дому, прихватив с собой что под руку попадется — пару булыжников или баллончик с краской. Старик Саймон к половине двенадцатого либо уже в отключке — в нескольких рапортах время инцидента не отмечено, потому что он не смог даже позвонить: протрезвел лишь к утру, — либо не в том состоянии, чтобы что-то предпринять. Два первых раза он вообще ничего не заметил, хотя был дома — дрых. Хорошо еще, что у него в спальне крепкий замок, а то невесть что могло бы случиться.

— А потом въехали мы, — сказала я. И лишь секундой позже до меня дошло — не мы, а они. Впрочем, Сэм, похоже, ничего не заметил. — В указанный промежуток времени в доме горит свет, пять человек бодрствуют, из них трое — парни, которые могут запросто тебя поймать и надавать по шее, так что тут особо не попроказничаешь.

— Не забывай: еще две крепкие девушки, — с улыбкой, я ее почувствовала, добавил Сэм. — Держу пари, вы с Эбби пару раз ему точно бы въехали. Кстати, это почти произошло. Когда камень влетел в окно в кухне — около полуночи, — все сидели в гостиной. Поняв, что случилось, выскочили через заднюю дверь. К тому времени таинственный проказник скрылся. Как говорит Бирн, парню крупно повезло. В полицию позвонили лишь через сорок пять минут — сначала сами прочесали всю округу — и даже за это время еще не остыли. Твой приятель Раф все твердил, что, если бы поймали, отделали бы так, что родная мать потом не узнала бы. Лекси грозилась так поддать ему по яйцам, что, цитирую, «пришлось бы лезть рукой в горло, если бы захотел подрочить».

— Молодец. Пять баллов.

Сэм рассмеялся.

— Я так и знал, что тебе понравится. Остальным хватило здравомыслия воздержаться от рискованных заявлений в присутствии полицейского, но настрой, по словам Бирна, у всех был одинаковый. Он, как полагается, прочел им лекцию о недопустимости самосуда, но они слушали его вполуха.

— Я их не виню. Что остается, если толку от полиции — как от быка молока. А что насчет надписей на стенах?

— Это случилось вечером в воскресенье, когда вся компания отправилась в город — пообедать и в кино. Домой вернулись вскоре после полуночи, в начале первого, и надпись уже была, шла по всему фасаду. Первый раз они вернулись так поздно, и вот… Может, и совпадение, но лично я так не считаю. Скорее всего наш шалун или следил за домом, или заметил, как машина проехала через деревню, и воспользовался моментом.

— Вижу, ты склоняешься к тому, что это не деревня против Большого дома? По-твоему, кто-то вымещает личные обиды?

Сэм хмыкнул.

— Не совсем. Ты слышала, что произошло, когда их компания завалила в паб «У Ригана»?

— Эбби упоминала, что ты разговаривал с ней про тот случай. Что их вроде бы не очень приветливо встретили. В детали не вдавалась.

— Дело было через пару дней после того, как они въехали в дом. Вечером всей толпой завалили в паб, нашли свободный столик. Дэниел подошел к стойке, а бармен его точно в упор не видит. Народу в заведении полдюжины человек, Дэниел обращается к нему, мол, будьте добры, мне две пинты «Гиннеса» и… А бармен стоит истуканом в метре от стойки, натирает полотенцем стакан и молча таращится в телевизор. И так десять минут. Наконец Дэниел сдается, возвращается за столик, и они, потолковав, решают, что, может быть, старика Саймона частенько отсюда выставляли. Вот почему Марчей здесь не слишком-то жалуют. Посылают Эбби — все-таки своя, ирландская кровь, — результат тот же. Лекси пытается заговорить с клиентами за соседним столиком, выяснить, в чем тут дело, — ей никто не отвечает. На нее даже не смотрят, дружно отворачиваются и толкуют о своем.

— Господи…

Делать вид, что в упор не видишь пятерых человек, когда те к тебе обращаются, да, такое надо уметь. Просто так подобные вещи не происходят. Для них требуется железная воля и очень серьезная, веская причина. Мои глаза непроизвольно стрельнули сначала в одну, затем в другую сторону.

— Джастин нервничает и хочет уйти, Раф злится и хочет остаться, Лекси вовсю разошлась, трещит без умолку, стараясь разговорить соседей — предлагает им шоколад, сыплет шуточками, — а кучка парней в углу начинает нехорошо на них посматривать. Эбби тоже поначалу отступать не хотела, но они с Дэниелом понимают, что ситуация обостряется и может в любой момент выйти из-под контроля, а потому забирают остальных, уходят и больше не возвращаются.

Легкий шелест ветра в листьях — ближе, ближе…

— Значит, невзлюбила их вся деревня, — сказала я, — но только кто-то, один или двое, сделали одним шагом больше и переступили черту.

— Вот и я так думаю. Только как их найти? В Гленскехи около четырехсот человек, включая прилегающие фермы, и на помощь с их стороны рассчитывать не приходится. Так что нашего хулигана вычислить не так-то просто.

— Я попробую. Понимаешь, у нас уже хватает данных для построения профиля преступника. Речь, конечно, не идет о полном профиле, ведь на вандалов — в отличие от серийных убийц — никто психологических данных не сбирает, так что придется гадать, но структура уже просматривается.

— Давай, я согласен и на догадки, — обрадовался Сэм. До меня донесся шорох страниц — он готовился записывать. — Мне все пригодится. Начинай.

— Ладно. Итак, мы ищем местного жителя, который скорее всего, родился и вырос в Гленскехи. Почти наверняка мужчину. Вероятно, он действовал один: группам свойственен спонтанный вандализм, но планомерные действия в большей степени характерны для одиночек.

— Можешь сказать что-нибудь о нем самом?

Голос зазвучал глуше — это Сэм, записывая, удерживал телефон подбородком.

— Если все началось примерно четыре года назад, то ему, вероятно, от двадцати пяти до тридцати с небольшим. Вандализм занятие молодых, но для подростка парень чересчур методичен. Образованием не блещет — в лучшем случае школа, но не колледж. Живет не один — либо с родителями, либо с подружкой. Никаких нападений посреди ночи или днем — значит, дома его ждут к определенному времени. Имеет работу и в дневное время занят, вот мы и не слышим о нем днем, когда в доме никого нет и горизонт чист. Работает где-то неподалеку, ни в Дублин, ни куда-то еще не ездит, уровень обсессии показывает, что мир для него ограничен пределами Гленскехи, и это его не устраивает. Потому что в плане интеллекта, в плане образования он способен на большее, или по крайней мере так ему кажется. Резонно предположить, что у него были и остаются проблемы: с окружающими, соседями, девушками; может быть — работодателями, и, не исключено, с властями. Будет нелишним, если Бирн и Догерти постараются разузнать о местных распрях, проверят жалобы на сексуальные домогательства.

— Если парень и обидел кого-то из жителей Гленскехи, — хмуро заметил Сэм, — в полицию пострадавший обращаться не станет. Соберет знакомых и отделает обидчика как-нибудь ночью. И я так тебе скажу: в полицию опять-таки избитый не пожалуется.

— Скорее всего. — В поле, за дорогой, мелькнуло что-то темное, какое-то пятно. Для человека слишком маленькое, но на всякий случай я отступила к дереву. — И вот еще что. Кампанию против особняка могло спровоцировать столкновение с Саймоном Марчем — судя по отзывам, тот еще был мерзавец, — но, думаю, в представлении нашего злоумышленника корни противостояния уходят глубже, к какому-то мертвому ребенку. И Бирн с Догерти явно не имеют об этом ни малейшего понятия. Они давно здесь?

— Догерти около двух лет, а Бирн с девяносто седьмого. По его словам, прошлой весной в деревне был случай так называемой младенческой смерти, а раньше, несколько лет назад, на одной ферме маленькая девочка свалилась в навозную яму. И это все. В обоих случаях ничего подозрительного и никакой связи с Уайтторн-Хаусом. Проверили по компьютеру — чисто.

— Значит, копать надо глубже, — сказала я. — Как ты и предлагал. Насколько глубже, не знаю. Помнишь, ты рассказывал о Перселлах?

Пауза.

— Мы ничего не найдем. Я имею в виду архивы.

Большая часть архивных документов Ирландии погибла во время гражданской войны и пожара в 1921 году.

— А зачем нам архивы? Местные должны что-то знать, я тебе гарантирую. В любом случае, когда бы ни умер ребенок, наш парень узнал о случившемся не из старой газеты. Уж слишком он одержим случившимся. Для него это не какая-то древняя история, а нечто свежее, настоящее, требующее отмщения.

— Хочешь сказать, он сумасшедший?

— Нет. По крайней мере не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Он слишком осторожен — дожидается безопасного момента, отступает, когда его преследуют. Шизофреник или человек с маниакально-депрессивным психозом на такой контроль своего поведения не способен. Полагаю, психического заболевания у него нет. А вот уровень обсессии, как я уже сказала, таков, что мы можем назвать его психически неуравновешенным.

— Он способен на насилие? В отношении людей?

Если Сэм сидел, то сейчас выпрямился, подтянулся. Голос тоже зазвучал резче.

— Трудно сказать, — осторожно ответила я. — Думаю, это не его стиль. Ему ничего не стоило взломать дверь спальни Саймона и проломить старику голову кочергой. Если допустить, что он идет на дело только в подпитии, то можно предположить не вполне здоровые отношения с алкоголем, и тогда он из тех, кого после четырех—пяти кружек становится не узнать — настолько меняется человек, причем не в лучшую сторону. А стоит добавить в уравнение выпивку, как можно ожидать чего угодно. Если у него сложилось впечатление, что противник пошел по пути эскалации конфликта — например, попытался преследовать его, получив кирпич в окно, — то и он мог перейти на более высокий уровень.

— Сама видишь, кого мы получили, — сказал, помолчав, Сэм. — Тот же возраст, местный, умный, контролирует себя, имеется криминальный опыт, но без склонности к насилию…

Имеется в виду профиль, что я дала ему там, у себя в квартире.

— Да, понимаю.

— Из твоих слов напрашивается вывод, что он может быть тем, кого мы ищем. Убийцей.

И вновь темная тень в лунном свете, у самой травы. Быстрая, бесшумная… Может, лиса. А может, полевая мышь.

— Исключать ничего нельзя, — согласилась я.

— Если тут семейная вражда, то Лекси оказалась случайной жертвой и не имеет к тому, что здесь происходит, никакого отношения, а значит, и тебе там делать нечего. Собирай вещи и отправляйся домой.

В голосе его прозвучала такая надежда, что я даже поежилась.

— Может, и не имеет. Но по-моему, этой стадии мы еще не достигли. Конкретной связи между вандализмом и убийством не обнаружено, а раз так, то ее, вероятно, и нет вовсе. Если я выйду из игры, то вернуться уже не смогу.

Короткая пауза. Потом:

— Что ж, ты права. Значит, я постараюсь эту связь найти. И вот что, Кэсси…

— Да, знаю. Буду осторожна. Я и так осторожна.

— С половины двенадцатого до часу. По времени совпадает с…

— Знаю. Никого подозрительного я здесь пока не встречала.

— Оружие при тебе?

— Постоянно, когда выхожу. Фрэнк уже прочитал мне лекцию.

— Фрэнк… — Снова бесстрастная нотка. — Ну да, конечно.

Закончив разговор, я еще постояла какое-то время в тени дерева, вслушиваясь в ночные звуки. Шелест травы, писк мелкого зверька, ставшего добычей хищника. Когда все наконец стихло, я осторожно выбралась на дорогу и зашагала к дому.

У задней калитки я остановилась и несколько раз качнула ее, слушая скрип петель, вглядываясь в очертания дома. В ту ночь он казался другим. Серый камень придавал ему сходство с крепостью, а золотистое мерцание в окнах уже не дышало покоем и уютом, но напоминало костер, разведенный на привале в диком лесу и призванный предупреждать и отпугивать. Лунный свет превратил лужайку в широкий серебристый залив, и казалось, что дом высится посреди воды, открытый со всех сторон, осажденный.

Глава 10

Стоит найти трещину, как начинаешь на нее давить. Так и тянет проверить, разойдется она до конца или нет. Чтобы выяснить, недоговаривают мои новые друзья чего-то или нет, у меня ушло примерно полтора часа. Главную ставку я сделала на Джастина. Любой мало-мальски опытный детектив с первого взгляда скажет вам, кто расколется первым. Еще работая в убойном отделе, я однажды видела, как Костелло, который трудится там с восьмидесятых, вычислил слабое звено в тот момент, когда подозреваемых только-только записывали в журнал. Так сказать, наша версия игры «Угадай мелодию».

Дэниел и Эбби — на эту парочку рассчитывать не приходилось. Всегда начеку, прекрасно владеют собой, их даже невозможно отвлечь или сбить с толку. Я пару раз уже пыталась не мытьем, так катаньем выудить у Эбби ответ на вопрос, кто, по ее мнению, сделал мне ребенка, но натыкалась разве что на холодный, непонимающий взгляд. С Рафом полегче, и я надеялась в конечном итоге выведать у него что-нибудь стоящее, хотя и с ним нужно быть начеку — слишком вспыльчивый, слишком противоречивый. Не знаешь, чего от него ждать — то ли выложит все как на духу, то ли пошлет куда подальше и хлопнет дверью. Другое дело Джастин: мягкий, мечтательный, ранимый; главное для него — чтобы все были довольны и счастливы. В общем, кандидатура номер один в качестве источника ценной информации.

Загвоздка в том, что мне ни разу не удавалось побыть с ним наедине. В первую неделю я этот факт, признаюсь честно, прохлопала, но как только стала искать такую возможность, как он тотчас бросился в глаза. Мы с Дэниелом пару раз ездили в колледж, и еще я постоянно общалась с Эбби — за завтраком, после ужина, пока парни мыли посуду, иногда ночью она стучала мне в дверь с пакетом печенья и мы сидели с ней на кровати и разговаривали, пока у нас не начинали слипаться глаза. Но стоило остаться наедине с Рафом или Джастином, как в кадре тотчас появлялся кто-то из этих двоих и мы, порой сами того не осознавая, снова вливались в общую компанию.

Вполне возможно, что такое происходило само собой — пятеро друзей действительно почти все время зависали вместе. Внутри каждой такой группы есть свои, недоступные стороннему взгляду симпатии и антипатии, такие люди никогда не разбиваются попарно, ибо каждый существует только как часть целого. И я спрашивала себя, посмотрел ли кто-нибудь — очевидно, Дэниел — оценивающим взглядом следователя на каждого из нашей четверки и пришел ли к тому же выводу, что и я.

Подобный шанс представился мне не раньше утра понедельника. Мы были в колледже: Дэниел преподавал, у Эбби была назначена встреча с научным руководителем, поэтому в нашем углу библиотеки оказались только я, Раф и Джастин. Когда Раф встал и куда-то вышел — скорее всего в сортир, — я, досчитав до двадцати, заглянула через перегородку в кабинку Джастина.

— Привет, — произнес он, отрывая взгляд от страницы, исписанной бисерным почерком.

Весь его стол был завален бумагами — книги, отдельные листы, ксерокопии, пестревшие пометками жирным маркером; Джастин мог работать, лишь обложившись всем необходимым.

— Все, больше не могу. Ты посмотри, какая погода! — проговорила я. — Пойдем перекусим.

Он посмотрел на часы.

— Всего двадцать минут первого.

— Жить вообще опасно, — сказала я.

Джастин колебался.

— А Раф?

— Он уже большой мальчик и может сам о себе позаботиться. Например, подождать Эбби и Дэниела.

Джастин все еще сомневался, не готовый принять столь радикальное решение, и мне подумалось, что у меня не больше минуты, чтобы увести его отсюда до возвращения Рафа.

— Ну, Джастин, решайся. Пока ты раздумываешь, я уже поем.

Я двумя пальцами принялась отбивать по перегородке незатейливый ритм.

— О! — простонал Джастин, откладывая ручку. — Это просто китайская пытка. Твоя взяла.

Логично было бы направиться на Нью-сквер, но она просматривается из окна библиотеки, поэтому я потащила Джастина через поле для крикета; там Раф найдет нас не сразу. Стоял солнечный прохладный день, небо высокое и синее, а воздух словно вода со льдом. Внизу у павильона шел серьезный крикетный матч, а поближе к нам четверо парней бросали фрисби, всячески демонстрируя, что не замечают трех накрашенных девиц на скамейке. Те, в свою очередь, делали вид, будто на них не смотрят. Весна, брачные игры.

— Итак, — произнес Джастин, когда мы с ним уселись на траву. — Как продвигается глава?

— Неважно, — сказала я, роясь в сумке в поисках бутерброда. — Все, что я написала после возвращения, надо переделывать. Не могу сосредоточиться.

— Ясно, — помолчав, произнес Джастин. — Не все сразу, не так ли? Нужно, чтобы прошло время. — Я пожала плечами, не глядя на него. — Пройдет. Правда, так и будет. Теперь, когда ты дома, все вернется в свою колею.

— Да. Возможно. — Я нашла свой бутерброд, состроила гримасу и бросила его на траву: если и были на свете вещи, способные выбить Джастина из колеи, так это когда кто-то отказывается от пищи. — Обидно, что я даже толком не знаю, что произошло. Ты не представляешь, как оно действует на нервы. Я все время терзаюсь вопросами… Полицейские намекали, что им якобы все известно, что у них есть улики, но ничего конкретного мне не сказали. Для пользы дела якобы, а ведь ножом ударили меня, а не кого-то из них. Получается, что право знать имеет кто угодно, только не я.

— А я думал, тебе лучше. Ты сказала, у тебя все хорошо.

— Ничего. Не важно.

— Мы думали… Я имею в виду… я не ожидал, что ты будешь волноваться. Что ты продолжаешь об этом думать. На тебя не похоже.

Я посмотрела на него: нет, подозрения здесь ни при чем — он искренне переживает за меня.

— Ну в общем, да, — сказала я. — Но раньше на меня не бросались с ножом.

— Ты права, — согласился Джастин. Он разложил на траве завтрак: бутылка апельсинового сока с одной стороны, банан — с другой, бутерброд — посередине. От волнения он кусал губу.

— Знаешь, о чем я постоянно думаю? — неожиданно произнесла я. — О родителях.

Сказала и почувствовала легкий озноб.

Джастин резко повернул голову и уставился на меня.

— И что именно?

— Возможно, мне стоит с ними связаться. Рассказать, что произошло.

— Никаких воспоминаний! — тут же выпалил Джастин, словно заговор от несчастья. — Мы ведь договорились.

Я пожала плечами:

— Пусть так. Тебе-то легко.

— Как ни странно, нет.

В ответ я промолчала.

— Лекси! Ты серьезно?

Я вновь пожала плечами:

— Пока не знаю.

— А мне казалось, ты их ненавидишь. Ты сама говорила, что больше никогда не будешь с ними разговаривать.

— Еще не факт. — Я закрутила ремень сумки вокруг пальца, затем вытянула длинной спиралью. — Я пока думаю… Я ведь могла умереть. Я почти умерла. А родители даже не узнали бы.

— Если нечто подобное случится со мной, — сказал Джастин, — я не хочу, чтобы там были родители. Не хочу, чтобы они знали.

— Почему?

Опустив голову, он откручивал крышку с бутылки сока.

— Джастин?

— Не важно. Я не хотел тебя перебивать.

— Нет. Джастин, расскажи мне. Почему?

— Когда я вернулся в Белфаст на Рождество, в наш первый год в аспирантуре… — ответил он, помолчав. — Вскоре после твоего приезда, помнишь?

— Да, — проговорила я.

На меня он не смотрел — сощурившись, устремил взгляд на игроков в крикет, белых и строгих как призраки на фоне зелени. Удары клюшек доносились до нас издалека и как будто с опозданием.

— Я сказал отцу и мачехе, что я гей. В сочельник. — Сдавленный смешок. — Боже, я по наивности рассчитывал на дух праздника — мир и добрая воля всем людям… Вы четверо приняли это совершенно спокойно. Знаешь, что ответил Дэниел, когда я ему рассказал? Он на мгновение задумался, а потом заявил, что понятия «нормальный» и «гей» — современные, а во времена Ренессанса представления о сексуальности были гораздо более размытыми. А Эбби закатила глаза и спросила меня, хотелось бы мне, чтобы она удивилась. Реакция Рафа — не знаю почему — волновала меня больше всего, но он лишь усмехнулся и сказал: «Одним соперником меньше». Мило с его стороны, согласись; можно подумать, я когда-нибудь был ему соперником… Понимаешь, все это меня очень успокоило. Я посчитал, что, может быть, признаться во всем семье не столь уж великое дело в конце концов.

— Я не знала, — произнесла я. — Ты никогда не рассказывал.

— Нет, не рассказывал, — подтвердил Джастин.

Он аккуратно, стараясь не испачкать пальцы, снял с бутерброда упаковочную пленку.

— Знаешь, моя мачеха ужасная женщина. Просто жуткая. Ее отец плотник, она же всем говорит, что он ремесленник; неясно, правда, что она имеет в виду; так вот: мачеха ни разу не пригласила его на семейный праздник. Вся она чистый и беспримесный средний класс: произношение, одежда, прическа, цветочки на чайном сервизе, словно она самое себя заказала по каталогу, — но за всем этим чувствуется невероятное ежесекундное усилие. И то, что она вышла замуж за своего босса, для нее нечто вроде чаши Святого Грааля. Я не утверждаю, что, не будь ее, мой отец принял бы меня — было похоже, его вот-вот стошнит, — но она повела себя просто ужасно. У нее случилась истерика. Она сказала отцу, чтобы я убирался из дома немедленно. Навсегда.

— Боже мой, Джастин…

— Она насмотрелась сериалов, — продолжал Джастин. — Оступившихся сыновей непременно выгоняют. Она завопила, заорала во весь голос: «Подумай о мальчиках!» — имея в виду моих единокровных братьев. Не знаю, может, она решила, что я собрался их совратить, или приставать к ним, или что еще, но я сказал (наверное, зря, но в тот момент мне хотелось ей отомстить), что ей не о чем беспокоиться: ни один уважающий себя гей не станет мараться о таких отвратительных недоделков, как ее драгоценные сынки. И тут началось. Она стала швырять вещи, я тоже не смолчал. Недоделки, побросав игровые приставки, зашли посмотреть, что происходит. Она попробовала увести их из комнаты — по-видимому, чтобы я не накинулся на них прямо там, — те заорали. Наконец отец сказал мне, что было бы лучше, если бы я ушел — как он выразился, «в настоящий момент», — но было ясно, что он имел в виду. Он проводил меня на вокзал и дал сто фунтов. На Рождество.

Джастин расправил пленку и разложил ее на траве, аккуратно положив бутерброд посередине.

— И что ты делал? — спросила я спокойно.

— На Рождество? В основном сидел дома. Купил неимоверное количество виски. Жалел себя. — Джастин криво улыбнулся. — Знаю, надо было сказать вам. Но… думаю, это гордость. Так меня еще никто не оскорблял за всю мою жизнь. Знаю, вслух никто из вас не стал бы задавать вопросов, но вы все равно догадались бы. Кто-нибудь непременно догадался бы.

Он сидел, подтянув колени, аккуратно поставив ноги вместе; из-под брюк виднелись серые носки — заношенные и истончившиеся от множества стирок. Щиколотки у Джастина были тонкие и острые как у мальчишки. Я потянулась и положила руку ему на лодыжку. Она была теплая и твердая, и я почти обхватывала ее пальцами.

— Нет, все в порядке, — проговорил Джастин, и, посмотрев на него, я увидела, что он улыбается мне, на сей раз по-настоящему. — Да-да, все нормально. Сначала все это меня действительно жутко угнетало; чувство было такое, словно я осиротел, лишился дома — ты не представляешь, какие мысли крутились у меня голове… Но больше я не нервничаю, с тех пор как у нас появился дом. Даже не знаю, зачем я затеял этот разговор.

— Это я затеяла. Извини.

— Не стоит. — Он легонько побарабанил по моей руке кончиками пальцев. — Если ты действительно хочешь связаться с родителями, то… это твое личное дело, меня оно не касается. Просто не надо забывать: у нас у всех есть причины не оглядываться в прошлое. Не только у меня. У Рафа… ты слышала, что говорит его отец?

Я кивнула:

— Гад еще тот.

— Сколько я его знаю, Раф постоянно слышит от отца по телефону одно и то же: ты пустой, никчемный, мне стыдно рассказывать о тебе друзьям. Я абсолютно уверен, что и в детстве было то же самое. Отец невзлюбил его практически с самого рождения — знаешь, такое бывает. Ему хотелось сына-здоровяка, который бы играл в регби, зажимал секретаршу и таскался по модным ночным клубам, а вместо этого у него родился Раф. И теперь он вымещает на нем свою злость. Ты не знала Рафа, когда мы только поступили в колледж: тощее колючее существо, уязвимое до такой степени, что, стоило его слегка задеть, как он, казалось, откусит тебе голову. Даже не уверен, нравился ли он мне в самом начале. Я общался с ним лишь потому, что с нами были Эбби и Дэниел, а они, очевидно, думали, что с ним все в порядке.

— Он по-прежнему тощий, — сказала я. — И такой же колючий. Глупо, но он и сейчас точно такой же.

Джастин помотал головой.

— Он стал в сто раз лучше, чем раньше. А все потому, что ему не нужно больше думать об ужасных родителях, по крайней мере постоянно. А Дэниел… ты когда-нибудь слышала, чтобы он заговорил о детстве?

Я отрицательно покачала головой.

— Я тоже. Знаю лишь, что родители у него умерли, но не знаю, когда, и как, и что было с ним дальше, где и с кем он жил потом, ничего. Как-то вечером мы с Эбби вдрызг напились и принялись придуриваться, сочиняя ему детство: что он из детей-маугли и его вырастили хомяки, или что он воспитывался в борделе в Стамбуле, а его родители агенты ЦРУ, разоблаченные КГБ, а его самого не схватили лишь потому, что он спрятался в стиральной машине… Тогда все это казалось смешным, но факт то, что детство его было не слишком радостным, — иначе зачем такая скрытность? Из тебя тоже много не вытянешь… — Джастин бросил на меня быстрый взгляд. — Но мне хотя бы известно, что ты болела ветрянкой и умеешь ездить на лошади. О Дэниеле я ровным счетом ничего не знаю. Ничего.

Я про себя помолилась, чтобы мне не довелось демонстрировать навыки верховой езды.

— А Эбби, — продолжал Джастин, — Эбби когда-нибудь рассказывала тебе про свою мать?

— Так в общих чертах.

— На деле все еще хуже, чем она говорит. Я ее видел. Ты уже приехала, это было на третьем курсе. Однажды вечером мы сидели на квартире у Эбби, и тут явилась ее мамаша. Она была… Боже. Она была одета — не знаю, проститутка она или… ну да ладно. Она была просто не в себе, заорала на Эбби. Та стала что-то совать ей в руку — уверен, что деньги, а как тебе известно, Эбби вечно на мели — и просто выволокла ее за дверь. Эбби побелела как призрак; мне подумалось, что она вот-вот грохнется в обморок. — Джастин с тревогой посмотрел на меня, поправляя очки. — Не говори ей, что я тебе рассказал.

— Не буду.

— С тех пор она и словом не обмолвилась про тот случай. Не думаю, чтобы ей было приятно говорить на эту тему. Что еще раз подтверждает мою точку зрения. Думается, у тебя тоже имеются причины не вспоминать о прошлом. Не знаю — может, случившееся все изменило, но… помни, что пока что ты очень, очень уязвима. И прежде чем что-то предпринять, хорошенько подумай, чтобы потом не жалеть. Если ты все-таки решишь связаться с предками, лучше никому не говори. Они… обидятся.

Я озадаченно на него посмотрела.

— Думаешь?

— Спрашиваешь! Мы… — Он продолжал возиться с пленкой; от усердия щеки его слегка раскраснелись. — Мы ведь любим тебя. Мы так сроднились, что стали тебе как семья. Стали друг для друга семьей — я имею в виду не юридически, конечно, ну ты понимаешь…

Я наклонилась и чмокнула его в щеку.

— Можешь не объяснять. Я отлично понимаю, что ты имеешь в виду.

Телефон Джастина запищал.

— Это Раф, — сказал он, выуживая из кармана сотовый. — Да, хочет знать, где мы.

Близоруко глядя на экран телефона, он начал писать ответное сообщение, а свободной рукой слегка сжал мне плечо.

— Просто подумай об этом на досуге, — проговорил он. — И доедай свои бутерброды.

— Вижу, вы играли в «Кто твой папа», — сказал в тот вечер Фрэнк. Он что-то ел — наверное гамбургер (я слышала шелест бумаги). — Джастин не в счет, по многим причинам. Делаем ставки: Умник Дэнни или Красавчик Раф?

— Или ни тот ни другой, — ответила я. Я позвонила Фрэнку, едва вышла из задней калитки, чтобы поскорее узнать, есть ли у него что-нибудь новое на Лекси. — Напоминаю: наш убийца был с ней знаком — правда, пока не ясно, насколько хорошо. Вообще-то я хотела выведать другое: зачем им понадобился этот принцип — «никаких воспоминаний», чего еще они недоговаривают?

— И в результате ты теперь имеешь сборник слезливых историй. Согласен, все это не от хорошей жизни, но нам и без того прекрасно известно, что они — кучка извращенцев. Так что ничего нового.

— Гм, — проговорила я. А по-моему, дневной разговор был не так уж и бесполезен, даже если пока и не удалось обнаружить связь с сегодняшним днем. — Я продолжу поиски.

— Обычный день, — проговорил Фрэнк с набитым ртом. — Пытался разузнать о нашей барышне, и все по нулям. Надеюсь, ты заметила: мы имеем провал в полтора года. В конце двухтысячного она послала к черту Мэй-Рут, но как Лекси объявилась только в начале две тысячи второго. Я пытаюсь выяснить, где и кем она была эти полтора года.

— Я сосредоточилась бы на европейских странах, — сказала я. — После одиннадцатого сентября службы безопасности в аэропортах ужесточили бдительность; она не смогла бы вылететь с поддельным паспортом из США в Ирландию. Так что к тому времени она уже явно обреталась по эту сторону Атлантики.

— Да, но под каким именем искать? Нет никаких сведений о том, что Мэй-Рут Тибодо запрашивала загранпаспорт. Думаю, либо она воспользовалась своим старым удостоверением личности, либо купила новое, вылетела с ним из Международного аэропорта Кеннеди в Нью-Йорке, а как только прилетела туда, куда надо, вновь взяла себе новое имя.

JFK. Фрэнк продолжал говорить, но я буквально замерла посреди дороги: в голове вспышкой молнии промелькнула таинственная страница из еженедельника Лекси. CDG 59 — аэропорт имени Шарль де Голль. Сколько раз я сама прилетала в этот парижский аэропорт, чтобы провести летние каникулы у своих французских родственников, а пятьдесят девять — похоже на цену билета в один конец. AMS не Абигайл Мэри Стоун, а Амстердам. LHR — Лондон, Хитроу. Я не могла вспомнить другие, но была готова спорить на что угодно: за сокращениями стояли названия аэропортов. Лекси сравнивала цены перелетов.

Если ей требовался лишь аборт, достаточно было слетать в Англию; какой смысл лететь в Амстердам и Париж? К тому же то были цены на билет в один конец. Она снова готовилась бежать — бежать, чтобы вновь с головой нырнуть в огромный, бескрайний мир.

Почему?

За последние несколько недель в ее жизни произошли три важных события: она узнала, что беременна; материализовался Н.; и в голове ее сложился план бегства. Я не верю в совпадения. Сейчас уже не скажешь, в какой последовательности произошли эти три события, но любое из них привело к двум другим. Разгадка где-то рядом: кажется, протяни руку — и вот она, но тотчас ускользает словно картинка, мелькающая настолько быстро, что не успеваешь ухватить ее взглядом.

До того вечера мне было некогда ломать голову над заморочками Фрэнка. Ну какой идиот захочет угробить жизнь, годами носясь по миру ради какой-то непонятной девушки, которая его продинамила? У Фрэнка есть дурацкая привычка: раскрутить гипотезу позаковыристее, а не самую вероятную. В моей личной классификации это нечто среднее между ничтожным шансом и чисто голливудской мелодрамой. Но как минимум трижды в жизнь нашей героини вторгалось нечто такое, что подчинило ее себе полностью, без остатка. Как я могла остаться равнодушной?

— Привет! Земля вызывает Кэсси!

— Да-да, — отозвалась я. — Фрэнк, можешь для меня кое-что сделать? Узнай, не случалось ли в жизни Мэй-Рут чего-то нового за месяц или лучше даже за два до ее исчезновения.

Побег с Н.? Сбежать с Н., чтобы начать с ним и общим ребенком новую жизнь на новом месте?

— Ты недооцениваешь меня, детка. Уже искал. Никаких необычных визитеров или телефонных звонков, ничего особенного, никаких странностей, ничего.

— Я не имею в виду что-то из ряда вон выходящее. Просто что вообще произошло: может, она сменила работу, нашла нового приятеля, переехала в новый дом, заболела, пошла на курсы. Ничего пугающего, самые обычные события в жизни.

Фрэнк некоторое время поразмышлял, жуя свой гамбургер или еще что-то там.

— Зачем? — наконец спросил он. — Если просить моего кореша из ФБР о подобной услуге, он потребует предоставить ему веские основания.

— Придумай что-нибудь. Веских оснований у меня нет. Профессиональное чутье, помнишь?

— Хорошо, — сказал Фрэнк. Голос его прозвучал глухо, словно он выковыривал из зубов остатки пищи. — Так и быть. Но с тебя за это причитается.

Я машинально снова направилась к сторожке.

— Проси.

— Не расслабляйся. Мне кажется, ты слишком расслабилась.

Я вздохнула.

— Я женщина, Фрэнк. Женщина, умеющая все и сразу. Я могу работать и шутить, причем одновременно.

— Везет тебе. Но я скажу тебе другое: стоит агенту расслабиться, как ему крышка. Убийца рядом, всего в паре шагов от тебя — он может быть где угодно, может прятаться там, где ты сейчас находишься. Тебе надо найти его, а не играть с Великолепной Четверкой в «Счастливые семьи».

«Счастливые семьи». До сих пор я пребывала в уверенности, что Лекси прятала дневник лишь затем, чтобы никто не узнал о ее свиданиях с Н. — кем бы тот ни был. Но нет: у нее оказалась настоящая вторая тайная жизнь. И узнай ее друзья, что она собралась ускользнуть из их тесного мирка — подобно стрекозе сбросить старую оболочку, оставив после себя лишь пустой кокон-слепок, внутри которого ничего — для них наверняка это был бы удар. Внезапно меня охватила несказанная радость от того, что я не рассказала Фрэнку про дневник.

— Чем я и занимаюсь, Фрэнк, — произнесла я.

— Хорошо. Давай.

Звук комкаемой бумаги — похоже, он доел свой гамбургер, — и длинные гудки, означавшие, что мой начальник отключился от линии.

Ну вот, я уже почти дошла до моего наблюдательного пункта. Очертания живой изгороди и травы как живые прыгали в бледном круге луча фонарика, возникая и снова исчезая. Я подумала о том, как Лекси, выбиваясь из последних сил, бежала по этой дороге, тот же самый слабый световой круг дрожал перед ней; крепкая дверь, за которой осталась безопасность, навсегда скрылась в темноте за ее спиной, и ничего впереди — кроме холодных развалин. Полосы краски на стене ее спальни: здесь она планировала будущее, в этом доме, с этими людьми, вплоть до самого последнего момента. «Мы твоя семья, — сказал Джастин. — Мы все семья друг для друга». Я провела в Уайтторн-Хаусе достаточно времени, и мне было понятно, что он имел в виду и что значил для них дом. «Что, черт возьми, — размышляла я, — что заставило ее всем пожертвовать?»

Теперь, когда я стала присматриваться, трещины продолжали расти. Не берусь утверждать, были они там все время или углублялись на моих глазах. В тот вечер я читала, лежа в постели, когда услышала голоса — на улице, прямо под моим окном.

Раф лег спать раньше меня, и было слышно, как Джастин совершал внизу свой вечерний ритуал — что-то напевал, с чем-то возился, чем-то стучал, что-то упало. Значит, это Дэниел и Эбби. Я опустилась перед окном на колени, затаила дыхание и прислушалась. Увы, они были тремя этажами ниже и все, что мне удалось расслышать сквозь довольное мурлыканье Джастина, — лишь торопливое перешептывание.

— Нет, — произнесла Эбби, громко и с чувством. — Дэниел, не в том дело… — И снова шепот.

— Лунный све-е-е-т, — мурлыкал себе под нос Джастин.

Я поступила, как испокон веку поступают любопытные дети: решила тихонько спуститься, чтобы выпить стакан воды. Джастин не прервал свой вечерний концерт, пока я спускалась вниз; на первом этаже, под дверью Рафа, света не было. Я ощупью, держась за стены, прошмыгнула на кухню. Ведущая в сад дверь была слегка приоткрыта. Я крадучись подошла к раковине, не выдав себя даже шорохом пижамы и держа наготове стакан, чтобы тут же включить воду, если меня заметят.

Они сидели на качелях. Лунный свет заливал внутренний дворик; меня они не могли видеть, поскольку в кухне было темно. Эбби сидела боком, спиной опершись на подлокотник сиденья и положив ноги на колени Дэниелу; тот в одной руке держал стакан, другую как бы невзначай положил на ее лодыжки. Лунный свет струился на волосы Эбби, выбеливал округлость щеки, собирался в складках рубашки Дэниела. Мое сердце мгновенно сжалось, пронзенное тончайшей иглой чистой, ничем не разбавленной боли. Точно так же долгими вечерами сиживали на моем диване и мы с Робом. Холодный пол обжигал босые ступни; в кухне было так тихо, что зазвенело в ушах.

— Навсегда, — произнесла Эбби. Слышалась в ее голосе высокая, недоверчивая нота. — Пусть все идет как обычно. Сделай вид, что ничего не произошло.

— Я не вижу для нас другого выхода, а ты? — произнес Дэниел.

— Боже, Дэниел! — Эбби провела руками по волосам, откинула назад голову, голая шея блеснула в лунном свете белым изгибом. — И ты называешь это выбором? Это безумие. Ты серьезно? Чтобы так было до конца нашей жизни?

Дэниел повернулся, чтобы посмотреть на нее, и мне был виден лишь его затылок.

— В идеальном мире — нет, — проговорил он мягко. — Я хотел бы, чтобы многое было не так.

— Боже… — вздохнула Эбби и потерла лоб, словно у нее вдруг разболелась голова. — Зачем нам туда вообще?

— Нельзя иметь сразу все, — произнес Дэниел. — Мы знали, когда решили поселиться здесь, что будут жертвы. Мы ожидали чего-то подобного.

— Жертвы, да, — промолвила Эбби. — Но чтобы такое, нет. Такого я не ожидала, никак. Ничего подобного.

— Не ожидала? — удивленно спросил Дэниел. — А я ожидал.

Эбби подняла голову и пристально посмотрела на него.

— Ожидал, говоришь? Не надо. Ты знал, что так получится? Лекси и…

— Ладно, пусть не Лекси, — сказал Дэниел. — Не она. Хотя кто знает… — Он вздохнул, не договорив. — Но остальные: да, я считал, что нечто подобное вполне вероятно. Такова человеческая натура. Я полагал, что и ты не исключала такой возможности.

Черт, мне никто не говорил ни о каких жертвах. Поймав себя на том, что слишком долго сдерживаю дыхание, так что закружилась голова, я тихонько выдохнула.

— Нет, — устало проговорила Эбби, вглядываясь в небо. — Можешь считать меня глупой.

— Никогда так не считал, — сказал Дэниел, с печальной улыбкой глядя на лужайку. — Господь свидетель: кто я такой, чтобы судить тебя за то, что проглядела очевидное?

Он отпил глоток из своего стакана — содержимое блеснуло вспышкой светлого янтаря, — и меня поразило, как поникли его плечи, как устало закрыл Дэниел глаза. Мне казалось, эти четверо живут, не ведая печали, в своей заколдованной крепости и все, что им необходимо для жизни, здесь, рядом, достаточно только протянуть руку. Я позволила себе подпасть под очарование этой мысли. Но Эбби чего-то не учла, а Дэниел почему-то был постоянно несчастен.

— Как тебе Лекси? — спросил он.

Эбби взяла сигарету из пачки Дэниела и щелкнула зажигалкой.

— По-моему, с ней все в порядке, слегка притихла и похудела, но это не самое худшее из того, что могло быть.

— Думаешь, она в порядке?

— Она ест. Принимает свои антибиотики.

— Я не это имел в виду.

— Не вижу причин волноваться о Лекси, — проговорила Эбби. — Лично мне кажется, она угомонилась. И главное, насколько я могу судить, практически ничего не помнит.

— Именно это меня и беспокоит, — сказал Дэниел. — Тревожит то, что она держит все в себе и со дня на день может взорваться. И что тогда?

Эбби посмотрела на него, неторопливо выпуская в лунный свет колечки дыма.

— Что ж, — проговорила она, как будто подбирая слова, — если Лекси и вправду взорвется, это еще не конец света.

Дэниел задумался над ее словами, крутя стакан и глядя в траву.

— Многое зависит от того, — произнес он наконец, — что это будет за взрыв. Думаю, к нему стоит подготовиться.

— Лекси, — сказала Эбби, — не самая серьезная из наших забот. Я имею в виду Джастина, это очевидно. Я давно догадывалась, что у него проблемы, но чтобы такие, не думала. Он совершенно не ожидал, что такое может случиться; еще меньше, чем я. И Раф. От него одни расстройства. Если он не прекратит свои фортели, то я не знаю…

От меня не скрылось, как сжались губы Эбби, после того как она сделала глоток.

— И тут еще это. У меня и без того хватает забот, Дэниел, и мне вовсе не легче оттого, что тебя ничто не волнует.

— Волнует, еще как волнует, — возразил Дэниел. — Я думал, ты в курсе. Мне только неясно, что нам делать.

— Я могу уехать, — сказала Эбби. Она пристально посмотрела на Дэниела, ее глаза округлились, а взгляд стал серьезен. — Мы могли бы уехать.

Я поборола желание прикрыть микрофон рукой. Я сама плохо понимала, что именно здесь происходит, но если это слышит Фрэнк, не дай Бог, еще подумает, что четверка задумала побег, и когда они будут запрыгивать в самолет, следующий в Мексику, меня найдут в платяном шкафу связанную и с кляпом во рту. Жаль, я в свое время не догадалась проверить диапазон микрофона.

Дэниел не смотрел на Эбби, но его рука еще сильнее сжала ей лодыжки.

— Ты могла бы, — наконец проговорил он, — и я не смог бы тебя остановить. Но это мой дом. И надеюсь… — Он вздохнул. — Надеюсь, и твой тоже. Я не могу его бросить.

Эбби положила голову на спинку качелей.

— Знаю, — сказала она. — И я тоже. Я лишь… Боже, Дэниел. Что нам делать?

— Давай подождем, — тихо предложил Дэниел. — Надеюсь, все рано или поздно встанет на свои места. Главное, мы с тобой доверяем друг другу. Стараемся как можем.

По моим плечам пробежало легкое дуновение. Я мгновенно обернулась, заранее открыв рот, готовая поведать историю о том, как я спустилась вниз, чтобы выпить стакан воды. Стакан ударился о кран, и я уронила его в раковину. Казалось, звон падения разбудил весь Гленскехи. За спиной никого не было.

Дэниел и Эбби вздрогнули и резко обернулись в сторону дома.

— Эй! — сказала я, открывая дверь и выходя во внутренний дворик. Сердце колотилось как сумасшедшее. — Я передумала: спать мне расхотелось, а вы, друзья, тоже не спите?

— Нет, — сказала Эбби. — Я иду спать.

Она сняла ноги с колен Дэниела и стрелой пронеслась мимо меня в дом. Мгновение спустя я услышала, как она взбежала вверх по ступеням, не потрудившись даже не наступить на скрипучую.

Я подошла к Дэниелу и, сев прямо на камни внутреннего дворика у его ног, оперлась спиной на сиденье качелей. Так или иначе, но мне не хотелось садиться с ним рядом; это выглядело бы навязчиво, как попытка вызвать на откровенность. Несколько секунд спустя он протянул руку и деликатно, едва касаясь, положил ладонь мне на голову.

— Ну вот, — едва слышно, почти про себя произнес он.

Его стакан стоял на земле, и я отпила глоток: виски со льдом, лед почти растаял.

— Вы с Эбби что, поругались? — спросила я.

— Нет, — ответил Дэниел. Большой палец легонько поглаживал мои волосы. — Все прекрасно.

Мы сидели так некоторое время. Стояла тихая ночь, легкий ветерок едва шевелил траву, а высоко в небе, словно старая серебряная монета, плыла луна. Прохладный камень внутреннего дворика холодил сквозь пижаму, ноздри щекотал дымок сигареты Дэниела, успокаивал, расслаблял. Спиной я легонько, едва-едва раскачивала качели — неторопливый, убаюкивающий ритм.

— Чувствуешь запах, — негромко спросил Дэниел. — Чувствуешь?

Из сада доносился едва уловимый аромат весеннего розмарина.

— Розмарин. Улучшает память, — сказал он. — Скоро взойдут тимьян и мелисса, мята и пижма, и еще кое-что, думаю, иссоп, хотя трудно судить по книге, да к тому же зимой. Конечно, в этом году в огороде будет кавардак, но мы все приведем в порядок, пересадим где нужно. Те старые фотографии должны нам очень помочь; они подскажут изначальный замысел, что и где росло. Здесь неприхотливые растения, подобранные как за выносливость, так и за пользу. В следующем году…

Он рассказал мне о старых огородах лекарственных трав: как тщательно их устраивали, создавая каждому растению наилучшие условия для роста и цветения; насколько совершенно сочеталась в них внешний вид, аромат и практическая польза, утилитарность и красота, так что одно растение никогда не наносило ущерба другому. Иссоп применяли для лечения бронхитов или зубной боли, сказал он, ромашковый компресс — для снятия воспаления, а чай — от ночных кошмаров; лаванду и мелиссу рассыпали в доме для аромата, руту и черноголовник использовали в салатах.

— Думаю, нам стоит попробовать салат эпохи Шекспира, — сказал он. — Ты знаешь, что пижма на вкус как перец? Я думал, она давно погибла, все было коричневое и ломкое, но когда срезал ее под самый корень, там оказались зеленые ростки. Так что теперь она отрастет заново. Удивительно, как упрямо, преодолевая все преграды, пробивается жизнь; как сильна в природе эта тяга к жизни и росту — ей невозможно противостоять…

Ритм его голоса омывал меня, ровный и убаюкивающий как волны; я слышала лишь отдельные слова.

— Время, — произнес он откуда-то из-за моей спины. — Время трудится на нас, не надо только ему мешать.

Глава 11

Народ склонен забывать, что в убойном отделе у Сэма один из самых высоких показателей раскрываемости. Порой кажется: а не потому ли, что он попусту не тратит энергию? Другие детективы, включая меня, принимают работу слишком близко к сердцу и, едва что-то не так, начинают психовать, расстраиваются, перестают верить в себя, и тогда само расследование летит к чертовой матери. А Сэм сначала пробует одно, и если не получается, то пожимает плечами и говорит: «Ну да, конечно», — и пробует что-то другое.

На той неделе он уже много раз говорил: «Ну да, конечно», — в ответ на мой вопрос о том, как идут дела, но не как обычно, а как-то туманно и рассеянно. На сей раз Сэму явно что-то не давало покоя, причем с каждым денем все сильнее и сильнее. Он прочесал почти весь Гленскехи, расспрашивая об обитателях Уайтторн-Хауса, но в ответ наткнулся на гладкую, скользкую стену из чая, печенья и пустых взглядов: «В том доме живет прекрасная молодежь, ведут себя тихо, от них никогда никаких неприятностей. Не вижу причин, детектив, почему мы должны плохо к ним относиться. Бедная девочка, то, что с ней случилось, просто ужасно, я за нее молилась, не иначе это кто-то из ее дублинских знакомых…»

Кому, как не мне, знать, что такое провинциальное молчание, я с ним сталкивалась не раз — неосязаемое как дым и непробиваемое как камень. Тактика оттачивалась на британцах долгими столетиями, и укоренилась так прочно, что вошла в плоть и кровь, превратилась для ирландца в инстинкт — сжиматься, словно пальцы в кулак, при появлении полиции. Иногда за ним ничего не стоит, но само по себе молчание — мощная сила, темная, лукавая, преступная. До сих пор за фасадом этой неразговорчивости и кости, зарытые посреди холмов, и целые арсеналы, припрятанные на всякий случай в свинарниках. Британцы эту тактику недооценили и потому вечно попадались на удочку: мол, что взять с местного люда — темнота. Британцы, но не мы с Сэмом: Мы с ним знали, насколько опасно их молчание.

Прежние интонации голос Сэма обрел не раньше вечера вторника.

— Я, кажется, понял, с чего начать, — произнес он бодро. — Если никто из них ничего не рассказал местным полицейским, то с какой стати они расскажут мне?

В общем, он отступился, хорошенько все взвесил, а затем взял такси до Ратовена и провел вечер в тамошнем пабе.

— Бирн говорил, что местное население не в восторге от тех, кто обитает в Гленскехи, вот я и решил, что там будут не прочь посплетничать о соседях…

Народ в Ратовене оказался совсем иного склада, нежели в Гленскехи: то, что Сэм полицейский, там раскусили в первую же минуту. («Идите сюда, молодой человек, вы приехали сюда из-за той девушки, которую нашли там у дороги?») В общем, остаток вечера он провел в окружении любезных фермеров. Те охотно покупали Сэму пиво, а взамен наивно пытались не мытьем, так катаньем выведать что-нибудь о ходе расследования.

Бирн был прав: жители Ратовена считали Гленскехи пристанищем ненормальных. Отчасти из-за разницы между городками — Ратовен все-таки чуть больше, там есть школа, отделение полиции и несколько магазинов, потому тамошние жители и называют Гленскехи безумным болотом. Это посильнее обычного соперничества. Они действительно считают, что народ в Гленскехи чокнутый. Один парень даже сказал, что ни за какие коврижки не сунет нос в «Риган».

Я сидела на дереве, закрутив микрофон в носок, и курила. С тех пор как я узнала про надпись на стене, скажу честно, мне стало страшновато одной ходить в темноте по местным тропинкам. Разговаривать по телефону у очередного подозрительного куста? Бесполезное дело, сосредоточиться не получалось. Я нашла себе укромный уголок высоко на столетнем буке, ствол которого вилкой расходился на две части. Моя попа идеально вписывалась в эту вилку, дорога просматривалась в оба конца, спуск к сторожке как на ладони, а если подобрать ноги, можно скрыться в листве.

— А про Уайтторн-Хаус они что-нибудь говорили?

Короткая пауза.

— Да, — ответил Сэм. — У дома не слишком хорошая репутация и в Ратовене, и в Гленскехи. Частично это как-то связано с Саймоном Марчем, которого все считали чокнутым. Двое парней из бара вспомнили, как он целился в них из ружья, когда они еще детишками как-то раз пробрались в его владения. Но все восходит к еще более далеким временам.

— Мертвый ребенок, — произнесла я. Слова вызвали ощущение чего-то скользкого и холодного. — Им что-нибудь об этом известно?

— Не много. Я не уверен, что они в курсе всех подробностей — ты сейчас поймешь, о чем я, — но если они правы хотя бы отчасти, то история некрасивая. Я имею в виду, она некрасиво характеризует обитателей Уайтторн-Хауса.

Сэм на минуту умолк.

— И что? — не выдержала я. — Эти люди мне не семья, Сэм. И если история не произошла, как я предполагаю, в прошедшие шесть месяцев, потому что в противном случае мы бы уже о ней слышали, то она не имеет ничего общего с теми, с кем я общаюсь. Так что вряд ли я стану переживать по поводу того, что прадед Дэниела натворил сто лет назад. Уж поверь мне.

— Прадед, именно, — сказал Сэм. — Версия Ратовена — лишь вариация на тему, но суть ее в том, что некогда молодой парень из барского дома вступил в связь с девушкой из Гленскехи, и она от него забеременела. Подумаешь, скажет кто-то, такое случается сплошь и рядом. Беда лишь в том, что барышня не собиралась в срочном порядке, прежде чем все заметят, что она беременна, уходить в женский монастырь или выходить замуж за местного бедняка.

— Такие женщины мне по сердцу, — проговорила я. — Предчувствую, хорошо история не закончится.

— Марч в отличие от тебя думал иначе. Он был в ярости; он как раз собрался жениться на богатой красотке англо-ирландского происхождения, и это могло похоронить его планы. Он сказал девушке, что не хочет больше знать ни ее, ни ребенка. Ей уже и без того несладко приходилось в деревне: не только потому, что забеременела вне брака — в то время одно это означало несмываемый позор, — но вдобавок забеременела от одного из Марчей… Вскоре ее нашли мертвой. Она повесилась.

Наша история пестрит подобными рассказами. Большинство из них глубоко похоронены в веках и тихи как палая прошлогодняя листва. Они давно превратились в старинные баллады и предания, что звучат долгими зимними вечерами. Я сидела и размышляла об этой истории: о том, как столетие, если не дольше, она таилась под спудом, как затем медленно прорастала, словно некое дурное семя, и в конце концов распустилась битым стеклом, ножами и ядовитыми ягодами крови прямо посреди зарослей боярышника. Ствол дерева как будто впился мне в спину.

Я погасила сигарету о подошву и засунула окурок обратно в пачку.

— Есть хоть что-то в пользу того, что это и вправду произошло? — спросила я. — Кроме страшных баек, что рассказывают в Ратовене, чтобы дети держались подальше от Уайтторн-Хауса.

Сэм громко выдохнул.

— Ничего. Я вписал пару слухов в отчеты, но что толку? И вряд ли кто-то в Гленскехи изложит мне местную версию. Им, наоборот, хотелось бы, чтобы о ней поскорей забыли.

— Кто-то забывать явно не намерен, — возразила я.

— Через несколько дней я буду лучше представлять кто — соберу все, что у меня есть по жителям Гленскехи, и перепроверю, как эти факты соотносятся с твоим профилем. Хотелось бы большей ясности насчет того, в чем, собственно, проблема у нашего парня, прежде чем с ним говорить. Эх, знать бы, с какой стороны подступиться. Один из ребят в Ратовене утверждал, что дело было во времена его прабабки, — согласись, не слишком обнадеживает, если учесть, что та умерла едва ли не в девяностолетнем возрасте. Другой поклялся, что это вообще случилось в девятнадцатом веке, «во времена после Голода», но… в общем, я не знаю. Такое впечатление, будто ему просто хочется отнести все как можно дальше во времени. Он сказал бы, что все произошло во времена Адама, если бы наверняка знал, что я ему поверю. Короче, я имею в виду промежуток примерно с 1847 по 1950 год, и нет никого, кто пожелал бы помочь мне его сузить.

— Знаешь, — сказала я, — похоже, я смогу. — Сказала и тут же ощутила себя предательницей. — Дай мне несколько дней, и я попробую узнать что-нибудь более определенное.

Недолгое молчание — этакий вопросительный знак, — пока до Сэма не дошло, что в мои планы не входит посвящать его в детали.

— Было бы здорово. Пригодится все, что только сумеешь нарыть. — Затем едва ли не с робостью в голосе добавил: — Послушай, я давно, еще до всего этого, хотел спросить у тебя кое-что… Я думал… Я никогда не ездил в отпуск, кроме одного раза, еще с родителями. А ты?

— Во Францию, каждое лето.

— Так это к родственникам. Я имел в виду настоящий отпуск, как по телику: с пляжем, дайвингом, обалденными коктейлями в баре, и чтобы певичка в ресторане распевала модные шлягеры.

Я смекнула, куда ветер дует.

— Ты что, черт возьми, там смотришь?

Сэм засмеялся.

— «Знакомьтесь, Ибица». Видишь, что творится с моим вкусом, когда тебя нет рядом?

— Скажи честно, что хочешь полюбоваться на цыпочек с голыми сиськами, — сказала я. — Мы с Эммой и Сюзанной хотели туда сгонять на недельку, еще школьницами, но до сих пор так и не выбрались. Может быть, этим летом.

— Но ведь у обеих дети, если я не ошибаюсь? Теперь им будет не так просто вырваться, как тогда, когда вы были девушками. Я подумал… — Опять та же робость в голосе. — Мне тут прислали несколько рекламных брошюрок из туристических агентств. Там главным образом Италия; я знаю, ты любишь развалины. Когда все закончится, смогу я отвезти тебя в отпуск?

Я просто не знала, что и подумать, а главное, у меня не было ни сил, ни времени размышлять над его предложением.

— Звучит заманчиво — ответила я, — и вообще здорово, что ты об этом подумал. Но давай примем решение, когда я вернусь домой, ладно? А пока не будем загадывать. Кто знает, насколько волынка затянется.

И вновь пауза, я даже поморщилась от неудовольствия. Не люблю травмировать Сэма — это все равно что пнуть собаку, слишком преданную, чтобы укусить в ответ.

— Прошло уже больше двух недель. Вот я и подумал, ведь Мэки обещал максимум месяц.

Фрэнк всегда говорит то, что от него хотят услышать в тот или иной момент. Тайные расследования могут длиться годами, и хотя здесь вроде бы не тот случай — продолжительные операции нацелены на раскрытие длительной преступной деятельности, а не единичных преступлений, — я была готова поклясться, что месячный срок он назвал наобум, лишь бы отделаться от Сэма. На секунду я сама в это почти поверила. Признаюсь честно, меня угнетала сама мысль о том, чтобы уехать отсюда. Куда? Назад в «бытовуху», к дублинским толпам и ненавистной форме? Нет уж, увольте.

— Теоретически да, — проговорила я, — но в таких делах невозможно точно сказать, сколько потребуется времени. Может, все займет даже меньше месяца. Как только кто-то из нас раздобудет нечто существенное, я тотчас вернусь домой. Но если я ухвачусь за нить и ее нужно будет размотать до конца, придется пробыть здесь еще неделю-другую.

В ответ Сэм лишь прорычат нечто бессильно-гневное.

— Если я хоть раз заикнусь о совместном расследовании, запри меня в шкафу, пока я не образумлюсь. Мне нужны точные сроки. У меня куча разного материала, которому я не могу дать ход — например, приказать сравнить ДНК парней и ребенка… Пока ты не закончила там, я права не имею никому сказать, что мы имеем дело с убийством. Одно дело — несколько недель…

Я уже его не слушала. Где-то на дороге или в листве деревьев раздался какой-то звук. Нет, не один из ставших привычными ночных звуков — не уханье совы, не шелест листьев, не писк и возня мелких животных; это было что-то еще.

— Погоди, — сказала я, мягко прерывая тираду Сэма.

Я отняла телефон от уха и, затаив дыхание, прислушалась. Звук доносился с тропинки, со стороны главной дороги, пока еще слабый, но с каждой секундой становившийся все громче: медленный, ритмичный хруст. Шаги по гравию.

— Мне пора, — сказала я в телефон полушепотом. — Перезвоню позже, если смогу.

Я выключила мобильник, положила в карман, подобрала ноги и замерла.

Звук раздавался все отчетливее; судя по тяжести шагов, приближался кто-то большой. Дорога вела к Уайтторн-Хаусу — кроме него, в той стороне больше ничего не было. Я тихонько натянула до глаз джемпер, пряча лицо. В темноте оно способно выдать тебя белым пятном.

Ночь искажает расстояния, все кажется ближе, чем на самом деле, и так всегда, пока кто-то не появится в поле зрения: сначала лишь промельк движения, пестрый силуэт, проплывающий под листвой. Взгляд выхватил светлые волосы, серебристые, словно у призрака. Хотелось отвернуться, но пришлось себя пересилить. Не то здесь место, чтобы ждать, пока нечто возникнет из темноты. Слишком много вокруг неизвестного, спешащего куда-то по своим личным делам тайными маршрутами, с чем лучше не встречаться вообще.

Тут призрачное существо ступило в полосу лунного света, и я увидела, что это всего лишь парень, высокий, сложенный как регбист, в модной кожаной куртке. Двигался он неуверенно, постоянно оглядывался по сторонам. Не дойдя всего нескольких метров, он задрал голову и посмотрел прямо на мое дерево, и прежде чем зажмуриться — блеск глаз способен выдать в темноте; в нас заложен инстинкт выхватывать взглядом глаза того, кто следит за нами, — я увидела его лицо. Мой ровесник, может, чуть моложе, симпатичный, но без изюминки, — такие лица плохо запинаются. Кстати, лицо его в данный момент было озадаченно-хмурым, а сам он в списке БЗ не значился. Прежде я никогда его не видела.

Парень прошел прямо подо мной, причем так близко, что я могла бы бросить листок ему на голову, и исчез в темноте. Я замерла. Если он шел к кому-то в гости, мне придется проторчать здесь еще долго. Впрочем, не похоже. Его неуверенность, то, как он растерянно озирался по сторонам, говорили о том, что незнакомец искал не дом. Тем не менее он что-то искал. Или кого-то.

На прошлой неделе Лекси встречалась с Н. трижды — или по крайней мере намеревалась встретиться. В ту роковую ночь, если остальные четверо говорят правду, она вышла на прогулку и встретила своего убийцу.

Адреналин во мне бурлил, не терпелось пойти за парнем или, на худой конец, перехватить его на обратном пути. Впрочем, не стоит. Я не боялась — в конце концов у меня при себе пушка, да и сам незнакомец, несмотря на габариты, не показался мне громилой, — но что толку. Шанс попасть в него был дан мне один-единственный, да и тот метафорический. Кроме того, о каком точном попадании можно говорить в кромешной тьме. Как я узнаю, связан ли он вообще с Лекси? А если и связан, то как? В общем, мне не оставалось ничего иного, кроме как обратиться в слух — ведь прежде чем с ним заговорить, неплохо бы для начала узнать, как его зовут.

Я медленно слезла с дерева — кора, с треском цепляясь за одежду, чуть не стянула ее с меня вместе с микрофоном; Фрэнк наверняка подумает, что меня переехал танк, — и осталась ждать за деревом. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем незнакомец снова выплыл на дорогу, почесывая затылок и, как и прежде, в полной растерянности. Что бы он там ни искал, поиски, похоже, оказались безуспешными. Когда он прошел мимо, я подождала, пока он отойдет еще шагов на тридцать, затем крадучись двинулась следом за ним, аккуратно ступая только по траве и прячась за стволами деревьев.

Свою колымагу он оставил на главной дороге — огромный черный внедорожник, разумеется, с затемненными стеклами. Тот стоял приблизительно в пятидесяти метрах от поворота, открытый всем ветрам. Вокруг, куда ни глянь, лишь высокая трава, заросли крапивы да старый покосившийся межевой знак у дороги, то есть спрятаться негде; я не рискнула подойти ближе, чтобы разглядеть номерной знак. Незнакомец ласково похлопал машину по капоту, залез внутрь, громко захлопнул дверь — мне показалось, раздался выстрел, после которого вновь воцарилась холодная тишина, — посидел так некоторое время, раздумывая о чем-то, если такие, как он, вообще способны думать, затем запустил двигатель и рванул по дороге в сторону Дублина.

Убедившись, что он уехал, я вновь залезла на дерево, поразмышлять об увиденном. Вполне возможно, что этот парень преследовал меня некоторое время и ощущение чьих-то глаз на затылке шло от него, хотя вряд ли. Кого бы он ни преследовал, нынче ночью он и не думал прятаться. К тому же не похоже, что умение незаметно передвигаться по дикой местности его сильная сторона. Если кто-то и крался за мной по пятам аки тать в нощи, этот кто-то не спешил предстать моему взгляду.

Одно я знала точно: ни Сэму, ни Фрэнку лучше не знать о Принце из Внедорожника, пока у меня не появится нечто более конкретное. Представляю, как разъярился бы Сэм, узнав, что я чудом избежала встречи с незнакомцем во время такой же ночной прогулки, которая стоила Лекси жизни. Фрэнк не стал бы особенно париться по этому поводу — он всегда считал, что я в состоянии постоять за себя, — но расскажи я ему, он тотчас взял бы дело в свои руки, нашел парня, затащил к себе и допросил по полной программе. Внутренний голос подсказывал мне, что в данном случае такой метод не годится. И что-то еще, более глубокое, нашептывало, что Фрэнка это и в самом деле не касается. Это только между мной и Лекси.

Так или иначе, я ему позвонила.

— Да? Ты в порядке?

— В порядке. Прости, что побеспокоила. Мне всего лишь хотелось спросить кое-что, пока опять не забыла. Есть ли в материалах расследования парень ростом около ста восьмидесяти сантиметров, здоровяк, на вид тридцатник, симпатичный, светлые волосы, с модным коком и в дорогущей коричневой кожаной куртке?

Фрэнк зевнул, чем заставил меня испытать чувство вины, но не сильное: приятно узнать, что иногда и он все-таки спит.

— Зачем тебе?

— Столкнулась с ним в Тринити пару дней назад — он мне улыбнулся и кивнул как знакомой. В списке БЗ его нет. В принципе ерунда — это еще не значит, что мы близкие друзья или типа того, — но я подумала, что не худо бы проверить. Не хочу сюрпризов, если мы вдруг встретимся снова.

Между прочим, я не солгала — правда, тот парень был маленький, худой и рыжеволосый. Мне тогда понадобилось минут десять напряженной умственной деятельности, прежде чем я сообразила, откуда он меня знает: его рабочая кабинка расположена в нашем углу библиотеки.

Фрэнк задумался; в трубке послышался шелест листков, которые он просматривал, лежа в постели.

— Никаких идей, — сказал он. — Единственный, на кого я могу подумать, — Тугодум Эдди, кузен Дэниела. Ему двадцать девять, он блондин, носит коричневую кожаную куртку. Можно считать, что он смазлив, если тебе нравятся здоровые и тупые парни.

— Не твой тип?

Тоже не Н. С какой стати Тугодуму Эдди шататься по Гленскехи в глухую полночь?

— Я предпочитаю дамочек с бюстом. Эдди утверждает, что никогда не встречал Лекси. Нет причин ему не верить. Они с Дэниелом не ладят. Так что никаких гостей, никаких общих тусовок — не те отношения. Живет он в Брэе, работает в Киллени; не пойму, зачем ему приходить в Тринити.

— Не бери в голову, — сказала я. — Вероятно, это кто-то, кто знает ее по колледжу. Спи. Прости, что разбудила.

— Ничего страшного, — сказал Фрэнк, зевнув еще раз. — Представь мне отчет с полным описанием внешности, и если увидишь его снова, сообщи.

Последние слова он произносил уже в полудреме.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Я еще несколько минут сидела на дереве, прислушиваясь, нет ли необычных звуков. Ничего; лишь подлесок подо мной шумел как океан на ветру да что-то колючее довольно больно впивалось в верхнюю часть позвоночника. Я подумала, что если у меня и разыграется воображение, то исключительно из-за рассказанной Сэмом истории про то, как девушка лишилась возлюбленного, семьи, будущего и, махнув рукой и на себя, и на ребенка, привязала веревку к одной из таких вот черных ветвей. Я перезвонила Сэму, прежде чем всерьез начала ломать над этим голову.

Он еще не спал.

— Что там у тебя произошло? Ты в порядке?

— Да. Прости, мне показалось, что кто-то идет. И я тотчас представила этого самого преследователя, о котором говорил Фрэнк, в хоккейной маске и с бензопилой. Увы — полный пролет.

Что, между прочим, тоже было правдой, но подтасовывать факты, когда говоришь с Сэмом, совсем не то, что подтасовывать факты, когда говоришь с Фрэнком, — от укоров совести у меня аж живот подвело.

Секундное молчание.

— Я за тебя волнуюсь, — тихо сказал Сэм.

— Знаю. Можешь не объяснять. Честное слово, со мной все в порядке. Скоро буду дома.

Я услышала, как он вздохнул: легкий смиренный вздох, едва слышный. А может, только показалось.

— Да, — произнес он. — Об отпуске мы еще поговорим.

Я шла домой, думая о таинственном вандале, о неприятном ощущении чужих глаз у себя на затылке, о Тугодуме Эдди. Кстати, что мне о нем известно? Лишь то, что он работает риелтором и что с Дэниелом они не в ладах. Фрэнк считал его полудебилом, но этот полудебил спал и видел, как бы прибрать к рукам Уайтторн-Хаус, — не постеснялся даже объявить собственного деда сумасшедшим. Я прокрутила в голове пару сценариев: Маньяк Эдди, убирающий обитателей Уайтторн-Хауса одного за другим; Казанова Эдди, вступивший в опасную связь с Лекси и психанувший, узнав о ребенке, — но и тот и другой показались высосанными из пальца. Да и в любом случае хотелось бы думать, что Лекси хватило вкуса не трахаться с имбецилом-яппи на заднем сиденье внедорожника.

Раз он однажды побродил вокруг дома и не нашел того, что искал, то, возможно, еще вернется — если только визит не означал прощания с местом, которое ему дорого и которое он потерял. Впрочем, парень не произвел на меня впечатления сентиментального типа. Мысленно я поместила его в папку с пометкой «Займусь чуть позже». На тот момент в первых строчках моего списка его не было.

Я пока что не делилась с Сэмом смутными подозрениями, затаившимися в дальнем уголке сознания: кто-то носит в себе черную злобу на Уайтторн-Хаус; кто-то подкараулил Лекси на этих тропинках. Некто безликий, чье имя начиналось с Н. И еще кто-то, кто помог ей забеременеть. И если все трое один и тот же человек… Сэмов вандал слегка с приветом, но ума ему не занимать. Во всяком случае, ему хватило сообразительности свой недостаток ловко скрывать; хорош собой, галантен, куча самых разных достоинств. Плюс мы уже знали, что Лекси принимала решения совсем не так, как большинство людей. Возможно, ей нравились психически неуравновешенные парни. Я представила себе случайную встречу где-то на темной дороге, долгие совместные прогулки под высокой зимней луной и выбеленными инеем ветвями; ее улыбку; полуразрушенную сторожку, любовное гнездышко за пологом колючих кустов.

Если у того, кого я мысленно себе рисовала, появился шанс сделать ребенка девушке из Уайтторн-Хауса, он бы посчитал это подарком судьбы, прекрасной, ослепительной гармонией: этакий золотой шар, брошенный ему в руки ангелами, неодолимый соблазн. И он бы непременно убил ее.

На следующее утро нам плюнули на ветровое стекло. Мы ехали в колледж, Джастин и Эбби — спереди, Раф и я — сзади. Дэниел укатил раньше, без объяснений, пока все остальные заканчивали завтракать. Стояло прохладное хмурое утро, в воздухе висела рассветная тишина, и окна туманил легкий дождик. Эбби просматривав записи и напевала вслед за CD-плейером Матера, то и дело резко сменяя в середине фразы октавы. Раф был в носках, пытался распутать огромный узел на шнурке. Когда мы проезжали Гленскехи, Джастин притормозил у газетного киоска, давая перейти дорогу пешеходу: согбенный тощий старик, наверное, фермер, в поношенном твидовом костюме и плоской кепке. Шаркая через дорогу, он в знак приветствия поднял кепку, и Джастин помахал в ответ.

И тут старик разглядел Джастина. Он моментально замер посреди дороги и посмотрел на нас через ветровое стекло. Мгновение — и лицо его исказила гримаса ярости и отвращения. Старик стукнул палкой по капоту, и утренний воздух прорезал металлический лязг. Мы все мгновенно подскочили, но прежде чем кто-либо из нас успел что-то сделать, старик плюнул на ветровое стекло — прямо против лица Джастина — и, прихрамывая, зашаркал дальше через дорогу.

— Что за… — сказал Джастин, переводя дыхание. — Что это, черт возьми? Что это было?

— Просто нас здесь не любят, — спокойно ответила Эбби и потянулась включить «дворники».

Улица была длинной и пустой, небольшие светлые домики прятались в пелене дождя, а за ними темнели вершины холмов. Нигде ни малейшего движения, лишь стариковское шарканье да щелчок жалюзи.

— Езжай дальше.

— Черт знает что! — взорвался Раф. Он сжимал свой ботинок, словно оружие, так, что побелели суставы. — Ты должен его проучить, Джастин. Должен размазать то, что у него вместо мозгов, по гребаной дороге. — Он стал опускать вниз свое стекло.

— Раф! — резко сказала Эбби. — Подними стекло. Немедленно.

— Почему? Почему мы должны позволить ему уйти?!

— Потому, — сказала я тихо, — что вечером я хочу спокойно пойти на прогулку.

Это, как я и предполагала, удержало Рафа от исполнения его намерения; не снимая руки с рычага, он уставился на меня. Джастин заглушил двигатель. Жутко заскрежетало сцепление, и он снова нажал на акселератор.

— Мило, — сказал он. Голос его срывался: любое проявление агрессии повергало Джастина в ужас. — Нет, вы только подумайте. Понятное дело, они нас не любят, но плевать-то зачем? Я ничего этому человеку не сделал. Притормозил, чтобы дать ему перейти. Зачем он так?

Я почти не сомневалась, что знаю ответ. В течение нескольких прошедших дней Сэм развернул в Гленскехи активную деятельность. Детектив, да еще из Дублина, в городском костюме, рыщет по домам, вторгается в гостиные с вопросами, дотошно копается в давно похороненных историях, и все из-за девицы из Большого дома, которую кто-то неизвестный пырнул ножом. Сэм, как всегда, сделал свою работу тонко и деликатно. Так что не он был объектом их ненависти.

— Просто так, — ответил Раф. Мы с ним как по команде обернулись, чтобы взглянуть на старика. Тот стоял на тротуаре у газетного киоска и, опираясь на палку, смотрел нам вслед. — Он это сделал, потому что он болотное чудовище и ненавидит всех, кроме своей жены или сестры. Что с него взять, урода…

— Знаешь что? — не оборачиваясь, холодно произнесла Эбби. — Меня тошнит, просто тошнит от твоего высокомерия. То, что он не ходил в привилегированную английскую школу, не делает его ниже тебя. И если Гленскехи для тебя недостаточно хороша, ты волен найти место почище.

Раф открыл рот и тотчас закрыл, брезгливо пожав плечами. От злости он дернул шнурок — тот порвался, и Раф выругался.

Будь тот старик моложе лет на тридцать—сорок, я запомнила бы его внешность, чтобы описать Сэму. Жаль, в список подозреваемых его не включишь — все-таки не тот возраст. От этих мыслей я даже поежилась. Эбби врубила громкость. Раф бросил обувь на пол и показал через заднее стекло два средних пальца. Я подумала: жди неприятностей.

— Хорошо, — сказал Фрэнк той ночью. — Я уговорил своего кореша в ФБР, чтобы его ребята еще немного покопались в этом деле. Сказал, что у нас-де есть основания полагать, что наша барышня смылась, потому что у нее был нервный срыв, а мы ищем следы и возможные причины. Кстати, а разве мы так не думаем?

— Я понятия не имею, что ты думаешь, дружище Фрэнки. Не проси меня лезть в черную дыру под названием «твоя голова».

Я сидела на своем любимом дереве. Опершись об одну половину ствола и уперевшись ногами в другую, я сумела положить на колени блокнот. Лунного света хватало лишь на то, чтобы разглядеть страницу.

— Секунду.

Я прижала трубку к плечу и пошарила в поисках ручки.

— Смотрю, тебе весело, — подозрительно произнес Фрэнк.

— Я превосходно поужинала и посмеялась. Что, запрещено быть веселой? — Я исхитрилась выудить ручку из кармана куртки, не свалившись при этом с дерева. — Хорошо, диктуй.

Фрэнк раздраженно засопел.

— Ты там не слишком увлекайся. И не заводи шуры-муры. Вдруг тебе придется кого-то из них арестовать.

— Я думала, ты охотишься за таинственным незнакомцем в черном плаще.

— Я не делаю поспешных выводов. И плащ необязателен. Хорошо; вот все, что у нас есть, — ты же говорила, что тебе нужен обычный материал, так что не вини меня. Шестнадцатого августа двухтысячного года Лекси, вернее Мэй-Рут, сменила мобильного оператора ради более дешевых местных разговоров. Двадцать второго она получила прибавку в своей забегаловке, дополнительные семьдесят пять центов в час. Двадцать восьмого Чэд сделал ей предложение, и она ответила согласием. В первый уик-энд сентября пара отправилась в Виргинию, чтобы она познакомилась с родителями Чэда. Они утверждают, что девушка им понравилась. Подарила им цветок в горшке.

— Обручальное кольцо, — проговорила я, пытаясь совладать с голосом. — Она взяла его с собой, когда они расстались?

— Нет. Полицейские еще тогда допросили Чэда. Она оставила колечко на ночном столике, но это нормально. Она всегда оставляла его там, когда уходила на работу, чтобы не потерять или не уронить в тесто для картофельных оладий или еще куда. Колечко так себе, дешевенькое. Чэд — басист гранж-группы «Человек из Нантакета»; у них сейчас продолжительный вынужденный простой, и он работает плотником. У него ни гроша в кармане.

Мой почерк напоминал каракули, да и те ползли по листу под каким-то невероятным углом, а все из-за скудного света и неудобной позы, но я могла их разобрать.

— Что дальше?

— Двенадцатого сентября они с Чэдом купили игровую приставку, взяв совместный кредит, что, как я полагаю, наряду с прочими их действиями в те дни служит убедительным подтверждением совместных планов на будущее. Восемнадцатого она продала свой автомобиль, «форд» восемьдесят шестого года, за шестьсот долларов. Чэду сказала, что теперь, когда ей повысили зарплату, ей хочется купить что-то поприличнее. Двадцать седьмого она пошла к своему врачу с жалобой на воспаление уха — вероятно, подхватила во время плавания; он выписал антибиотики, и все прошло. А десятого октября она исчезла. Это то, что ты искала?

— Да, — сказала я. — Именно то, что я имела в виду. Спасибо, Фрэнки, душка.

— По-моему, — проговорил он, — между двенадцатым и восемнадцатым сентября что-то произошло. До двенадцатого все говорит о том, что бегство в ее планы не входило: она принимает предложение о помолвке, встречается с его родителями, они с Чэдом делают совместные покупки. Но восемнадцатого она продает свой автомобиль, а это, сдается мне, означает одно: наша барышня хочет наскрести деньжат, чтобы сделать ноги. Что скажешь на это?

— Не лишено смысла, — сказала я.

И все-таки Фрэнк ошибался. Последний фрагмент мозаики с тихим щелчком встал на место. Мне стало ясно, почему Лекси сбежала из Северной Каролины; ясно настолько, будто она, невесомая, сидела на ветке подле меня, качая ногами в лунном свете и шепча мне на ухо. И я знала, почему она собралась сбежать из Уайтторн-Хауса. Потому что кто-то пытался ее удержать.

— Я попробую разузнать больше на этой неделе. Пусть кто-нибудь еще раз допросит беднягу Чэда. Если нам удастся выяснить, что изменило ее планы, мы сможем точно указать на нашего загадочного незнакомца.

— Хорошо. Спасибо, Фрэнк. Сообщай мне, как у тебя успехи.

— Не делай ничего, чего не сделал бы я, — сказал он и отключил телефон.

Я повернула экран мобильника к странице, чтобы быстро пробежать свои заметки. Игровая приставка ничего не значит. Ее легко купить в кредит, даже если в планы не входит выплачивать долг, и никакой банк вас не достанет. Последним свидетельством того, что бегство не входило в ее планы, была смена мобильного оператора, еще в августе. Зачем хлопотать о дешевых минутах, если не собираешься их использовать? Шестнадцатого августа она уютно чувствовала себя в шкуре Мэй-Рут и никуда не собиралась.

А затем, менее чем через две недели, бедный гранж-басист Чэд сделал ей предложение. Она с улыбкой приняла предложение, а потом, когда поднакопились деньги, сбежала — так далеко и так быстро, как только могла, и даже не оглянулась. Нет, тайный преследователь тут ни при чем, равно как и темная тень, поблескивающая в кустах заточенным лезвием. Все просто, как дешевенькое колечко.

Но на сей раз был ребенок: а это, как ни крути, пожизненная связь с его отцом — не здесь, так где-то еще. Ей ничто не мешало избавиться от ребенка, точно так же как она избавилась от Чэда, но не это главное. От одной только мысли о новых цепях ей хотелось биться о стенку. Вот действительно ужас. Отчаяние птицы, попавшей в силки. Зверя, угодившего в капкан.

У нее задержка, и она сравнивает цены на билеты. Где-то неподалеку затаился таинственный Н. Этот Н. либо капкан, пытающийся ее удержать, либо некий, но пока неясный мне выход.

Все разлеглись на полу гостиной перед камином, точно дети, роясь в старом чемодане, найденном где-то Джастином. Раф непринужденно скрестил ноги с ногами Эбби — очевидно, они помирились после утренней ссоры. На ковре стояли кружки, тарелки с имбирным печеньем и валялась всякая дребедень: щербатые стеклянные шарики, оловянные солдатики, половина керамической курительной трубки.

— Вот это да! — проговорила я, кладя куртку на диван и плюхаясь между Дэниелом и Джастином. — Что у вас тут?

— Так, разная ерунда, — сказал Раф. — Для тебя.

Он завел потертую заводную мышку и запустил ее по полу ко мне. Заскрежетав, она замерла на полпути.

— Лучше возьми это, — сказал Джастин, протягивая нам печенье. — Вкуснее.

Я взяла печенье в одну руку, другую запустила в чемодан и наткнулась там на что-то твердое и тяжелое. Потянула и вытащила деревянную коробку, довольно побитую. Крышку некогда украшала инкрустация из перламутра — причудливый вензель ЕМ, но от него мало что остаюсь.

— Вот так удача, — сказала я, открывая крышку. — Похоже на лучший в мире приз в игре «Тяни на счастье».

То была музыкальная шкатулка — покрытый патиной времени цилиндр, дырявая внутренняя обивка из голубого шелка. Но главное, секунду пожужжав, она заиграла мелодию «Зеленые рукава», старинную и нежную. Раф накрыл ладонью все еще вяло скрипевшую механическую мышь. Воцарилась долгая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Мы все слушали.

— Красиво, — тихо произнес Дэниел, закрывая шкатулку, когда мелодия закончилась. — Красиво. На следующее Рождество…

— Могу я взять ее к себе в комнату, чтобы слушать на сон грядущий? — попросила я. — До Рождества?

— Теперь тебе нужны колыбельные? — спросила Эбби усмехаясь. — Конечно, можешь.

— Как хорошо, что мы не нашли ее раньше, — сказал Джастин. — Она, должно быть, дорогая; вдруг нас заставили бы ее продать в счет уплаты налогов.

— Не то чтобы дорогая, — сказал Раф, взяв у меня из рук шкатулку и внимательно ее рассматривая. — Базовые модели вроде этой идут приблизительно по сто фунтов, а в таком состоянии намного дешевле. Моя бабушка их собирала. Целая гора шкатулок, на любой свободной поверхности. Казалось, они только и ждут, чтобы свалиться на пол и разбиться, если пройти мимо, громко топая. Бабулю это жутко злило.

— Прекрати. — Эбби пнула его по лодыжке. — Кому сказано, никаких воспоминаний.

Впрочем, это она так, для вида. По непонятным причинам — возможно, из-за той таинственной алхимии, что возникает между близкими людьми, — вся напряженность прошедших нескольких дней словно испарилась: мы вновь были счастливы вместе, касаясь друг друга плечами. Джастин поправил у Эбби задравшийся на спине джемпер.

— Впрочем, рано или поздно мы наверняка найдем в этом бедламе что-то ценное, — сказала та.

— И что бы ты сделала с деньгами? — спросил Раф. — Ну, появись у тебя несколько штук, скажем.

Я услышала голос Сэма, шепчущий прямо в ухо: «Дом полон всякой старинной ерунды; может, там есть и кое-что ценное…»

— Куплю плиту «АГА»! — выпалила Эбби. — Во-первых, от нее тепло, а во-вторых, не сочти смешным, хочу плиту, которая не рассыплется от ржавчины. Убьем двух зайцев сразу.

— Ну и запросы у тебя! — воскликнул Джастин. — А как насчет дизайнерских платьев и выходных в Монте-Карло?

— Я больше не согласна морозить ноги.

«Возможно, она собиралась ему что-то дать, — подумала я, — но что-то пошло не так: она передумала…» Чья-то ладонь накрыла мою руку, лежащую на музыкальной шкатулке, словно пытаясь ее убрать.

— А я бы первым делом починил крышу, — сказал Дэниел. — Она, конечно, в ближайшую пару-тройку лет еще не рухнет, но и тянуть нет смысла.

— Ты? — спросил Раф, криво усмехнувшись, и снова завел мышь. — Я думал, ты не способен продать даже последнюю мелочь — лишь взять в рамочку и повесить на стену. Семейная история превыше презренного металла.

Дэниел помотал головой и протянул мне свою чашку кофе. Я обмакнула в нее печенье.

— Это касается дома. — Он сделал глоток и вновь протянул чашку мне. — Все прочее, на самом деле, не так ценно; я люблю эти вещи, но легко с ними расстанусь, если потребуются деньги, чтобы оплатить ремонт крыши или еще что-то. Сам по себе дом — уже история, и с каждым днем она все больше становится нашей.

— Лекс, а что бы сделала ты? — спросила Эбби.

Вопрос на миллион, он и без того не давал мне покоя, беспрестанно стуча в голове этаким крошечным злобным молоточком. Сэм и Фрэнк идею с антиквариатом особо не разрабатывали, поскольку ничто, в общем, на нее не указывало. Налог на наследство вымел из дома все мало-мальски стоящее, Лекси не была связана с антикварами или скупщиками краденого, и не похоже, что нуждалась в деньгах, — по крайней мере до сих пор.

На ее счете в банке лежало восемьдесят восемь фунтов. Чтобы уехать из Ирландии, хватило бы; чтобы начать заново где-то еще, не важно где, — вряд ли. И всего несколько месяцев до того, как станет заметно ее положение. Отец ребенка тоже все поймет, и будет слишком поздно. В последний раз она продала автомобиль; на сей раз продавать было нечего.

Удивительно, как легко можно выбросить свою старую жизнь и начать новую, если ты не слишком привередлив и готов взяться за любую работу. После операции «Весталка» я провела в Интернете немало предрассветных часов — просматривала цены на студенческие общежития, объявления о найме на работу на разных языках, занималась подсчетами. Есть множество городов, где за триста фунтов в месяц можно снять дерьмовую квартирку или койку в общежитии за десять фунтов ночь. Главное, наскрести на авиабилеты да иметь еще какую-то наличность, чтобы протянуть несколько недель, пока не найдешь работу в баре или закусочной, или гидом, — и вот тебе совершенно новая жизнь по цене подержанного автомобиля. У меня в загашнике имелось два «куска»: более чем достаточно.

Лекси это было известно даже лучше, чем мне, — она уже проделывала такие вещи. Ей не надо было находить за платяным шкафом забытого Рембрандта. Хватило бы небольшого, но ценного пустячка: хорошего ювелирного украшения, редкой фарфоровой безделушки — я слышала о плюшевых мишках за несколько сотен фунтов, — и наличия соответствующего покупателя. Главное, украдкой стащить, буквально под носом у всех остальных, частичку прошлого этого дома.

Тогда она сбежала в автомобиле Чэда, но я готова поклясться, что на сей раз все было по-другому. Ведь это был ее дом.

— Я купила бы всем новые кровати, — сказала я. — Пружины моей впиваются в тело прямо сквозь матрац. Я как принцесса на горошине, и мне всякий раз слышно, когда ворочается Джастин.

Я снова запустила музыкальную шкатулку, чтобы закончить разговор.

Эбби тихо подпевала, вертя в руках керамическую трубку: «Зеленые рукава — мой счастья свет, зеленые рукава — я восхищен…» Раф перевернул заводную мышь и принялся исследовать механизм. Джастин ловко ударил одним стеклянным шариком о другой, тот покатился по полу и стукнулся о кружку Дэниела; тот увлеченно разглядывал оловянного солдата, не замечая, что волосы падают ему на лоб. Я наблюдала за ними, поглаживая старинный шелк, и воистину верила, что сказала правду.

Глава 12

На следующий день, после ужина, я отправилась добывать информацию о мертвой девушке в эпическом шедевре дядюшки Саймона. Было бы гораздо проще заняться этим самостоятельно, однако в таком случае пришлось бы прогулять день в колледже, а я не хотела без особой нужды тревожить остальных. Так что Раф, Дэниел и я сидели на полу гостевой спальни, и между нами было расстелено генеалогическое древо семейства Марч. Эбби и Джастин предпочли остаться внизу — резались в пике.

Кстати, само генеалогическое древо было начерчено на огромном листе плотной, местами порванной бумаги и испещрено десятками разных почерков, начиная с верхней каллиграфической строки, сделанной коричневыми чернилами — «Джеймс Марч, род. около 1598 г. Женат на Элизабет Кемпе 1619 г.», — и кончая корявыми каракулями дядюшки Саймона в самом низу: «Эдвард Томас Ханрахан, род. 1975 г.». Там же значился и самый последний из Марчей — Дэниел Джеймс, родившийся в 1979 году.

— Это единственная вещь в комнате, в которой есть хотя бы какой-то смысл, — произнес Дэниел, смахивая паутину в углу. — Наверное, потому что Саймон не составлял ее сам. Что касается остального — что ж, можно взглянуть, Лекси, если тебе действительно интересно. Однако насколько я могу судить, он сочинил все это, будучи в изрядном подпитии.

— Эй! — воскликнула я, заметив нужное нам имя, и наклонилась, чтобы рассмотреть ближе. — Вот он, ваш Уильям. Та самая паршивая овца.

— Уильям Эдвард Марч, — произнес Дэниел, дотронувшись пальцем до имени на бумаге. — Родился в 1894 году, умер в 1983-м. Да-да, он самый. Интересно, где он закончил свои дни?

Уильям один из немногих мужчин в семье, кто перевалил за сорокалетний рубеж. Так что Сэм прав: Марчи, как правило, умирали молодыми.

— Давайте посмотрим, сможем ли мы найти его вот здесь, — сказала я, пододвигая коробку. — Честное слово, я уже сгораю от любопытства. Насколько мне известно, фрукт был еще тот. Хотелось бы знать, из-за чего разгорелся скандал.

— Ох уж эти девушки, — театрально вздохнул Раф. — Вам вечно подавай сплетни.

Тем не менее потянулся за второй коробкой.

Дэниел оказался прав. Большая часть саги была совершенно нечитаема — дядюшка Саймон на викторианский манер злоупотреблял привычкой подчеркивать слова, так что между строчками почти не оставалось пробелов. Впрочем, мне можно было это не читать — достаточно лишь пробежать глазами, чтобы обнаружить высокие изгибы заглавных букв У и М. Хотя, сказать по правде, сама не знаю, что я там надеялась найти. Возможно, ничего. Или нечто такое, что не оставило бы камня на камне от версии Ратовена, — доказательства, что девушка с ребенком перебралась в Лондон, где основала собственное ателье по пошиву дамского платья, причем весьма успешно, и стала, как говорится, жить-поживать и добра наживать.

Было слышно, хотя и едва различимо, как где-то внизу что-то говорит Джастин, а Эбби смеется его словам. Мы трое почти ничего не говорили. Единственное, что нарушало тишину, — шелест бумаг. В самой комнате было довольно темно и прохладно; за окном, окруженная дымкой облаков, повисла луна. Пыльные страницы оставляли на моих пальцах тонкий слой сероватой пудры.

— Ага, вот оно! — неожиданно произнес Раф. — «Уильям Марч стал жертвой несправедливых и скандальных инсинуаций, что в конечном итоге стоило ему здоровья и…» Боже мой, Дэниел! Похоже, твоего дядюшку кто-то здорово подпоил. Неужели дальше тоже по-английски?

— Дай взглянуть, — произнес Дэниел и наклонился ближе. — «…и места в обществе».

Он взял у Рафа несколько листов и поправил на носу очки.

— «Факты же, — начал он читать едва ли не по слогам, водя пальцем под каждой строчкой, — если их отделить от плевел слухов и домыслов, таковы. С 1914 по 1915 год Уильям Марч участвовал в Большой войне, где он — судя по всему, это должно быть „обелил“ — обелил свое имя, а позднее даже удостоился Воинского креста за проявленное мужество и героизм. Уже одно это должно — здесь не могу разобрать, какое-то непонятное слово — все клеветнические измышления. В 1915 году Уильям Марч был демобилизован по причине ранения в плечо и сильной контузии».

— Посттравматический синдром, — произнес Раф. Он вновь прислонился к стене и, заложив руки за голову, слушал. — Да, не повезло парню.

— Дальше снова невозможно прочесть, — пожаловался Дэниел. — Что-то такое, что он видел, как я понимаю, во время боя. Здесь можно разобрать слово «жестокость». А потом говорится следующее: «Он расторг свою помолвку с мисс Эллис Вест и ударился в развлечения. Начал проводить время в обществе простолюдинов из деревни Гленскехи, к великому огорчению всех сторон. Все, кого это так или иначе касалось, сделали вывод, что столь… — кажется, здесь написано, „неестественная“, — связь не могла не привести к плачевному концу».

— Снобы, — буркнул Раф.

— Кто бы говорил, — заметила я и, перебежав через комнату, подсела ближе к Дэниелу.

Я даже положила ему на плечо подбородок и попыталась рассмотреть слова. До сих пор ничего нового для себя я не услышала. Однако теперь точно знала — «не могла не привести к плачевному концу», этим все было сказано.

— «Примерно в то же самое время, — продолжал читать Дэниел, слегка наклонив страницу, чтобы я могла следить глазами, — молодая девушка из деревни оказалась в пикантном положении и указала на Марча как на отца будущего ребенка. Так или не так, но люди в Гленскехи, воспитанные в отличие от наших дней в строгих правилах, — фраза „строгие правила“ подчеркнута дважды, — пришли в ужас от ее распущенности. Всеобщее — мнение? — было таково, что свой позор эта девица может искупить лишь тем, что станет монахиней в монастыре Святой Магдалины, а до тех пор, пока этого не случится, они не желают с ней знаться».

Так что никакого счастливого конца, никакого ателье в Лондоне. Большинству девушек так и не удалось сбежать из монастырской прачечной. Они там оставались рабынями до конца своих дней, пока их последним прибежищем не становилась безымянная могила. А все потому, что им крупно не повезло в жизни: одна забеременела, другая стала жертвой изнасилования или осталась сиротой, третью природа просто наградила хорошеньким личиком — вот и все их преступления.

Дэниел продолжал читать — тихим ровным тоном. Я даже плечом ощущала вибрацию его голоса.

— «Однако эта девушка, не то от отчаяния души, не то от нежелания нести возложенную на нее кару, свела счеты с жизнью. Уильям Марч — то ли потому, что был ее напарником по греху, то ли потому, что был по горло сыт кровопролитием — принял это близко к сердцу. Здоровье его пошатнулось. А когда оно все же пошло на поправку, Марч оставил семью, друзей, родной дом, чтобы начать жизнь заново где-нибудь в другом месте. О его новой жизни мало что известно. Данную историю можно рассматривать как своего рода предостережение против опасностей, которые таит в себе похоть или общение с теми, кто не принадлежит к вашему кругу, или же…» — Дэниел умолк, потом добавил: — Остальное прочесть не могу. Здесь также речь идет об Уильяме. Следующий абзац посвящен скачкам.

— Господи… — негромко вырвалось у меня.

Неожиданно в комнате сделалось холодно и потянуло сквозняком, как будто кто-то открыл дверь.

— Они обращались с ней как с прокаженной, пока она наконец не выдержала, — заметил Раф. От меня не скрылось, как скривился его рот. — А Уильям, у которого нервы тоже сдали, уехал из города. Так что деревня наша свихнулась не сейчас, а давным-давно.

Дэниела передернуло.

— Грязная история, — произнес он. — Вот что это такое. Иногда мне кажется, что было бы куда лучше, если бы у дома не было прошлого. Хотя…

Он обвел взглядом комнату, полную пыльных, старых вещей, облезлые обои на стенах, мутное зеркало в конце коридора, в котором в открытую дверь смутно отражались мы трое.

— Правда, не уверен, что такое возможно, — добавил он, обращаясь, по всей видимости, к самому себе.

Дэниел легонько постучал кончиками пальцев по краю страниц, аккуратно положил их обратно в коробку и закрыл крышку.

— Мне даже толком ничего не известно о вас двоих, — произнес он, — хотя, думаю, на сегодня с меня достаточно того, что я знаю. Можете возвращаться к остальным.

— По-моему, во всей стране не осталось такой бумажки со словом «Гленскехи», которую бы я не видел, — произнес Сэм, когда я позвонила ему чуть позже. Голос у него был какой-то усталый и невнятный — эта нотка мне хорошо знакома, я называю ее «канцелярская усталость», — и вместе с тем довольный. — Теперь я знаю о ней даже больше, чем нужно, и у меня есть три парня, которые соответствуют твоему описанию.

Я, упершись ногами в ветви, сидела на моем дереве. Ощущение того, что за мной наблюдают, обострилось невероятно. Хотелось, чтобы этот кто-то или что-то каким-то образом напугал, проявил себя. С Фрэнком я советоваться не стала, и, Боже упаси, с Сэмом тоже. Тем более что, насколько я могла судить, у меня просто разыгралось воображение — повсюду мерещился призрак Лекси Мэдисон и таинственный убийца. А это, как вы понимаете, нечто такое, о чем лучше не говорить вслух, особенно другим людям. Днем я была точно уверена: мне не дает покоя воображение, не без помощи кое-какой местной живности. Куда труднее приходилось по ночам.

— Лишь трое? Из четырехсот душ?

— Гленскехи вымирает, — отозвался Сэм. — Примерно половине здешнего населения перевалило за шестьдесят пять. А немногие ребятишки, как только подрастут, сразу собирают свои вещички и уезжают в Дублин, Корк, Уиклоу или еще куда-нибудь, где жизнь бьет ключом. Останутся лишь те, у кого ферма или другое семейное дело. В деревне менее трех десятков молодых мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Я исключил тех, что ездят на работу в город; безработных; тех, что живут одни, и тех, кто может при желании отлучиться в течение дня; тех, кто работает в ночную смену или в одиночку. В результате осталось лишь трое.

— Боже… — прошептала я.

Вспомнился старик, ковылявший по безлюдной улице, усталые дома, где лишь в одном окне шелохнулась тюлевая занавеска.

— Думаю, для тебя это уже шаг вперед. По крайней мере у этих троих есть работа. — Я услышала, как он переворачивает лист. — Ага, вот они, мои хорошие. Деклан Бэннон, тридцать один год, владеет небольшой фермой на окраине Гленскехи, женат, двое детей. Джон Нейлор, двадцать девять, живет в деревне с родителями, работает на ферме у другого хозяина. И наконец, Майкл Макардл, двадцати шести лет, живет с родителями, в дневное время работает на заправке на Ратовенской дороге. Ни у одного никаких известных нам связей с Уайтторн-Хаусом. Ну как, хотя бы одно имя говорит тебе что-нибудь?

— Навскидку — нет, — ответила я, едва не свалившись с дерева.

— Понятно, — философски произнес Сэм. — Я так и думал.

Я почти не слушала.

Джон Нейлор. Наконец-то! Его имя начинается с буквы Н.

— Который из них тебе больше всех приглянулся? — спросила я и приготовилась выслушать, что скажет Сэм.

Из всех известных мне детективов Сэм лучше других умеет притворяться, будто что-то забыл. Кстати, вы даже не представляете: порой это бывает очень полезно.

— Еще рано говорить что-либо конкретное, но пока мой выбор пал на Бэннона. На сегодняшний день он единственный, на кого заводили дело. Пять лет назад двое американских туристов припарковали машину и загородили ему ворота, а сами тем временем прошли прогуляться пешком. И тут возвращается Бэннон и не может загнать домой своих овец. В сердцах он бьет ногой по машине, да так, что у той на боку остается вмятина. Ему вменяют в вину нанесение ущерба чужой собственности и грубость по отношению к посторонним людям. Так что вандализм вполне в его духе.

— А другие чисты как младенцы?

— Бирн утверждает, что несколько раз видел обоих в легком подпитии, однако не в такой степени, чтобы упечь их в каталажку за появление на улице в нетрезвом виде. За любым из них, возможно, водятся грехи, учитывая, что представляет собой Гленскехи, но в остальном да, оба чисты.

— Ты уже с ними поговорил?

Мне почему-то казалось, что я непременно должна взглянуть на Джона Нейлора. Пойти прямиком в паб — такое исключалось однозначно. Притвориться, будто я случайно забрела на ферму, где он работает — тоже не лучший вариант. Вот если бы удалось поприсутствовать на допросе…

Сэм расхохотался.

— Дай мне время. Сегодня я лишь закончил предварительный поиск. К завтрашнему утру рассчитываю иметь на руках исчерпывающую информацию по всем троим. Кстати, хотел у тебя спросить — ты бы не могла приехать, чтобы помочь мне с этим делом? Пробеги бумажки глазами еще раз — вдруг заметишь нечто такое, что я проглядел?

Честное слово, будь Сэм рядом, расцеловала бы его в обе щеки.

— Отлично! Где? Когда?

— Я был уверен, что ты захочешь взглянуть собственными глазами, — произнес он с улыбкой. — Я бы предложил Ратовенский участок. Лучше всего, конечно, было бы проведать их дома, чтобы не спугнуть, но мне бы не хотелось, чтобы ты ходила туда одна.

— Что ж, неплохая мысль, — сказала я. — Вернее, очень даже замечательная.

Я была готова поклясться, что при этих моих словах Сэм расплылся в улыбке от уха до уха.

— Вот и мне так кажется. Как думаешь, сумеешь улизнуть от остальных?

— Скажу им, что еду кo врачу — мол, надо показать швы.

Стоило вспомнить про остальных, и мне стало грустно. Если вдруг Сэм действительно нарыл что-то такое по одному из них — пусть даже какую-то мелочевку, из-за которой даже не выдашь ордер на арест, — то все кончено. Придется вернуться в Дублин, в родную «бытовуху».

— А если им захочется пройти вместе с тобой внутрь?

— Не исключено, но я им не позволю. Попрошу Джастина и Дэниела, чтобы высадили меня в Уиклоу возле больницы. А ты потом можешь меня там подобрать. Или мне лучше взять такси до Ратовена?

Сэм рассмеялся.

— Думаешь, я упущу такой шанс? Девять тридцать тебя устроит?

— Еще как! — ответила я. — И еще, Сэм, я не знаю, насколько глубоко ты собираешься копать под этих троих, но прежде чем начнешь вести с ними разговоры, у меня для тебя есть кое-что новенькое. О той беременной девушке.

Меня вновь охватило какое-то липкое предательское чувство, однако я поспешила напомнить себе, что Сэм не Фрэнк и вряд ли нагрянет в Уайтторн-Хаус с ордером на арест и кучей нарочито дурацких вопросов.

— Похоже, история случилась в 1915 году. Имени девушки я не знаю, но ее любовником был Уильям Марч, 1894 года рождения.

После моих слов сначала последовало молчание, затем Сэм произнес:

— Ну ты молодчина! — Он не собирался скрывать восторг. — Как тебе удалось?

Из чего я сделала вывод, что Сэм участвовал в прослушке нерегулярно. Слава Богу, подумала я и даже удивилась своей радости по этому поводу.

— Дядюшка Саймон писал семейную историю. Пришлось упомянуть девушку. Подробности слегка отличаются, но в целом это одна и та же история.

— Погоди, — произнес Сэм. Было слышно, как он ищет в блокноте чистую страницу. — Ну вот, можешь продолжать.

— Саймон утверждает: в 1914 году Уильям ушел воевать на Первую мировую, через год вернулся, но по возвращении его было не узнать. Он расторг помолвку с достойной девушкой, порвал все контакты со старыми друзьями и начал зависать в деревне. Судя по тому, что говорится между строк, местные жители были от этого далеко не в восторге.

— В принципе что им еще оставалось? — сухо заметил Сэм. — Как-никак сын местного землевладельца. Он мог позволить себе делать все, что только взбредет в голову.

— А потом та девушка забеременела, — сказала я, — и указала на Уильяма как на отца ребенка. Саймон довольно скептически пишет по этому поводу, но, так или иначе, население деревни пришло в ужас. Местные жители отнеслись к девушке без всякого сочувствия. По всеобщему мнению, она запятнала себя несмываемым позором и ее место в прачечной монастыря Святой Магдалины. Не успели они ее туда отправить, как она наложила на себя руки — повесилась.

По веткам дерева пробежал ветерок, и на листьях заиграли капли росы.

— Итак, — произнес Сэм спустя пару секунд, — версия Саймона снимает ответственность с Марчей и перекладывает на недалеких умом крестьян.

Его слова почему-то меня разозлили. Будь он рядом со мной, честное слово, откусила бы ему за них голову.

— Только не думай, будто Уильям Марч отделался легким испугом, — довольно резко сказала я. — С ним случилось нечто вроде нервного срыва — подробности мне неизвестны, — и, судя по всему, в конечном итоге он оказался в заведении для душевнобольных. А ведь еще не факт, что ребенок был от него.

Вновь молчание, на сей раз более длительное.

— Понятно, — наконец подал голос Сэм. — Звучит убедительно. Сегодня я не буду ни о чем спорить. Я так рад, что мы снова увидимся.

Я не сразу отреагировала на его слова, а все потому, что мысли мои были сосредоточены на возможности увидеть загадочного Н. До меня даже не сразу дошло, что у нас с Сэмом назначена встреча.

— Менее чем через двенадцать часов, — наконец произнесла я. — Ты узнаешь меня с первого взгляда — я буду как две капли воды похожа на Лекси Мэдисон, и на мне не будет ничего, кроме белого кружевного белья.

— Прошу тебя, женщина, не надо со мной так шутить, — сказал Сэм. — Я говорю о деле.

Готова поклясться: говоря эти слова, он расплылся в довольной ухмылке.

Дэниел сидел в кресле напротив камина с томиком Томаса Элиота. Остальные играли в покер.

— Уф, — сказала я, опустившись на коврик у камина; рукоятка пистолета тут же напомнила о себе, больно врезав по ребрам.

Я не стала притворяться и поморщилась от боли.

— Эй, как тут у вас дела? Ты еще ни разу не вылетела первой из игры.

— Я надрала ему задницу, — заявила Эбби, поднимая стакан с вином.

— А ты не злорадствуй, — укоризненно произнес Джастин. Судя по всему, ему явно светил проигрыш. — Это некрасиво.

— Но так оно и есть на самом деле, — подал голос Дэниел. — Она мастерица блефовать. Как там твои швы, не слишком беспокоят?

Небольшая заминка, а потом звон монет — Раф сгреб банк в руки, а затем сквозь пальцы высыпал обратно на стол.

— Беспокоят, но только потому, что я о них думаю, — ответила я. — У меня на завтра назначен контрольный визит ко врачу. Он сначала их как следует ощупает, а затем скажет, что со мной все в порядке, что я и без него знаю. Кстати, ты меня не подвезешь до больницы?

— Без проблем, — откликнулся Дэниел и положил книгу на колени. — Во сколько?

— В десять утра. Отвезешь меня до больницы в Уиклоу. Потом я поездом сама доберусь до колледжа.

— Ты не можешь ехать туда одна, — возразил Джастин. Похоже, он уже позабыл про карты. — Давай я с тобой. Мне все равно завтра нечем заняться. Поедем вместе — сначала ко врачу, а потом в колледж.

В голосе Джастина я уловила неподдельную тревогу. Если не найду предлог, чтобы от него отделаться, мне светят серьезные неприятности.

— Я не хочу, чтобы меня кто-то сопровождал.

— Но ведь больница такое жуткое место! Сначала вас, как скот, промурыжат несколько часов в коридоре перед кабинетом, где толком даже негде сесть…

Я опустила голову и порылась в карманах жакета в поисках сигарет.

— Я возьму с собой книгу. Во-первых, я не горю желанием ехать туда, а во-вторых, мне меньше всего хочется, чтобы кто-то всю дорогу дышал мне в затылок. Для меня самое главное съездить, отметиться и забыть обо всем. Понятно? Или мне даже этого нельзя?

— Пусть съездит, коль ей так хочется, — сказал Дэниел. — А если вдруг передумаешь, Лекси, говори, не стесняйся.

— Покорнейше благодарю, — ответила я. — Я взрослый человек и, надеюсь, сумею без посторонней помощи показать врачу мои швы.

Джастин пожал плечами и вновь вернулся к картам. Я знала, что он обижен в лучших чувствах, но, увы, тут уж ничего не поделаешь. Я закурила. Дэниел передал мне пепельницу, которая до этого момента балансировала на подлокотнике кресла.

— Тебе не кажется, что в последнее время ты слишком много куришь?

Надеюсь, лицо мое ничего не выражало, зато мысли забегали как ненормальные. В любом случае я курила гораздо меньше, чем следовало бы, — ограничив число сигарет до пятнадцати—шестнадцати в день. Это было нечто среднее между моими обычными десятью и двадцатью, что когда-то выкуривала Лекси Мэдисон. Оставалось только надеяться, что недостающие пять спишут на счет болезни. Мне и в голову не могло прийти, что в том, что касается их количества — двадцать в день, — Фрэнк полагался на слова остальных. Дэниел явно не поверил в историю с комой. Одному Богу известно, что еще он подозревает. А ведь ему ничего не стоило подмешать пару-тройку ложных фактов в своих показаниях, а потом просто сидеть и спокойно наблюдать — своими серыми проницательными глазами, — что последует.

— Не уверена, — ответила я в легкой растерянности. — Я как-то об этом даже не думала. Что, и вправду много?

— Раньше ты никогда не носила в карманах сигареты, — произнес Дэниел. — Я имею в виду, до этого случая. А теперь берешь.

У меня словно камень свалился с души. Пронесло. Следует иметь в виду — никаких сигарет в кармане. Однако этот прокол в собранной информации было куда легче залатать, нежели отогнать от себя мысль о Дэниеле — вот он сидит с каменным лицом, прижимая карты к груди.

— Раньше я просто забывала про них, — ответила я. — Теперь же, когда вы заставляете меня не забывать мобильник, я заодно вспоминаю и про сигареты. И вообще, — я выпрямилась и одарила Дэниела оскорбленным взглядом, — какое тебе дело? Зачем ты на меня наезжаешь? Раф курит по две пачки в день, а ему ты не говоришь ни единого слова.

— Я на тебя не наезжаю, — возразил Дэниел улыбаясь. — Просто я убежден, что пороками нужно наслаждаться, иначе зачем они тогда вообще существуют? Если ты куришь, чтобы успокоить нервы, то какой от этого кайф? Никакого.

— Мне не нужно успокаивать нервы, — парировала я и, чтобы доказать свою правоту, вновь откинулась на локти, а пепельницу поставила себе на живот. — Со мной все в порядке.

— Не вижу ничего плохого в том, что кому-то нужно успокоить нервы, — ответил Дэниел. — Такое случается сплошь и рядом. Но зачем ради этого пускать в дело такой чудесный порок? — Мне показалось, что он улыбнулся. — Если тебе нужно с кем-то поговорить…

— Ты имеешь в виду психоаналитика? — спросила я. — Мне то же самое говорили в больнице, но я послала их подальше…

— Представляю, — сказал Дэниел. — Правильное решение. Никогда не понимал логики — как можно платить незнакомому человеку, да еще умственно ущербному, за то, чтобы он выслушивал твои излияния. Мне всегда казалось, что для этого довольно друзей. Если нужно излить душу, можешь попросить любого из нас, и мы с удовольствием тебя выслушаем.

— Сколько можно! — громко воскликнул Раф и с размаху бросил карты на стол, а потом и вообще бесцеремонно сдвинул куда-то в сторону. — Срочно дайте мне пакет, а не то меня вывернет наизнанку. О да, я подтверждаю твои чувства. Коль скоро о них зашла речь, что ж, давайте поговорим. Или я что-то упустил? Может, мы уже перебрались куда-то в гребаную Калифорнию, а меня в известность не поставили?

— Что с тобой? Я что-то не врубаюсь, в чем проблема, — спросил Джастин нехорошим голосом.

— Терпеть не могу, когда начинают пороть херню про всякие там чувства. С Лекси все в порядке. Она сама только что сказала. Так почему мы не хотим оставить ее в покое, почему вечно цепляемся к ней?!

Услышав такие речи, я села. Дэниел опустил книгу.

— Это не тебе решать, — ответил Джастин.

— Если я вынужден выслушивать подобную херню, то, уж простите, решать мне. Джастин, ты выиграл. Эбби, сдавай карты.

Раф потянулся мимо Джастина к бутылке с вином.

— Кстати, о том, что порок помогает снимать стресс, — невозмутимо произнесла Эбби. — Тебе не кажется, что на сегодняшний вечер с тебя хватит? Свою дозу ты уже выпил.

— Вообще-то я так не думаю, — парировал Раф, наполнил себе очередной стакан, причем до краев, и даже пролил пару капель на стол. — Что-то я не припомню, чтобы я спрашивал у тебя совета. Твое дело — сдать гребаные карты, и все.

— Ты пьян, — холодно заметил Дэниел, — и начинаешь действовать на нервы.

Раф обернулся к нему. В руке у него был зажат стакан, и на какое-то мгновение я подумала, что он сейчас плеснет в Дэниела вином.

— Верно, — процедил он сквозь зубы. — Я пьян. И намерен напиться еще сильнее. Ты не прочь поговорить на эту тему, Дэн? Или ты хочешь, чтобы мы все тут поговорили?

Было в его голосе нечто такое, что напомнило мне запах бензина, — казалось, довольно одной искры, чтобы вокруг вспыхнуло пламя.

— Не вижу смысла вести разговоры на какие бы то ни было темы, пока ты в таком состоянии, — невозмутимо парировал Дэниел. — Приди в себя, выпей кофе и прекрати вести себя как капризный ребенок.

Он вновь взял в руки книгу, и со стороны могло показаться, будто он погрузился в чтение. Я была единственная, кто мог видеть его лицо. Само спокойствие, вот только глаза не бегали по строчкам. Он и не думал читать.

Даже мне было понятно, что Дэниел ведет себя неправильно. Стоило Рафу впасть в дурное настроение, как он не мог ничего поделать. Ему нужен был кто-то, кто внес бы в царившее здесь настроение свежую струю — будь то глупую, мирную или практичную, — за которую он мог бы ухватиться. Пытаться утихомирить Рафа — значит, лишь сильнее его разозлить, и то, что Дэниел совершил столь непростительную ошибку, тотчас разбудило в моей голове целый вихрь мыслей. Лично я могла бы приструнить Рафа в два счета, для меня это пара пустяков. (О, ты и вправду считаешь, что у меня посттравматический синдром, как у ветеранов Вьетнама? Пусть кто-нибудь крикнет: «Граната!» Посмотрим, брошусь я под стол или нет.) Я почти сделала это, но в последний миг заставила себя остановиться. Впрочем, было интересно узнать, чем закончится дело.

Раф открыл рот, как будто собирался что-то сказать, но передумал, покачал головой и резко отодвинул назад стул. Схватив стакан в одну руку, а бутылку — в другую, он вышел вон. Спустя мгновение за ним захлопнулась входная дверь.

— Какого черта! — воскликнула я спустя пару секунд. — Все-таки я, наверное, наведаюсь к психоаналитику и скажу, что живу под одной крышей с чокнутыми.

— Прошу тебя, только ты не заводись, — проговорил Джастин.

Голос его предательски подрагивал.

Эбби положила карты на стол, встала, осторожно отодвинув стул, и вышла из комнаты. Дэниел даже не шелохнулся. Мне было слышно, как Джастин обо что-то споткнулся и выругался, однако я не стала поднимать глаз.

На следующее утро завтрак прошел тихо, но не по-хорошему. Джастин демонстративно отказывался со мной разговаривать. Эбби ходила по кухне, насупив брови, а когда с едой было покончено, она выпроводила Рафа из его комнаты и все втроем отправились в колледж.

Дэниел сидел за столом и, задумавшись о чем-то своем, смотрел в окно; я же вытерла тарелки и убрала в буфет. Наконец он подал признаки жизни.

— Верно, — произнес он со вздохом, глядя, как сигарета сгорает у него между пальцами. — Нам всем пора по своим делам.

Пока мы ехали в больницу, он не проронил ни слова.

— Спасибо, — поблагодарила я, когда мы прибыли на место, и вышла из машины.

— Не за что, — рассеянно ответил он. — Позвони, если что не так, хотя вряд ли что-то будет не так, но, может, ты передумаешь и захочешь, чтобы кто-то составил тебе компанию.

И он уехал, на прощание помахав мне рукой через плечо.

Первым делом я убедилась, что он действительно уехал, после чего взяла из больничного автомата пластиковый стаканчик с кофе и прислонилась к стене в ожидании Сэма. Наконец я увидела его — он как раз заезжал на автостоянку. Выйдя из машины, Сэм окинул глазами парковку и лишь потом заметил меня. Я его не сразу узнала. Вид у него был усталый, и вообще он показался мне немного опухшим и на удивление старым. Это еще кто такой? — подумала я. А затем он заметил меня и улыбнулся; я тотчас стряхнула наваждение, а Сэм тотчас вновь сделался самим собой. Я напомнила себе, что Сэм всякий раз, когда берется за особо трудное дело, набирает пару-тройку фунтов — а как иначе, если вечно приходится на ходу набивать желудок дешевым фаст-фудом. К тому же я проводила почти все свое время в компании двадцатилетних, отчего человек, кому хорошо за тридцатник, казался едва ли не стариком. Я бросила стаканчик в урну и направилась ему навстречу.

— Привет, — произнес Сэм и дружески облапил меня. — Знала бы ты, как я рад снова тебя видеть.

Его поцелуй был теплым и крепким, и еще каким-то незнакомым, как, впрочем, и его запах — смесь мыла и свежевыглаженной рубашки. До меня не сразу дошло, что, собственно, все это мне напомнило: тот самый первый вечер в Уайтторн-Хаусе, когда я по идее должна была знать все, что меня окружало, как свои пять пальцев.

— Привет, — ответила я и улыбнулась в ответ.

Сэм привлек мою голову к своему плечу.

— Господи, — произнес он со вздохом. — Давай забудем про это чертово дело и смоемся куда-нибудь на денек. Что скажешь?

— Дело превыше всего, — напомнила я ему. — Или ты забыл? Ведь кто, как не ты, запретил мне носить белое кружевное белье?

— Я передумал, — ответил он и пробежал пальцами вдоль моей руки. — Выглядишь потрясающе. Ты сама об этом догадываешься? Такая бодрая, свежая! Я гляжу, ты даже поправилась. Похоже, расследование идет тебе на пользу.

— Что поделаешь, сельский воздух, — ответила я. — К тому же Джастин обычно готовит на целую дюжину. Так что у нас запланировано?

Сэм снова вздохнул, отпустил мои руки и прислонился к машине.

— Трое моих парней, с интервалом в полчаса, приедут в полицейский участок Ратовена. Так что времени у нас в запасе более чем достаточно. Пока я хочу прощупать их, прежде чем прижать к стенке. Специального помещения, откуда можно вести наблюдение, там нет, но из вестибюля слышно все, что говорится в комнате для допросов. Когда я их приведу, ты проскользнешь в вестибюль и послушаешь, что они скажут.

— Хотелось бы на них еще и взглянуть, — ответила я. — Почему мне нельзя просто послоняться по вестибюлю? Что такого, если они как будто случайно меня увидят? Если один из них тот, кого мы ищем — будь то по подозрению в убийстве или из-за обыкновенного хулиганства, — было бы любопытно проследить за его реакцией, когда он увидит меня.

Сэм покачал головой:

— Именно это меня и беспокоит больше всего. Помнишь ту ночь, когда мы говорили по телефону? Ты еще подумала, что рядом кто-то есть. Если один из моих подозреваемых преследовал тебя, он вполне может заподозрить, что ты общаешься с нами… А ведь нам уже известно, что характер у него не подарок.

— Сэм, — как можно мягче произнесла я и сцепила свои пальцы с его. — Я ведь именно за этим здесь и нахожусь. Чтобы как можно ближе подобраться к твоему подозреваемому. Если ты не позволишь мне это сделать, то кто я такая? Бездельница и дармоедка, которая от нечего делать почитывает книжечки.

Сначала Сэм даже рассмеялся моим словам.

— Согласен, — сказал он, — ты верно заметила. Что ж, разрешаю тебе одним глазом посмотреть на моих подозреваемых, когда их будут вводить в дверь.

Он нежно пожал мне пальцы и отпустил.

— Кстати, пока я не забыл… — Он порылся во внутреннем кармане пальто. — На, возьми, Мэки прислал.

Упаковка таблеток, точно таких, какие я привезла с собой в Уайтторн-Хаус, с такой же аптечной этикеткой, из которой следовало, что это амоксициллин.

— Он сказал, что твоя рана еще не зажила окончательно и врач опасается, как бы не развилась инфекция. Так что тебе следует пропить еще один курс.

— По крайней мере я получаю витамин С, — заметила я и положила пилюли в карман. Упаковка была довольно тяжелая и оттягивала полу жакета. — Врач опасается…

Значит, Фрэнк начал подумывать о том, как лучше обставить мой уход со сцены.

Полицейский участок Ратовена — та еще дыра. Впрочем, в провинции таких полным-полно. Крошечные каморки, пойманные в ловушку замкнутого круга. Кто только их не ругает! И те, кто отвечает за финансирование, и те, кто раздает должности, и любой, у кого в этой Вселенной есть хотя бы какой-нибудь пост. Голое помещение вестибюля оживляли один-единственный колченогий стул, плакат с рекламой велосипедных шлемов на стене и окно, сквозь которое уныло таращился Бирн, ритмично пожевывая жвачку.

Комната для допросов, судя по всему, по совместительству выполняла роль кладовки: стол, два стула и шкаф — понятное дело, никаких замков, — так что при желании можно было ознакомиться с любой документацией. В углу — хоть убей, не поняла зачем, — стоял видавший виды пластиковый шит, каким в восьмидесятые годы снабжали спецназовцев. Для полноты картины прибавьте пожелтевший от времени линолеум на полу и раздавленную муху на стене. Неудивительно, что у Бирна такой унылый вид.

Я вместе с Бирном неприметно устроилась за письменным столом, а Сэм попытался придать комнатушке для допросов мало-мальски приличный вид. Бирн заложил за щеку резинку и одарил меня хмурым взглядом.

— Ничего у вас не выйдет, — буркнул он.

Я не знала, что на это сказать; впрочем, судя по всему, ответа и не требовалось.

Бирн вновь извлек на свет божий резинку и снова тупо уставился в окошко.

— Ага, а вот и Бэннон, — произнес он. — Ну и урод!

Надо сказать, что Сэм, если захочет, большой мастер проводить допросы, и сегодня он явно был в ударе. Сплошные шутки-прибаутки, никаких обвинений, никаких угроз. Скажите, у вас нет никаких соображений на тот счет, кто мог пырнуть мисс Мэдисон ножом? Кто они такие, эти пятеро, что обосновались в Уайтторн-Хаусе? Попадался ли вам в Гленскехи на глаза кто-нибудь, кого вы не знаете? Послушать его, могло показаться, что расследование вот-вот заглохнет за недостатком улик.

Бэннон в ответ что-то раздраженно пробурчал. Макардл оказался чуть более обтесанным, но на его физиономии читалась откровенная скука. Оба утверждали, что ровным счетом ничего не ведают, и точка. Я слушала их вполуха, так как не могла дождаться, когда же наконец введут Джона Нейлора. Интересно, какое у него будет выражение лица, когда он увидит меня. Я, вытянув ноги, поудобнее устроилась на колченогом стуле, попыталась придать себе вид, будто меня силой затащили сюда, чтобы задать с десяток дурацких вопросов, и стала ждать.

Бэннон и впрямь был урод уродом: пивное брюхо, накачанные ручищи и в довершение ко всему голова-картофелина. Когда Сэм выводил его из комнаты для допросов, он увидел меня, а увидев, не преминул одарить злобной ухмылкой. Он прекрасно знал, кто такая Лекси Мэдисон, и терпеть не мог эту особу. Макардл, напротив, был длинным и тошим. Судя по щетине, подозреваемый номер два пытался отрастить некое подобие бороды. Он удостоил меня рассеянным кивком и, шаркая, вышел вон. Я вернулась за письменный стол и приготовилась к встрече с Нейлором.

Нейлор оказался среднего роста, жилистый, в джинсах и растянутом выцветшем джемпере. Голову венчала копна спутанных рыжих волос. Лицо с резкими, крупными чертами: высокие скулы, широкий рот, слегка прищуренные зеленые глаза под тяжелыми, кустистыми бровями. Не знаю, какие мужчины нравились Лекси Мэдисон, но этот, безусловно, был хорош собой.

И тут он увидел меня. Куда только подевался его прищур! Своим взглядом Нейлор буквально пригвоздил меня к стулу. Каких только чувств я не прочла в его взгляде — и ненависть, и любовь, и ярость, и ужас, — причем все одновременно. Чего в нем не было — так это презрительной ухмылки, какой одарил меня Бэннон. Нет, в его глазах была страсть, ревущая, словно пожарная сирена.

— Ну, что скажешь? — спросил Сэм, глядя, как Нейлор шагает по дорожке к своему забрызганному грязью «форду» 1989 года, красная цена которому на свалке металлолома — самое большее пятьдесят фунтов, да и то не факт.

Я же думала вот о чем: я была готова поклясться, что знаю, откуда у меня мурашки на коже.

— Если только Макардл не великий актер, — ответила я, — можешь спокойно переместить его на третье место в списке. Голову даю на отсечение, он понятия не имел, кто я такая. Даже если твой вандал совсем не тот тип, которого мы ищем, он наверняка уделял немалое внимание дому. Уж он-то меня наверняка узнал бы.

— Как Бэннон и Нейлор, — мрачно заметил Бирн у нас за спиной. — Эти вечно чем-то недовольны, кто бы им ни встретился. Хотя, с другой стороны, кому приятно встречаться с ними?

— Лично я умираю с голоду, — сказал Сэм. — Составишь мне компанию за обедом?

Я покачала головой:

— Не могу. Раф уже присылал эсэмэску. Хотел проверить, все ли со мной в порядке. Я написала ему, что все еще у врача, но если я в ближайшие полчаса не появлюсь в колледже, они точно примчатся в больницу.

— Ну хорошо. — Сэм вздохнул и расправил плечи. — В любом случае одного можно вычеркнуть. Остаются двое. Давай я подброшу тебя в город.

Когда я вошла в библиотеку, никто меня ни о чем не спросил. Друзья лишь кивнули — мол, привет! — как будто я просто выходила покурить. Наезд на Джастина накануне вечером сделал свое дело.

Кстати, он все еще дулся на меня. Я делала вид, что этого в упор не замечаю. Лично меня такая игра в молчанку выводит из себя. Иное дело — Лекси Мэдисон. С ее упрямством она никогда не уступила бы первой. В конце концов за обедом я сдалась. В столовке подавали рагу, причем такое густое, что первым блюдом его никак не назвать. В зале вкусно, совсем по-домашнему, пахло горячей пищей.

— Не знаешь, добавку дают? — поинтересовалась я у Джастина.

Тот, глядя куда-то в сторону, пожал плечами.

— Какие мы, однако, ранимые, — прокомментировал Раф себе под нос.

— Джастин, — сказала я. — Ты что, все еще дуешься на меня за вчерашнее?

В ответ Джастин снова пожал плечами, но в этот момент Эбби, перегнувшись через стол, поставила передо мной горшочек с рагу.

— Пойми, мне просто было страшно. Вдруг я приду сегодня в больницу, а врачи скажут, что со мной что-то не так, что нужна еще одна операция или что-то в этом роде.

Я заметила, как он поднял глаза — быстрый тревожный взгляд, — а затем вновь принялся нервно катать на столе хлебные шарики.

— Не хватало нам еще, чтобы и ты из-за меня переживал. Вот и сорвалась. Честное слово, прости меня, если можешь.

— Ну, допустим, уже простил, — с еле заметной улыбкой произнес он спустя пару секунд и пододвинул горшочек с рагу поближе к моей тарелке. — А теперь живо за еду. И чтобы ничего не оставалось.

— А что сказали врачи? — поинтересовался Дэниел. — Нужна тебе еще одна операция или нет?

— Не-а, — подала я голос, накладывая себе рагу. — Только дополнительный курс антибиотиков. Рана заживает не так быстро, как надеялись врачи, и они опасаются инфекции.

Говоря эти слова, я ощутила, как меня словно пронзило током.

— А анализы? Снимки?

Черт, я как-то не подумала, что делают врачи в таких случаях.

— Со мной все в порядке, — ответила я, — и давайте прекратим разговоры на эту тему.

— Умница, — отозвался Джастин, имея в виду мою тарелку. — Значит, теперь мы можем есть лук чаще, чем два раза в год?

Внутри все похолодело. Я вопросительно посмотрела на Джастина.

— Если тебе нужна добавка, — ответил он, — я делаю вывод, что тебя больше от него не тошнит. Или все-таки?..

Черт-черт-черт!

Я так проголодалась, что была готова съесть что угодно. Откуда мне было знать, что у Лекси Мэдисон имелись свои причуды в отношении еды. Фрэнк не мог почерпнуть такую информацию из разговоров. Дэниел опустил ложку и в упор смотрел на меня.

— Я даже не почувствовала никакого лука, — ответила я. — Наверное, во всем виноваты антибиотики. Теперь для меня все на один вкус.

— А мне казалось, вкус тут ни при чем. Тебе просто не нравился разваренный лук.

Черт!

— Нет, мне просто было противно о нем думать. Теперь же, когда я знаю, что в рагу добавлен лук…

— Что-то подобное было с моей бабушкой, — подала голос Эбби. — Она принимала антибиотики, у нее пропало обоняние. Тебе следует поставить в известность врачей.

— Только не это! — возразил Раф. — Наконец она прекратила ныть по поводу лука! Думаю, лучше нам положиться на природу. Посмотрим, куда оно приведет. Кстати, ты собираешься доедать все, или я могу еще немного положить себе?

— Лично я не горю желанием потерять вкус и начать есть лук. В этом случае я предпочитаю инфекцию.

— Отлично. Тогда передай мне горшок.

Дэниел вновь принялся за еду. Я с подозрительным видом поковырялась в своей тарелке. Раф закатил глаза. Мой пульс явно зашкаливал за девяносто.

Рано или поздно я допущу прокол, после которого уже не выпутаться.

— Ты ловко выкрутилась с луком, — похвалил меня тем вечером Фрэнк. — Когда настанет момент выручать тебя, считай, для этого все готово: антибиотики отшибли у тебя вкус, ты перестаешь их принимать и — вжик! — у тебя развивается инфекция. Просто удивительно, как я сам не додумался.

Я сидела на своем дереве, завернувшись в общую куртку — ночь была облачная, на листьях поблескивали капли измороси, которая с каждой минутой грозила перейти в самый настоящий дождь. А еще я прислушивалась, не даст ли о себе знать Джон Нейлор.

— Ты меня слышишь? Ты когда-нибудь бываешь дома?

— Сейчас практически никогда. Отосплюсь, когда возьмем с поличным нашего типчика. Кстати, о нем. Грядет мой уикэнд вместе с Холли, так что, если сумеем как можно раньше завершить дело, я буду только рад.

— Я тоже, — ответила я. — Уж поверь.

— Неужели? А мне показалась, ты пообвыкла в новой компании.

Какие эмоции за этим кроются, я разобрать не смогла. Если кто и мастер говорить ничего не выражающим тоном, так именно Фрэнк.

— Могло быть и хуже, — ответила я уклончиво. — А сегодняшний разговор — это своего рода сигнал: мол, не расслабляйся. Долго в таком режиме мне все равно не протянуть. Есть что-нибудь полезное с твоей стороны?

— Почему Мэй-Рут пустилась в бега, до сих пор неизвестно. Чэд и eе подружки не припоминают ничего из ряда вон выходящего, что могло бы подтолкнуть eе к бегству. С другой стороны, что тут удивительного, ведь с тех пор прошло четыре с половиной года.

Его слова явились для меня полной неожиданностью.

— Что ж, и на том спасибо. — ответила я.

— Но есть и кое-что новенькое, — добавил Фрэнк. — Вполне возможно, к нашему делу это не имеет никакого отношения, однако само по себе странно, а раз странно, есть смысл поразмыслить, особенно на данной стадии. Кстати, тебе лично какой представляется Лекси Мэдисон?

В ответ я только пожала плечами, хотя Фрэнк меня и не видел. Было в его вопросе нечто интимное, словно меня попросили описать самое себя.

— Трудно сказать. Веселая, наверное. Жизнерадостная. Уверенная в себе. Энергия бьет ключом. Ну может, слегка склонная к ребячеству.

— Вот и здесь то же самое. По крайней мере если судить по видеоклипам и тому, что нам рассказали ее друзья. А моему фэбээровцу приятели Мэй-Рут поведали прямо противоположное.

От его слов мне сделалось не по себе. Я оперлась ногами на более высокие ветки и принялась в задумчивости грызть костяшки пальцев.

— По их словам, Мэй-Рут была робкая, тихая девчушка. Чэд утверждает, потому что родом она из какой-то захолустной дыры в Аппалачах. По его словам, Роли стал для Мэй-Рут приключением, ей нравилось там жить, хотя она и чувствовала себя в большом городе немного потерянной. Задумчивая мечтательница, любила животных и надеялась выучиться на помощницу ветеринара. А теперь скажи мне: это хоть чем-то напоминает твою Лекси?

Я пробежала пальцами по волосам. Черт, как жаль, что сейчас я сижу на дереве, а как хотелось бы ощутить под ногами твердую почву.

— Ты на что намекаешь? Что мы имеем дело с двумя разными девушками, однако обе почему-то как две капли воды похожи на меня? Знаешь, Фрэнк, у меня все эти совпадения уже в печенках сидят.

Почему-то представилась совершенно безумная картина: откуда-то из темных углов вылезают все новые и новые мои двойники, чтобы потом исчезнуть, раствориться без следа по всему миру, а затем где-нибудь вновь снова всплыть на поверхность.

«Это тебе за то, что в детстве так хотела иметь сестру, — подумала я и едва сдержала нервный смешок. — Будь поосторожнее с желаниями…»

Фрэнк расхохотался.

— Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, киска, но с меня двух достаточно. К тому же отпечатки пальцев нашей героини один в один совпадают с отпечатками Мэй-Рут. Тебе это не кажется странным? Я знаком с людьми, кто имел дело с такими, как она — свидетелями, которым приходилось скрывать свое «я», людьми, что ударялись в бега, вроде нашей девицы, — и все они говорят одно и то же: эти люди не изменяли своим привычкам. Одно дело взять себе новое имя и зажить новой жизнью, и совсем другое — сделать из себя нового человека. Даже для тайного агента, живущего под чужим именем, это вечная головная боль. Да что мне тебе объяснять, ты на своем опыте знаешь, каково оно — двадцать четыре часа в сутки изображать Лекси Мэдисон. Согласись, труд тяжкий.

— Я бы не сказала. — Меня вновь потянуло расхохотаться. — Из этой особы, кем бы она там ни была, вышел бы потрясающий тайный агент. Жаль, что мы поменялись с ней местами так поздно.

— Ну да, конечно, — ответил Фрэнк, — но то же самое можно сказать и об этой барышне, которую мы ищем. Не исключено, что она была одарена от природы, а может, просто прошла где-то соответствующую подготовку — либо как тайный агент, либо как актриса. Так что я, как говорится, уже настроил локаторы. А тебе задание: подумай на досуге, не заметила ли ничего такого, что указывало бы в одном из двух названных направлений. Ну, как тебе мой план?

— Отлично, — ответила я, откидываясь спиной на ствол. — Просто гениально.

У меня почему-то отшибло всякое желание смеяться. Тотчас вспомнился наш первый разговор в кабинете Фрэнка — вспомнился так ярко, что мне показалось даже, будто я ощутила запах кожи и кофе. А еще впервые представилось, будто я явно упустила что-то из того, что происходило тогда в залитой солнцем комнате, будто мимо меня прошло нечто самое важное. Я всегда почему-то думала, что самые сложные — первые несколько минут. Мне и в голову не могло прийти, что это лишь внешние ворота, а настоящие испытания последуют позже, когда я буду пребывать в уверенности, что уже нахожусь внутри и мне ничто не грозит. Что тайное рукопожатие, которым я ответила, не отдавая себе в том отчета, это и была та легкость, с которой я перевоплотилась в Лекси Мэдисон.

— А Чэд в курсе? — неожиданно спросила я, когда Фрэнк уже был готов повесить трубку. — О том, что Мэй-Рут никакая не Мэй-Рут?

— В курсе, — весело откликнулся Фрэнк. — Я как можно дольше пытался не разрушать его иллюзии, но на текущей неделе был вынужден это сделать. Хотел проверить, не скрывает ли он от меня чего-то, из верности или по любой иной причине. Судя по всему, нет.

Да, не повезло парню.

— И как он это воспринял?

— Ничего, как-нибудь переживет, — успокоил меня Фрэнк. — Ладно, поговорим завтра.

Он отключился, а я осталась сидеть на дереве, рисуя ногтем узоры на коре.

Мне не давал покоя вопрос — может статься, я недооценила жертву, а не убийцу? Скажу честно, мне было неприятно думать об этом. Увы, одно я знала точно: с Лекси все было очень непросто. Вот только что? Ее черствость, когда она бросила Чэда, не говоря ни слова? А чего стоил ее смех, когда она приготовилась покинуть Уайтторн-Хаус, точно угодившая в капкан лисица, которая без единого стона перегрызет себе лапу, лишь бы вырваться на свободу. Или причиной тому отчаяние? Его мне было куда легче понять. Но подозрительно гладкое перевоплощение из милой и застенчивой Мэй-Рут в шумную кривляку Лекси — такое просто не укладываюсь в голове. Здесь явно что-то не так. Какова причина перевоплощения? Никакой страх, никакое отчаяние не способны его объяснить. Мэй-Рут поступила так, потому что ей этого захотелось. Девушка, которая прячет в себе немало темных сторон, вполне способна привести в бешенство любого, кто с ней сталкивается.

Такие вещи не даются легко, предупреждал Фрэнк. И ошибся, по крайней мере в отношении меня. Оба раза перевоплощение в Лекси Мэдисон не составило для меня труда. Я примерила на себя ее образ с той же легкостью, с какой надеваешь старые джинсы. И это пугало.

Я вспомнила, когда уже ложилась спать: тот день на траве, когда недостающий квадратик головоломки неожиданно встал на место и в моем сознании все пятеро предстали одной семьей, причем Лекси была среди них кем-то вроде капризной младшей сестренки. Думаю, ее мысли текли в том же русле, что и мои, только в миллион раз быстрее. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, кто они и чего им недостает. И в мгновение ока она превратилась в этот самый недостающий элемент.

Глава 13

С момента, когда Сэм сказал мне, что хочет поговорить с тремя подозреваемыми, потенциальными вандалами, я точно знала, что последствия не заставят себя ждать. Если в их числе и наш Господин Кровавые Руки, вряд ли он будет в восторге оттого, что его вызвали на допрос легавые. Он наверняка станет валить вину на нас и уж точно сделает все, чтобы выгородить себя. Единственное, чего я не могла пока сказать, откуда ждать удар и как скоро. В доме я настолько привыкла чувствовать себя в безопасности, что напрочь позабыла о том, что это тоже своего рода предостережение.

Ждать пришлось всего один день. В субботу вечером, незадолго до полуночи, вся наша компания сидела в гостиной. Мы с Эбби делали себе маникюр. Нам повезло: после Лекси остался флакон серебристого лака для ногтей. В общем, мы сидели с ней на коврике напротив камина и размахивали руками, чтобы лак поскорее высох. Раф и Дэниел уравновешивали наш взрыв эстрогена тем, что чистили револьвер дядюшки Саймона. Револьвер вот уже два дня отмокал на заднем дворе в кастрюле с керосином, и теперь Раф решил, что самое время навести пушке марафет.

Они с Дэниелом превратили обеденный стол в некое подобие оружейной мастерской — набор инструментов, кухонные полотенца, ветошь — и теперь при помощи зубных щеток драили старое оружие. Дэниел пытался удалить затвердевшую корку грязи с рукоятки, Раф полировал ствол. Джастин, растянувшись на диване, что-то бормотал по поводу заметок к своей дипломной работе и поглощал попкорн из стоявшей рядом миски. Кто-то поставил на магнитофоне Перселла — убаюкивающую, минорную увертюру. В комнате воняло керосином и ржавчиной — запах привычный и потому едва ли не приятный.

— Знаешь, — произнес Раф. Он на минуту отложил в сторону зубную щетку и теперь внимательно разглядывал результат своих трудов. — Кажется, пушка очень даже в приличном состоянии, несмотря на налипшее на нее дерьмо. Готов поспорить, из нее можно уложить человека.

Он потянулся через стол к коробочке с патронами и зарядил револьвер.

— Ну как, есть желающие сыграть в русскую рулетку?

— Немедленно прекрати! — оборвал Джастин. Его даже передернуло от ужаса. — С такими вещами не шутят.

— Согласен, — поддержал его Дэниел и потянулся, чтобы отобрать у Рафа револьвер. — Это тебе не игрушка.

— Господи, неужели не понятно, что это лишь шутка! — воскликнул Раф, выпуская из рук оружие. — Я просто проверяю его исправность. Завтра утром выйду пострелять во двор. Обещаю вам на обед кролика.

— Нет! — взорвалась я и одарила его сердитым взглядом. — Я люблю кроликов. Не смей и думать.

— Вот как? Да они только и делают, что плодятся и гадят на газоне где ни попадя. По-моему, от этих поганцев куда больше пользы на сковородке, или на вертеле, или в кастрюле, в нежном, сочном рагу.

— Твои речи противно слушать. Нельзя быть таким жестоким!

— Можешь заткнуть пальцами уши, только в этом случае испортишь свой замечательный маникюр. А я специально для тебя приготовлю кролика в винном соусе…

— Гореть тебе в аду ярким пламенем за такие вещи…

— Ну-ну, успокойся, Лекси, неужели не видишь: он нарочно тебя подначивает, — сказала Эбби и подула на большой палец. — Кролики вылезают из нор на рассвете. А как известно, в это время Раф спит как убитый.

— Лично я не вижу ничего плохого в охоте на животных, — вставил слово Дэниел и осторожно вскрыл револьвер, — при условии, что потом вы употребите добычу в пищу. В конце концов, мы ведь хищники. В идеальном мире я был бы рад видеть нас всех самодостаточными — мы бы питались тем, что вырастили или добыли сами и ни от кого не зависели. Увы, в реальности такое невозможно. Но в любом случае я бы не хотел, чтобы первой жертвой стали кролики. Уж слишком я их люблю. Они часть этого дома.

— Вот видишь? — сказала я Рафу.

— Что я вижу? Прекрати свои детские капризы. Сколько раз я видел, как ты набивала живот бифштексом…

В следующее мгновение я вскочила на ноги и протянула руку туда, где только что был револьвер. В спешке я даже не сразу поняла, что только что раздался грохот. Рядом со мной и Эбби на коврике валялся камень, словно ему всегда там было место, а вокруг, словно льдинки, — мелкие осколки стекла. От испуга рот Эбби принял форму буквы О, а в разбитое окно, раздувая словно паруса шторы, ворвался порыв ветра.

Раф вскочил с места и бросился в кухню. Я — за ним, с отставанием лишь на полшага.

— Лекси, швы! — раздался за спиной испуганный крик Джастина.

Где-то рядом что-то кричал Дэниел, но это не остановило меня; вслед за Рафом я вылетела за дверь. Он в два скачка преодолел внутренний двор. Было слышно, как в дальней части сада хлопнула калитка.

Она продолжала хлопать, когда мы добежали до нее и выскочили на дорогу. Здесь Раф замер на месте, одной рукой сжимая мне запястье.

Ш-ш-ш!

Затаив дыхание, мы прислушались. Мне почудилось, что позади кто-то есть, и я резко обернулась. Дэниел! Он неслышно подкрался, словно большая кошка.

Мы слышали лишь шелест ветра среди листьев, затем справа, ближе к деревне и совсем недалеко от нас, хрустнула ветка.

Позади исчезли огни дома. В кромешной тьме мы продолжали бежать в направлении Гленскехи. Листья живой изгороди больно били по рукам. Неожиданно где-то впереди послышался топот и торжествующий клич Рафа. Наше дыхание звучало в ушах подобно дыханию своры гончих. Мой пульс, топот моих подошв по проселку превратились в барабанную дробь войны и подгоняли меня вперед. Луна то выглядывала из-за облаков, то вновь исчезала. В какой-то момент мне показалось, будто всего в двадцати—тридцати метрах впереди я заметила силуэт. В призрачном свете луны кто-то бежал, пригнувшись словно горбун. На какое-то мгновение в сознании возник Фрэнк. Вот он сидит за письменным столом, прижимая ладонями наушники. Я послала ему мысленное сообщение: «Только не вздумай, не смей присылать мне на помощь твоих громил, справимся как-нибудь сами».

Хватаясь для равновесия за ветви живой изгороди, мы обежали изгиб дороги и замерли на перекрестке. В лунном свете во все четыре стороны тянулись тропы — все, как одна, пустынные и ничем не примечательные. Никаких зацепок, лишь кучи камней застыли посреди полей молчаливыми стражами.

— Куда он подевался? — спросил Раф надтреснутым шепотом и обернулся вокруг своей оси, словно гончий пес. — Куда убежал этот гад?

— Мы не могли так быстро упустить его из виду, — пробормотал Дэниел.

Он где-то рядом. Может, спрятался за какой-нибудь кочкой.

— Ч-ч-черт! — прошипел Раф. — Гнусный ублюдок, мразь. Видит Бог, я прихлопну его на месте…

В этот момент луна вновь скрылась за облаками. Мои спутники превратились в две темные тени по обе стороны от меня.

— Фонарик есть? — прошептала я Дэниелу почти прямо в ухо.

Увы, в ответ на мой вопрос он лишь покачал головой — то немногое, что мне удалось разглядеть в темноте.

Кто бы ни был тот, кто швырнул в меня камень, он знал местность как свои пять пальцев. При желании он мог просидеть в темноте всю ночь, одно за другим меняя укрытия, как столетиями делали его предки; пара зорких глаз среди ветвей — мелькнули, и нет.

А вот самообладание ему явно изменило. Швырнув камнем в окно, он ведь не мог не знать, что мы бросимся по его следам. От былой выдержки почти ничего не осталось, она дала трещину, не выдержав града вопросов со стороны Сэма и его собственной ярости. Если ему так хочется, он может прятаться вечно, но в этом имелся свой подвох. Так нетрудно угодить в сети, а этого ему хотелось меньше всего.

Любому детективу в мире известно, что лучшее для него оружие такое: он должен прислушиваться к зову сердца. Поскольку пыточная с ее орудиями истязания ушла в прошлое, силой склонить кого-то к признанию, тем более к признанию в убийстве, невозможно. Силой никого не заставишь привести вас к мертвому телу, выдать кого-то из родных и близких или настучать на главаря банды. Тем не менее люди постоянно это делают. А поступают они так потому, что нуждаются не в одной лишь безопасности: им нужна также чистая совесть, возможность прихвастнуть, сбросить с себя напряжение, шанс начать жизнь с чистого листа — да все, что угодно. Назовите, и не ошибетесь. И если мы можем вычислить, чего же вам не хватает — что вы прячете в глубине души, да так, что порой сами о том не догадываетесь, — и поводим этим самым желанным предметом у вас перед носом, вы продадите мать родную с потрохами.

Парню наверняка осточертело прятаться на своей территории, чтобы по ночам втихаря вымещать накопившееся раздражение на стенах домов при помощи баллончика с краской или швырять камни в витрины магазинов. Больше всего ему хотелось прилюдно надрать кому-нибудь задницу.

— Господи, он где-то прячется, — громко произнесла я посреди ночной тьмы, причем своим самым высокомерным городским голоском. Оба спутника тотчас схватили меня за руки, но я их опередила и даже успела больно ущипнуть. — Вам не кажется, что в этом что-то есть? Мы гонимся за громилой, но стоит только подобраться к нему ближе, как он тотчас забивается куда-то под живую изгородь и трясется там в страхе словно испуганный кролик.

Дэниел отпустил руку, и я услышала рядом с собой не то легкий выдох, не то негромкий смешок. Он даже не запыхался.

— Почему бы нет? — сказал он. — Может, ему и слабо вступить в драку, а вот мозгов понять, что пора уносить ноги, явно хватает.

Я пожала Рафу руку — надеюсь, что руку. Уж если что и способно выманить нашего хулигана из его укрытия, так это высокомерная английская издевка. Вот что равно для него удару под дых, и мы тотчас засечем, где он притаился.

— Не думаю, что для этого нужны мозги, — отозвался Раф. — У них среди предков одни овцы. Готов поспорить, он уже позабыл про нас и теперь ищет в темноте свое стадо.

Еле слышный шорох где-то поблизости, и вновь тишина.

— Ах ты, мой котеночек, — проворковала я. — Кис-кис-кис…

Воркование быстро перешло в нервное хихиканье.

— В дни моего прадеда, — как ни в чем не бывало произнес Дэниел, — мы знали, как найти управу на распоясавшихся крестьян, когда те позволяли себе вольности. Достаточно было отходить чью-то задницу кнутом, как ее владелец тотчас становился как шелковый.

— Если твой прадед в чем-то и дал маху, так это в том, что позволил им бесконтрольно плодиться, — подыграл ему Раф. — Нужно было лучше следить, чтобы они не спаривались с кем попало. Ведь даже домашней скотине и той не позволяют таких вольностей.

И вновь звук, на сей раз громче — словно где-то рядом один камешек ударился о другой.

— У нас было для них применение, — ответил Дэниел.

В его голосе мне послышалась задумчивая нотка, словно он сидел в гостиной, погрузившись с головой в чтение, а кто-то неожиданно задал ему вопрос.

— О да, как я забыл! — театрально воскликнул Раф. — А теперь сам видишь, к чему это привело. Обратная эволюция. Бедная часть генофонда. Орды пускающих слюни дебилов, без шеи и…

Рядом, буквально в нескольких шагах от нас, в живой изгороди будто что-то взорвалось. Мне даже показалось, что руки обдало порывом воздуха. Мимо, словно пушечное ядро, пронеслось что-то темное и угодило в Рафа. Он согнулся пополам и с шумом повалился на землю. В какие-то доли секунды мне была слышна лишь какая-то возня, чье-то надрывное дыхание, смачный удар кулака, а затем и я присоединилась к потасовке.

Получилась куча-мала. Я оказалась на спине, чувствуя под собой землю; Раф как рыба жадно хватал ртом воздух; мне в рот попали чьи-то волосы. Я попыталась ухватиться за чью-то руку, но та словно стальной кабель выскользнула из моей хватки. От незнакомца пахло мокрыми листьями; он был силен и отбивался как мог — пытался пальцами попасть мне в глаза, брыкался, целясь живот. Но и я не желала сдаваться. Я больно врезала ему кулаком, отчего засранец даже ойкнул и его рука оставила в покое мое лицо. Затем откуда-то сбоку, подобно летящему на всех парах товарняку, врезалось нечто тяжелое. Дэниел.

От силы удара мы все покатились куда-то под деревья. Ветки больно стегали меня по шее и щекам, а еще я телом ощущала быстрый и беспощадный ритм ударов, когда чей-то пудовый кулак раз за разом попадал по чему-то мягкому. Это была драка без правил, в ход шли и руки, и ноги, и пальцы — все, чем можно ударить или побольнее ткнуть противника. Наверно, так ведет себя свора гончих, когда настигнет жертву. Нас было трое на одного, нами владела злоба, но и нашим противником тоже; к тому же темнота была его преимуществом. Мы понятия не имели, с кем деремся; он мог не контролировать себя и махал кулаками без разбору. Любой достигший цели удар был хорош. Чем злоумышленник и пользовался — то выскальзывал из-под нас, то катался вместе с нами по земле; мы же были не в состоянии понять, где находимся в тот или иной момент. У меня кружилась голова, я как вытащенная из воды рыба хватала ртом воздух и от отчаяния вслепую размахивала руками. На меня навалилось чье-то тело, и я локтем спихнула его с себя. Кто-то рядом ойкнул — судя по голосу, Раф.

Затем чьи-то пальцы вновь попытались нащупать мои глаза. Я была вынуждена перейти в контратаку. Нащупав чей-то щетинистый подбородок, высвободила руку и что было сил врезала по нему кулаком. Мне заехали по ребрам, но я не ощутила никакой боли. Незнакомец мог вспороть мне живот, и все равно я бы ничего не почувствовала. Хотелось лишь одного — и дальше продолжать наносить удары. Негромкий голос где-то в глубине моего мозга нашептывал мне: не ровен час, ты его убьешь, вы все втроем его убьете, но я отказывалась к нему прислушиваться. Во мне накопилось столько злости, столько ярости. Я представила себе картину: вот Лекси Мэдисон, сидит посреди осколков стекла, вот он Раф, бледный и растерянный, и желание наносить удары разгорелось во мне с новой силой. От злости я была готова перегрызть ублюдку горло, захлебнуться его кровью, превратить гнусную физиономию в кровавое месиво, раздробить кулаками скулы, нос и бить и бить его дальше…

Он изогнулся, словно кошка, и мой кулак врезался в землю. Неизвестный противник исчез. Я вслепую продолжала раздавать удары направо и налево и даже раз задела чью-то рубашку. Послышался треск рвущейся ткани, но противник плечом сумел оттолкнуть меня в сторону. Вновь послышалась возня. Было слышно, как во все стороны полетели камешки, затем раздался глухой удар, словно плоть припечатал чей-то ботинок, почти звериный рык и следом — топот бегущих ног, причем с каждым мгновением все глуше и глуше.

— Где? — Кто-то больно схватил меня за волосы. Я оттолкнула руку и потянулась к невидимому лицу — вот он, щетинистый подбородок, затем какая-то ткань, затем разгоряченная кожа, а затем… ничего. — Уберись, кому говорят!..

Кто-то рядом со мной фыркнул, кто-то невидимый отпустил мою шею, затем неожиданно и резко, словно взрыв — тишина.

— Где?!

В этот момент из-за облаков показалась луна, и мы уставились друг на друга — вывалянные в грязи, с безумными глазами, жадно хватающие ртом воздух. На какой-то миг я даже не узнала своих товарищей. Раф кое-как поднялся на ноги. Из носа у него текла кровь. Волосы упали Дэниелу на глаза, на лице, подобно боевой маске, застыла перемешанная с грязью кровь. В обманчивом лунном свете глаза обоих казались черными дырами, а сами они — потусторонними созданиями, призрачными воинами из какого-то древнего дикого племени.

— Где он? — прошептал — вернее, злобно прошипел — Раф.

Никакого движения, лишь шелест ночного ветерка в зарослях боярышника. Раф и Дэниел приняли боевую позу — пригнулись и сжали кулаки. До меня не сразу дошло: то же самое сделала и я. В какой-то момент я даже испугалась, что мы вот-вот налетим друг на друга с кулаками.

А затем луна вновь зашла за тучи, и мне показалось, будто воздух звенит как струна, звенит на такой высокой ноте, что сам звук почти не слышен. Неожиданно мышцы превратились в кисель, и вся их сила ушла куда-то в землю. Не ухватись я за живую изгородь, точно упала бы. Затем до меня донесся всхлип — это один из парней попытался набрать полную грудь воздуха.

За спиной раздались чьи-то шаги — мы как по команде вздрогнули, — но через несколько метров остановились.

— Дэниел? — прошептал запыхавшийся Джастин. — Лекси? Где вы?

— Мы здесь, — ответила я.

Меня сотрясала дрожь, как будто я билась в припадке. На какое-то мгновение мне показалось, что сердце сейчас выскочит изо рта — или меня вырвет. Раф тоже, согнувшись пополам, ждал, что его вот-вот вывернет наизнанку, но, в конце концов, лишь сплюнул.

— Тьфу ты, у меня полный рот грязи…

— Боже! Что тут у вас стряслось? С вами-то хоть все в порядке? Вы его поймали?

— Поймать-то поймали, — ответил Дэниел, пытаясь отдышаться, — но поскольку здесь такая темень, ему удалось ускользнуть. Преследовать его бесполезно. Он уже на полпути к Гленскехи.

— Боже! И он вас избил? Лекси, а как твои швы?

Было видно, что Джастин от страха готов наложить в штаны.

— Со мной все в порядке, — произнесла я как можно четче и громче, чтобы на сей счет не возникло никаких сомнений и чтобы меня было слышно в микрофон. Ребра начинали болеть, но я не могла допустить, чтобы кто-то решил на них взглянуть. — Вот только рукам больно. Я заехала этому гаду в физиономию несколько раз.

— А заодно и в мою, — добавил Раф — правда, беззлобно. — Будем надеяться, что твои кулаки распухнут и посинеют.

— Попридержи язык, а не то получишь еще. — Я проверила, целы ли ребра. Правда, рука моя тряслась так сильно, что сказать наверняка, все ли они целы, было невозможно. — Эх, Джастин, слышал бы ты Дэниела. Вот кто сегодня блеснул красноречием.

— Это точно, — поддакнул Раф и рассмеялся. — Кнута на них нет. Интересно, где источник сей мудрости?

— Кнута? — не понял Джастин. — При чем здесь кнут? У кого он был?

Мы с Рафом уже хохотали как ненормальные.

— О Господи… в дни моего прадеда!..

— Когда крестьяне знали свое место…

— Какие крестьяне? О чем вы?

— Тогда это все имело смысл, — ответил Дэниел. — А где Эбби?

— Осталась караулить у ворот, на случай если подонок заявится снова. Уж не думаете ли вы, что он?..

— Крайне маловероятно, — ответил Дэниел. Судя по голосу, он тоже был готов расхохотаться в любой момент. Вот что делает адреналин — мы все трое были готовы лопнуть от его избытка. — Думаю, на сегодняшний вечер он свое получил. Ну как, с вами все в порядке?

— Благодарить мисс Драчливые Кулачки не собираюсь, — ответил Раф и попробовал потянуть меня за волосы, но в темноте схватил за ухо.

— Со мной все в порядке, — ответила я, отмахиваясь.

— О Господи, Господи! — продолжал причитать Джастин, стоя чуть в сторонке.

— Ну что ж, — подвел итог Дэниел, — думаю, нам пора домой.

Когда добрались до ворот, Эбби там не оказалось. Лишь ветки боярышника покачивались на ветру да жалобно поскрипывали сами ворота. От испуга Джастин, казалось, вот-вот рухнет в обморок, но тут Дэниел крикнул в темноту:

— Эбби, это мы!

И в следующий миг откуда-то из-за деревьев материализовалась Эбби собственной персоной. В руках у нее была кочерга.

— Ну как, поймали его? — поинтересовалась она заговорщицким шепотом. — Поймали?

— Боже мой, меня окружают девы-воительницы! — театрально воскликнул Раф. — При случае предупредите, чтобы я не раздражал одновременно вас обеих.

Голос его звучал глухо, как будто он зажал себе нос.

— Жанна д'Арк и Боадицея, — улыбнулся Дэниел. На какое-то мгновение он положил мне на плечо руку, а другой потянулся к волосам Эбби. — Готовы грудью встать на защиту родного дома. Да, мы его поймали, но в конечном счете он от нас ушел, хотя, мне думается, урок мы ему преподали хороший.

— Эх, попадись он ко мне в руки, я бы сделала из него чучело и поставила над камином, — сказала я, отряхивая налипшую на джинсы грязь. — И нате вам, убежал.

— Вот мерзавец! — подвела итог Эбби и со вздохом опустила кочергу. — А я-то надеялась, что он еще вернется.

— Пойдемте в дом, — подал голос Джастин, оглядываясь через плечо.

— Кстати, а чем, собственно, он швырнул в нас? — поинтересовался Раф. — Я толком даже не успел разглядеть.

— Камнем, — ответила Эбби. — К которому что-то приклеено скотчем.

— О Боже! — в ужасе воскликнул Джастин, как только мы вошли в кухню. — Да вы только на себя посмотрите!

— Ух ты! — воскликнула Эбби, и брови ее поползли на лоб. — Я потрясена! Эх, хотелось бы мне посмотреть на того, кто сбежал от вас.

Вид у нас троих был не подарок, но ничего другого мы и не ожидали: грязные, в ссадинах и царапинах, перемазанные кровью во всех мыслимых и немыслимых местах, взгляд безумный, волосы всклокочены. Дэниел сильно припадал на одну ногу, рубашка на нем висела клочьями, а один рукав вообще держался на честном слове. У Рафа одна брючина была порвана на коленке, и в дыру просвечивалась ярко-красная ссадина; что касается лица, то к утру на нем будет красоваться редкостной красоты «фонарь».

— Эти ссадины, — произнес Джастин. — Их придется обработать. Одному Богу известно, какую заразу вы могли подхватить, покатавшись в грязи. Сами понимаете, коровы, овцы — ходят все, кому не лень…

— Одну минуточку, — произнес Дэниел, убирая от лица волосы. В руках у него осталась веточка. Он изумленно посмотрел на нее и аккуратно положил на кухонный стол. — Прежде чем мы займемся чем-то другим, давайте первым делом посмотрим на камень.

Камень оказался завернут в лист бумаги в линейку, по всей видимости, вырванный из школьной тетради. Мы с Рафом подались вперед.

— Погодите, — остановил нас Дэниел.

Он нашел на столе две ручки, осторожно, стараясь не ступать на стекло, подошел к камню и при помощи ручек вытащил лист.

— А теперь, — весело произнес Джастин, входя с миской в одной руке и полотенцем — в другой, — посмотрим, какой вам нанесен урон. Дам прошу первыми. Лекси, ты что-то там говорила про руки.

— Погоди! — шикнула на него я.

Дэниел положил на стол лист бумаги и при помощи все тех же ручек аккуратно разгладил.

— Ах вот оно что! — вздохнул Джастин.

Мы сгрудились вокруг Дэниела, плечом к плечу. Одна его скула кровоточила — то ли по ней заехали кулаком, то ли он сам порезался об оправу очков. Похоже, он этого не замечал.

Записка была накарябана огромными печатными буквами, причем с таким нажимом, что в отдельных местах ручка прорвала бумагу:

«МЫ ВАС СЖИВЕМ СО СВЕТУ».

На мгновение в кухне воцарилось молчание.

— Господи, вот это да! — воскликнул Раф и, шлепнувшись пятой точкой на диван, расхохотался как ненормальный. — Потрясающе! Не деревня, а скопище маньяков. Как вам это нравится?

Джастин неодобрительно щелкнул языком.

— Глупости все это.

Под крышей дома к нему сразу вернулось самообладание. Ведь рядом были мы четверо и он мог сделать что-то полезное.

— Лекси, дай руки.

Я выполнила его просьбу и протянула руки. Честное слово, зрелище было не для слабонервных: ладони в грязи и в крови, половина ногтей обломана по самую мякоть. Плакал мой маникюр с серебристым лаком. Джастин шумно втянул воздух.

— Боже мой! Что ты сделала с этим несчастным? Честное слово, он не заслужил такого зверского отношения. Подойди к свету, чтобы мне было лучше видно.

Он подвел меня к креслу Эбби рядом с торшером и сел рядом на пол. Из миски поднимался пар, от которого попахивало карболкой, и у меня стало легче на душе.

— Полицию будем звать? — спросила Эбби у Дэниела.

— Боже упаси! — воскликнул Раф, осторожно трогая разбитый нос. — Этого нам только не хватало. Или вы с ума сошли? Можно подумать, мы не знаем, что они нам скажут: мол, спасибо, что поставили нас в известность, но чтобы мы ловили преступника — на это даже не рассчитывайте, лучше обзаведитесь собакой. А теперь свободны. Следующий? Более того, как бы нас самих не упекли в каталажку. Достаточно одного взгляда, чтобы понять — была драка, и притом нехилая. Думаете, легавых колышет, кто первым ее начал? Джастин, не одолжишь мне на минутку тряпицу?

— Одну минутку. — Джастин как раз прижимал кусок влажной ткани к костяшкам моих пальцев, причем так нежно, что я почти ничего не чувствовала.

— Сильно саднит? — участливо поинтересовался он.

Я отрицательно покачала головой.

— Не хотелось бы перемазать кровью диван, — напомнил о себе Раф.

— Ничего страшного. Запрокинь голову и жди.

— В принципе, — заговорил Дэниел, хмуро глядя на мятый листок, — может, действительно есть смысл вызвать полицию?

Раф тотчас позабыл про разбитый нос и сел.

— Старик, ты серьезно хочешь вызвать легавых? Да они от одного вида деревенских троглодитов готовы наложить в штаны. Говорю тебе, они не рискнут осложнять отношения с Гленскехи, а вот нас того и гляди еще возьмут за одно место — якобы за хулиганские действия.

— Я не имел в виду местных, — ответил Дэниел. — Только не их. Например Мэки или О'Нила. Не знаю, к кому из них обратиться. А ты как думаешь? — спросил он у Эбби.

— Боже упаси! — воскликнул Джастин. Его рука прекратила движения, а в голосе вновь зазвучали панические нотки. — Только не это. С тех пор как Лекси вернулась к нам, они оставили нас в покое.

Дэниел поверх очков одарил его пристальным взглядом.

— Верно, оставили, — согласился он. — Но я сильно сомневаюсь, что они прекратили расследование. Более того, готов поклясться, что они теперь ищут преступника с удвоенной энергией, и потому им было бы интересно узнать о сегодняшнем происшествии. Лично я считаю нашим долгом сообщить о том, что произошло, нравится нам это или нет.

— А мне хочется просто нормальной жизни! — воскликнул Джастин со слезами в голосе.

— И нам всем тоже, — произнес Дэниел с легким раздражением и поморщился, пощупав бедренную мышцу. — И чем раньше мы поставим в истории точку, чем раньше будет пойман преступник, тем скорее заживем нормальной жизнью. Готов поспорить, Лекси будет чувствовать себя гораздо увереннее, зная, что этот человек за решеткой. Верно я говорю, Лекси?

— Я чувствовала бы себя гораздо увереннее, если бы подонок не смылся так быстро, — ответила я. — Я только вошла во вкус — и на тебе, его и след простыл.

Услышав мои речи, Раф воссиял улыбкой и потянулся, чтобы одобрительно шлепнуть меня по ладони.

— Кстати, коль речь зашла о Лекси, — подала голос Эбби. — Это явная угроза. Не знаю, как ты, Джастин, но лично я не хотела бы, чтобы меня сжили со свету.

— О Господи! — воскликнул Раф. — До этого дело не дойдет. Например, поджог требует определенного уровня организации. Да придурок скорее сам себя спалит!

— А ты готов поставить, скажем, на дом, что ничего не случится?

Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Игривого настроения как не бывало — в считанные мгновения оно испарилось со злобным шипением, словно капли воды, упавшие на раскаленную плиту. Всем тотчас стало не до веселья.

— Я бы скорее поставил на безмозглость этого типа, нежели на умственные способности полицейских. Вот уж от кого пользы как от козла молока. Если кретин вновь пожалует к нам, мы сами с ним разберемся.

— Потому что до сих пор, — подвела итог Эбби, — мы прекрасно сами справлялись с нашими проблемами.

Нервным движением она схватила с пола миску из-под попкорна и, присев на корточки, принялась собирать осколки стекла.

— Не трогай! Пусть все останется как есть, чтобы полицейские все увидели своими глазами, — остановил ее Дэниел и тяжело опустился в кресло. — Ой!

Он поморщился от боли, вытащил из заднего кармана револьвер дядюшки Саймона и положил на кофейный столик.

Рука Джастина замерла в воздухе. Эбби мгновенно выпрямилась, да так быстро, что едва не упала навзничь.

Будь на его месте кто-то другой, я бы даже бровью не повела. Но увы, это был Дэниел. Меня словно окатили ледяной водой — да так, что перехватило дыхание. Это примерно то же самое, как увидеть родного отца пьяным в стельку или мать в истерике. Ощущение, будто где-то внутри в животе у тебя невесомость, будто кабели лифта, не выдержав натяжения, рвутся и кабина на мгновение зависает, готовая вот-вот рухнуть вниз и провалиться в тартарары.

— Ты серьезно? — спросил Раф.

Похоже, что был готов взорваться очередным приступом хохота.

— За каким дьяволом, — едва слышно спросила Эбби, — тебе понадобилась пушка? Ты что, собирался пустить ее в ход?

— Правда? — Дэниел недоуменно посмотрел на револьвер. — Не знаю. Я прихватил его машинально. Когда мы выбежали на дорогу, там была такая темень, что стрелять не имело никакого смысла. А потом, когда завязалась драка, вообще опасно.

— Не дай Бог! — воскликнул Раф.

— А если бы можно было, ты бы пустил его в ход? — не унималась Эбби.

Она смотрела на Дэниела широко раскрытыми глазами. Казалось, еще мгновение — и она запустит в него миской.

— Не знаю, не могу сказать, — ответил тот. — Я хотел пригрозить ему пистолетом, чтобы не дать убежать. Но, думаю, ничего нельзя утверждать, пока сам не окажешься в соответствующей ситуации.

— Господи… — дрожащим голосом прошептал Джастин. — В какие неприятности мы вляпались!

— Могло быть и хуже! — философски возразил Раф. — По крайней мере, мы отделались лишь синяками.

Он стащил с ног ботинки и вытряхнул из них на пол грязь и мелкие камешки. Джастин даже не посмотрел в его сторону.

— Заткнись, — не выдержала Эбби, — кому говорят. Такими вещами не шутят. Мы переходим всякие границы. Дэниел…

— Все в порядке, Эбби, — отозвался тот. — Честное слово, не бери в голову. Все под контролем.

Раф откинулся на диване и в очередной раз расхохотался. Правда, смех был какой-то неестественный, близкий к истерическому.

— И ты еще говоришь, что такими вещами не шутят? — спросил он Эбби. — Все под контролем? Дэниел, неужели тебе больше нечего сказать? Неужели ты серьезно? Ты утверждаешь, что ситуация под контролем?

— Я уже это сказал, — ответил Дэниел, глядя на Рафа холодным взглядом.

Эбби грохнула миску о стол. Поп-корн разлетелся во все стороны.

— Чушь собачья! Раф, может, и идиот, но в данном случае прав, Дэниел. Какой контроль, о чем ты говоришь! Любой из вас мог погибнуть. Вы трое носились в темноте, пытаясь поймать психа, который, по его словам, решил сжить нас со свету…

— А когда мы вернулись, то встретили тебя с кочергой в руке! — парировал Дэниел.

— Это не одно и то же! Я схватила ее, на случай если он вдруг вернется. Я не искала на свою голову неприятностей. Ты подумал, что могло быть, если бы он отобрал у тебя эту штуковину? Что тогда?

Еще секунда, и кто-нибудь наверняка произнесет запретное слово — «револьвер». Как только Фрэнк с Сэмом узнают, что из забавной, доставшейся по наследству игрушки револьвер дядюшки Саймона превратился для Дэниела в излюбленное оружие, расследование перейдет в новую стадию. Теперь как пить дать ко мне отрядят группу быстрого реагирования, в пуленепробиваемых жилетах и с боевыми винтовками в руках. При этой мысли в животе похолодело.

— Кстати, никто не желает знать мое мнение? — спросила я и для пущей выразительности грохнула кулаком по спинке стула.

Эбби резко обернулась и посмотрела на меня так, будто вообще забыла о моем существовании.

— Почему же, мы не против, — ответила она спустя секунду. — Давай.

Она опустилась на пол среди осколков стекла и сцепила руки за головой.

— Я считаю, — чеканным голосом произнесла я, — что мы просто обязаны поставить в известность полицию. Думаю, они все-таки поймают преступника. До сих пор у них просто не было зацепок. Теперь им достаточно найти того, кого как будто пропустили через мясорубку.

— Дохлый номер, — возразил Раф, — В этой деревне такой вид у каждого второго.

— А по-моему, разумная мысль, — подал голос Дэниел. — Я как-то сразу не подумал. К тому же это отведет подозрения от нас самих, на случай если легавым вдруг захочется свалить всю вину на нас. Что, впрочем, крайне маловероятно. Но чем, как говорится, черт не шутит. Ну как, надеюсь, все согласны? Думаю, среди ночи нет смысла тащить сюда следователя — это можно сделать и утром.

Джастин вновь занялся приведением в порядок моей руки, так что его лицо мне почти не было видно.

— Все, что угодно, лишь бы поскорее забыть обо всем!

— А по-моему, вы все тут рехнулись, — подал голос Раф. — Хотя что удивительного, я давно уже это подозревал. С другой стороны, кого интересует мое мнение? Делайте что хотите, дело ваше.

Дэниел пропустил его реплику мимо ушей.

— Кого звать, Мэки или О'Нила?

— Мэки, — подала голос Эбби, не отрывая глаз от пола.

— Интересно, — произнес Дэниел, отыскав наконец свои сигареты. — Внутренний голос сначала подсказал мне О'Нила, тем более что он уже занимался расследованием наших взаимоотношений с деревенскими жителями. Впрочем, может, ты и права. Эй, найдется у кого огонек?

— Могу я внести одно предложение? — слащаво-приторным голосом произнес Раф. — Когда мы будем вести наши светские беседы с твоими дружками легавыми, может, есть смысл умолчать про это. — Он мотнул головой в сторону револьвера.

— Само собой разумеется, — ответил Дэниел рассеянно.

Он все еще был занят поисками зажигалки. Я нашла рядом с собой на столе зажигалку Эбби и бросила ему.

— Он тут вообще ни при чем, так что зачем кому-то что-то говорить. Я его спрячу.

— Вот-вот, — безучастно произнесла Эбби, по-прежнему глядя в пол. — И тогда мы можем притвориться, будто вообще ничего не произошло.

Ответа на ее реплику не последовало. Джастин закончил очищать от грязи мои руки и теперь с ювелирной точностью заклеивал мне разбитые костяшки пальцев пластырем. Раф спустил с дивана ноги, прошел в кухню и вернулся оттуда с ворохом влажных бумажных полотенец. Он основательно протер свой нос, а использованные бумажки швырнул в камин. Эбби даже не шелохнулась. Дэниел задумчиво курил, уставившись куда-то в пространство. На щеке его засохла кровь.

Откуда-то с улицы налетел порыв ветра. Он проник вниз по каминной трубе, облетел дом и, обдав нас холодным дыханием, вырвался наружу через дверь гостиной. Дэниел загасил сигарету и направился наверх. Нам были слышны его шаги, какие-то шорохи, громкий стук, будто что-то упало на пол. Вскоре он вернулся с доской, возможно, когда-то служившей изголовьем кровати. Эбби придержала для него деревяшку, пока он забивал дырку в окне. Темноту ночи нарушали мерные удары молотка.

Глава 14

На следующее утро Фрэнк не заставил себя долго ждать. У меня было такое чувство, будто он с самого рассвета поджидал у телефона с автомобильными ключами в руках, готовый по первому звонку прыгнуть в машину и примчаться ко мне. Вместе с ним приехал Догерти; он сидел на кухне и следил, чтобы никто не подслушивал, пока сам Фрэнк по одному допрашивал нас в гостиной. Вид у Догерти был слегка обалдевший — разинув рот, он глазел по сторонам: пялился на высоченный потолок, на остатки обоев на стенах, на четверых обитателей дома в старомодных одеждах, на меня. Ему здесь явно было не место, потому что данным делом полагалось заниматься Сэму. К тому же узнай Сэм, что я замешана в драке, он примчался бы сюда как на ракете. Судя по всему, Фрэнк ему ничего не сказал. Я, со своей стороны, была несказанно рада, что мне не нужно давать дополнительные показания.

Остальные великолепно сыграли свои роли. Как только мы услышали шорох шин по подъездной дороге, безукоризненно аристократические личины были приведены в полную боевую готовность. Правда, это была несколько иная версия, нежели та, которую они демонстрировали в колледже, — не столь высокомерная и холодая. Скорее то было нечто среднее между напуганными жертвами и любезными хозяевами дома. Эбби налила в чашки чай и поставила на середину стола вазу с печеньем. Дэниел принес в кухню дополнительный стул для Догерти. Раф подшучивал над своим «фонарем» под глазом. Я тоже потихоньку начала входить во вкус, пытаясь представить себе, как проходили допросы, после того как погибла Лекси, и как обитателям дома удалось, что называется, загнать Фрэнка в угол.

Он начал с меня.

— Итак, — произнес он, когда за нами закрылась дверь гостиной и голоса в кухне превратились в приятный, приглушенный шумок. — Наконец-то тебе представилась возможность проявить себя в деле.

— Давно пора, — ответила я, подвигая стулья к карточному столу, однако Фрэнк покачал головой.

Сам он опустился на диван, а мне предложил сесть в кресло.

— Зачем отказывать себе в комфорте. Надеюсь, у тебя все цело?

— Если не считать того, что я испортила о его физиономию маникюр. Ничего, как-нибудь переживем. — Я порылась в карманах камуфляжных брюк и извлекла из них ворох тетрадных страниц. — Я записала это прошлой ночью, уже в постели. На всякий случай, чтобы ничего не забыть.

Фрэнк попивал чай и не спеша читал.

— Отлично, — произнес он в конце концов, засовывая страницы к себе в карман. — Главное, что коротко и ясно. Ну или ясно в той степени, в какой ясность может быть присуща этому хаосу.

Он поставил на стол чайную чашку и взял ручку.

— Ты могла бы его опознать?

Я покачала головой:

— Я не видела лица. Слишком темно.

— А что, никто не догадался захватить с собой фонарик?

— В спешке не успели. Да и вообще, если бы стали тратить время на поиск фонарика, злоумышленник наверняка ушел бы. А что до опознания, его не требуется. Ищите того, у кого «фонари» под обоими глазами.

— Понятно, — произнес задумчиво Фрэнк и кивнул. — Ведь была драка. Разумеется. Мы сейчас о ней поговорим. На тот случай если наш типчик начнет утверждать, что расквасил физиономию при падении с лестницы. Впрочем, любое дополнительное описание его внешности не помешало бы.

— Лично я могу полагаться исключительно на тактильные ощущения, — сказала я. — Если допустить, что преступник один из вандалов, находящихся на крючке у Сэма, то Бэннона можно исключить однозначно. Он чересчур мясист. А наш худой и изворотливый. Роста среднего, но тем не менее силен. Не думаю, чтобы это был Макардл. В какой-то момент я заехала ему кулаком прямо в лицо и не почувствовала никаких усов или бороды, только щетину. А Макардл, как известно, носит бороду.

— Точно, — произнес Фрэнк довольно легкомысленным тоном. — Ты права. Значит, остается только Нейлор?

— Все вроде бы указывает на него: рост, сложение, волосы.

— Думаю, этого хватит. Будем работать с тем, чем располагаем.

Постукивая карандашом по зубам, он внимательно изучил страницы своего блокнота.

— Кстати, — добавил он, — когда ваша троица галопом понеслась сражаться за правое дело, что захватил с собой ваш красавчик Дэниел?

— Отвертку, — солгала я. — Я не видела, как он ее взял, потому что выбежала из дома раньше него. Но до этого у него на столе был разложен набор инструментов.

— Потому что он и Раф чистили оружие дядюшки Саймона. Кстати, что конкретно?

— Старый револьвер марки «уэбли», еще времен Первой мировой. Древняя, порядком проржавевшая железяка, хотя по-своему и хороша. Тебе бы наверняка понравилась.

— Ничуть не сомневаюсь, — вполне дружелюбно ответил Фрэнк и сделал пометку в блокноте. — Надеюсь, в самом ближайшем будущем мне подвернется возможность на нее взглянуть. Итак, значит, Дэниел в жуткой спешке хватает оружие. Перед ним лежит револьвер, однако он по какой-то причине выбирает отвертку.

— Это был незаряженный, открытый револьвер со снятой рукояткой. Да и не похоже, чтобы Дэн разбирался в огнестрельном оружии. И вообще, ему наверняка потребовалось бы время на его сборку.

Кстати, по звуку нетрудно определить, что кто-то собирает револьвер, хотя сам этот звук расслышать бывает нелегко. Когда Раф это сделал, я находилась в другом конце комнаты. Если же учесть музыку, то у меня имелись все основания полагать, что мой микрофон никаких посторонних звуков не зафиксировал.

— Итак, он предпочел отвертку, — повторил Фрэнк, кивая. — Что ж, разумное решение. Правда, почему-то, когда он поймал злоумышленника, то по какой-то неведомой причине забыл пустить свое оружие в ход.

— Можно подумать, у него была такая возможность. Пойми Фрэнк, там была настоящая куча-мала: мы четверо катались по земле, не разбирая, где чьи руки или ноги. Готова поспорить, что «фонарь» под глазом у Рафа — моих рук дело. Случись так, что Дэниел вдруг выхватил отвертку и принялся ею размахивать, кто поручится, что он не попал бы в кого-то из нас.

До сих пор Фрэнк согласно кивал, что-то записывая в блокнот. Правда, при этом на лице его застыло недоуменное выражение, что лично мне совсем не нравилось.

— А ты бы предпочел, чтобы он нанес удар отверткой нашему противнику?

— Думаю, это существенно облегчило бы мне жизнь, — ответил Фрэнк весело и слегка загадочно. — Итак, где на протяжении разыгравшейся драмы находилась ваша знаменитая отвертка?

— Как где? В заднем кармане Дэниела. По крайней мере именно оттуда он вытащил ее по возвращении домой.

Фрэнк вопросительно выгнул бровь.

— Тогда ему крупно повезло, что он не напоролся на нее сам, если учесть, как вы там катались по земле. Лично я ожидал бы как минимум пары небольших ссадин.

Что тут скажешь? Фрэнк прав. Ну почему я не подумала про гаечный ключ?

— Откуда мне знать? Может, и напоролся, — ответила я, пожимая плечами. — Если тебе это интересно, когда будешь его допрашивать, поинтересуйся заодно, как там поживает его задница.

— Думаю, на сегодня хватит, — сказал Фрэнк, надевая на ручку колпачок и пряча ее в карман. После чего вальяжно откинулся на спинку дивана. — А что думаешь лично ты сама? — поинтересовался он елейным голосом.

На какой-то миг я решила, что он спрашивает меня о том, в каком направлении движутся мои мысли, вместо того чтобы выслушивать от меня всякую чушь. Вполне допускаю, что Сэм на меня зол. Но Фрэнк! Личная безопасность для него как мячик на резинке. Расследование он начал с того, что нарушил все мыслимые и немыслимые правила. Мне, например, доподлинно известно, что он боднул одного наркоторговца с такой силой, что того в срочном порядке доставили в травматологию. Вот уж никогда бы не подумала, что его могут волновать подобные вещи.

— Похоже, парня довели, — ответила я. — Раньше он старался держаться как можно дальше от людей. Он не сделал ничего плохого Саймону Марчу. Последний раз, когда он решил пошвыряться камнями, выбрал комнату, которая явно была пуста. А нынче нас с Эбби не задело камнем лишь по чистой случайности. Откуда нам знать, вдруг он целился в кого-то из нас? Теперь, похоже, он стремится делать больно людям, а не просто наносить ущерб чей-то собственности. Что все больше и больше делает его нашим подозреваемым.

— Разумеется. — поддакнул Фрэнк и небрежно закинул ногу на ногу. — Подозреваемым. То есть тем, кого мы ищем. Давай немного поразмыслим по этому поводу. Предположим, мы с Сэмми сегодня же нанесем визит в Гленскехи и заберем трех бравых местных парней. Предположим, нам удастся вытащить из них нужную информацию — которая позволит нам арестовать виновного или даже возбудить против него дело. Но что я, по-твоему, должен сказать его адвокату, районному прокурору и прессе, когда те спросят меня — а они спросят, уж будь уверена, — почему лицо его напоминает гамбургер? В данных обстоятельствах у меня нет иного выхода, кроме как объяснить, что телесные повреждения он получил от рук двух других подозреваемых и нашего тайного агента. Что, по-твоему, будет дальше?

Скажу честно, о столь далеко идущих последствиях я как-то не задумывалась.

— Думаю, ты нашел бы, что им сказать.

— Может, и нашел бы, — ответил он все тем же елейным тоном. — Но дело вовсе не в этом, как ты сама понимаешь. Если не ошибаюсь, я задал тебе совершенно иной вопрос: зачем, собственно, вы выбежали из дома? Мне почему-то кажется, что ты, как детектив, должна вычислить подозреваемого, опознать и по возможности сделать так, чтобы он находился под твоим зорким оком — до тех пор пока не получишь подкрепление. Или я чего-то недопонимаю?

— Наверное, недопонимаешь. А именно тот факт, что все не так просто…

— Поскольку твои действия дают основания предположить, — продолжал Фрэнк гнуть свою линию, как будто не слышал моих слов, — что ты задалась целью сделать из этого парня мокрое место. Что, на мой взгляд, не украшает того, кто считает себя профессионалом.

В кухне Догерти, похоже, отпустил какую-то шуточку, потому что за его репликой последовал дружный хохот — такой непринужденный и естественный, что мне почему-то стало слегка завидно.

— Ради Бога, Фрэнк, — возразила я, — если я что-то и сделала не так, то лишь с той целью, чтобы не упустить нашего подозреваемого и не разоблачить себя. Как, по-твоему, мне еще это было сделать? Или я должна была стащить с него Дэниела с Рафом, чтобы затем прочесть им лекцию о недопустимости некорректного отношения к подозреваемым, а потом при них же связаться по телефону с тобой?

— Ты не должна была сама наносить удары.

Я пожала плечами:

— Сэм сказал мне, что в последний раз, когда Лекси бросилась вдогонку за этим парнем, ею двигало желание врезать ему по яйцам с такой силой, чтобы те вылетели у него изо рта. Вот какая она была воительница. Если бы я стала ждать, пока два дюжих парня с пудовыми кулачищами встанут на мою защиту, я бы в два счета разоблачила себя. У меня не было времени учесть все возможные последствия. Главное, что требовалось. — это быстрота, чтобы не выйти из образа. И ты еще будешь утверждать, что ни разу во время полевых операций не начистил никому физиономию?

— А я и не утверждаю, — спокойно ответил Фрэнк. — И вообще, разве я хотя бы раз утверждал нечто подобное? Согласен, я принимал участие в потасовках, и не раз. Более того, чаще всего именно я выходил из них победителем — только не подумай, что я хвастаюсь. Однако в твоем случае все обстоит совсем иначе. Я ввязывался в драки, потому что на меня нападали первыми.

— Вот и наш преступник напал на нас первым.

— После того как вы намеренно спровоцировали его. Можно подумать, я не прослушал запись…

— Пойми, Фрэнк, мы его потеряли. Не вымани мы его из укрытия, он бы в два счета слинял, а потом, как говорится, ищи ветра в поле.

— Не перебивай, киска, дай мне закончить мысль. Я ввязывался в драки, потому что мне ничего другого не оставалось, ведь не я их начинал. Попробуй я увернуться, как тотчас разоблачил бы себя. Однако я с чистой совестью могу сказать, что ни разу не поддался соблазну набить кому-то морду только потому, что этот кто-то меня обидел. Во всяком случае, в рабочее время. А вот ты могла бы сказать о себе то же самое?

Ах эти широко раскрытые голубые глаза, сколько в них дружеской заинтересованности! Какое безукоризненное сочетание открытости и стального характера. Ну как тут устоять? В сознании тотчас завыла сирена — сигнал тревоги. Осторожно, девочка! Наверное, нечто подобное чувствуют перед грозой животные. Фрэнк допрашивал меня как самую обыкновенную подозреваемую. Один неверный шаг — и меня отзовут, и тогда не видать расследования как собственных ушей.

Я силой заставила себя протянуть время — смущенно пожала плечами, поерзала в кресле.

— Я бы не сказала, что это задело меня лично, — наконец выдавила я, глядя на собственные пальцы, которые нервно теребили бахрому подушки. — По крайней мере не в том смысле, на который ты намекаешь. Дело в том… послушай, Фрэнк, я знаю, ты подумал, что у меня не выдержали нервы. Что ж, я не виню тебя.

— Скажу одно, — произнес Фрэнк, откинувшись на спинку дивана и глядя на меня с непроницаемым лицом. Зато слушал он наверняка внимательно. Значит, мне еще есть на что надеяться. — Люди имеют привычку говорить. И пару раз в их разговорах всплывала операция «Весталка».

Я поморщилась.

— Легко могу себе представить. Могу даже представить себе, что конкретно было сказано. Не успела забрать со стола свои вещи, как кое-кто списал меня как неудачницу. Я отдаю себе отчет в том, какой риск, Фрэнк, ты взял на себя. Не знаю, что именно ты слышал.

— Кое-что, не важно.

— Не мне объяснять тебе, в какую кучу дерьма мы вляпались, и сейчас на свободе разгуливает тот, кому полагается как минимум пожизненное заключение. — Голос мой звучал праведным гневом, и, видит Бог, в нем не было никакого притворства. — А вот это, Фрэнк, подло. И я не допустила бы, чтобы история повторилась. Мне не хотелось, чтобы ты вдруг подумал, будто я струсила, потому что все было с точностью до наоборот. Я подумала, если смогу схватить гада…

Фрэнк соскочил с дивана как ужаленный.

— Схватить гада! Царица небесная, разве тебя за тем сюда прислали, чтобы ты кого-то хватала! Что я говорил тебе еще в самом начале? От тебя требуется лишь одно — указать мне и О'Нилу в нужном направлении, а остальное мы сделаем сами. Или я недостаточно ясно это растолковал? Может, мне следовало дать тебе письменные указания? Или как?

Не будь в соседней комнате остальных, готова поспорить: своим ревом Фрэнк снес бы с дома крышу. Потому что стоит ему рассвирепеть, как берегите уши. Я тотчас виновато съежилась, втянув голову в плечи, хотя, скажу честно, в душе возликовала. Уж если выбирать между проштрафившейся коллегой и подозреваемой, я предпочитаю первое. Перегнуть палку от желания сделать лучше, вновь доказать свою незаменимость, после того как допустил ошибку, — такие вещи Фрэнк еще мог понять, потому что подобное встречается сплошь и рядом, и это все простительные грехи.

— Извини, Фрэнк, — сказала я, — я, честное слово, хотела как лучше. Понимаю, увлеклась, но обещаю больше этого не случится. Мне было страшно, что меня заподозрят, если я выйду из образа. Господи, Фрэнк, мы почти поймали его, клянусь; теперь я даже знаю, какой он на вкус.

Фрэнк пристально посмотрел на меня, затем вновь со вздохом откинулся на спинку дивана.

— Из-за твоей глупости вся операция могла пойти псу под хвост. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Скажи лучше, что я не загубила ее окончательно, — ответила я. — Кстати, в твои планы входит выловить этого типа?

Фрэнк вздохнул.

— Что нам еще остается. Было бы здорово, если бы ты могла присутствовать при допросах — глядишь, добавила бы пару дельных идей по части психологии. Да и вообще неплохо бы сделать вам очную ставку. Пусть взглянет в глаза Лекси, а мы посмотрим, что будет дальше. Как думаешь, смогла бы ты это сделать, при условии, конечно, что не станешь прыгать через стол, чтобы выбить ему зубы?

Я подняла глаза — в уголке его рта застыла кривая улыбка.

— Ты всегда был слегка с приветом, — произнесла я, надеясь, что голос меня не выдаст. Скажу честно, у меня словно гора свалилась с плеч. — Сделаю все, что в моих силах. Впрочем, на всякий случай поставь между нами стол побольше.

— Завидую твоей выдержке, — сказал Фрэнк. Он вновь взял в руки блокнот и выудил из кармана ручку. — Ее с лихвой хватило бы как минимум на троих. А теперь — прочь с моих глаз, прежде чем вновь выведешь меня из себя, и пришли кого-нибудь, из-за кого я не поседею. Например Эбби.

Я направилась в кухню и сказала Рафу, что Фрэнк хочет следующим видеть его — исключительно из вредности, чтобы показать Фрэнку, что я его не боюсь, хотя, сказать по правде, боялась. Да еще как!

— Итак, — произнес Дэниел, когда Фрэнк кончил нас допрашивать и увел Догерти. — Похоже, все прошло гладко.

Мы были в кухне — убирали чайные чашки и приканчивали остатки печенья.

— Согласен, могло быть и хуже, — с явным недоумением произнес Джастин. — Я ожидал, что они сразу начнут наезжать, но нынче Мэки был само понимание.

— Это точно, еще какое! — воскликнула Эбби и потянулась через меня, чтобы взять печенье. — Все глаза проглядел, таращась на Лекси. Надеюсь, вы заметили? Сущий кретин.

— Никакой он не кретин, — возразила я. Лично меня удивило совсем другое: каким образом Догерти провел у нас целых два часа и умудрился ни разу не обратиться ко мне «детектив». Так что моему великодушию не было предела. — Просто у парня хороший вкус.

— И все равно, вот увидите, они и пальцем не пошевелят, — возразил Раф, правда, довольно беззлобно.

Или Фрэнк что-то им всем сказал, или потому, что легавые наконец оставили их в покое, но настроение у всех четверых было довольно веселое, даже слегка игривое. Напряжение предыдущей ночи испарилось, пусть временно.

— Что ж, поживем — увидим, — подвел итог Дэниел и пригнул голову, чтобы прикурить от зажженной спички сигарету. — Зато теперь у каждого есть что рассказать грудастой Бренде, когда она в очередной раз прижмет вас к ксероксу.

Этой шутке рассмеялся даже Раф.

В тот вечер мы пили вино и играли в «сто десять», когда неожиданно зазвонил мой мобильник. Скажу честно, от неожиданности я едва не обделалась — слишком непохож был этот звонок на обычный. К тому же я едва не пропустила его, пока искала телефон. Он оказался в стенном шкафу, где висели наши пальто, — точнее, в кармане общей куртки после вчерашней ночной пробежки.

— Слушаю!

— Мисс Мэдисон? — раздался неуверенный голос Сэма. — С вами говорит детектив О'Нил.

— А, понятно, — ответила я. Сначала я было направилась назад в гостиную, затем передумала и направила свои стопы к входной двери, где меня никто не мог услышать. — Привет!

— Можешь говорить?

— Вроде бы.

— С тобой все в порядке?

— Да, все нормально.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Сэм. — Ты в курсе, что этот мудак Мэки прослушал все от начала и до конца? И представь себе, даже не позвонил, просто дождался утра — и прямиком к тебе. А я остался сидеть на собственной жопе, как полный идиот. Если дело в самом скором времени не раскроют, честное слово, я за себя не ручаюсь. Засранец у меня получит так, что мало не покажется.

Вообще-то Сэм никогда не ругается, если только его не завести.

— Что ж, резонно, — ответила я. — И ничего удивительного.

Секундная пауза.

— Остальные поблизости?

— Можно сказать, да.

— Тогда постараюсь как можно короче. Мы отправили Бирнз, чтобы следил за домом Нейлора, а когда тот придет вечером домой с работы, чтобы хорошенько к нему присмотрелся, нет ли у лого синяков под глазами. Если судить по звукам, ваша троица обработала его лучше некуда. Говорю тебе, он тот, кто нам нужен. Завтра утром приглашу его — только на сей раз не по причине хулиганства, а по подозрению в убийстве. И мне наплевать, наложит он в штаны или нет. Если не сидится на одном месте, могу пришить незаконное вторжение со взломом. Не желаешь прийти взглянуть?

— Еще как желаю, — ответила я. Правда, большая часть меня жаждала, чтобы ее наконец оставили в покое. Лично я предпочла бы — пока это возможно — провести завтрашний день в библиотеке вместе с остальными, пообедать в Баттери, глядя, как за окном идет дождь, забыть о том, что происходит чуть дальше на той же улице. Но во что бы ни вылился допрос, я должна была при этом присутствовать. — Во сколько?

— Я перехвачу его, когда он пойдет на работу, то есть у нас он будет примерно в восемь. Приходи когда захочешь. Как ты… как ты смотришь на то, что тебе придется зайти к нам в участок?

Сказать по правде, я и забыла, что по этому поводу можно волноваться.

— Без проблем.

— Похоже, этот парень — тот, кто нам нужен. Ура!

— Вроде бы так, — согласилась я.

Из гостиной донесся театральный стон — не иначе как Раф задел больную руку, и дружный взрыв хохота со стороны остальных.

— Ты, ублюдок, — произнес Раф, однако тоже со смешком в голосе, — хитрожопый ублюдок. Я каждый раз попадаюсь на твою удочку…

Сэм — великий умелец допрашивать. Уж если из Нейлора есть что вытянуть, будьте уверены, Сэм это сделает.

— Скоро узнаем, — произнес Сэм с такой уверенностью в голосе, что мне даже стало слегка не по себе. — Если завтра все пройдет как надо, думаю, скоро мы поставим на этом деле жирную точку. И ты вернешься домой.

— Точно, — ответила я. — Было бы здорово. Тогда до завтра.

— Я люблю тебя, — как можно тише добавил Сэм, прежде чем дать отбой.

Несколько мгновений я стояла посреди холодного коридора, покусывая большой палец и прислушиваясь к доносившимся из гостиной голосам, звону бокалов, потрескиванию поленьев в камине, и лишь затем вернулась.

— Кто звонил? — спросил Дэниел, отрывая глаза от карт.

— Наш с вами детектив, — ответила я. — Просил меня прийти к нему завтра утром.

— Который их них двоих?

— Симпатичный блондин. О'Нил.

— Это еще зачем?

Все как по команде уставились на меня, словно испуганные животные. Эбби собиралась вытащить карту, но так и застыла на месте.

— Они кого-то там нашли, — ответила я, садясь на свое место. — Все из-за вчерашнего вечера. Его хотят допросить завтра утром.

— Ты серьезно? — удивилась Эбби. — Так быстро?

— Давай, пора завязывать с этим делом, — подначил Раф Дэниела. — Скажи: «Что я тебе говорил!» Можно подумать, я не вижу, что тебя так и подмывает это сделать!

Дэниел пропустил его слова мимо ушей.

— Но почему позвонили именно тебе? Что им нужно?

— Попросили меня взглянуть на него, — пожала плечами я. — А потом О'Нил спросил, не запомнила ли я еще что-нибудь. Мне кажется, он надеется, что стоит мне взглянуть на этого типа, как я с первого раза его узнаю и укажу на него пальцем, мол: «Это он! Тот самый, что пырнул меня ножом!»

— Кто-то из вас явно насмотрелся телесериалов, — заметил Раф.

— И как? — съязвил Дэниел. — Запомнила?

— Господи, сколько можно! — воскликнула я. Мне показалось, или народ действительно вздохнул с облегчением? Эбби, вместо того чтобы вытащить карту до конца, засунула ее назад и вытащила другую. Джастин потянулся за бутылкой вина. — Вдруг у них там будет кто-то, кто меня загипнотизирует. Вдруг они действительно используют гипноз?

— Пусть он тебя запрограммирует, чтобы время от времени ты хоть что-нибудь делала, — подпустил шпильку Раф.

— А что, такое возможно? Тогда пусть меня запрограммируют, чтобы я скорее написала диссер.

— Наверное, это возможно, но я сомневаюсь, что он согласится это сделать, — буркнул Дэниел. — Кстати, я не уверен, что улики, добытые при помощи гипноза, действительны в суде. Где вы встречаетесь с О'Нилом?

— У него на работе, — ответила я. — Я могла бы попытаться выманить его на пинту пива к Брогану, но думаю, он откажется.

— Мне казалось, ты терпеть не можешь это заведение, — заметил Дэниел, не скрывая удивления.

Я было открыла рот, чтобы как можно скорее исправить ошибку — мол, ну да, конечно, на дух не выношу, но прикола ради почему бы нет, — и вновь закрыла.

Похоже, с Дэниелом этот номер не пройдет — он в упор смотрел на меня поверх карт, смотрел холодным, совиным, немигающим взглядом. Джастин изумленно выгнул брови, Эбби вопросительно наклонила голову — оба явно не понимали, на что он намекает. Что-то здесь явно было не так.

— Я? — удивленно переспросила я. — Неправда. И вообще, с какой стати? Сказать по правде, оно мне как-то до лампочки. Я лишь потому упомянула паб, что он через дорогу от полиции.

— Значит, я с чем-то другим перепутал, — пожал плечами Дэниел и улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. И я вновь ощутила, как напряжение в комнате спало. — За твоими причудами не уследишь.

Я в ответ показала ему нос. Тут подал голос Раф:

— А вообще, зачем тебе понадобилось заигрывать с легавыми? По-моему, это нам совсем ни к чему.

— Почему? Потому что он симпатяга.

Чтобы не выдать дрожь в руках, я даже не осмелилась взять карты. Потребовалась лишь секунда, чтобы понять, что к чему. Дэниел пытался поставить мне подножку. Одно мгновение, и лететь мне на всех скоростях в расставленные им сети.

— Ты неисправима, — произнес Джастин, подливая мне вина. — Кстати, другой тоже очень хорош, этот, черт его побери, красавчик Мэки.

— Ну ты скажешь!

Похоже, на сей раз я не прокололась, как с вареным луком! По крайней мере судя по улыбке. Хотя кто знает, что на уме у Дэниела. С ним никогда нельзя быть уверенной на все сто процентов.

— Нет, это не для меня. Готова поспорить, что у него волосатая спина. Поддержи меня, Эбби.

— О вкусах не спорят, — философски заметила та. — Вы оба неисправимы.

— Мэки законченный болван, — встрял в наш разговор Раф, — а Сэм — неотесанная деревенщина. Кстати, у меня бубновая масть, и следующий ход — у Эбби.

Наконец я сумела взять в руки карты и даже сообразила, что делать с ними дальше. Весь вечер я исподтишка наблюдала за Дэниелом, но не заметила в его поведении ничего особенного. Он был как всегда: вежливый, предупредительный, слегка отстраненный, — на меня обращал не больше внимания, чем на остальных. Когда я, по пути за очередной бутылкой вина, положила ему на плечо руку, Дэниел потянулся, накрыл ее своей ладонью и крепко сжал.

Глава 15

В Дублинский замок на следующее утро я попала лишь к одиннадцати. Сначала хотелось сбросить с себя обычные дела — позавтракать, съездить вместе со всеми в город, чтобы поработать в библиотеке. Пусть народ займется делом, успокоится — глядишь, вряд ли кому взбредет в голову увязаться вслед за мной. И знаете, сработано. Нет, Дэниел, конечно, не удержался и предложил свои услуги, когда увидел, что я встаю из-за стола и надеваю жакет.

— Может, тебя все-таки проводить, хотя бы для моральной поддержки?

Я отрицательно покачала головой. Он не обиделся, а лишь понимающе кивнул и вернулся за стол.

— Ты… это… не переусердствуй, — счел нужным сказать свое веское слово Раф. — Чтобы твой О'Нил тоже поломал голову.

Скажу честно: перед самым входом в отдел уголовного розыска я перетрусила. Я просто не могла заставить себя переступить порог: войти, подобно рядовой посетительнице, назвать себя дежурному у стойки, вытерпеть несколько минут пустой болтовни с нашей администраторшей Бернадеттой; затем у всех на виду ждать, гадая, кто же спустится в холл, чтобы отвести меня в нужный кабинет, как будто раньше я сама ни разу не ходила по этим коридорам! В общем, я позвонила Фрэнку и попросила его спуститься за мной.

— Ты выбрала удачный момент, — похвалил он меня, высовывая наружу голову. — У нас как раз небольшой перерыв. Скажем так, нужно внести кое-какие коррективы в оценку ситуации.

— Куда-куда внести коррективы? — переспросила я.

Фрэнк придержал для меня дверь.

— Увидишь сама. У нас все утро дурдом. Но ты и впрямь отделала его под орех.

Фрэнк оказался прав. Нейлор сидел в комнате для допросов, сложив на груди руки. На нем был все тот же выцветший джемпер и старые джинсы, а вот красавчиком сегодня его можно было назвать лишь с большой натяжкой. По «фонарю» под каждым глазом, одна щека распухла и побагровела. Нижняя губа рассечена надвое, переносица разбита всмятку. Я попыталась вспомнить, как он пальцами пытался попасть мне в глаза, вспомнить, как врезал мне коленом в живот, но ни одно из этих воспоминаний не вязалось с тем, кто сидел сейчас передо мной, раскачиваясь на задних ножках стула и что-то напевая себе под нос. От одного только вида, что мы сотворили с ним, мне сделалось не по себе.

Сэм, засунув руки поглубже в карманы пиджака, стоял в соседней комнате, пристально наблюдая за Нейлором сквозь зеркальное окно.

— Привет, Кэсси, — сказал он, моргая. Вид у него был усталый.

— Господи! — ужаснулась я, мотнув головой в сторону Нейлора.

— Это ты так считаешь. Он утверждает, что на полном ходу свалился с велосипеда и врезался лицом в стену. Вот и все, больше из него не вытянешь ни слова.

— Я только что сказал Кэсси, — добавил Фрэнк, — что дельце совсем не подарок.

— Точно, — вздохнул Сэм и потер глаза, словно заставляя себя проснуться. — Не подарок. Во сколько мы притащили Нейлора сюда? Часов в восемь утра? И с тех пор, как ни бьемся, так и не раскололи его. Он лишь таращится в стену и что-то напевает себе под нос. В основном песни протеста.

— Правда, ради меня он сделал одно исключение — прервал свой концерт, чтобы обозвать меня вонючим предателем, которому должно быть стыдно, что он лижет англичанам их грязные задницы. Кажется, он ко мне неравнодушен. Но есть и хорошая новость. Мы получили «добро» на обыск его логова, и ребята из бюро только что принесли все, что удалось там отыскать. Как сама понимаешь, мы рассчитывали найти окровавленный нож или одежду, но ничего подобного. Но… нас ждал сюрприз.

С этими словами Фрэнк приподнял со стола пакеты с вещдоками и покачал ими у меня перед носом.

— Рекомендую взглянуть.

Внутри оказался набор игральных костей, ручное зеркальце в черепаховой оправе, дрянной акварельный пейзажик с изображением сельской дороги и серебряная сахарница. Не успела я перевернуть сахарницу, чтобы проверить монограмму — изящную, каллиграфическую букву М, — как мне уже было ясно, откуда эти вещички. Мне известно лишь одно место, где можно увидеть нечто подобное, — кладовая дяди Саймона.

— Нашли под кроватью у Нейлора, — пояснил Фрэнк. — Лежало в коробке из-под обуви. Готов поспорить, если ты как следует поводишь носом у себя в Уайтторн-Хаусе, то наверняка найдешь к сахарнице молочник. Что, в свою очередь, заставляет нас задаться резонным вопросом: как все это оказалось в комнате у Нейлора?

— Благодаря краже со взломом, как еще, — высказал свое мнение Сэм. Он вновь вернулся на свой наблюдательный пост. Теперь Нейлор сидел, небрежно развалившись на стуле, и смотрел в потолок. — Вернее, четырем кражам. При желании Нейлор мог унести оттуда целый чемодан приглянувшихся ему вещей, и Марч бы ничего не заметил.

— Или же, — подал голос Фрэнк, — он купил эти вещички у Лекси.

— Точно, — согласился Сэм, — или у Дэниела, или у Эбби, или у двоих остальных, или даже у самого Саймона, если на то пошло. С той единственной разницей, что у нас нет ни малейших доказательств, что он это сделал.

— Правда, никого из них почему-то не пырнули ножом и не обыскали до нитки в полумиле от собственного дома.

Судя по всему, они спорили уже какое-то время, в голосах обоих слышался хорошо знакомый мне боевой ритм. Я положила пакеты с вещдоками обратно на стол, прислонилась к стене и стала ждать, что за этим последует.

— Нейлор работает за гроши, на которые содержит родителей-инвалидов, — сказал Сэм. — Откуда у него деньги на покупку антикварных безделушек? Да и на кой черт они ему сдались?

— Еще как сдались, — упирался Фрэнк, — если учесть, что он на дух не переносит Марчей и при первой возможности рад им насолить, а еще потому, что — как ты сам только что заметил — сидит без гроша в кармане. Пусть у него самого нет денег, зато желающих приобрести эту дребедень хоть отбавляй.

Только сейчас до меня дошло, о чем они, собственно, спорят и почему в комнате атмосфера такая, как перед грозой: достаточно чиркнуть спичкой, и прогремит взрыв. Пусть название «отдел по делам антиквариата и произведений искусства» звучит дурацки, пусть там работает горстка очкариков не от мира сего, но то, что они делают, достойно уважения. В наши дни черный рынок пустил щупальца по всему миру; более того, он сросся с миром преступным так, что их невозможно отделить друг от друга. Из-за чего только не убивают людей — из-за произведений искусства и из-за партии героина, полотна Пикассо меняются на автоматы Калашникова, и так по всему миру.

Сэм раздраженно фыркнул, покачал головой и устало прислонился к стеклу.

— Лично я хочу одного, — произнес он. — Выяснить, убийца этот парень или нет, и если да — арестовать его. И мне наплевать, чем он там занимается в свободное время. По мне, пусть хоть Мону Лизу украдет, меня это не касается. Если вы серьезно считаете, что он занимался сбытом антиквариата, что ж, его можно передать ребятам из соответствующего отдела. Пусть повозятся. А пока он для нас — подозреваемый в убийстве. И никто другой.

Фрэнк вопросительно выгнул бровь.

— То есть ты считаешь, что никакой связи здесь нет? А теперь подумай сам. До того как эти пятеро появились в доме, Нейлор отводит душу тем, что швыряет камни и марает стены краской. Стоило пятерым поселиться в доме, как он еще, так сказать, по старой памяти, пару раз бьет там окна, а потом бац! — Фрэнк даже для пущей выразительности щелкнул пальцами, — на Западном фронте без перемен. Все тихо. Он что, проникся к жильцам симпатией? Увидел, как они там наводят порядок, и решил не мешать? Не портить свежую краску?

— Они попытались его поймать, — процедил Сэм сквозь зубы. Было видно, что он вот-вот сорвется. — Не думаю, что ему понравилось, когда из него попытались сделать мешок с дерьмом.

Фрэнк расхохотался.

— А ты думаешь, такие обиды проходят за одну ночь? Черта с два! Нейлор нашел какой-то новый способ причинить ущерб дому — в противном случае он просто продолжил бы уродовать стены и бить окна, это я тебе точно говорю. А теперь смотри, что происходит, когда Лекси больше нет и, соответственно, больше некому втихаря снабжать его антиквариатом. Он ждет пару недель в надежде, что еще сумеет как-то связаться с ней, а когда она не дает о себе знать, возвращается и швыряет камнем в окно. Он ведь не слишком опасался, что его за это отделают так, что родная мать не узнает.

— Ты утверждаешь, что видишь здесь некую закономерность. Что ж, вот тебе еще одна. Когда в декабре Нейлора прогнали, это только обозлило его еще больше. Но он не собирается мстить всем сразу. Нейлор начинает шпионить за ними и выясняет, что одна из них имеет привычку выходить по вечерам на прогулку, тайком крадется за ней и убивает. Когда выясняется, что его жертва все-таки жива, он от ярости теряет контроль над своими действиями, возвращается и бросает в окно записку с угрозами. Как, по-твоему, он воспринял события этой ночи? Если одна из пятерки вновь захочет побродить по сельским дорогам, что, по-твоему, он решит предпринять?

Фрэнк пропустил его патетическую речь мимо ушей.

— Вопрос в другом, — спокойно произнес он, обращаясь ко мне, — что нам сейчас с ним делать? Арестовать за кражу со взломом, вандализм или что-то еще, что взбредет нам в голову, и, скрестив на счастье пальцы, ждать, что он потеряет бдительность и тогда мы, глядишь, сумеем вытащить из него хоть что-нибудь про убийство? Или же вернем ему вещички, поблагодарим за содействие расследованию и отправим домой, а сами посмотрим, куда он нас приведет?

По большому счету этот поединок был неизбежен с той самой минуты, когда Фрэнк и Сэм одновременно прибыли на место преступления. Детективы, расследующие убийство, народ упертый. Для них самое главное — постепенно свести все отвлекающие моменты к минимуму, до тех пор пока на мушке не окажется один только преступник. Что касается нас, тайных агентов, то мы обожаем отвлекающие моменты, это наш хлеб. Мы только и делаем, что прорабатываем самые разные версии. Никогда не знаешь, куда приведет тебя на первый взгляд малозначимая зацепка, какая дичь вдруг высунет голову из кустов. Главное — уметь посмотреть на ситуацию под совершенно новым углом. Образно выражаясь, мы готовы поднести спичку ко всем обнаруженным нами концам бикфордова шнура, лишь бы проверить, какая из пороховых бочек взорвется.

— А что потом, Мэки? — спросил его Сэм. — Давай на секунду предположим, что ты прав. Лекси снабжала нашего героя антиквариатом, чтобы он торговал им на черном рынке, и Кэсси возобновила их деловое сотрудничество. Что потом?

— Потом, — ответил Фрэнк, — у меня состоится милая беседа с ребятами из отдела произведений искусства. Я слетаю на Фрэнсис-стрит и куплю там для Кэсси пригоршню блестящих побрякушек. Отсюда и начнем разматывать дело дальше.

Фрэнк улыбался, но глаза его пристально следили за реакцией Сэма.

— И как долго?

— Столько, сколько понадобится.

Спецы из отдела произведений искусства используют тайных агентов постоянно — те выдают себя за покупателей, скупщиков краденого, продавцов со своими каналами и таким образом медленно, но верно подбираются к настоящим воротилам. Их операции длятся месяцами, если не годами.

— Я здесь расследую убийство, — процедил сквозь зубы Сэм. — Или ты уже забыл? И не имею права арестовать человека по подозрению в убийстве, пока его жертва жива, здорова и в придачу ко всему подворовывает серебряные сахарницы.

— Что из этого следует? Что мешает нам повесить на него незаконную торговлю антиквариатом? Если повезет, мы установим мотив и связь между ним и жертвой, и тогда останется лишь расколоть его. А то, что он расколется, я тебе гарантирую. Не повезет — значит, просто потеряем немного времени. А его у нас предостаточно.

Лично я сильно сомневалась в том, что Лекси последние три месяца только тем и занималась, что снабжала Нейлора безделушками из Уайтторн-Хауса исключительно из спортивного интереса. Как только тест на беременность оказался положительным, она бы продала все на свете, лишь бы смотать удочки. Но до тех пор — нет.

При желании я могла бы озвучить свои мысли. Думаю, мне даже следовало это сделать. Но Фрэнк прав в одном: Нейлор был готов на любые, самые безрассудные выходки, лишь бы причинить ущерб Уайтторн-Хаусу. От безысходности он стал похож на обезумевшего кота, угодившего в клетку. Вот и вымещал всю злость на старом доме, олицетворявшем для него столетия унижений и бесправия; не имея иного оружия, пускал в ход баллончик с краской, бил окна. И если кто-то пришел к нему с пригоршней дорогих безделушек, да еще с парочкой интересных мыслей по поводу того, где все это можно продать, и заманчивым обещанием принести еще, то имелись все основания предположить, что Нейлор просто не мог ответить отказом.

— Давай заключим уговор! — воскликнул Фрэнк. — Даю тебе еще один шанс попробовать расколоть Нейлора. На сей раз действуй один. Нам с ним никак не удается найти общий язык. Не торопись, даю времени столько, сколько тебе нужно. Если вытащишь из него хоть что-нибудь, имеющее отношение к убийству — все, что угодно, даже самый малый намек, — мы его арестуем, поставим жирный крест на антиквариате, вытащим назад Кэсси и закроем дело. Если же ничего…

— Что тогда? — огрызнулся Сэм.

Фрэнк пожал плечами:

— Если твоя линия ничего не даст, ты вернешься сюда, и мы все хорошенько обсудим, но уже по-моему.

Сэм пристально посмотрел на него.

— Хорошо. Только без фокусов.

— Фокусов?

— Ну да. Например, не надо ломиться в дверь, когда я того и гляди что-то из него вытяну. Ну и все такое прочее.

От меня не скрылась, как у Фрэнка заходили желваки, тем не менее ему хватило самообладания, чтобы спокойно ответить:

— Хорошо, никаких фокусов.

— Отлично. — Сэм облегченно вздохнул. — Я, в свою очередь, сделаю все, что смогу. Кстати, ты никуда не торопишься?

Он обращался ко мне.

— Нет, — ответила я.

— Возможно, ты мне понадобишься. Может, я даже тебя приглашу. Определюсь по ходу дела.

Он перевел взгляд на Нейлора, который вновь что-то напевал, причем довольно громко, и это действовало на нервы.

— Пожелай мне удачи, — сказал Сэм, поправляя галстук, и вышел вон.

— Ну как, разве твой приятель не нанес ущерба моей добродетели? — поинтересовался Фрэнк, когда дверь за Сэмом закрылась.

— Если хочешь, можешь вызвать его на дуэль, — ответила я.

— Я всегда играю честно, и ты это знаешь.

— Мы все играем честно, или ты забыл? — парировала я. — Просто у нас разные представления о том, что такое честность. И Сэм не уверен, что его понятие о честности совпадает с твоим.

— Ты хочешь сказать, что нам никогда не купить домик в совместное пользование где-нибудь в Испании? — спросил Фрэнк. — Ладно, переживу. Скажи лучше, как тебе моя идея?

Я сквозь стекло следила за Нейлором, однако затылком буквально ощущала взгляд Фрэнка.

— Пока никак, — ответила я. — Слишком плохо я знаю этого парня, чтобы судить о нем.

— Зато с Лекси ты ох как хорошо знакома, пусть не напрямую, но все же. Ты знаешь о ней больше, чем мы оба вместе взятые. Как думаешь, была она способна на что-то подобное?

Я пожала плечами.

— В том-то все и дело, что никто из нас толком не знает, на что была способна эта девица.

— До сих пор ты не слишком стремилась раскрывать карты. Не в твоих привычках держать язык за зубами, особенно в тех случаях, когда от тебя требуется высказать то или иное мнение. Хотелось бы знать, на чьей ты стороне, если твой дружок вдруг выйдет оттуда с пустыми руками и мы будем вынуждены продолжить наш спор.

Дверь, ведущая в комнату допросов, распахнулась, и, придержав ее плечом, внутрь шагнул Сэм с двумя кружками чая в руках. Вид у него был бодрый, даже слегка возбужденный: стоит оказаться лицом к лицу с подозреваемым, как усталость словно рукой снимает.

— Тише, — шикнула я на Фрэнка. — Дай понаблюдать.

Сэм сел, устроился поудобнее и подтолкнул одну кружку через стол Нейлору.

— Ну вот, — сказал он, и его деревенский акцент как по мановению волшебной палочки сделался еще сильнее: мол, мы с тобой почти братья в отличие от городских пижонов. — Я отправил детектива Мэки заниматься бумажками. Он нам только мешал.

Нейлор прекратил петь и задумался.

— Да, что-то мне этот парень не нравится.

Я увидела, как у Сэма скривился уголок рта.

— Вот и мне тоже. Но что поделаешь, приходится терпеть.

Стоявший рядом со мной Фрэнк негромко рассмеялся и шагнул ближе к стеклу.

Нейлор пожал плечами:

— Это вам. А мне-то зачем? Пока он тут рядом, вы и слова от меня не дождетесь. Даже не надейтесь.

— Отлично, — ответил Сэм. — И вот сейчас его нет, и я даже не требую, чтобы ты говорил. Наоборот, хочу сам кое-что тебе сказать. До меня дошли слухи, что в Гленскехи какое-то время назад что-то произошло. Насколько я понимаю, это могло бы многое объяснить. От тебя мне нужна самая малость — сказать, так оно или не так.

Нейлор подозрительно посмотрел на него, однако концерт не возобновил.

— Так вот, — продолжил Сэм, отхлебнув чаю, — в Гленскехи, примерно в годы Первой мировой войны, жила одна девушка…

История, которую он рассказывал, была ловко составленным попурри из того, что он услышал в Ратовене, и того, что мне стало известно из опуса дядюшки Саймона, а также фильма с участием Лилиан Гиш. Чего только не нагородил Сэм: мол, отец девушки выгнал ее из дому, и бедняжка была вынуждена побираться на улицах Гленскехи, и как местные жители плевали ей вслед, а подростки кидались в нее камнями… В довершение ко всему Сэм дал понять, что разъяренные жители деревни в конце концов устроили над несчастной самосуд. Будь это кино, за кадром наверняка вступили бы скрипки.

К тому моменту как Сэм закончил свою душещипательную историю, Нейлор вновь раскачивался на стуле. Во взгляде, которым он одарил Сэма, читалось неприкрытое омерзение.

— Боже упаси! Такого дерьма я не слышал за всю свою жизнь. Где вы все это взяли?

— Да так, — пожал плечами Сэм, — рассказали. И если кто-то не убедит меня в обратном, мне ничего другого не остается, как принять все за чистую монету.

Стул продолжал неприятно поскрипывать.

— Скажите мне, детектив, — подал голос Нейлор, — с какой это стати вас вдруг интересуют такие парни, как я, и наши истории? Мы ведь в Гленскехи люди простые и не привыкли, чтобы нами интересовались птицы высокого полета.

— Старая песня. Мы то же самое слышали от него, когда везли сюда в машине, — заметил Фрэнк и устроился поудобнее у окна. — Похоже, у нашего парня мания преследования.

— Ш-ш-ш!

— В Уайтторн-Хаусе последнее время происходили странные вещи, — продолжал тем временем Сэм. — Думаю, не мне тебе рассказывать. До нас дошла информация, что между обитателями дома и жителями Гленскехи отношения не самые лучшие. Хотелось бы уточнить кое-какие факты, чтобы решить, есть ли тут какая-то связь или нет.

Нейлор издал короткий, язвительный смешок.

— Не самые лучшие, — произнес он. — Что ж, можно сказать и так. Это вам наплели в Уайтторн-Хаусе?

Сэм пожал плечами:

— Мне сказали, что в местном пабе на них смотрят косо. Впрочем, удивляться нечему. Ведь они не местные.

— Везет же некоторым! Не успеет что-то случиться, как тотчас, откуда ни возьмись, прибегают легавые, чтобы все уладить. А вот когда неприятности у нашего брата, местного жителя, где, спрашивается, полиция? Где вы были, когда ту девчонку повесили? Небось записали в своих бумажках, что это самоубийство, и мигом назад в паб, попить пивка.

Сэм изумленно выгнул брови.

— Так это было не самоубийство?

Нейлор в упор посмотрел на него — опухшие, полузакрытые глаза придавали ему злобный, кровожадный вид.

— Хотите знать, как все было?

Сэм махнул рукой — мол, давай, я слушаю.

Нейлор перестал качаться на стуле, потянулся и обхватил ладонями кружку с чаем. На его руки было страшно смотреть — ногти обломаны, костяшки пальцев все в ссадинах.

— Та девчонка работала горничной в доме. И один из Марчей положил на нее глаз. Может, она была дурочкой, если поверила, что он на ней женится, а может, и не была. В любом случае она вляпалась в неприятности.

Нейлор одарил Сэма пристальным взглядом — наверное, так смотрят хищные птицы на свою жертву, — чтобы убедиться, что тот его правильно понял.

— Из дому ее никто не выкидывал. Я бы даже сказал, отец девушки разъярился так, что грозился подловить Марча где-нибудь в темном месте. Но надо было быть сумасшедшим, чтобы выполнить угрозу. Все случилось еще до того, как мы получили независимость. Марчам принадлежало все в округе. Кем бы ни была эта девица, дом ее отца в Гленскехи принадлежал им. Одно неосторожное словцо, и семья осталась бы без крыши над головой. Так что он покричал-покричал, да и успокоился.

— Подозреваю, решение далось ему нелегко, — произнес Сэм.

— Проще, чем вы думаете. В то время большинство людей общались с обитателями барского дома лишь в самых крайних случаях. А все из-за его названия. Уайтторн, боярышник — неудачное имя для дома, это дерево эльфов.

Нейлор одарил Сэма лукавой ухмылкой.

— Люди до сих пор опасаются ночью пройти под боярышником, хотя сами не скажут вам почему. Сейчас это уже не так, как раньше, просто пережитки прошлого, а в ту пору народ сплошь и рядом верил во всякие предрассудки и суеверия. А все из-за темноты. Электричества не было, ночи длинные, со страху в темноте примерещится что угодно. Было немало тех, кто верил, будто обитатели барского дома общаются с эльфами, если не с самим дьяволом, — каждый утверждал то, что ему больше нравилось.

И снова лукавый взгляд в сторону Сэма и холодная улыбка.

— Ну, что скажете, детектив? Что мы все, как один, были в ту пору необразованными дикарями?

Сэм покачал головой.

— На ферме моего дяди есть ведьмины кольца, — спокойно произнес он. — Правда, мой дядя ни в каких ведьм не верит, но все равно, когда пашет землю, обходит их стороной.

Нейлор кивнул:

— Примерно то же говорили и люди в Гленскехи, когда та девчонка забеременела. Они сказали, что она, пока работала в барском доме, переспала с кем-то из эльфов и теперь носит под сердцем его ребенка. В общем, сама виновата, сама пусть и расхлебывает.

— Они думали, что ребенок будет подменышем?

— Ну кто бы мог подумать! — воскликнул Фрэнк.

Он был готов лопнуть от хохота. Мне же хотелось его лягнуть, чтобы успокоился.

— Да, именно так они и думали, — холодно ответил Нейлор. — И не смотрите на меня так, детектив. Мы ведь с вами говорим о временах моего прадеда, да и вашего тоже. Вы можете поклясться, что не верили бы в такие байки, живи вы в те дни?

— Верно, времена были другие, — кивнул Сэм.

— Не от каждого такое услышишь. Разве что от стариков. Ну да ладно. Так или иначе, домыслы дошли до того, кто девицу обрюхатил. Он то ли и без того хотел избавиться от ненужного ему ребенка и только поджидал повода, то ли с головой у него было не все в порядке. Многие из их семейки были, что называется, слегка с приветом — может, потому народ и считал, что они водят дружбу с эльфами. Во всяком случае, он поверил в эти россказни. Решил, что с ним самим что-то не в порядке, что у него испорченная кровь, которая, наверно, передалась и ребенку.

Разбитые губы Нейлора скривились в усмешке.

— В общем, он еще до рождения ребенка договорился встретиться с девушкой однажды ночью. Она пришла; у нее и в мыслях не было, что он замыслил что-то дурное. Ведь он как-никак был ее любовником. Она думала, что он хочет обеспечить ее и ребенка. А тот тип захватил с собой веревку и повесил ее на дереве. Это доподлинная история. И в Гленскехи ее все знают. Девушка себя не убивала, и никто из деревенских ее не убивал. Ее убил отец ребенка, потому что боялся собственной дурной крови.

— Ну и темнота! — не удержался Фрэнк. — Господи, не успеешь отъехать на пару миль от Дублина, как словно попадаешь на другую планету.

— Ну и ну, — негромко произнес Сэм.

— Именно. А ваш брат легавый предпочел объявить это самоубийством, вместо того чтобы посадить за решетку кого-то из барского дома. А девчонку вместе с ребенком похоронили в неосвященной земле.

Что ж, очень даже правдоподобно. В принципе любая из известных нам версий могла оказаться правдой, любая или ни одна. Спустя столько лет разве узнаешь доподлинно. Главное, Нейлор искренне верил в то, что рассказывал, в каждое сказанное им слово. В его поведении не было ничего от человека с нечистой совестью; впрочем, это еще мало что значит. Было видно, что рассказ увлек его — в голосе Нейлора звучала легкая горечь. С другой стороны, не исключено, что он просто считал себя ни в чем не виноватым. Сердце было готово выпрыгнуть у меня из груди. Я подумала про остальных, как они сидят в библиотеке, склонившись над книгами, и ждут, когда же я наконец вернусь.

— Почему никто из жителей Гленскехи мне ее не рассказал?

— Потому что вас она не касается. Мы не хотим, чтобы о нас думали плохо: сумасшедшая деревня, в которой один ненормальный убил своего незаконного ребенка за то, что тот эльф. Мы в Гленскехи никакие не выродки. Да, мы люди простые, но не дикари и по части совести и мозгов у нас все в порядке. Надеюсь, вы меня поняли? Мы хотим одного — чтобы нас оставили в покое.

— Да, но кому-то из вас покой явно не нужен, — заметил Сэм. — Кто-то уже дважды намалевал на стенах дома слово «детоубийцы». Два дня назад кто-то бросил камень в окно, а когда его попытались поймать, отбивался как мог. Кто-то явно не хочет, чтобы тот ребенок упокоился с миром.

Воцарилось молчание. Нейлор поерзал на стуле, потрогал разбитую губу и посмотрел на палец — нет ли крови. Сэм терпеливо ждал.

— Дело не только в ребенке, — произнес он в конце концов. — История, конечно, некрасивая, но она показала, что представляла собой эта семейка. Что они за люди. Из какого теста.

Он уже приготовился было затронуть тему настенных каракулей, однако передумал — явно решил поймать в свои сети куда более крупный улов.

— Кстати, а какие они? — спросил Сэм и подался вперед, поставив кружку с чаем на колено.

На лице его читался неподдельный интерес, словно он приготовился выслушать долгую историю, сидя где-нибудь за столом в пабе.

Нейлор в очередной раз рассеянно потрогал губу. Было видно, что он напряженно думает, подыскивает слова.

— Ну что вы все привязались к нашей Гленскехи? Вы хотя бы знаете ее происхождение?

Сэм осклабился.

— Мой ирландский скоро заржавеет за ненадобностью. Но если я правильно помню, Гленскехи переводится как боярышниковая долина.

Нейлор нетерпеливо мотнул головой:

— Да нет же, я имею в виду не название, а само место. Деревню. Гленскехи. Откуда, по-вашему, она пошла?

Сэм покачал головой.

— От Марчей. Они ее основали, потому что им так было удобно. Когда они получили землю и построили дом, то привезли с собой людей, чтобы те на них работали, — горничных, садовников, конюхов, егерей… Они хотели, чтобы прислуга жила рядом, под их зорким оком, чтобы при необходимости приструнить, и вместе с тем не под одной крышей. Нюхать крестьянский пот Марчам не хотелось, — добавил Нейлор, и рот его скривился в злобной усмешке. — Вот они и построили у себя под боком деревню, где поселили прислугу. Это все равно как сейчас народ строит себе бассейн, или зимний сад, или конюшню для пони — маленькая роскошь, от которой жизнь еще приятней.

— Да, нехорошо смотреть на людей как на скот, — согласился Сэм. — Впрочем, это было давно.

— Верно, давно. Тогда у Марчей было для Гленскехи хоть какое-то применение. А теперь деревня им не нужна, они просто наблюдают, как она медленно умирает.

Было в голосе Нейлора нечто такое, отчего у меня по спине поползли мурашки. Впервые в моем сознании эти двое объединились в одно целое: человек, рассказывающий Сэму местный фольклор, и злобное существо, что пыталось в темноте выцарапать мне глаза.

— Деревня доживает последние дни. Еще десяток лет, и от нее останется одно название. Останутся лишь те, кому некуда податься, вроде меня. А когда вымирает деревня, она забирает с собой людей. Знаете, почему я в свое время не пошел учиться в колледж?

Сэм снова покачал головой.

— Я не дурак. Оценки в школе у меня были хорошие. Но пришлось остаться в Гленскехи, чтобы помогать родителям, а работенка здесь такая, что образование для нее не требуется. Ничего, кроме сельского труда. Зачем мне диплом? Чтобы перелопачивать навоз на чьей-то ферме? А я только этим и занимался с того самого дня, как окончил школу. Потому что выбора у меня не было. У меня и еще у десятка таких, как я.

— Но ведь не Марчи же виноваты, — философски заметил Сэм. — Что они-то могли сделать?

Вновь лающий смех.

— О, еще сколько! Очень даже много. Лет пять назад приехал к нам сюда один тип из Гэлуэя, как и вы, и стал приглядываться к деревне. Застройщик. Хотел купить Уайтторн-Хаус и переделать в модный отель. Сделать к нему всякие пристройки — добавить новые корпуса, соорудить площадку для гольфа и все такое прочее. Планы у парня были о-го-го какие. Что, по-вашему, это могло дать Гленскехи?

Сэм понимающе кивнул:

— Уйму новых рабочих мест.

— Более того. Сюда начали бы ездить туристы, а значит, пооткрывались бы новые магазины, кафешки и ресторанчики. Раз так — наехал бы новый народ, чтобы в них работать. Молодежь перестала бы уезжать. Вместо того чтобы при первой возможности бежать сломя голову в Дублин, ребята оставались бы на месте. А это значит, что у нас вновь появилась бы своя школа и работа для учителей, для врачей, торговцев недвижимостью — словом, для людей образованных. Понятное дело, что не сразу, но, как говорится, лиха беда начало… Это все, что нам было нужно — чтобы кто-то нас подтолкнул. Чтобы нам дали шанс вернуть Гленскехи к жизни.

Лет пять назад, то есть до того, как начались нападки на Уайтторн-Хаус. Парень точь-в-точь подходил на роль предполагаемого вандала. Стоило мне представить себе, что старый дом мог стать новомодным отелем, как угрызения совести по поводу расквашенной физиономии Нейлора стали мучить меня гораздо меньше. И все же была в его голосе страсть, и она не могла оставить меня равнодушной. Внутренним взором я видела то, что словно наяву видел он — возвращенную к жизни деревню, где у людей есть вера в завтрашний день.

— Саймон Марч отказался продать дом? — спросил Сэм.

Нейлор медленно покачал головой, скривил в недоброй усмешке рот, поморщился от боли и потер челюсть.

— Один-единственный человек в доме, в котором могли бы разместиться десятки людей. Какой прок ему был от такой громады? Но он уперся. Наотрез отказался продавать. С самого начала этот дом только и делал, что приносил беды, но он вцепился в него мертвой хваткой, лишь бы только не достался никому другому. То же самое, когда он умер. Щенок ребенком ни разу не бывал в Гленскехи. У него нет семьи, домина нужен ему как собаке пятая нога, но нет, он не желает с ним расставаться. Вот такие они, Марчи. Сейчас и всегда. Главное, не выпустить из рук свой кусок, и пусть весь мир летит к чертовой матери.

— Но ведь это их родовое гнездо, — заметил Сэм. — Возможно, они его любят.

Нейлор вскинул голову и посмотрел на Сэма пронзительным взглядом голубых глаз. На фоне багровых синяков те казались даже голубее, чем обычно.

— Если человек что-то производит, — произнес он, — он обязан заботиться о том, что произвел. Так поступают все порядочные люди. Произвел на свет ребенка — будь добр, заботься о нем. Ты не имеешь права убивать его ради собственного успокоения. Если построил деревню, значит, твоя обязанность — заботиться о ней. Делай так, чтобы она жила и дальше. Ты не имеешь права стоять в сторонке и наблюдать, как она умирает. Главное, что дом в твоих руках, а там трава не расти.

— Знаешь, здесь я полностью с ним согласен, — произнес стоявший рядом со мной Фрэнк. — Похоже, у нас с ним гораздо больше общего, чем могло показаться.

Я его почти не слышала. Все-таки в моем деле кое-что было явно не так: этот человек никогда бы не ударил Лекси ножом лишь потому, что она ждала от него ребенка, и уж тем более за то, что она жила в Уайтторн-Хаусе. Сначала он представлялся мне мстителем, одержимым прошлым. Увы, все оказалось гораздо сложнее. И гораздо страшнее. Нейлор был одержим будущим, будущим его родного дома, которое таяло буквально на глазах, уходило, словно вода в песок. Прошлое же было не подобно сиамскому близнецу, который обвился вокруг будущего, формировал и направлял его.

— И это все, что тебе нужно от Марчей? — негромко спросил Сэм. — Чтобы они поступили как порядочные люди — продали дом и тем самым обеспечили деревне будущее?

Нейлор какое-то время молчал, потом нехотя кивнул.

— И ты считал, что единственный способ добиться своего — держать их в постоянном страхе. Бить окна, уродовать угрозами стены?

И вновь кивок.

Фрэнк негромко присвистнул сквозь зубы. Я замерла рядом с ним затаив дыхание.

— Нет лучшего способа спугнуть их, — спокойно произнес Сэм, — чем в одну прекрасную ночь пырнуть одного, вернее, одну из них ножом. Ничего серьезного, ты ведь даже не хотел сделать ей больно. Главное, чтобы они поняли — им здесь не рады.

Нейлор грохнул по столу кружкой и, оттолкнув назад стул, сел, сложил на груди руки.

— Я никогда никому не делаю больно. Никогда.

Сэм изумленно выгнул бровь.

— Кто-то в драке пустил в ход кулаки и избил троих обитателей Уайтторн-Хауса. Кстати, по странному стечению обстоятельств в ту самую ночь, когда ты обзавелся этими синяками.

— Это был поединок — честный поединок. К тому же их было трое против меня одного. Или вам все равно? При желании я мог бы отправить Саймона Марча на тот свет не один десяток раз. Но я не тронул его и пальцем.

— Что верно, то верно. Саймон Марч был стар. Ты знал, что рано или поздно он умрет. Ты также знал, что, вполне возможно, наследники захотят продать дом, вместо того чтобы переселяться на жительство в Гленскехи. И решил, что время терпит.

Нейлор открыл было рот что-то сказать, но Сэм продолжал гнуть свою линию, не давая ему вставить даже слова.

— Все изменилось после того, как в доме поселился Дэниел с друзьями. Эти никуда уезжать отсюда не собирались, и красочные надписи на стенах их не слишком-то пугали. И ты был вынужден, что называется, ужесточить меры. Разве я не прав?

— Нет. Я ни разу…

— Ты решил однозначно дать им понять: убирайтесь отсюда, если вам дорога жизнь. И в одну прекрасную ночь ты увидел, как Лекси Мэдисон вышла из дома. Я не исключаю даже, что ты и раньше следил за ней.

— Я не…

— Ты возвращался из паба. Ты был пьян. У тебя при себе имелся нож. И ты подумал, что из-за Марчей умирает Гленскехи. И ты отправился к ним, чтобы решить этот вопрос раз и навсегда. Или ты просто собирался ей пригрозить? Верно я говорю?

— Я не…

— Тогда как это произошло, Джон? Может, ты все-таки мне расскажешь? Как?

Нейлор подался вперед. Разбитые губы растянулись в злобной усмешке. Взметнулись кулаки. Казалось, еще мгновение — и он набросится на Сэма.

— На тебя смотреть тошно. Эти пижоны тебе свистнули, чтобы ты как пес прибежал на их свист, и ты примчался. Затем они напели тебе, какие они, мол, несчастные, как им житья не дает неотесанный крестьянин, которому полагается знать свое место и не рыпаться. И ты приволок меня сюда, потому что они тебя науськали, и теперь обвиняешь меня в том, будто я пырнул ножом их девицу. Пытаешься повесить на меня чужие грехи. Да, я хочу, чтобы они убрались из Гленскехи — и, Господь свидетель, они отсюда уберутся, — но у меня и в мыслях не было причинять вред кому-то из них. Никогда. Этого они от меня никогда не дождутся. Пусть даже не рассчитывают. А когда они соберут свои вещички и слиняют отсюда, я первым выйду, чтобы сделать им на прощание ручкой.

Его страстная речь пронеслась по моим жилам, отдалась биением пульса, перехватила дыхание. Возникло такое чувство — я даже отвернулась, чтобы Фрэнк не увидел моего лица, — будто мы все получили отсрочку приговора.

Нейлор продолжал:

— Грязные ублюдки использовали тебя для того, чтобы поставить меня на место, точно так же как до них поступали их предки более трехсот лет подряд. Я скажу тебе одну вещь, детектив, как сказал бы ее любому, кто навешал тебе лапши про бедняжку, которую-де линчевала разъяренная толпа в Гленскехи. Ты можешь искать преступника среди нас сколько тебе угодно. Твое право. Но ты ничего не найдешь. Потому что девушку пырнул кто-то другой. Я знаю, подозревать богатых всегда труднее, чем бедных. Но если тебе нужен преступник, а не козел отпущения, ищи его в Уайтторн-Хаусе. У нас в Гленскехи такие не водятся. Это не в наших правилах.

Нейлор сложил на груди руки, откинулся назад, наклонив стул на задних ножках, и принялся напевать «Ветер на ячменном поле». Фрэнк отошел от окошка и тихо усмехнулся самому себе.

Сэм пытался продолжать допрос еще около часа — перебрал все до единого случаи вандализма, начиная с самых первых, произошедших четыре с половиной года назад; перечислил все улики причастности Нейлора к швырянию камня и ночной драке — некоторые вполне надежные вроде синяков, некоторые вымышленные, типа отпечатков пальцев, анализа почерка. Затем забежал к нам в комнату и, не глядя на нас с Фрэнком, схватил со стола пакеты с вещдоками, вновь вернулся в комнату для допросов, бросил пакеты перед Нейлором, пригрозил ему арестом за кражу со взломом, за нападение с использованием оружия — в общем, за все, что только можно было на него взвалить, за исключением убийства. Ответом ему стали «Соседский парень», «Четыре зеленых поля» и, уже в чуть более медленном темпе, «Она идет по ярмарке».

В общем, в конце концов Сэм капитулировал. Оставил Нейлора сидеть в комнате для допросов, однако к нам вошел не сразу. А когда вошел, то в одной руке у него болтались пакеты с вещдоками, а на лице читалось полное изнеможение, чего раньше за Сэмом не водилось.

— Мне показалось, что все прошло замечательно, — бодро произнес Фрэнк. — Ты почти получил признание в вандализме, если бы не стал клеить ему убийство.

Сэм пропустил мимо ушей его реплику.

— А ты что думаешь? — спросил он у меня.

Насколько я могла судить, у него оставался небольшой, но шанс: Нейлор мог пырнуть Лекси в одном-единственном случае — если был отцом ребенка, а она заявила ему, что намерена сделать аборт.

— Не знаю, — честно призналась я. — Не знаю.

— Лично я сильно сомневаюсь, что он тот, кто нам нужен, — заявил Сэм.

Он положил пакеты с вещдоками на стол, встал, опершись спиной на столешницу, и тяжело откинул назад голову.

Фрэнк от изумления выпучил глаза.

— Ты хочешь его отпустить лишь на том основании, что он продержался всего одно утро? А по-моему, как ни крути, он наш. У нас есть все: и мотив, и возможность, и наклонности. Лишь потому, что он мастер рассказывать байки, ты готов арестовать его по обвинению в каком-то там вшивом вандализме и профукать свой шанс по-настоящему взять его за задницу как убийцу!

— Не знаю, — негромко произнес Сэм, потирая глаза. — Честное слово, я не знаю, что делать с ним дальше.

— А теперь, — сказал Фрэнк, — мы попробуем применить мой подход. Потому что твой завел нас в тупик. Отпустим Нейлора, и пусть Кэсси попробует выудить из него все, что сможет, по поводу старинных безделушек. Тогда будет видно, насколько это приблизит нас к разгадке убийства.

— Парню деньги до лампочки, — возразил Сэм, не глядя на Фрэнка. — Его заботит одно — судьбы его родной деревни, тот урон, какой нанес ей Уайтторн-Хаус.

— И он вообразил себя борцом за правое дело. В мире нет ничего страшнее упертого фанатика. Как далеко, по-твоему, он зайдет в своей борьбе?

С Фрэнком спорить трудно. Он меняет положение ворот, когда вы, казалось бы, уже у цели, и гол, вернее — ваш довод, летит в никуда. Этак нетрудно забыть, о чем, собственно, спор шел с самого начала. Не знаю, то ли он искренне верил в делишки с антиквариатом, то ли просто был готов испробовать любую новую версию, лишь бы на данном этапе победить Сэма.

Кстати, вид у нашего Сэмми был отупелый, как у боксера, который пропустил слишком много ударов.

— Нет, Нейлор не убийца, — упрямо твердил он. — И я не знаю, с какой стати ты решил, что он занимается сбытом краденых вещей. Чем ты это докажешь?

— Давай-ка лучше спросим у Кэсси, — предложил Фрэнк и вопросительно посмотрел в мою сторону. Фрэнк всегда был игроком, вот только хотелось бы знать, на что он поставил на этот раз. И почему. — Что думаешь, киска? Как по-твоему, мы можем доказать его причастность к сбыту краденого?

В голове одновременно закрутился клубок самых разных мыслей. Комната наблюдения, которую я знала как свои пять пальцев, вплоть до пятна на полу в том месте, где два года назад сама же пролила кофе. Моя одежда в шкафу. Четверо, что в эти минуты ждали меня в библиотеке. Прохладный аромат ландышей в моей комнате в Уайтторн-Хаусе, обволакивающий подобно мягкой кисее.

— Что ж, вполне возможно, — ответила я. — Лично я не удивилась бы.

Сэм — а к этому моменту он уже имел за плечами нелегкий трудовой день — не выдержал и сорвался на крик:

— Господи, Кэсси! А с тобой-то что? Неужели ты серьезно? Ты веришь в эту туфту? На чьей ты стороне?

— Давай не будем рассматривать дело под таким углом! — оборвал его гневную тираду Фрэнк. Он стоял, небрежно прислонившись к стене, и, засунув руки в карманы, наблюдал за происходящим. — Мы все здесь на одной стороне.

— Полегче, Фрэнк, — предостерегла я, опасаясь, как бы Сэм не пустил в ход кулаки. — И тебе отвечу, Сэм. Я на стороне Лекси. Ни на стороне Фрэнка, ни на твоей. А на ее. Вы меня поняли?

— Именно этого я и боялся больше всего.

По всей видимости, Сэм заметил на моем лице испуг.

— И ты подумала, что меня волновал в первую очередь этот забулдыга? — Услышав эти слова, Фрэнк попытался принять оскорбленный вид. — Нет, конечно, с ним хватает хлопот, но его по крайней мере нетрудно держать в поле зрения. Но девица… чтобы быть на ее стороне! Ее приятели всю дорогу были на ее стороне, и если Мэки прав, она только тем и занималась, что подставляла их, причем глазом не моргнув. Тот парень в Америке тоже был на ее стороне. Он любил ее, и посмотри, как она с ним обошлась? На беднягу жалко смотреть. Ты читала его письмо?

— Письмо? — растерянно переспросила я и посмотрела на Фрэнка. — Что еще за письмо?

Тот пожал плечами.

— Чэд послал его через моего приятеля из ФБР. Такое трогательное и слезливое. Я, что называется, прошелся по нему мелким гребешком, но так ничего полезного для нас и не вычесал. Зачем нам какие-то письма, если они только отвлекают отдела?

— Боже, Фрэнк! Ты держал в руках нечто такое, что могло бы помочь мне лучше ее понять, и…

— Давай поговорим об этом чуть позже.

— Прочти его, — сказал Сэм. Голос его звучал слегка надтреснуто, а сам он был бледен как полотно, точь-в-точь как в самый первый день, когда мы только взялись за расследование. — Прочти на досуге. Я дам тебе мою копию, даже если Мэки не даст свою. Этот самый Чэд выть готов от горя. За все четыре с половиной года у него не было новой девушки. Думаю, он больше никогда не поверит женщине. Да и откуда ей взяться, вере? Он проснулся в одно прекрасное утро и обнаружил, что вся его жизнь полетела к чертям собачьим. Все, о чем он мечтал, исчезло без следа.

— Если ты не хочешь, чтобы наш герой примчался сюда, — произнес елейным тоном Фрэнк, — я бы постарался держать дело в секрете.

Сэм пропустил его реплику мимо ушей.

— И главное, учти: ведь она в Северную Каролину не с неба свалилась. До этого явно обреталась в каком-то другом месте, а раньше, возможно, — где-то еще. Откуда нам знать? И где-то в тех местах есть люди, которые наверняка задаются вопросом, куда она подевалась. Вдруг ее косточки гниют сейчас где-нибудь в лесу, или у нее поехала крыша и она закончила свои дни на улице, и вообще, любила ли она их когда-нибудь, и что случилось, черт возьми? Почему их жизнь полетела к чертовой матери? Все эти люди были на ее стороне, и посмотри, что стало с ними. Все, кто был на ее стороне, остались в пролете, Кэсси, все до единого, и тебя ждет та же самая участь.

— Со мной все в порядке, Сэм, — ответила я.

Его голос обволакивал меня подобно утренней дымке.

— Позволь спросить у тебя кое-что… Если не ошибаюсь, твой последний настоящий приятель был у тебя как раз до того, как ты стала тайным агентом. Как там его звали — Эйдан, кажется?

— Верно, — ответила я. — Эйдан О'Донован.

Классный парень этот Эйдан: умный, не зануда и не домосед, с потрясающим чувством юмора. Умел рассмешить даже в самый поганый день. Я давно о нем не вспоминала.

— А что с ним стало?

— Когда я ушла в подполье, наши пути разошлись.

На какое-то мгновение я вспомнила глаза Эйдана в тот вечер, когда он меня бросил. Я торопилась, мне нужно было в срочном порядке вернуться домой, чтобы встретиться с одним типом, который через несколько месяцев пырнул меня ножом. Эйдан проводил меня до остановки, и когда я посмотрела на него с верхней площадки автобуса, мне показалось, что он плачет.

Сэм повернулся к Фрэнку.

— А как насчет тебя, Мэки? У тебя есть жена? Подружка? Хоть кто-нибудь?

— А тебе-то что? — спросил Фрэнк. В голосе его слышались игривые нотки, но вот прищур глаз говорил о другом. — Предупреждаю с самого начала: я не любитель дешевых интрижек.

— Я так и не думаю. — Сэм вновь повернулся ко мне. — Всего три недели, и посмотри, что с нами стало. Ты этого хочешь? Что, по-твоему, произойдет, если дело затянется на целый год? И все из-за твоих дурацких фантазий!

— Давай попробуем вот что, — мягко произнес Фрэнк. Он по-прежнему стоял у стены. — Ты реши для себя, есть ли на твоей стороне расследования какая-то проблема, а я решу, есть ли проблема на моей. Устраивает?

От одного только его взгляда преступники всего мира должны были в страхе забиться в щели, но Сэм, казалось, его не заметил.

— Не устраивает. Потому что твоя сторона расследования — сплошные ошибки и проколы, и если ты сам этого не замечаешь, то я вижу, еще как вижу! У меня в соседней комнате сидит подозреваемый. Тот он, кого мы ищем, или нет, но я вышел на него путем полицейского расследования. А что есть у тебя? Три недели безумной неразберихи, и все впустую. И вместо того чтобы свести к минимуму наши потери, ты под барабанную дробь гонишь нас дальше, чтобы мы натворили еще больше глупостей.

— Никуда я вас не гоню. Я лишь спросил у Кэсси — которая, если ты забыл, является тайным агентом моей операции, а не твоим следователем по уголовным делам, — готова ли она взять на себя дополнительную ответственность.

Длинные летние вечера на траве, гудение пчел и поскрипывание качелей. Копание в огороде, капли дождя, дымок от жженых листьев в воздухе, запах розмарина и лаванды на моих ладонях. Упаковка рождественских подарков на полу в комнате Лекси, падающий за окном снег. Раф негромко наигрывает на пианино рождественские песни, Эбби подпевает ему из своей комнаты, и мне под дверь тянет пряничным ароматом.

Сэм и Фрэнк смотрели на меня в упор; оба не проронили ни слова, оба ждали, что я скажу. Неожиданно в комнате воцарилась звенящая тишина, такая бездонная и такая умиротворяющая.

— Какие вопросы, — ответила я. — Почему бы нет?

Нейлор тем временем перешел к новому вокальному номеру — напевал себе под нос «Эвондейл», а чуть дальше по коридору Куигли кого-то отчитывал. Я подумала о том, как мы с Робом наблюдали через стекло за подозреваемыми, как смеялись вместе, шагая плечом к плечу по коридору, как в ядовитой атмосфере операции «Весталка» сгорели, подобно метеору, с треском и в облаке пламени. Подумала и не почувствовала ровным счетом ничего. Ничего, если не считать, что стены вокруг меня раскрылись и осыпались словно невесомые лепестки цветка.

Глаза Сэма казались огромными и темными, словно я ударила его. Фрэнк наблюдал за мной так, что, останься у меня какие-то чувства, я бы наверняка испуганно втянула шею. Но единственным моим ощущением было то, как все мышцы в моем теле расслабляются, словно я вновь восьмилетняя девчушка, которая делает на склоне холма колесо — раз, другой, третий, пока не закружится голова. Или как если бы я нырнула в холодную воду и проплыла целую тысячу миль, ни разу не вынырнув глотнуть воздуха. Я была права: свобода пахнет озоном, грозами и порохом, причем одновременно. Она пахнет снегом, кострами, скошенной травой, у нее вкус морской воды и апельсинов.

Глава 16

Я вернулась в колледж лишь к обеду, но мои друзья все еще сидели в библиотеке. Стоило свернуть в длинный проход между книжными полками, что вел в наш излюбленный уголок, как все четверо как по команде оторвались от книг и отложили ручки.

— Уф-ф! — воскликнул Джастин, издав вздох облегчения, как только я подошла ближе. — Наконец-то ты вернулась. Давно пора.

— Слава Богу, — произнес Раф. — Почему так долго? Джастин решил, что тебя арестовали, но я успокоил его. Сказал, что, по всей видимости, ты сбежала с О'Нилом.

У Рафа сегодня была новая прическа — ради разнообразия он зачесал волосы вверх. Эбби испачкала себе чернилами щеку. Они даже не догадывались, какими красивыми мне кажутся и как близко мы подошли к расставанию. Мне хотелось обнять всех четверых, схватить за руки и крепко сжать.

— Меня продержали там целую вечность, — сказала я. — Может, пойдем пообедаем? Лично я умираю с голоду.

— Что случилось? — поинтересовался Дэниел. — Ты смогла опознать преступника?

— Нет, — ответила я и потянулась к Эбби, чтобы взять рюкзак. — Хотя это, несомненно, тот самый тип, с которым мы подрались ночью. Посмотрели бы вы на его лицо. Такое впечатление, будто он провел десять раундов с Мохаммедом Али.

Услышав мой комментарий, Раф расхохотался и показал большой палец.

— Над чем ты смеешься? — спросила Эбби. — Парень при желании мог в два счета подать на нас за хулиганство. Между прочим, Джастин так и подумал.

— Он не станет ни на кого подавать. Он сказал полицейским, что упал с велосипеда. Так что все прекрасно.

— И ничто не подтолкнуло твою память?

— Не-а.

Я стащила со спинки стула куртку Джастина и помахала ею перед его носом.

— Живо пошевеливайся! Может, сходим в Баттери? Хочется поесть по-настоящему. После полицейских я готова слопать целого слона.

— Ты хотя бы поняла, что сейчас происходит? Они считают, что это и есть тот самый тип, который на тебя напал? Они его арестовали?

— Нет, — ответила я. — Им не хватает улик или что-то вроде того. К тому же они не уверены, что меня пырнул именно он.

Меня так увлекла мысль о том, что Нейлор никого не убивал, что я совершенно не подумала, как эта новость может быть воспринята другими. Неожиданно воцарилось молчание. Все четверо боялись посмотреть друг другу в глаза. Раф даже на мгновение зажмурился.

— Это почему же? — спросил Дэниел. — Насколько я понимаю, подозрение в первую очередь падает на него.

Я пожала плечами:

— Откуда мне знать, как они там рассуждают. Я лишь говорю вам то, что они мне сказали.

— Сколько можно?! — воскликнула Эбби.

Неожиданно она показалась мне жутко бледной. Или виноваты лампы дневного освещения?

— Итак, — подвел итог Раф, — как я понимаю, все бесполезно. Мы вновь вернулись туда, откуда начали.

— Этого мы пока не знаем, — возразил Дэниел.

— А по-моему, все ясно как божий день. Если хочешь, можешь называть меня пессимистом.

Дэниел и Эбби вновь о чем-то допоздна говорили на заднем дворике. На этот раз мне не пришлось на ощупь пробираться в кухню. При необходимости я могла бы, ни разу не споткнувшись, обойти весь дом с закрытыми глазами и у меня под ногами ни разу предательски не скрипнула бы половица.

— Я не знаю почему, — произнес Дэниел. Они сидели на качелях и курили. — И никак не могу понять, что здесь не так. Возможно, мои старые страхи мешают мне ясно мыслить… Но мне как-то тревожно.

— А ты подумай о том, через что ей пришлось пройти, — осторожно возразила Эбби. — Мне кажется, ей хочется одного — как можно скорее все забыть, вернуться к нормальной жизни.

Дэниел посмотрел на нее. Лунный свет отражался в стеклах его очков, так что глаза его были мне не видны.

— Мне почему-то кажется, что ты от меня что-то скрываешь, — сказал он.

Ребенок. Я прикусила губу, моля Бога о том, чтобы Эбби осталась верна нашей женской солидарности.

Она покачала головой:

— Ничего, клянусь тебе.

Дэниел отвернулся, устремив взгляд куда-то на лужайку, и мне показалась, что по лицу его промелькнула какая-то тень — не то усталость, не то печаль.

— Когда-то мы рассказывали друг другу все, — произнес он, — причем еще совсем недавно. Или нет? Неужели мне изменяет память? Мне казалось, что мы пятеро как одна семья и у нас друг от друга нет никаких секретов.

Эбби вопросительно выгнула брови.

— Вот как? А я почему-то совсем не уверена, что все рассказывают друг другу абсолютно всё. Например, ты.

— Если я чего-то недоговариваю, то по очень самым веским причинам.

— Но ведь всегда найдется веская причина что-то утаить. Или я не права?

Лицо Эбби покрылось бледностью.

— Что ж, может, и так, — со вздохом ответил Дэниел. — Это сейчас. А раньше не было.

— Ты и Лекси, — сказала Эбби. — Вы когда-нибудь…

Молчание. Они пристально смотрели друг на друга — так могут смотреть только враги.

— Этим не шутят.

— Вот как? Почему же?

И вновь молчание. Луна зашла за облака, и их лица слились с темнотой.

— Нет, — наконец произнес Дэниел. — Никогда. В принципе я мог бы сказать что угодно, потому что не вижу, при чем здесь это. Да и вообще, ты в любом случае мне не поверишь. Но все-таки повторю — между нами ничего такого не было.

Молчание, в очередной раз. Темноту прорезал, словно метеор, крошечный красный огонек. Кто-то выбросил окурок. Я стояла в холодной кухне, наблюдая за ними сквозь стекло, и мне хотелось крикнуть им: со мной теперь все в порядке. Все успокоится, все придет в норму, дайте только время. А оно у нас есть. Потому что я остаюсь.

В ночи хлопнула дверь. Затем шаги, быстрый топот по деревянному полу. И вновь хлопнула дверь, на сей раз еще сильнее — входная.

Я села в кровати и прислушалась. Сердце было готово выскочить из груди. В доме мне почудилось какое-то движение, тихое-тихое, что я скорее ощутила его кожей, нежели услышала. Оно пробежало по стенам и половицам, проникло мне под кожу. Кто-то двигался по дому. Движение могло происходить откуда угодно. За окном была глубокая ночь, в ветках деревьев ни ветерка, лишь приглушенное уханье совы вдалеке. Я повыше приподняла подушку, устроилась поудобнее и стала ждать. Сначала мне захотелось закурить, но я была готова поклясться: в эти мгновения я не единственная, кто сидит на кровати, прислушиваясь к ночным звукам. Щелчок зажигалки, сигаретный дымок — этак недолго выдать себя с головой.

Спустя минут двадцать входная дверь открылась и закрылась снова, на сей раз еле слышно. Пауза, затем тихие, осторожные шаги вверх по ступенькам, в сторону комнаты Джастина. Еще секунда, и этажом ниже подо мной скрипнули пружины кровати.

Я выждала пять минут. Ничего интересного не последовало. Я выскользнула из постели и бросилась вниз. Скрывать свои действия не было никакого смысла.

— А, это ты, — произнес Джастин, когда я просунула голову в дверь его спальни.

Он сидел на краешке кровати, полуодетый: в брюках, но без носков, рубашка не заправлена и не застегнута на все пуговицы. На него было жутко смотреть.

— С тобой все в порядке? — спросила я.

Джастин провел ладонями по лицу, и я увидела, что руки его дрожат.

— Вообще-то нет.

— Что случилось?

Он опустил руки и посмотрел на меня.

— Иди спать! — сказал он. — Слышишь, Лекси, кому говорят, иди спать!

— Ты на меня зол?

— Можно подумать, в этом мире нет ничего более важного, чем твоя персона, — холодно произнес он. — Есть, уж поверь мне.

— Джастин, — сказала я спустя секунду. — Я лишь хотела…

— Если ты и впрямь хочешь мне помочь, — ответил он, — то будь добра, оставь меня в покое.

Он встал и, повернувшись ко мне спиной, принялся возиться с постелью — неуклюжими, резкими движениями попробовал расправить и натянуть простыни. Вскоре мне стало понятно: больше я от него не дождусь ни слова. Я вышла, бесшумно закрыла за собой дверь и пошла к себе наверх. Из-под двери Дэниела света видно не было, но я ощущала его присутствие и как будто видела, как он стоит в темноте всего в метре от меня, прислушивается, размышляет.

На следующий день, когда я в пять часов вышла из аудитории, Эбби и Джастин уже поджидали меня в коридоре.

— Ты, случайно, не видела Рафа? — спросила Эбби.

— Последний раз — в обеденный перерыв, — ответила я.

Оба были в верхней одежде: на Эбби — длинное серое пальто, твидовый пиджак Джастина застегнут на все пуговицы, на плечах и в волосах у них блестели капли дождя.

— Если не ошибаюсь, у него консультация с научным руководителем.

— Вот и нам он так заявил. — Эбби отступила к стене, пропуская мимо себя орущую ватагу студентов младших курсов. — Мне почему-то казалось, что консультации с научным руководителем редко длятся четыре часа. К тому же я подергала дверь в кабинете Армстронга. Она заперта. Так что его там нет.

— Может, он отправился в паб пропустить кружку пива? — выдвинула я предположение.

Джастин поморщился. Мы все знали: Раф закладывает за воротник больше, чем следовало бы, но никто не решался сказать об этом вслух.

— Мы и там проверили, — сказала Эбби. — Вообще-то он туда не ходит. Говорит, мол, там собираются одни тупоголовые футболисты и он тотчас вспоминает школу. Даже не знаю, где еще его искать.

— В чем дело? — поинтересовался Дэниел, выходя из аудитории в коридор.

— Раф куда-то пропал.

— Гм, — задумчиво протянул Дэниел, поправляя под мышкой книги и тетради, чтобы те не упали. — А вы не пробовали ему позвонить?

— Звонили, причем трижды, — ответила Эбби. — Первый раз он не принял входящий, а потом и вообще отключил телефон.

— А его вещи по-прежнему в библиотеке?

— Нет, — ответил Джастин и, прислонившись к стене, начал ковырять ноготь. — Ничего там нет.

— Думаю, это хороший знак, — произнес Дэниел и слегка удивленно посмотрел на него. — По крайней мере мы знаем: с ним не случилось ничего из ряда вон выходящего. Его не сбило машиной, его не увезли на «скорой» с приступом аппендицита. Он просто ушел куда-то по своим делам.

— Да, но куда? — спросил Джастин уже гораздо громче. — И что нам теперь прикажете делать? Без нас он домой не попадет. Мы что, должны бросить его здесь?

Дэниел бросил поверх голов взгляд вдоль коридора. В воздухе висел запах мокрого ковра. Где-то за поворотом раздался пронзительный девичий визг. Наша троица — Эбби, Джастин и я — дружно вздрогнула, но в следующее мгновение стало ясно, что девица лишь изображает испуг, потому что визг был частью флирта и за ним последовало игривое ворчание. Дэниел стоял, закусив губу, и, казалось, ничего не замечал.

Спустя какое-то время он вздохнул и произнес, слегка покачав головой:

— Ох уж этот Раф. Что ни говори, а придется оставить его здесь. Если захочет вернуться домой, пусть позвонит кому-то из вас или возьмет такси.

— До Гленскехи? Я не намерен ради него лишний раз тащиться в город лишь потому, что он ведет себя как последний идиот…

— Думаю, при желании он найдет способ, — отмахнулся Дэниел, поправляя выбившийся из папки лист. — А нам пора домой.

Обед — вернее, то, что должно было считаться обедом: куриные котлеты из морозильника, рис и миска с фруктами на середине стола — подходил к концу, а Раф так и не позвонил. Телефон он снова включил, но все наши звонки переключал на голосовую почту.

— Совсем не в его духе, — с тревогой заметил Джастин. Сам того не замечая, он скреб ногтем большого пальца рисунок по краю тарелки.

— Еще как в его! — возразила Эбби. — Пошел выпить и снял девицу. Можно подумать, с ним такого раньше не случалось! В последний раз он отсутствовал два дня.

— То совсем другое дело. А ты почему киваешь? — набросился на меня Джастин. — Можно подумать, ты что-то помнишь. Тебя с нами вообще тогда еще не было.

Я тотчас ощутила прилив адреналина, но, слава Богу, никто ничего не заметил. Все были сосредоточены на Рафе.

— Я киваю, потому что слышала об этом. Есть такая вещь, называется общение. Очень даже полезная, так что настоятельно тебе рекомендую попробовать…

Все присутствующие были не в лучшем настроении, в том числе и я. Нельзя сказать, чтобы я слишком переживала по поводу Рафа. Но факт оставался фактом: то, что его с нами не было, настораживало, как, впрочем, и то, что я не могла с уверенностью сказать, имело это отношение к нашему расследованию или же просто его отсутствие нарушило равновесие в нашей компании, внесло некий дисбаланс.

— И что в том деле было другого? — поинтересовалась у Джастина Эбби.

Тот пожал плечами:

— Тогда мы вместе не жили.

— И?.. Теперь у него еще больше причин где-то пропадать. Что ему делать, если вдруг захочется кого-то закадрить? Привести девицу сюда?

— Он должен был нам позвонить. Или на крайний случай оставить записку.

— И что он должен был в ней написать? — поинтересовалась я. В этот момент я была занята тем, что резала на кусочки персик. — «Привет, друзья мои, мне тут захотелось потрахаться. Дам знать о себе завтра или сегодня ближе к вечеру, если у меня не встанет, или часа в три утра, если девица окажется так себе телка…»

— Попрошу без вульгарностей! — оборвал меня Джастин. — Прошу тебя, ради всего святого, что ты ковыряешься со своим персиком, лучше ешь его!

— При чем здесь вульгарность? Я просто сказала, что могло быть в его записке. А что касается еды, то когда захочу, тогда и съем. Я ведь не указываю тебе, что, как и когда есть.

— Думаю, нам следует обратиться в полицию.

— Нет, — подал голос Дэниел, постукивая по тыльной стороне запястья сигаретой. — На данном этапе ничего хорошего это нам не даст. Обычно, если кто-то пропал, полиция ждет какое-то время — как минимум двадцать четыре часа, если не ошибаюсь, а может, даже больше. До этого объявить кого-то пропавшим без вести невозможно. К тому же Раф человек взрослый и…

— Теоретически, — съязвила Эбби.

— …и имеет полное право провести ночь где ему вздумается.

— А если он натворит глупостей?

Джастин был готов разрыдаться.

— Одна из причин, почему я не любитель эвфемизмов, — произнес Дэниел, аккуратно положив погасшую спичку в пепельницу, — состоит в том, что они мешают нормальному общению. Нет, Раф действительно способен натворить уйму глупостей, однако за этой фразой может стоять все, что угодно. Ты, видимо, опасаешься, как бы он не наложил на себя руки, что лично я считаю крайне маловероятным.

Джастин ответил не сразу, потом заговорил, не поднимая глаз:

— Он когда-нибудь рассказывал тебе о том периоде своей жизни, когда ему было шестнадцать? Когда родители заставили его едва ли не в десятый раз сменить школу?

— Прошлое меня не интересует, — ответил Дэниел.

— Он не собирался сводить счеты с жизнью, — заметила Эбби. — Просто хотел, чтобы его тупоголовый папаша обратил на него внимание. Увы, ничего у него не вышло.

— Я сказал, прошлое меня не интересует.

— А я не о прошлом, я просто говорю, что сейчас все по-другому. Вы не заметили, что Раф изменился за последние пару месяцев? Вам не показалось, что он словно стал счастливее?

— Последние несколько месяцев, — буркнул Джастин. — Но не последние несколько недель.

— Это точно, — сказала Эбби, с хрустом разрезая яблоко на две половинки. — Последние несколько недель все мы были не в лучшей своей форме. И все равно нельзя сравнивать, как было тогда и как сейчас. Раф знает, что у него есть дом, знает, что есть люди, которым он небезразличен, ему нет причин причинять себе вред. Просто у него было нелегкое время, вот он и решил слегка оттянуться, приударить за какой-нибудь юбкой. Когда ему надоест это занятие, он вернется к нам.

— А если он… — Джастин не договорил. — Нет, не нравится мне все это, ой как не нравится! — негромко добавил он, глядя в тарелку.

— Нам тоже не нравится, — бодро проговорил Дэниел. — Для всех нас время было нелегкое. Нужно смириться, набраться терпения и по отношению к себе, и по отношению друг к другу. Только так мы можем вернуться к прежней жизни.

— Ты сказал нам: потерпите, и станет лучше. А лучше не становится. Дэниел, становится только хуже.

— Я имел в виду, — возразил Дэниел, — более длительный промежуток, нежели три недели. Если вы считаете это неразумным, тогда со всей откровенностью скажите мне.

— Удивляюсь тебе! Как ты можешь быть таким спокойным? — едва ли не сквозь слезы воскликнул Джастин. — Ведь речь идет о Рафе!

— Чем бы он ни занимался в данный момент, — произнес Дэниел, предусмотрительно отворачиваясь, чтобы не выдыхать табачный дым нам в лицо, — я не вижу, как можно чему-то помочь, если впасть в истерику.

— Я не впадаю в истерику. Это нормальная реакция нормальных людей, когда пропадают их друзья.

— Джастин, — негромко произнесла Эбби, — вот увидишь, все уладится.

Джастин ее не слушал.

— Ты не человек, а робот… Господи, Дэниел, ты мог бы хоть раз, всего один-единственный раз, сделать так, чтобы все увидели: мы тебе небезразличны. Или если не мы, то хотя бы что-то…

— Думается, у вас есть все причины полагать, — холодно ответил Дэниел, — что вы, и каждый в отдельности, и все вместе, мне далеко не безразличны, что я только и делаю, что забочусь о вас.

— Это ты так думаешь. А я нет. Какие такие причины? Лично у меня есть все причины полагать, что тебе на всех нас…

Эбби сделала небольшой жест — повернув ладонь вверх, она обвела рукой комнату и указала на сад за окном. Было в этом жесте, в том, как рука вновь бессильно легла на колени, нечто усталое, отрешенное.

— Верно, — согласился Джастин и отвалился к спинке стула. Свет падал на него под углом, еще резче обозначив впалые щеки и вертикальную складку между бровями, и на какое-то мгновение мне показалось, будто я вижу его лицо, каким оно будет лет через пятьдесят. — Конечно. Дом. Но посмотри сам, что мы имеем в конечном итоге.

И вновь молчание.

— Я никогда не утверждал, — заговорил наконец Дэниел, и в его голосе послышались незнакомые мне нотки, — будто наделен непогрешимостью. Единственное, что я всегда утверждал, и я не отказываюсь от своих слов: я делаю все, что в моих силах, чтобы нам пятерым жилось хорошо. Если вам кажется, что это получается у меня плохо, то, пожалуйста, можете поступать так, как вам заблагорассудится. Если полагаете, что нам не стоит жить вместе, что ж, я вас не держу. Если считаете, что следует заявить в полицию по поводу отсутствия Рафа, достаточно поднять телефонную трубку и набрать номер.

В ответ на его слова Джастин с несчастным видом пожал плечами и вновь уставился в тарелку. Дэниел курил, глядя в пространство перед собой. Эбби грызла яблоко. Я превратила свой персик в кашу. Никто больше не проронил ни слова.

— Все понятно, вы потеряли вашего дамского угодника, — произнес Фрэнк, когда я позвонила ему с моего дерева. Судя по всему, мы вдохновили его попробовать здоровую пищу, потому что в данный момент он ел что-то с косточками. Было слышно, как он тихонечко что-то плюет себе в ладонь или, может быть, не в ладонь, а куда-то еще. — Если его найдут мертвым, тогда, возможно, народ поверит в существование загадочного убийцы. Эх, были бы деньги, сделал бы ставки.

— Хватит придуриваться, Фрэнк, — сказала я.

Фрэнк рассмеялся.

— Выходит, ты за него не беспокоишься? Ты серьезно?

Я пожала плечами:

— Мне просто хотелось бы знать, где он сейчас. Вот и все.

— Я бы не советовал тебе особенно брать в голову, киска. Одна моя знакомая барышня пыталась выяснить, где однажды вечером обретался ее дружок Мартин, и по ошибке набрала номер Рафа. К сожалению, пока недоразумение не выяснилось, он не упомянул, где в тот момент находился, а шум на заднем плане был очень даже красноречивым. Так что Эбби права: ваш драгоценный Раф заглянул в паб, принял как следует и решил снять девчонку. Вот увидишь, он скоро вернется, цел и невредим, если не считать жестокого похмелья.

И все-таки Фрэнк забеспокоился. Причем настолько, что вытащил откуда-то бабенку с томным голоском и заставил ее звонить. Возможно, одного Нейлора ему было маловато, чтобы насолить Сэму. А может, он с самого начала серьезно его подозревал. Я подтянула ноги выше на ветке.

— Отлично, — сказала я. — Приятно было услышать.

— С чего это у тебя сегодня голос как у дохлой кошки?

— Из-за ребят. Они все жутко расстроены, — ответила я. Слава Богу, Фрэнку не видно в данный момент мое лицо. От усталости я была готова в любой момент рухнуть с дерева, а потому покрепче уцепилась за ветку. — Что бы ни было тому причиной — то ли они все еще переживают из-за меня, то ли из-за чего-то другого, о чем дружно умалчивают, — но впечатление такое, что у них там сплошной раздрай.

Фрэнк ответил не сразу.

— Я знаю, киска, ты сумела найти к ним подход. И это здорово. И хотя лично мне они сами и их чувства до лампочки, я не возражаю, если ты принимаешь все близко к сердцу. Лишь бы не мешало делу. Но запомни — они тебе не друзья-приятели. Их проблемы не твои проблемы, они твой шанс раскрыть преступление.

— Понимаю, — промямлила я. — Но видеть все это действительно тяжело.

— Что же, толика сочувствия не повредит. — с набитым ртом бодро отозвался Фрэнк. — Главное — не увлекаться. Кстати, у меня есть кое-что, что заставит тебя забыть про их печали. Твой Раф не единственный, кто пропал.

— Что ты сказал?

Фрэнк выплюнул косточки.

— Я тут намеревался взять на крючок Нейлора. Понаблюдать за ним со стороны. Посмотреть, чем он занимается, с кем водит дружбу, ну и все такое прочее. Чтобы тебе было над чем поразмышлять на досуге. Все оказалось не так-то просто. Сегодня он на работу не явился. Родители не видели его со вчерашнего вечера, и оба в один голос утверждают, что это на него не похоже. Отец его в инвалидной коляске. Их любящий сын мог свалить все заботы по уходу за инвалидом на мать. Твой Сэмми и еще парочка наших людей день и ночь следят за их домом. Мы также подключили к делу Бирна и Догерти. Кто знает, что выплывет наружу?

— Не думаю, чтобы он уехал далеко, — ответила я. — Вряд ли парень покинет Гленскехи, если его только насильно не уволокут отсюда. Вот увидишь, он скоро объявится.

— Я тоже так считаю. А что касается ножевых ранений, это еще ни о чем не говорит. Неправда, будто в бега пускаются только преступники. Но есть одна вещь, которую я знаю доподлинно. Что бы ни заставило его дать деру из деревни, только не страх. Скажи, он произвел на тебя впечатление пугливого человека?

— Нет, — ответила я. — Ни на секунду. Другое дело, что он был в ярости.

— Вот и я того же мнения. На допросе он был готов лопнуть от злости. Я потом пронаблюдал за ним, когда он выходил из участка. Так вот, не успел Нейлор сделать и пары шагов от двери, как обернулся и в сердцах сплюнул. Скажу тебе честно, Кэсси, мы здорово его достали, да и характер у него не подарок. Так что, возможно, ты права: далеко он уйти не мог. Трудно сказать, куда Нейлор запропастился, но он явно не желает, чтобы мы за ним следили. С другой стороны, вполне может статься, что ему есть что скрывать. Так что будь начеку.

Как будто я сама этого не знаю. По пути домой я старалась шагать по середине дороги с пистолетом в руке. Я засунула его за пояс, лишь когда за мной захлопнулась задняя калитка и я снова оказалась в саду. Из освещенных окон дома на лужайку пролегли яркие полосы света.

Сэму я звонить не стала. И не потому, что забыла. Не знаю, ответил бы он мне. Но даже если бы и ответил, я точно не знаю, что мы сказали бы друг другу.

Глава 17

На следующее утро, около одиннадцати часов, Раф объявился в библиотеке — пальто криво застегнуто не на те пуговицы, рюкзак легкомысленно повис на руке. От него несло табачным дымом, на ногах он стоял нетвердо.

— Привет! — произнес Раф, глядя на нашу компанию и слегка покачиваясь. — Слышите, всем привет!

— Где ты был? — прошипел Дэниел.

Он почти не скрывал, что чертовски зол. Думаю, он переволновался из-за этого поганца больше, чем был готов признать.

— В самых разных местах, — ответил Раф. — То там, то здесь. А вы без меня как?

— Мы решили, с тобой что-то случилось, — ответил Джастин надтреснутым шепотом, из которого затем наружу прорвался его истинный голос. — Почему ты нам не позвонил? Или хотя бы не прислал сообщение?

Раф обернулся в его сторону.

— Потому что у меня были дела, вот почему, — ответил он после секундной паузы. — К тому же не было настроения кому-то звонить.

В нашу сторону, оторвав глаза от томов по философии, обернулся один из самозваных Блюстителей Тишины и злобно шикнул:

— Нельзя ли потише?

— Ты не мог подождать? — холодно заметила Эбби. — Выбрать другой день, если тебе вдруг приспичило поохотиться за бабами. Уж это, я думаю, ты мог и сам понять.

Раф покачнулся на пятках и презрительно посмотрел на нее.

— Пошла ты знаешь куда?! — нарочито громко произнес он. — Я сам себе хозяин, и сам решаю, что и когда мне делать!

— Не смей разговаривать с ней таким тоном! — приструнил его Дэниел.

Похоже, он тоже не собирался переходить на шепот. Блюстители Тишины дружно шикнули:

— Тише!

— Сядь и давай поговорим. — Я потянула Рафа за рукав.

— Лекси, — произнес он, пытаясь взять меня в фокус. Глаза его были налиты кровью, волосы всклокочены. — Мне не следовало оставлять тебя одну.

— Со мной все в порядке, — ответила я. — Можешь за меня не переживать. Лучше садись ко мне и расскажи, где пропадал всю ночь.

Он протянул руку и провел пальцами по моей щеке, шее, а потом и ниже, к вырезу блузки. От меня не скрылось, как у Эбби глаза полезли на лоб, а Джастин поспешил сделать вид, будто нашел что-то интересное в книге.

— Боже, какая ты красивая, — произнес Раф. — Хотя на самом деле ты не такая уж нежная и беззащитная. Иногда мне кажется, что мы все не такие, какими кажемся внешне.

Один из Блюстителей Тишины откопал Аттилу — а это, как известно, самый упертый охранник во всей Вселенной. Не иначе как пошел в охранники в надежде, что при случае можно размозжить череп распоясавшемуся хулигану, но поскольку таковых на территории колледжа раз-два и обчелся, он ловит кайф от того, что доводит до слез первокурсников.

— Этот парень тебе мешает? — спросил он у меня.

Вышибала пытался задавить Рафа своим ростом, но, увы, тот тоже был не из коротышек.

Перед ним моментально выросла стена: Дэниел, Эбби и Джастин тотчас вскочили с мест, хотя и постарались принять небрежно-равнодушный вид. Даже Раф выпрямился и моментально убрал от меня руку. Более того — прямо на глазах протрезвел.

— Все в порядке, — сказала Эбби.

— Я не тебя спросил, — огрызнулся Аттила. — Ты знаешь этого типа?

Вопрос он задал уже мне. В ответ я одарила его ангельской улыбкой и сказала:

— Вообще-то это мой муж. Сначала я хотела, чтобы меня избавили от его общества, но потом передумала. И теперь мы с ним собираемся потрахаться в женском туалете.

Раф хихикнул.

— Ребят не пускают в женские туалеты, — грозно произнес Аттила. — И вы мешаете людям работать.

— Что верно, то верно, — согласился Дэниел. Он поднялся с места, взял Рафа за плечо — со стороны могло показаться, что легонько, но мне было видно, с какой силой впились его пальцы. — Мы уже уходим. Вся наша компания.

— Отпусти! — огрызнулся Раф и попытался стряхнуть его руку.

Дэниел быстро выпроводил его вон — мимо Аттилы, мимо книжных полок. Он ни разу не обернулся проверить, идем ли мы следом.

В общем, мы собрали наши вещи и под грозные наставления Аттилы в срочном порядке покинули библиотеку. Рафа с Дэниелом мы нашли в фойе. Дэниел крутил на пальце ключи от машины, Раф стоял, прислонившись к колонне, и дулся.

— Поздравляю, — сказала ему Эбби. — Отлично сработано. Высший пилотаж.

— Не заводись.

— И что нам теперь делать? — спросил Джастин у Дэниела. Он тащил не только свои вещи, но и его. Вид у него был испуганный. — Не можем мы просто так взять и уйти.

— Это почему же?

Воцарилось короткое молчание. Распорядок дня настолько вошел в нашу плоть и кровь, что, как мне кажется, мы перестали думать о том, что это никакой не закон природы и что при желании ничто не мешает нам его нарушить.

— А что ты предлагаешь? — спросила я.

Дэниел подбросил и поймал ключи.

— Едем домой. Будем красить гостиную, — сказал он. — Мы и без того слишком много времени проводим в библиотеке. Немного работы по дому пойдет нам только на пользу.

Человеку со стороны его слова показались бы довольно странными. Я буквально слышала в своей голове голос Фрэнка: «Господи, да они там все как реактивные. Как ты только выдерживаешь?» Все согласно кивнули, а секунду спустя и Раф. Я уже заметила, что дом был для них тихой гаванью: стоило случиться чему-то неприятному, как разговор моментально заходил о том, что надо что-то починить, переставить на новое место, и все тотчас успокаивались. Когда в доме будет наведен окончательный порядок, нас всех ждут крупные проблемы — нечего будет ремонтировать, негде наводить блеск. И куда тогда прикажете девать энергию?

В общем, идея сработала. Мебель обернули старыми простынями, открыли настежь окна, переоделись и под звуки регтайма на заднем плане принялись за работу. Казалось, будто дом прямо у нас на глазах раздувался словно довольный сытый кот. Дэниел прав: физический труд — великое дело. К тому времени как мы закончили, Раф порядком подрастерял кураж, если не сказать, что виновато поджал хвост. Эбби и Джастин успокоились и даже завели длинный спор о том, хорош или нет Скотт Джоплин. В общем, все мы слегка взбодрились.

— Кто первый в душ? — спросила я.

— Пусть идет Раф, — предложила Эбби. — Каждому по потребностям.

Раф в ответ скорчил гримасу. Мы растянулись на простынях, любуясь творением собственных рук. Сил подняться с места у нас уже не было.

— Как только стены высохнут, — сказал Дэниел, — нужно решить, будем мы на них что-то вешать или нет.

— В пустой комнате наверху я видела старые оловянные вывески, — откликнулась на его вопрос Эбби.

— Что-то мне не слишком катит жить в пабе восьмидесятых годов, — возразил Раф. Он либо уже окончательно протрезвел, либо мы все, как токсикоманы, надышались краской и потому не замечали перегара. — Неужели здесь нет картин или чего-то в этом роде?

— Те, что остались, просто ужасны, — ответил Дэниел.

Он сидел, прислонившись к краю дивана, в своей старой рубашке в клетку. Вид у Дэниела был довольный и счастливый, даже счастливее, чем когда бы то ни было.

— Пейзаж с оленем и гончими или что-то типа того, причем весьма и весьма плохонький. Не иначе как претензия на художество со стороны какой-нибудь прапрабабки.

— Зачем так жестоко? — укоризненно сказала Эбби. — Главное, что человек вложил в произведение душу. А художественные достоинства здесь ни при чем.

— Давайте воспользуемся старыми газетами, — предложила я.

Я лежала на спине посередине комнаты и дрыгала в воздухе ногами, разглядывая свежие пятна краски на рабочем комбинезоне Лекси.

— Возьмем самые старые, со статьей о пятерых близнецах семьи Дион и рекламой той самой штуки, от которой якобы набирают вес. Вырезки можно развешать по стенам, предварительно покрыв лаком, как фотки на двери в комнате Джастина.

— Но ведь это моя спальня, — возразил он. — Гостиной полагается быть элегантной. Производить впечатление. А ты говоришь — реклама!

— Знаете, — неожиданно встрял в наш разговор Раф и приподнялся на локте. — Я понимаю, что должен перед вами извиниться. Мне не следовало пропадать, тем более не поставив в известность, где я. У меня есть лишь одно оправдание, да и то не убедительное. Я сильно разозлился из-за того парня. Ведь, согласитесь, он легко отделался. Прошу меня простить.

В эту минуту он был просто душка, наш Раф. Он, стоит ему захотеть, большой мастер подобных штучек. Очарует кого угодно, сами не заметите. Дэниел ответил на его слова серьезным кивком.

— Ты идиот, — сказала я, — но мы все равно тебя любим.

— С тобой все в порядке? — спросила Эбби и потянулась взять с ломберного столика сигареты. — Знаешь, мне совсем не нравится, когда кто-то пропадает непонятно где.

— Мне вот какой вопрос не дает покоя, — сказал Раф. — Уж не нанял ли его Нед, чтобы запугать нас?

На какое-то мгновение воцарилась абсолютная тишина. Рука Эбби застыла в воздухе, наполовину вытащив сигарету из пачки. Джастин попытался привстать, но так и замер полусидя.

Дэниел фыркнул.

— Лично я сомневаюсь, что у Неда хватит на это мозгов, — язвительно заметил он.

Я открыла было рот, чтобы спросить: «А кто такой Нед?» — и тотчас поспешила закрыть его. Не потому, что мне по идее полагалось это знать, а потому, что я знала. Ну как я раньше не подумала! Глупая курица! От злости я была готова отшлепать саму себя. У Фрэда есть дурацкая привычка. Если ему кто-то не нравится, он начинает называть этого человека исключительно уменьшительным именем — Дэнни, Сэмми. Я по глупости и подумать не могла, что он мог положить глаз не на того парня. Мои друзья говорили о Тугодуме Эдди. Том самом, что поздно ночью бродил по сельским дорогам — якобы кого-то искал — и утверждал, что не видел Лекси в глаза. Он и был Н. Я готова была поклясться, что Фрэнку слышно в микрофон, как бешено стучит мое сердце.

— Может, и нет, — согласился Раф и, откинувшись на локтях, обвел взглядом стены. — Когда закончим с ремонтом, надо будет пригласить его в гости.

— Только через мой труп, — возразила Эбби, и я услышала нервозные нотки в ее голосе. — Нам нечего водить с ним дружбу. Мы уже водили.

— И через мой тоже, — поддакнул Джастин. — Этот парень тот еще лицемер. Всю ночь напролет хлестал пиво, и, разумеется, у него началась отрыжка. Он почему-то решил, что это смешно, и всякий раз ржал как идиот. А его занудные рассуждения о встроенных кухнях, о налоговых каникулах, о… толком не помню, что он еще там нес… Думаю, одного раза достаточно. Даже более чем.

— Вы, ребята, совсем бессердечные, — заявил Раф. — Нед обожает этот дом. Он так и сказал судье. Почему бы нам не пригласить его хотя бы разок — пусть убедится, что старая развалюха попала в хорошие руки. Эй, дайте-ка мне закурить.

— У Неда есть мечта, — резко произнес Дэниел, — шикарные апартаменты на просторном участке с возможностью дальнейшего строительства. Увидит он это только через мой труп.

При его словах Джастин дернулся, хотя и попытался это скрыть: потянулся за пепельницей и подтолкнул ее Эбби. И вновь молчание, острое как лезвие бритвы. Эбби закурила сигарету, потушила спичку и бросила Рафу пачку, которую тот поймал одной рукой. Все сидели, глядя куда-то в пространство и не желая посмотреть друг другу в глаза. В окно по ошибке залетел шмель и повис над роялем в косых лучах солнца; повисел-повисел и вновь вылетел на улицу.

Меня так и подмывало что-то сказать — в конце концов, моя работа в том и состояла, чтобы сглаживать такие моменты. Увы, внутреннее чутье подсказывало: мы забрели в коварную трясину, и один неверный шаг может мне дорого стоить. Нед все больше и больше казался мне тем, кого мы ищем, даже если на данный момент я понятия не имела, при чем здесь шикарные апартаменты. Но одно я знала точно: что бы ни происходило здесь, в этих стенах, все гораздо сложнее и страшнее, нежели могло показаться со стороны.

Эбби проницательными серыми глазами наблюдала за мной сквозь сигаретный дымок. Я тоже бросила в ее сторону страдальческий взгляд, что, впрочем, не стоило мне особых усилий. Спустя мгновение она потянулась за пепельницей и сказала:

— Если нет ничего приличного, что можно было бы повесить на стены, почему бы не попробовать что-то другое? Раф, если мы найдем фотографии тех старых росписей, как думаешь, сможем мы сами сотворить что-то на них похожее?

Раф лишь пожал плечами. Потихоньку на его лицо возвращалось воинственное выражение: мол, нечего на меня наезжать. И вновь нас словно окутало темным наэлектризованным облаком.

Впрочем, молчание меня устраивало. Мысли судорожно крутились в голове — и вовсе не потому, что Лекси по какой-то причине зависала с главным супостатом. Было ясно — имя Неда здесь табу. За три недели моего пребывания здесь оно не прозвучало ни разу, а когда прозвучало, все задергались. Интересно, с чего бы это? Ведь в конечном итоге он проиграл. Дом принадлежит Дэниелу, как решили и дядюшка Саймон, и судья. По идее имя Неда должно было вызвать совсем иную реакцию — смешки и пару-тройку язвительных замечаний. Я была готова продать свою почку, лишь бы выяснить, какие делишки все-таки творятся вокруг меня. Увы, я понимала: задавать в такой ситуации вопросы — себе дороже. Лучше попридержать язык.

Как оказалось, в том не было необходимости. Мысли Фрэнка — не могу сказать, что я была от этого в особом восторге, — работали в том же направлении, что и мои, причем гораздо быстрее.

Я пошла прогуляться как можно раньше. Темное облако в гостиной так и не рассеялось, скорее наоборот, сгустилось еще сильнее. Дэниела было лучше не трогать. Джастин, Эбби и я пытались о чем-то болтать, а вот Раф сидел темнее этой самой тучи. Дэниел тоже ушел в себя и на все вопросы отвечал односложно. Мне в срочном порядке требовалось уйти из дома и все хорошенько взвесить.

Лекси встречалась с Недом по крайней мере трижды, причем пускалась ради этого во все тяжкие. Четыре главных мотива — похоть, алчность, ненависть и любовь. При слове «похоть» у меня тотчас включился рвотный рефлекс. Чем больше я узнавала о Неде, тем больше проникалась уверенностью, что Лекси не стала бы иметь с ним ничего общего. Алчность — кто знает… Лекси нуждалась в деньгах, и богатый ухажер вроде Неда был в своем роде куда предпочтительнее Джона Нейлора, вынужденного за гроши перелопачивать на ферме навоз. Вдруг у нее была назначена с Недом встреча — обсудить, какие безделушки из Уайтторн-Хауса он хотел бы иметь и сколько готов за них заплатить, — а потом что-то пошло наперекосяк?..

Это была странная ночь: необъятная, темная, ветреная. Среди холмов завывал ветер, на небе звездная россыпь, луны не видно. Я засунула пистолет за пояс, залезла на свое дерево и просидела там какое-то время, всматриваясь в темные заросли кустарника прямо подо мной, прислушиваясь к каждому подозрительному звуку. А еще я думала, не позвонить ли Сэму.

И в конечном итоге позвонила Фрэнку.

— Нейлор еще не объявился, — заявил он. И никакого «привет», никакого «здравствуй». — Ну что, небось на дежурстве?

— Где ж еще, — ответила я. — Пока что никаких признаков его возвращения.

— Это точно.

Я уловила в голосе Фрэнка рассеянные нотки, что тотчас подсказало мне: его мысли так же заняты сейчас кем-то другим.

— Отлично. А у меня есть нечто такое, что, возможно, тебя заинтересует. Надеюсь, ты в курсе, что твои новые друзья грызлись сегодня по поводу кузена Эдди и его квартир.

На какое-то мгновение меня словно ударило током, потом я вспомнила: Фрэнк пока ничего не знает про загадочного Н.

— Угу, — ответила я. — По-моему, этот Эдди для нас находка.

— Еще бы! Классический образец имбецила-яппи. Готов поспорить, его волнуют лишь две вещи — размер члена и счет в банке.

— То есть ты думаешь, Раф прав в своем предположении, что это он нанял Нейлора?

— Ничего подобного! Эдди не якшается с плебеями. Видела бы ты его физиономию, когда он услышал мой акцент. Наверное, испугался, что я сейчас приставлю к его горлу нож и потребую бумажник. Но сегодняшний день навел меня на кое-какие мысли. Помнишь, ты как-то раз сказала, что эти четверо слегка свихнулись по поводу дома? Уж как-то странно они к нему привязаны.

— Ну да, говорила. — На самом деле эти слова уже вылетели у меня из памяти. — Думаю, я слегка хватила через край. Просто когда вложишь во что-то столько труда, невольно прикипаешь душой, тем более к такому симпатичному дому.

— Симпатичный, не спорю, — ответил Фрэнк. В его тоне мне послышалось нечто такое, что тотчас заставило насторожиться — резкие, сардонические нотки. — В общем, вот что я тебе скажу. Сегодня мне стало скучно — Нейлора до сих пор где-то носит нелегкая, а что касается нашей Лекси-Мэй-Рут-Княжны-Анастасии, или как ее там, здесь вообще полный тупик. На сегодняшний день я перебрал четырнадцать стран и теперь склоняюсь к мысли, что в 1997 году она была выращена в пробирке каким-то безумным ученым. Так вот, чтобы продемонстрировать доверие к моей милой Кэсси и ее чутью, я позвонил корешу из Бюро регистрации земельной собственности и поинтересовался насчет Уайтторн-Хауса. Скажи, киска, кто тебя любит?

— Ты, конечно, — ответила я. У Фрэнка есть знакомства в самых невообразимых местах — «мой кореш в доках», «мой кореш в Совете округа», «мой кореш — владелец порнолавки». Когда мы только-только придумали нашу Лекси, «кореш из Бюро записи актов гражданского состояния» выдал ей свидетельство о рождении на случай, если кому-то захочется проверить, а была ли такая вообще. А «кореш — владелец фургона» помог мне перевезти вещи в ее однокомнатную квартирку. Какие ответные услуги предполагались в каждом таком случае — я предпочитаю не знать. — И что?

— Помнишь, ты как-то раз сказала, что они ведут себя так, будто дом принадлежит им всем?

— Ну да, вроде бы.

— Так вот, киска, ты на все сто процентов права. Так оно и есть. Значит, и тебе тоже.

— Фрэнк, прекрати придуриваться. У меня твои шуточки уже знаешь где сидят. — Мое сердце билось медленно, но сильно. Ветер прошелестел листьями живой изгороди. Нет, это явно неспроста. — Скажи сразу, к чему ты клонишь.

— Завещание дядюшки Саймона официально вступило в силу, и с десятого сентября Дэниел стал законным владельцем дома. А пятнадцатого декабря право собственности было передано пяти лицам — Рафаэлу Хайленду, Александре Мэдисон, Джастину Мэннерингу, Дэниелу Марчу и Абигайл Стоун. Счастливого Рождества!

Первым делом меня ошеломило даже не само известие, а его дерзость. Каким же доверием нужно обладать, чтобы вложить свое будущее в откровенных иждивенцев. И никаких полумер — взять и одним махом сознательно передать все, что у тебя имеется, в руки тех, кто тебе дорог больше всего. Я представила себе Дэниела за столом: вот он сидит, широкоплечий, в белой накрахмаленной рубашке, быстрым и точным движением перелистывает страницы; затем Эбби в махровом халате, как она на кухне переворачивает ломтики бекона; Джастина, как он, жутко фальшивя, поет по утрам, вылезая из постели Рафа — вот он растянулся на траве и щурится, глядя на солнце. Меня не отпускало странное чувство. Раньше, бывало, я им завидовала. Сейчас это была не зависть, а что-то другое, едва ли не благоговейный трепет.

И вдруг бац! — все встало на свои места. Н. Билеты на самолет. Через мой труп. Пусть даже не мечтает. Все это время я словно играла с музыкальными шкатулками и оловянными солдатиками, пытаясь вычислить, чего стоит заурядный альбом с семейными фотографиями. Я полагала, что ей нечего продавать.

Что, если она вела с Недом тайные переговоры, а остальные что-то заподозрили? Вот это облом! Неудивительно, что одно его имя превратило комнату в Северный полюс. Я сидела ни жива ни мертва.

Фрэнку, наоборот, не сиделось на месте. Мне было слышно, как он взад-вперед расхаживает по комнате.

— На одни только бумажки требуется несколько месяцев. Думаю, наш Дэнни начал их оформлять в самый первый день, как только получил ключи. Я знаю, ты любишь этих ребят. И все же, согласись, здесь явно что-то нечисто. Дом тянет самое малое на пару миллионов. О чем, интересно, он думал? Что они всей своей счастливой коммуной собираются вечно жить под одной крышей? Впрочем, мало ли что он думал. Ты лучше скажи мне, какую дурь он курит?

Фрэнк явно принял новость близко к сердцу: как он мог прошляпить такое? Мы тут развернули крупномасштабную операцию, а какие-то студентики прошмыгнули мимо нашего носа.

— Да, все это довольно странно, — осторожно начала я. — И они сами тоже странные. Ты прав: чем дальше, тем запутаннее. Что, например, будет, если кто-то из них захочет жениться или выйти замуж? Впрочем, как ты сам только что сказал, они ребята молодые и вряд ли об этом задумываются.

— Например, наш крошка Джастин вообще никогда не женится, если только не будет изменений в законодательстве.

— Фрэнк, прошу тебя, без намеков. Тебе-то какое дело?

Ведь это еще ничего не значило, по крайней мере в отношении четверых обитателей дома. Скорее было похоже, что Лекси убил кто-то посторонний. Как, впрочем, не означало, что она вознамерилась продать свою долю. Допустим, у нее имелась договоренность с Недом, а потом она вдруг передумала, сказала, что берет свои слова назад, а может, вообще всю дорогу водила его за нос. Нарочно дразнила, в отместку за то, что он пытался прибрать к рукам дом. А ведь он, что называется, спал и видел, как это произойдет, и ему плевать было на деда.

Интересно, что бы сделал Нед, если бы лакомый кусок сам шел ему в руки и он уже представлял себя его владельцем, а Лекси неожиданно взяла и показала ему кукиш? Я пыталась выкинуть из головы дневник. Эти даты, первое упоминание Н. Буквально через несколько дней после недостающего фрагмента: трудночитаемые каракули, перо, которое буквально впивалось в бумагу, — все говорило о том, что намерения Лекси были самые серьезные. Да и вообще, разве такими вещами шутят?

— Итак, — произнес Фрэнк с ленивыми нотками в голосе, что на самом деле обычно не предвещает ничего хорошего, скорее наоборот. — Кажется, здесь нас ждет приличный улов.

— Вряд ли, — поспешила возразить я и, похоже, перестаралась. Правда, Фрэнк никак это не прокомментировал. — Нечего надеяться. Потому что где здесь мотив? Если бы все хотели продать свои доли, а она им мешала, это еще куда ни шло. Но они скорее позволят ржавыми щипцами выдрать себе все зубы до последнего, нежели расстанутся с домом. Ну что бы они выгадали, если бы убили ее?

— Стоит уйти со сцены одному, как его или, в данном случае, ее доля переходит оставшимся четверым. Вдруг кто-то посчитал, что четверть этого очаровательного особнячка куда привлекательнее, чем пятая его часть. Думаю, красавчика Дэнни можно сразу исключить — если он хотел заполучить себе все, зачем было с кем-то делиться. Но даже в таком случае у нас с тобой остается трио потенциальных злодеев.

Я поерзала, удобнее устраиваясь на дереве. Хотя, если признаться, я была жутка рада, что Фрэнк бьет не по той мишени и, что самое главное, сам того не замечает. Впрочем, последнее скорее меня огорчило.

— А зачем? Я сказала, никто не намерен ничего продавать. Наоборот, они хотят там жить. А этого им никто не запретит, независимо от доли, которой они владеют. Или, думаешь, один из них пришил ее лишь потому, что ему приглянулась ее спальня?

— Или ей. Эбби, конечно, милое создание, но я бы не стал исключать ее из нашего списка. А может, деньги здесь вообще ни при чем. Может статься, наша Лекси доконала кого-то из них своими бзиками. Не забывай, люди живут в одном доме, бок о бок, а это чревато. Я не исключаю вероятности того, что она спала с кем-нибудь из парней, и не мне тебе объяснять, какие последствия это могло иметь. Если снимаешь крышу над головой, не велика беда — можно наорать друг на друга, пустить слезу, собрать остальных и, если невмоготу, подыскать себе другое жилье. Но что, если вы совладельцы? Выкинуть ее на улицу они не могут. Можно, конечно, попробовать выкупить у нее долю, однако я сильно сомневаюсь, что им такое по карману…

— Все верно, — согласилась я, — с той единственной разницей, что я не заметила отрицательного к себе отношения со стороны ни одного из них. Раф поначалу на меня дулся — якобы я не поняла, как они все из-за меня переживали, — но это, пожалуй, и все. Если бы Лекси кого-то так достала, что он решился на убийство, я тотчас бы заметила. Нет, Фрэнк, все они любят друг друга. Странная компания, но им самим она нравится именно такой.

— Тогда почему они скрывают, что совместно владеют домом? Зачем эти тайны мадридского двора, если нечего скрывать?

— Ничего они не скрывали. А не сказали лишь потому, что их никто не спрашивал. На их месте, даже будь ты чист как младенец, стал бы ты сам говорить легавым что-то такое, чего от тебя не требуется? Стал бы вообще часами отвечать на вопросы, как отвечали они?

— Знаешь, как ты сейчас рассуждаешь? — спросил Фрэнк, помолчав пару секунд. Похоже, он прекратил расхаживать из угла в угол. — Ты рассуждаешь как адвокат.

Я повернулась лицом в другую сторону и, перебросив ноги, уперлась ими в новую ветку.

— Будет тебе, Фрэнк! Я рассуждаю как детектив. А у тебя, похоже, завелись навязчивые идеи. Если лично тебе не нравятся эти четверо, что ж, твое право. Если тебе кажется, что с ними что-то нечисто, это тоже твое право. Не думай только, будто все, что тебе удалось раскопать, автоматически становится уликой против них.

— Не тебе, киска, сомневаться в объективности моих рассуждений, — возразил Фрэнк.

В его голос вновь вернулись ленивые нотки, отчего я еще плотнее прижалась к стволу спиной.

— И как это понимать?

— Так, что я сторонний наблюдатель и смотрю на вещи под несколько другим углом, в то время как ты по уши увязла в полевой операции, о чем я и спешу тебе напомнить. Это также значит, что всему есть свои границы, в том числе и восторгам по поводу того, какие они, мол, душки. Говорю тебе, твои ахи и охи до добра не доведут.

— Фрэнк, с чего ты сегодня так завелся? Мы ведь с самого начала исключили эту четверку из нашего списка. А два дня назад ты был готов упечь в каталажку Нейлора за то, что он якобы…

— И сейчас готов, и упеку, дай только найти мерзавца. Но я привык делать сразу несколько ставок. И я никого не исключаю, ни единой души, до тех самых пор, пока у меня не будет на то весомых оснований. В том числе и твоих четверых приятелей. Прошу об этом не забывать.

— Что ж, логично, — уступила я его доводам. — Пока Нейлор не объявится снова, я сосредоточусь на них.

— Вот-вот. И я тоже. И самое главное, Кэсси, будь осторожна. И не только за пределами дома, но и внутри. Поговорим завтра.

Он дал отбой.

Я же задумалась о четвертом мотиве: любовь. Неожиданно мне вспомнилось видео на телефоне — пикник на морском берегу предыдущим летом. Вся компания лежит на траве: попивают вино из пластиковых стаканчиков, едят клубнику, лениво спорят о том, раздута слава Элвиса или нет. Дэниел тогда пустился в длинный монолог о социокультурном контексте. Он был готов рассуждать до бесконечности, если бы Раф и Лекси не решили, что раздуто буквально все, кроме Элвиса и шоколада, и не принялись кидаться в него клубникой. Телефон с включенной камерой они пустили по рукам, так что видеоклипы были разрозненными и нечеткими.

Лекси лежит, положив голову на колени Джастину, а он тем временем засовывает ей за ухо маргаритку. Лекси и Эбби, спина к спине, сидят и дышат полной грудью, любуются морем, а ветер треплет обеим волосы. А вот другой кадр: Лекси смеется Дэниелу в лицо, вынимая из его волос божью коровку, вот она держит свою находку на ладони прямо над ним, а тот с улыбкой наклоняет голову. Я видела эти кадры такое количество раз, что они сделались частью моей памяти, словно я сама пережила эти удивительные моменты. Да, в тот день они лучились счастьем, все пятеро.

Их лица светились любовью. Простой и естественной, как хлеб. Они жили ею; она была их средой, в ней они чувствовали себя в своей стихии. Они дышали ею, словно то был воздух. Но Лекси вознамерилась разрушить сказочный мир. Она просто помешалась на этой идее. Ее каракули в записной книжке — тому доказательство. Внешне все было как прежде: вот она, хохоча, спускается с чердака, с ног до головы перепачканная пылью. Проживи она на две недели дольше, и ребята, проснувшись в одно прекрасное утро, обнаружили бы, что ее и след простыл. Ни записки, ни последнего «прощай»; никаких колебаний. Неожиданно в дальний уголок моего сознания проскользнула мысль, что Лекси Мэдисон была опасна, что под улыбчивой, солнечной внешностью таился темный омут. Возможно даже, что он никуда не исчез.

Я соскользнула со своего сука и, уцепившись руками за ветку, прыгнула вниз. С глухим стуком приземлившись на дорогу, засунула руки поглубже в карманы пальто и зашагала к дому. Во время ходьбы лучше думается. Ветер пытался сорвать с меня шапку, подгонял в спину, а в какой-то момент едва не сбил с ног.

Нужно поговорить с Недом, причем срочно. К сожалению, Лекси не оставила никаких инструкций на тот счет, как они связывались друг с другом. Только не по мобильнику — Сэм первым делом проверил все ее звонки. Никаких неопознанных номеров — ни входящих, ни исходящих. При помощи почтовых голубей? Оставляли друг другу записки в дупле? Обменивались дымовыми сигналами?

Времени у меня было в обрез. Фрэнк понятия не имел, что Лекси встречалась с Недом, равно как и о том, что она подумывала, а не послать ли к чертям собачьим всю эту идиллию. Внутренний голос подсказывал мне, что наверняка должна быть веская причина, почему мне не хотелось делиться с Фрэнком моей находкой — дневником Лекси. К тому же кто, как не он сам, говорил: внутреннее чутье работает гораздо быстрее мыслей. Другое дело, что смириться с таким Фрэнк не мог. Наоборот, вцепился в расследование мертвой хваткой и рано или поздно сделает аналогичное открытие. О Неде мне практически ничего не известно. Но и того, что было, достаточно, чтобы пригласить этого типа в комнату для допросов, где Фрэнк обработал бы его по полной программе. И минут через пять наш Нед выложил бы все как на духу. Нет, только не это — делиться своим открытием я не собиралась. Какие бы делишки ни обтяпывал Нед, желательно раскопать правду раньше Фрэнка.

И если я хотела назначить Неду встречу, причем так, чтобы другие ни о чем не догадались, как же мне это сделать?

Никаких мобильников. Сотовые телефоны регистрируют все звонки, на которые потом приходят счета на оплату. Лекси ни за что не стала бы разбрасывать по дому такие улики. Обычной телефонной линии в доме не было. В радиусе пары миль от дома телефонные автоматы отсутствовали. Теми, что в колледже, пользоваться было опасно. Можно, конечно, отпроситься в туалет — в таком случае удобнее всего воспользоваться таксофонами, установленными в здании гуманитарного корпуса. Однако забреди туда случайно кто-нибудь из оставшихся четверых, Лекси выдала бы себя с головой. А в ее ситуации такие проколы исключались. Зайти к нему домой — тоже исключено. По словам Фрэнка, Нед живет в Брэе, работает в Киллени, а это не ближний свет. Туда просто так не сходишь пешком, чтобы твоего отсутствия не заметили. Письма, как простые, так и электронные, также отпадали. Лекси ни за что ни оставила бы после себя улик.

— Живо признавайся! — негромко воскликнула я в пространство.

Было такое ощущение, будто дух ее витает где-то над моей тенью. Мне казалось, будто я вижу ее лицо: усмешку, лукавый огонек в глазах — мол, ничего тебе не скажу, даже не жди.

Где-то посередине пути мне почему-то подумалось о том, что отношения пятерки далеко не безоблачны. Да, вместе в колледж, вместе весь день в библиотеке. Перекур. В полдень с Эбби, в четыре часа с Рафом. Обед в час дня тоже вместе, вместе домой на ужин. Распорядок дня четкий и точный, как гавот, ни одной минуты на нечто такое, о чем бы не знали другие, ни единой минуты для себя, кроме…

Кроме как сейчас. Один-единственный час из двадцати четырех, именно в него я, как та заколдованная красавица из сказки, могла убежать от остальных, чтобы, пусть временно, стать полновластной хозяйкой собственной жизни. Будь я на месте Лекси и возникни у меня желание связаться с кем не положено, я бы использовала в этих целях свою вечернюю прогулку.

Только не «бы», а просто использовала. Вот уже несколько недель я использовала ее, чтобы позвонить Фрэнку, Сэму, чтобы уберечь мои секреты. Дорогу мне перебежала лиса и скрылась в кустах — тощая, если не костлявая, лишь глаза светятся в темноте. На мгновение мне сделалось не по себе. Я считала, что это моя собственная гениальная мысль, будто я самостоятельно делаю шаг за шагом, вслушиваюсь в тишину ночи. Только сейчас, когда я оглянулась и бросила взгляд на дорогу, до меня дошло: сама того не замечая, я все время ступала по следам Лекси.

— Ну и что? — спросила я вслух с вызовом в голосе. — Что с этого?

Ведь, собственно, ради чего Фрэнк поручил мне это задание — подобраться как можно ближе к жертве, примерить на себя ее маску и… Что я и делаю. И чуть-чуть страха не только не помешает делу, но скорее даже пойдет на пользу расследованию, тем более что речь идет об убийстве. Можно подумать, такие вещи — сплошные хи-хи да ха-ха. В последнее время я позволила себе расслабиться — чинные обеды при свечах, вышивание, пасьянсы. Не удивительно, что при первом соприкосновении с реальностью меня начинает бить мандраж.

Всего час на то, чтобы связаться с Недом. Но как?

Записки в дупле… Я едва не расхохоталась. Профессиональная деформация: вы прорабатываете самые невообразимые возможности, зато самые простые приходят в голову с великим опозданием. Чем выше ставки, как-то раз сказал мне Фрэнк, тем ниже, тем примитивнее технология. Хотите пригласить приятеля на чашку кофе? Нет ничего проще, можно ему сбросить эсэмэску или электронное письмишко. Если вам кажется, что на хвост сели легавые или типа того, вы непременно вывесите для связного на бельевой веревке синее полотенце. Для Лекси дни начали последний отсчет, ее уже начинало мутить по утрам, что трудно скрыть, ставки были предельно высоки — жизнь или смерть, никак не меньше.

Нед жил в Брэе, в пятнадцати минутах езды на машине, — правда, при условии, что вы сели за руль не в час пик. Думается, первый раз она рискнула позвонить ему из колледжа. Если ей что и было нужно, то надежный тайник где-нибудь по соседству с дорогой, чтобы обмениваться посланиями примерно раз в пару дней. По всей вероятности, я прошла мимо него минимум десяток раз.

И вновь мерцание, заметное лишь краем глаза, что-то вроде мимолетной усмешки — была и нет.

В сторожке? Ребята из бюро досконально прочесали эту развалюху, проверили буквально каждый квадратный сантиметр на отпечатки пальцев и ничего не нашли. Нед не оставлял машину поблизости от домика в ночь, когда я шла по его следам. У Неда навороченный внедорожник. Наверняка он припарковался бы как можно ближе к тайнику. На главной Ратовенской дороге, подальше от всяких поворотов. Там, где широкие обочины, высокая трава, заросли кустарника, темная дорога через гребень холма, дорожные столбики, старые и покосившиеся, словно крошечные могильные камни.

Сама не отдавая себе отчета, я повернула назад и со всех ног бросилась бежать. Остальные ждут меня буквально через несколько минут. Не хватало еще, чтобы они всполошились и бросились на розыски. Но и до завтрашнего вечера откладывать тоже не хотелось. Я не просто должна была уложиться в некий гипотетический и довольно растяжимый крайний срок. Я пыталась действовать наперекор рассуждениям Фрэнка, да и самой Лекси.

После узкого проселка обочина главной дороги показалась мне широкой и твердой, и еще какой-то незащищенной, открытой. Впрочем, сама дорога была пуста. Я вытащила фонарик, и в глаза тотчас бросились буквы на каменной плите — сильно поблекшие от времени и непогоды. Старомодным наклонным шрифтом было высечено: «Гленскехи, 1828 г.» Вокруг плиты на ветру, шелестя, колыхалась трава. Казалось, будто она что-то шепчет.

Я засунула фонарик под мышку и развела руками траву. Она была влажная и острая, невидимые колючки впивались в пальцы. У основания камня мелькнуло что-то красное.

Какое-то мгновение я не могла сообразить, что передо мной. Спрятанные среди травы, краски переливались яркими самоцветами. В свете фонарика стали видны крошечные фигурки — гладкий лошадиный бок, красный жакет, припудренные локоны, собачья голова, пес в прыжке. Затем рука коснулась влажной металлической поверхности, и фигуры, вздрогнув в последний раз, встали на свои места. Я рассмеялась, и смешок показался мне самой каким-то чужим. Портсигар, старый и проржавевший, возможно, украденный из загашника дядюшки Саймона. Сцена охоты была прорисована мастерски, в мельчайших деталях, — судя по всему, тончайшей кисточкой. Ребята из уголовного розыска прочесали местность вокруг сторожки в радиусе мили, не больше. Лекси перехитрила их, оставила находку мне.

Записка была на линованной бумаге, судя по всему, вырванной из блокнота. Почерк походил на почерк десятилетнего ребенка, и, похоже, Нед никак не мог решить для себя, что он строчит: то ли деловое письмо, то ли эсэмэску.

«Привет Лекси. Пытался 2жды перехватить тебя, 4тобы поговорить о нашем деле. Я все еще оч. оч. интересуюсь. Дай мне знать, как только сможешь. Тв. Нед».

Готова спорить на что угодно: в детстве Неда упекли учиться в какую-нибудь безумно дорогую частную школу. Что ж, похоже, его папаша выбросил денежки на ветер.

«Привет Лекси. Тв. Нед».

Она наверняка устроила бы Неду хороший нагоняй за то, что он бросил эту вещь валяться на земле, пусть и замаскированную. Я вынула зажигалку, шагнула на дорогу и подожгла записку. Когда та вспыхнула, я бросила бумажку на землю, дождалась, пока она полностью сгорит, и затоптала горстку золы каблуком. После чего взяла ручку и вырвала из блокнота лист.

Теперь почерк Лекси давался мне даже легче, нежели мой собственный.

«11 четверг — тогда и поговорим».

Обойдемся без мудреных приманок. Лекси и так все за меня сделала. Этот парень, можно сказать, уже на крючке. Портсигар, щелкнув, закрылся, и я вновь засунула его в густую траву. Я едва ли не кожей ощущала, как мои отпечатки пальцев аккуратно ложатся на отпечатки пальцев Лекси. Мои подошвы приминали траву точно в том месте, где когда-то ступали ее ноги.

Глава 18

Следующий день показался мне длиной с неделю. В гуманитарном корпусе было нечем дышать. В моей группе никто из студентов не мог усидеть спокойно, все постоянно ерзали и перешептывались. Последний семинар, а они не только не притронулись к материалу, но даже не пытались сделать вид, будто что-то учили. Впрочем, мне все было до лампочки. Не давала покоя одна-единственная мысль — Нед. Придет он или нет, а если придет, то что я ему скажу. Если нет, что мне предпринять дальше. И вообще, сколько продлится этот балаган, прежде чем Фрэнк нас застукает?

В тот вечер я точно знала, что рискую. Даже если я права в своем предположении, что встречались они в заброшенной сторожке, кто поручится, что Нед не забил на это дело, ведь с момента последней встречи прошел целый месяц. Кстати, на записке не было никакой даты, так что она могла пролежать в траве как минимум пару недель. Впрочем, если Нед из тех, кто просто так не отступится, все говорило против того, что он вовремя проверит содержимое тайника. Какая-то часть меня молила Бога, чтобы он его не проверял. Точнее, мне не терпелось услышать, что он скажет, но что бы я ни услышала, это тотчас дойдет до ушей Фрэнка.

Я вышла из дома рано, около половины десятого. Раф играл на пианино что-то бравурное из Бетховена, причем злоупотребляя правой педалью. Джастин, заткнув уши, пытался читать. С каждой минутой атмосфера накалялась и, похоже, грозила в любой момент вылиться в некрасивую сцену.

Это был мой третий визит в сторожку. Скажу честно, я была слегка зла на фермеров — поле ведь наверняка кому-то принадлежит, хотя хозяин, по всем признакам, не проявляет к нему особой привязанности. Ночь была тихая и ясная, ничто не шелохнется в радиусе нескольких миль — вокруг одни лишь залитые лунным светом поля и темные силуэты холмов на фоне звездного неба. Я забилась спиной в угол, откуда как на ладони было видно поле вместе с дорогой и где тени делали меня незаметной для любого, кто решил бы понаблюдать за домом, и приготовилась ждать.

И пусть шансы, что Нед придет на встречу, минимальны, оплошности с моей стороны недопустимы, ибо второй возможности не будет. Главное — сделать так, чтобы инициатива исходила от него, причем в ответ не просто на мои слова, а на то, каким тоном я их скажу. Что бы ни значила для него Лекси, я должна быть точно такой, как она. Если судить по тому, что мне о ней известно, Лекси умела принять любое обличье — и женщины-вамп, и этакой смелой Золушки, и загадочной Маты Хари. Что бы ни говорил Фрэнк об ущербных умственных способностях Неда, стоит ему различить фальшивую ноту, как даже этот тугодум заподозрит неладное. Оставалось одно: играть свою роль как можно тише и ждать от него подсказки.

Залитая лунным светом, дорога казалась белой и загадочной. Извиваясь, она бежала куда-то вниз по склону холма, теряясь меж живых изгородей. За несколько минут до одиннадцати я ощутила некую вибрацию, поначалу далеко-далеко, так что невозможно было определить, откуда она исходит. Этакое легкое биение по барабанной перепонке. И вновь тишина. Затем раздался хруст шагов по щебню дороги. Я забилась в самый угол, сжимая в одной руке фонарик, в другой — под свитером — пистолет.

Среди темных живых изгородей мелькнула светлая шевелюра. Что ж, похоже, Нед все-таки пришел.

Я отпустила рукоятку пистолета. Нед неуклюже перелез через каменную ограду, осмотрел брюки — не выпачкал ли, — отряхнулся и с выражением откровенного отвращения на лице двинулся через поле. Я подождала, пока он войдет внутрь, и лишь затем включила фонарик.

— О Боже! — воскликнул он испуганно и вскинул руки, загораживая от яркого света глаза. — Ты что, решила лишить меня зрения?

Мне хватило считанных мгновений, чтобы узнать про Неда все, что требовалось. Если я в свое время жутко распсиховалась по поводу того, что у меня, оказывается, имелся двойник, то у Неда двойников пруд пруди на каждом углу в Дублине. Он был точно таким, как и все ему подобные особи мужского пола. Честное слово, случись мне встретиться с ним нос к носу на улице, я бы его не узнала — стандартная модная стрижка, стандартная смазливая внешность, стандартное телосложение игрока в регби, стандартный жутко дорогой прикид. Я с первого взгляда могла бы поведать вам историю всей его жизни. Зато опознать такого — задачка не из простых, эти яппи словно из инкубатора.

Не знаю, кем прикидывалась с разговорах с ним Лекси, но я готова была поклясться, что у Неда имелся стандартный набор требований к прекрасному полу: скорее смазливая, чем красивая, без чувства юмора, не слишком умная и в меру стервозная. Позор мне за то, что нет у меня загара из солярия.

— О Господи! — воскликнула я, имитируя его раздраженную интонацию с тем же акцентом, какой недавно пустила в ход для того, чтобы выманить из кустов Нейлора. — Только без обмороков. Это всего лишь фонарик.

Нельзя сказать, что наш разговор начался на мажорной ноте, но в принципе меня это устраивало. В некоторых социальных кругах хорошие манеры порой истолковываются как признак слабости.

— Куда ты слиняла? — потребовал ответа Нед. — Я оставлял тебе записки практически каждый день. Можно подумать, мне больше нечем заняться, как таскаться в ваше гребаное болото.

Если Лекси трахалась с этим убожеством, то я, пожалуй, вернусь в морг и сама пырну ее еще пару раз. Я закатила глаза.

— Ты что, не в курсе? Меня тут пырнули ножом. А потом я валялась в коме.

— Ах да. Точно, — ответил он и с легкой брезгливостью посмотрел на меня бледно-голубыми глазами, словно я совершила некий предосудительный поступок. — И все-таки могла бы связаться со мной. Дело есть дело.

Ага, а вот это уже хорошие известия.

— Точно, — ответила я. — Но мы ведь в конце концов встретились.

— Недавно ко мне завалил гребаный детектив и начал задавать вопросы, — неожиданно сообщил Нед. Посмотреть на него — вот-вот лопнет от злости, хотя по лицу особенно и не скажешь. — Словно я ему подозреваемый или типа того. Я сказал, что это его проблемы. Я не псих из дурдома, я не пыряю людей ножом.

М-да, что касается Неда, то тут мы с Фрэнком солидарны: перед нами далеко не гениальный представитель рода человеческого. Существует в основном за счет спинномозговых рефлексов, ибо в его убогом умишке крайне редко пролетает собственная мысль. Готова поспорить на любые деньги: этот тип разговаривает с клиентами из числа пролетариев так, будто те умственно отсталые. Например, встретив девушку-азиатку, он наверняка говорил что-то вроде: «Моя любить твоя всю жизнь».

— Ты рассказал ему про нас? — спросила я, подсаживаясь на кусок порушенной стены.

Нед одарил меня испуганным взглядом.

— Что ты! Налетел на меня со своими расспросами — думал, я сейчас запою. Меня на понт не возьмешь. Не на того напал.

«Так я тебе и поверила», — подумала я. А впрочем, какая разница?..

— Ну хорошо, — сказала я. — Надеюсь, это никак не связано с тем, что произошло со мной?

Похоже, на этот счет Нед своего мнения не имел. Он прислонился к стене, с минуту подозрительно рассматривал ее и, похоже, передумал.

— Ну так как? Будем мы с тобой двигать дело дальше или нет?

Я опустила голову и жалобно покосилась на него из-под ресниц.

— После комы мне всю память стерло. Так что будь добр, напомни, на чем мы с тобой остановились. Ну и все такое прочее.

Нед уставился на меня. Его бесстрастное лицо не выдавало никаких чувств, никаких мыслей. Впервые я заметила сходство с Дэниелом — вернее, с Дэниелом, если бы тот подвергся лоботомии.

— Мы остановились на сотне, — произнес он после минутного замешательства. — Наличкой.

Что он имел в виде? Сто фунтов за какую-то семейную реликвию или сто тысяч за мою долю в доме? Впрочем, мне не нужно было этого знать, чтобы понять одну вещь — парень лжет.

— Не заливай, — ответила я и, чтобы смягчить удар, кокетливо посмотрела на него. Ну кто бы мог подумать, что какая-то телка окажется умнее его. — Кома отшибла мне память, но не мозги.

Нед беззастенчиво расхохотался, засунул руки в карманы и пару раз качнулся на каблуках.

— Это я так, ради проверки.

И вновь игривая улыбочка с моей стороны — похоже, она ему нравилась.

— Давай-давай, оно полезно.

— Ладно, — произнес Нед, переходя на серьезный тон. Лицо его приняло деловое выражение. — Кроме шуток. Я сказал тогда, сто восемьдесят. А ты мне в ответ, мол, маловато, парень, и я согласился подумать, хотя для меня это тоже бабки немалые, а потом вернулся с ответом. Я оставил тебе записку, мол, как насчет пары сотен кусков, а потом ты… — вместо слов он пожал плечами, — сама понимаешь что.

Двести тысяч! Какую-то секунду я ощущала триумф — чувство, известное любому детективу: переворачиваешь карты и видишь, что они те, на которые ты поставил; играя вслепую, попал в самую точку!

И тут меня озарило.

До этого момента мне казалось, что Нед все задерживал, никак не мог уладить дела с бумажками или собрать нужную сумму. Лекси, похоже, умела обходиться куда меньшими деньгами. До Северной Каролины она добралась, имея депозит за убогую квартирку, и упорхнула оттуда с жалкими грошами в кармане, вырученными за разбитую колымагу. Все, что ей до сих пор было нужно, — дорога и фора в пару часов. А тут она вела с Недом переговоры о шестизначной сумме. И не просто потому, что такое стало возможно. В ее чреве рос ребенок, зоркое око Эбби начинало раздражать, а тут вдруг подвалило предложение, о каком можно было только мечтать. Так почему она тянула, почему из-за какой-то пары тысяч, которые не делали особой погоды, задержалась еще на несколько недель? По идее следовало согласиться не раздумывая, потребовать сумму в мелких купюрах и как можно скорее уносить ноги. Неужели ей важно было получить все до последнего пенни?

Чем больше я узнавала про Лекси, тем сильнее склонялась к тому, что она задумала избавиться от ребенка, как только прибудет туда, куда намеревалась сбежать. Эбби — а та знала ее, как никто другой — была того же мнения. Но с другой стороны, аборт — это всего лишь двести — триста фунтов. Ничто не мешало Лекси накопить такую сумму из заработанных денег, потихоньку слинять в одну прекрасную ночь, взять в банке кредит, не собираясь его возвращать, и исчезнуть. И зачем ей вообще понадобился Нед?

Иное дело — растить ребенка. Дорогое удовольствие. Принцесса Ничейных Владений, королева тысячи воздушных замков вернулась на грешную землю. Она была готова раскрыть объятия, чтобы принять в них самый бесценный груз ответственности.

Каменная стена подо мной как будто неожиданно превратилась в воду.

Наверное, я смотрела в пространство так, словно увидела там привидение.

— Я серьезно, — повторил Нед обиженно. Он явно неправильно истолковал выражение моего лица. — Я не собираюсь тебя кидать. Двести кило — самое большее, что я могу предложить. Сама понимаешь, чем я рискую. После того как мы с тобой рассчитаемся, мне ведь еще придется уламывать как минимум пару твоих приятелей. В конечном итоге я свое получу, но на это уйдет не один месяц, да и нервишки придется порядком потрепать.

Я положила ладонь на стену и прижимала ее к грубой каменной поверхности до тех пор, пока голова моя не прояснилась.

— Ты так думаешь?

Он в упор посмотрел на меня.

— Само собой! Хотел бы я знать, что у них не в порядке с головой. Конечно, они твои друзья, мой кузен Дэниел и все остальные, а по мне, они полные дебилы. Стоит только кому-то заикнуться, что дом можно пустить под что-то дельное, и они с визгом разбегаются в стороны, как те монахини при виде онаниста.

— Просто они его любят, — пожала плечами я.

— Но почему? Ведь дом — полное дерьмо, в нем нет даже отопления. Глядя на них, можно подумать, будто это королевский дворец. Неужели им не понятно, какие бабки маячат на горизонте? У чертовой развалины такие возможности!

«Шикарные апартаменты на просторном участке, с возможностью дальнейшего строительства», — вспомнилось мне. На какое-то мгновение я запрезирала и себя, и Лекси за то, что мы обе, собственной выгоды ради, водили дружбу с этим ничтожеством.

— Зато я умная, — сказала я. — Когда дом перейдет к тебе в руки, что ты намерен делать?

Нед озадаченно посмотрел на меня. По всей видимости, у них с Лекси уже состоялся разговор на эту тему. Я в ответ посмотрела на него пустыми глазами. Судя по всему, это его успокоило.

— Все зависит от того, удастся ли пробить нужное разрешение. То есть в идеале хотелось бы устроить там гольф-клуб, отельчик или что-то типа того. Потому что такие вещи приносят в долгосрочной перспективе неплохие доходы, особенно если я сумею пробить вертолетную площадку. Если нет, то речь идет об элитарном жилищном комплексе с шикарными апартаментами.

Эх, врезать бы тебе как следует по яйцам и убежать. Я пришла сюда, заранее настроенная на то, что этот тип вызовет у меня рвотный рефлекс, но он превзошел все мои ожидания. Уайтторн-Хаус Неду не нужен. Ему плевать на него с высокой башни, что бы он там ни говорил в суде. Обильное слюноотделение вызывал у него не сам дом, а мысль о том, как он пустит его на слом, как вспорет ему горло, до блеска обглодает бедные старые косточки, вылакает всю кровушку до последней капли.

На какой-то момент передо мной возникло лицо Джона Нейлора, все в ссадинах и синяках, с тем же безумным блеском в глазах. «Вы хотя бы представляете себе, что мог этот отель сделать для Гленскехи?» По большому счету, в глубине души, несмотря на всю их ненависть и презрение друг к другу, Нед и Нейлор — две стороны одной медали. «Когда они соберут вещички и слиняют отсюда, — помнится, сказал тогда Нейлор, — я первым выйду сделать им на прощание ручкой». Что ж, по крайней мере в отличие от Неда он готов рисковать жизнью ради того, что считает правильным, а не только ради счета в банке.

— Классная идея! — воскликнула я. — То есть главное, чтобы гребаный дом не торчал как бельмо в глазу, а чтобы от него была польза.

Похоже, мой пафос прошел мимо.

— Типа того, — поспешил Нед продолжить свою нить рассуждений, чтобы я вдруг не запросила куда более внушительные отступные. — Мне обойдется в кругленькую сумму только снести эту развалину к чертовой матери. Так что двести кусков — самое большее, что я могу тебе предложить. Ну так как, договорились? Могу я уже начать бумажные дела?

Я поджала губы, сделав вид, будто обдумываю его предложение.

— Знаешь, мне нужно подумать.

— Господи, это еще зачем? — Нед раздраженно пробежал пятерней по своей шевелюре, после чего вновь осторожно ее пригладил. — Будет тебе. Сколько можно тянуть?

— Ты уж меня извини, — ответила я, пожимая плечами, — если ты так торопишься, то почему с самого начала не мог предложить мне приличную сумму?

— А что я сейчас сделал? Да инвесторы дышат мне, что называется, в затылок, умоляют, чтобы я пустил их хотя бы на первый этаж, только долго ждать они не будут. Это серьезные парни. С серьезными деньгами! Да еще какими!

Я усмехнулась и состроила стервозную гримаску.

— Как только я окончательно решу, в ту же секунду дам тебе знать. Идет?

Я сделала прощальный жест.

Нед еще пару секунд оставался на месте, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что он раздражен, но я как ни в чем не бывало улыбнулась.

— Ладно, — произнес он наконец. — Уговорила. Как хочешь. Главное — свистни, когда надумаешь. — В дверях Нед обернулся. — Сама понимаешь, для меня это вопрос жизни и смерти. Выгори это дельце, и меня примут в компанию тех, кто играет по-крупному. Так что давай не будем создавать лишних проблем. Ты меня поняла?

Он намеревался обставить выход со сцены с помпой, но свой шанс упустил — в темноте споткнулся обо что-то и едва не пропахал землю носом, хотя и попытался скрыть сей прискорбный факт, перейдя на бег.

Я выключила фонарик и немного подождала, не выходя наружу, пока Нед шел по траве. Наконец он выбрался на твердую почву, залез в свой навороченный танк и покатил назад к цивилизации. На фоне ночи рев его джипа почему-то показался мне жалким и бессмысленным. Я села спиной к стене внешней комнаты и прислушалась к биению собственного сердца.

Несколько недель назад в этом месте перестало биться сердце Лекси. Воздух был нежный и теплый как парное молоко. Вскоре я отсидела мягкое место. Мошкара кружилась подобно крошечным лепесткам. Вокруг меня, где совсем недавно Лекси истекала кровью, из земли успели вырасти колокольчики, а также крошечный побег какого-то растения — кажется, боярышника. Казалось, это проросли капли ее крови.

Если Фрэнк и прохлопал прямой эфир, через несколько часов, вернувшись завтра утром на работу, он наверняка прослушает наш разговор. Мне, конечно, следовало бы позвонить ему, или Сэму, или обоим, чтобы решить, как лучше использовать то, что мне стало известно, но ощущение было такое, что стоит мне встать, заговорить или даже сделать глубокий вдох, и моя бедная голова не выдержит — расколется, а содержимое выльется в высокую траву.

Боже, а ведь как я была уверена! Впрочем, кто меня в чем-то обвинит? Эта девица была подобна рыси, которой ничего не стоит перегрызть попавшую в капкан лапу. Слово «навсегда» не из ее лексикона. Я пыталась убедить себя, что Лекси планировала оставить ребенка в больнице, чтобы его потом усыновили какие-нибудь добрые люди. Сама она, как только встанет на ноги, сбежит из клиники, и ее машина исчезнет с парковки в поисках очередной земли обетованной. Теперь я была убеждена в ином: игры, в которые Лекси играла с Недом, не предполагали побега из клиники, пусть даже самой дорогой. На карту была поставлена вся ее жизнь — вернее, две жизни.

И точно так же, как она позволила остальным вылепить из себя — причем совершенно бессознательно с их стороны! — этакую взбалмошную младшую сестренку в более чем странной семейке; точно так же, как позволила Неду сделать из нее ходячий набор понятных ему клише, так и меня заставила видеть в ней ту, кого я хотела видеть: этакий универсальный ключ, способный открыть любую дверь, бесконечный хайвей, ведущий в будущее. Увы: похоже, я ошиблась. Даже Лекси, которая не задумываясь оставляла позади очередную прошлую жизнь, в конце концов обрела свой путь и была готова на него свернуть.

Я еще какое-то время сидела в разрушенной сторожке, бережно сжимая в ладони побег растения, такой нежный, что я боялась повредить его. Не знаю даже, сколько времени прошло, прежде чем я нашла в себе силы подняться. Я плохо помню, как дошла до дома. Какая-то часть меня все еще надеялась, что откуда-то из-за живой изгороди, полыхая яростью, выскочит Джон Нейлор и набросится на меня, и тогда я смогу выместить на нем все, что накопилось в душе.

Дом был освещен подобно рождественской елке; туда-сюда сновали силуэты, изнутри доносились голоса. На какое-то мгновение я замерла в растерянности, не понимая, что происходит. Неужели случилось нечто ужасное? Кто-то при смерти? Или дом покосился и осел на бок, извергнув из себя некую давно отгремевшую вечеринку, и не случится ли так, что я, ступив на газон, перенесусь, допустим, в 1910 год? А потом за мной захлопнулась калитка, Эбби, распахнув французские окна, крикнула: «Лекси!» — и, путаясь в длинной белой юбке, бегом бросилась по траве мне навстречу.

— Я заждалась тебя!

Она запыхалась, на щеках румянец, в глазах блеск, волосы растрепались и грозили окончательно вырваться на свободу из оков заколок. Было видно, что она успела как следует принять.

— Мы тут решили слегка оттянуться. Раф с Джастином приготовили коньячно-ромовый пунш. Не знаю, что они еще в него добавили, но зелье бьет наповал. А раз занятий завтра ни у кого нет, мы решили послать все подальше — все равно в колледж нам не надо. Как тебе план?

— Классная идея! — воскликнула я.

Собственный голос показался мне каким-то чужим. Мне не сразу удалось взять себя в руки, но, судя по всему, Эбби ничего не заметила.

— Ты тоже так считаешь? Лично я поначалу сомневалась. Но Раф с Джастином уже взялись варить пунш. Сначала Раф поджег какой-то напиток, причем специально, а потом они принялись орать на меня, мол, я вечно из-за всего переживаю. Представляешь, они даже не грызлись друг с другом. И тогда я подумала: черт, а почему бы нет? Ведь в последние дни — да что там, в последние недели — мы все тут словно с ума посходили, тебе не кажется? Вспомнить только ту ночь, когда нам в окно бросили камень, а потом вы в темноте сцепились с преступником… Господи, представить страшно!

Мне показалось, будто по лицу Эбби пробежала тень, однако прежде чем я успела догадаться, с чего бы это, тень исчезла, а на ее место пришло безрассудное веселье.

— В общем, я подумала, если мы все сегодня как следует оттянемся, то, может, сумеем выбросить из головы все заботы и вновь станем нормальными людьми. Как считаешь?

Будучи в изрядном подпитии, она казалась гораздо моложе. Где-то в потаенных закоулках ума Фрэнка Эбби и троим ее приятелям было приказано выстроиться для личного досмотра. Он методично, словно хирург или заплечных дел мастер, ощупывал их, одного за другим, решая, где сделать первый пробный разрез, где вставить первый тончайший катетер.

— Это вы классно придумали, — ответила я. — Господи, я тоже хочу!

— Мы уже начали, — призналась Эбби и слегка качнулась на каблуках назад, чтобы лучше меня рассмотреть. — Ты на нас не обижаешься? За то, что не стали ждать?

— Разумеется, нет, — заверила я ее. — При условии, что вы и мне что-то оставили.

Где-то за спиной у Эбби в окнах гостиной мелькали тени. Раф нагнулся, держа в руке стакан. На фоне темных штор волосы его казались золотистым миражом. В открытые окна лился голос Жозефины Бейкер, нежный, с легкой хрипотцой, манящий. «Mon reve c'etait vous». Сейчас мне хотелось только одного — оказаться там, снять с себя кобуру и микрофон, пить и танцевать, пока мозги мои не вырубятся и в них ничего не останется, кроме музыки, и сияния огней, и этих четверых вокруг меня — смеющихся, веселых, неприкасаемых.

— Конечно, оставили! За кого ты нас принимаешь?

Она поймала меня за руку и решительно потащила за собой в дом. А чтобы трава не мешала идти, второй рукой задрала юбку.

— Ты должна помочь мне с Дэниелом. Мы дали ему самый большой стакан, но он пьет из него по маленькому глоточку. А сегодня не тот вечер, чтобы пить маленькими глоточками. По идее он должен набраться по полной программе. Нет, конечно, оно и маленькими глоточками тоже действует — Дэниел произнес перед нами длиннющую речь про лабиринт и Минотавра, а потом что-то приплел про «Сон в летнюю ночь», так что парень уже порядком принял. Но все равно.

— Сейчас проверим, — сказала я смеясь. Мне не терпелось увидеть пьяного Дэниела. — Чего мы ждем?

Мы вдвоем бросились бежать по газону и, взявшись за руки, влетели в кухню.

Джастин восседал за кухонным столом с черпаком в одной руке и стаканом — в другой, склонившись над огромной кастрюлей, наполненной чем-то красным и зловещим на вид.

— Боже, как вы прекрасны! — произнес он, увидев нас. — Вы как пара лесных нимф, вот вы кто.

— Они у нас красавицы, — улыбнулся Дэниел. — Угости-ка их пуншем — пусть думают, что мы тоже красавцы.

— А мы и без того всегда именно так про вас и думаем, — ответила Эбби, хватая со стола стакан. — Но пунш нам не помешает. Особенно Лекси, да побольше, чтобы наверстала упущенное.

— И я красавец! — крикнул из гостиной Раф. — Идите ко мне и скажите, что я тоже красавец!

— Ты красавец! — заорали мы с Эбби во весь голос.

Джастин тем временем вложил мне в руку стакан, и мы все вместе направились в гостиную — сбрасывая на ходу обувь, слизывая с запястий пролившийся пунш и заливаясь смехом.

Дэниел развалился в одном из кресел, Джастин разлегся на диване, Раф, Эбби и я улеглись на полу. Стулья почему-то показались нам страшно неудобными. Эбби была права — пунш оказался убойным. Приятный на вкус и коварный. Пьется легко, как апельсиновый сок, а спустя пару минут по всему телу разливается приятная, но безумная легкость, словно вас накачали гелием. Впрочем, я знала: стоит мне совершить какую-то глупость, — например, попытаться встать, — как приятное головокружение обернется темной своей стороной. Где-то в глубине сознания слышался голос Фрэнка, который наставлял меня на путь истинный, как те монахини в школе, что вечно твердили о дьявольском искушении. Но сказать по правде, я была по горло сыта Фрэнком и его язвительными подколками и наставлениями.

— Еще, — потребовала я, поддав Джастину в бок ногой, и помахала пустым стаканом.

Я не запомнила многое из того, что произошло потом, по крайней мере в деталях. Второй стакан, а может, и третий, превратил тот вечер в нечто размыто-неясное и заколдованное вроде сна наяву. Помню только, что в какой-то момент я под каким-то предлогом пошла к себе наверх, чтобы снять и, спрятав под кроватью, запереть на замок все мои шпионские причиндалы — пистолет, телефон, кобуру. Всё, кроме микрофона. Помню, что кто-то погасил во всем доме свет за исключением одной-единственной лампы и расставленных то там, то тут свечей. Помню спор о том, кто был лучшим Джеймсом Бондом, который в конечном итоге вылился в не менее ожесточенный спор о том, кто из наших троих парней лучше всех подходит на эту роль.

Смутно запомнилась попытка сыграть в идиотскую игру — кто кого перепьет, — которая закончилась тем, что Джастин случайно втянул пунш в нос и был вынужден броситься вон, чтобы высморкаться в кухонную раковину. Помню, что я смеялась до тех пор, пока не разболелся живот, и мне пришлось заткнуть уши. Руки Ральфа вынырнули откуда-то из-за шеи Эбби, мои ноги упирались в щиколотки Джастина, Эбби потянулась, чтобы взять руку Дэниела в свою. Казалось, что никаких острых углов никогда не было, что все было точно таким же теплым и светлым, как и в самую первую неделю. Даже лучше, в сто раз лучше, потому что мне не нужно было быть начеку и всеми силами стараться сохранить представление о том, кто я такая и где нахожусь. Я знала их всех наизусть, их ритмы, их странности и склонности, мне был известен подход к каждому из них, я была частью их тесного мирка.

Отчетливее всего мне запомнился наш разговор про Генриха V — запомнился случайно, так как речь шла о чем-то другом, я даже толком не помню, о чем именно. В тот момент я не придала ему особого значения, однако впоследствии, спустя пару вечеров, вновь мысленно вернулась к нему.

— Он был стопроцентный психопат! — заявил Ральф. Он и мы с Эбби вновь лежали на полу на спине. Рука Ральфа была просунута под мою. — Героическая белиберда, которую сочинил Шекспир, — чистейшей воды пропаганда. Живи Генрих сегодня — он был бы диктатором банановой республики. Только и делал бы, что посягал на границы соседей и исподтишка проворачивал бы планы по созданию ядерного оружия.

— А мне он нравится, — возразил Дэниел между затяжками. — Если нам кого и не хватает, так это короля вроде Генри.

— Монархист и поджигатель войны, — прокомментировала Эбби, глядя в потолок. — Стоит случиться революции, как тебя поставят к стенке.

— Ни монархия, ни война никогда не представляли настоящей проблемы, — заявил Дэниел. — В истории человечества еще не было общества, которое не вело бы войн. Потому что воевать — в человеческой природе. И мы всегда живем под властителями. Неужели ты полагаешь, что так уж велика разница между средневековым королем и современным президентом или премьер-министром, и это при том, что короля его подданные принимали с куда большей готовностью, нежели мы — наше правительство. Истинная проблема возникает, когда монархия и война отделяются друг от друга. При Генри такого разъединения не было.

— Ты порешь чушь, — заявил Джастин.

Он пытался, хотя и не без труда, тянуть свой пунш, не вставая с пола, причем так, чтобы не пролить на грудь.

— Знаешь, что тебе нужно? — сказала ему Эбби. — Соломинка. Такая, которую можно согнуть.

— Верно! — воскликнул Джастин, придя в восторг. — Мне и вправду нужна соломинка, которую можно согнуть. У нас такая найдется?

— Нет, — растерянно ответила Эбби, отчего мы с Рафом почему-то захихикали как ненормальные.

— Никакая это не чушь, — возразил Дэниел. — Возьмем, к примеру, войны прошлого. Король лично вел войско в бой. Всегда. Потому что таков был тогда правитель — как на бытовом уровне, так и на мистическом. Он первый шел вперед, ведя за собой народ, рисковал ради подданных жизнью, приносил себя в жертву ради соплеменников. Откажись он взять на себя в критический момент такую ответственность, его бы разорвали на части — и были бы правы. Потому что это значило бы, что он самозванец, незаконно притязающий на трон. Король и был страной. Как он мог послать ее в бой без самого себя? Теперь же… Вы когда-нибудь видели, чтобы президент или премьер-министр был на передовой, чтобы он вел солдат на войну, которую сам же и начал? В тот момент, когда эта физическая и мистическая связь обрывается, как только правитель более не горит желанием жертвовать собой ради народа, он тотчас превращается из вождя в пиявку, в паразита. Он заставляет других брать на себя риск, а сам тем временем отсиживается в безопасном месте и жиреет за счет пушечного мяса. Война превращается в омерзительную абстракцию, в игру для бюрократов, которую они ведут на бумаге. Солдаты и мирное население — пешки, которыми жертвуют в огромных количествах ради причин, не имеющих никакого отношения к реальности. И как только правитель лишается трона, война теряет смысл. Нами — всеми до единого — правят мелкие, продажные узурпаторы, и они лишают смысла все, что попадается на их пути.

— Знаешь что? — сказала я ему, каким-то чудом сумев оторвать от пола голову на несколько сантиметров. — Возможно, я лишь на четверть понимаю, что ты хочешь сказать. С какой это стати ты такой трезвый?

— Он не трезвый, — с довольным видом возразила Эбби. — Раз у него словесный понос, значит, он пьян. Наш Дэниел здорово набрался.

— Это не словесный понос, — возразил Дэниел с лукавой, я бы даже сказала хитрющей, улыбкой. — Это монолог. Если Гамлету можно было произносить монологи, то почему нельзя мне?

— Он лишь хочет сказать, что политики не стоят того внимания, которое им уделяют, — произнес Раф, обращаясь ко мне.

Не поднимаясь с ковра, он повернул голову так, что его золотистые глаза были лишь в считанных сантиметрах от моих.

Несколько месяцев назад, во время пикника на холме, мы с Рафом начали даже бросаться клубникой, лишь бы только прекратить словесный понос Дэниела. Я готова поклясться, что до сих пор чувствую на лице дуновение морского ветра, боль в мышцах после долгого подъема.

— Никто не стоит, кроме Элвиса и шоколада, — заявила я, поднимая стакан над головой, и услышала рядом с собой этот неподражаемый смешок.

Дэниел.

Алкоголь был ему к лицу. Стоило Дэниелу выпить, как у него тотчас румянились щеки, в глазах появлялся блеск, а обычная замкнутость сменялась пламенным красноречием. В обычные моменты красавчиком у нас считался Раф, но в этот вечер я не могла оторвать глаз от Дэниела. Откинувшись посреди пламени свечей на слегка потускневшую парчу спинки кресла, с бокалом красного вина и упавшим на лицо темными прядями волос, он казался мне тем самым правителем древности. Вот он, король-воин, сидит в трапезной, сияющий и храбрый, празднует очередную победу, чтобы вскоре вновь ринуться в бой.

Окна были открыты в сад. Привлеченная светом, плясала мошкара, друг дружку пересекали тени, нежный влажный ветерок играл занавесками.

— Но ведь сейчас лето, — неожиданно произнес Джастин, вскакивая с дивана. — Смотрите, какой теплый ветерок! Лето! Вставайте, пойдемте на улицу!

С этими словами он кое-как поднялся на ноги сам, потянул на ходу за руку Эбби — мол, довольно валяться — и, пошатываясь, вышел во внутренний дворик.

Темный сад весь был пропитан жизнью и ароматами. Не знаю, как долго мы оставались там, под огромной полной луной. Мы с Рафом, взявшись за руки, кружились на газоне, пока, задыхаясь и хихикая, не рухнули на землю. Джастин подбросил в воздух две пригоршни цветов боярышника, и они, медленно кружась, словно снежные хлопья падали нам на волосы. Дэниел и Эбби босиком исполняли под деревьями медленный вальс, будто призраки влюбленной пары на каком-то старинном балу. Я делала на траве колесо — к черту воображаемые швы, к черту то, что Лекси, насколько мне известно, никогда не занималась гимнастикой. Я не помнила, когда в последний раз была так пьяна, и мне нравилось это ощущение. Хотелось окунуться в него с головой и больше никогда не выныривать, даже затем, чтобы сделать глоток воздуха — просто открыть рот, сделать глубокий вздох и захлебнуться очаровательной ночью.

Где-то посередине действа я потеряла остальных. Я лежала на спине посреди травы, вдыхая аромат мяты и глядя на миллион звезд над моей головой. Было слышно, как откуда-то с крыльца дома меня зовет Раф. Спустя какое-то время я заставила себя подняться и двинулась на поиски, однако земное притяжение куда-то исчезло, дорожка стала скользкой, так что идти было трудно. Я на ощупь двигалась вдоль стены, одной рукой держась за ветки и побеги плюща. Мне было слышно, как под моими босыми ногами трещат сухие ветки, но ступать по ним было совсем не больно.

Залитый лунным светом газон казался совсем белым. В распахнутые окна струилась музыка, и Эбби одна танцевала на траве — медленно вращалась, раскинув руки и запрокинув к небу голову. Ухватившись за побег плюща, я застыла рядом с беседкой и наблюдала за Эбби: как колыхалась и опадала ее длинная юбка, как изгибалось запястье, когда она поднимала подол. Я провожала взглядом изгиб ее стоп, пьяноватое покачивание шеи среди теней и шепота деревьев.

— Ну разве она не прекрасна? — произнес за спиной вкрадчивый голос.

Я была настолько пьяна, что даже не испугалась. Дэниел с бокалом вина в руке сидел на каменной ступеньке среди плюща, а рядом с ним на каменных плитах стояла бутылка. Лунный свет придавал ему сходство с высеченной из мрамора статуей.

— Когда мы состаримся и поседеем, когда наши ряды начнут редеть, даже если я забуду все, что когда-либо помнил, думаю, я все равно буду помнить ее такой.

От этих его слов меня пронзила острая боль — правда, я не поняла почему. Все было слишком сложно, слишком далеко.

— И я хочу запомнить этот вечер, — ответила я. — Сделаю себе татуировку, чтобы никогда не забыть.

— Иди ко мне, — произнес Дэниел. Он поставил бокал, слегка подвинулся, уступая мне место, и протянул навстречу руку. — Иди ко мне. У нас еще будет тысяча таких ночей. Можешь забывать их сколько угодно, десятками, потому что мы будем устраивать новые. Нам ведь некуда торопиться.

Его рука, в которую он взял мою руку, была теплой и сильной. Он притянул меня ниже, чтобы я опустилась рядом с ним на каменную скамью. Я повиновалась и прильнула к нему, к его сильному плечу, от которого исходил аромат кедра и чистой, выстиранной шерсти. Мир вокруг меня был черным и серебристым, и переменчивым, и вода о чем-то шептала у наших ног.

— Когда мы подумали, что потеряли тебя, — начал Дэниел, — это было… — Он покачал головой и вздохнул. — Мне так не хватало тебя, ты даже не представляешь себе, как мне тебя не хватало. Но теперь все снова хорошо. Теперь все будет хорошо.

Он повернулся ко мне и поднял руку. Пальцы его запутались в моих волосах, одновременно такие грубые и такие нежные; он провел ими по моей щеке, обвел линию губ.

Горевшие в доме огни сливались в нечеткую волшебную карусель. Где-то над верхушками деревьев звучала высокая нота, и плющ покачивался под музыку, такую прекрасную, что мне было невыносимо ее слышать. Мне хотелось лишь одного — остаться. Взять провода и микрофон, засунуть их в конверт и, нацарапав на нем адрес Фрэнка, бросить в почтовой ящик. Стряхнуть, как вольная пташка, с себя всю прошлую жизнь и вновь вернуться сюда. Другие будут счастливы, и им незачем знать правду. У меня не меньше прав, чем у мертвой девушки. Я была Лекси Мэдисон в той же мере, что и она сама. Разве хозяин моей каморки не запихивал мои вещи в полиэтиленовые пакеты, грозясь выбросить их на помойку, когда мне нечем было уплатить за квартиру? Так что меня там ждет? Лепестки цветущих вишен, неслышно падающие на дорожку, аромат старых книг, отблески пылающего камина в украшенных морозным узором окнах на Рождество. И никакой необходимости влюбляться в кого-то, выходить замуж, рожать детей, терять близких. Никаких перемен — лишь пятеро нас, мы шагаем по саду за высокими стенами, и этот сад тянется бесконечно.

Где-то в глубине сознания барабан уже забил тревогу, предупреждая об опасности. Но я знала, почему Лекси преодолела миллион миль, чтобы найти меня, и в этом была она вся: чтобы дождаться момента и протянуть мне руку, взять мою ладонь в свою, повести меня по каменным ступеням, подойти к двери, привести меня домой. Губы Дэниела на вкус отдавали льдом и виски.

Приди ко мне мысль об этом раньше, я бы наверняка решила, что целоваться толком он не умеет. Как оказалось, я ошиблась. От его страстности у меня даже перехватило дыхание. Когда мы наконец разомкнули губы — не знаю, сколько минут спустя, — сердце грозило выпрыгнуть из груди.

А теперь что? — подумала я той крошечной частью своего сознания, что пока еще оставалось ясным. Что будет теперь?

Губы Дэниела, на которых играла легкая улыбка, были рядом с моими. Руки его лежали на моих плечах, большие пальцы нежно, медленным движениями поглаживали ключицы.

Фрэнк наверняка не моргнул бы глазом. Мне известны агенты, которые спали с гангстерами, ввязывались в драки и кололись героином — и все якобы во имя работы. Я ни разу ничего не сказала — в конце концов это не мое дело, — но точно знаю: всегда есть иной способ получить то, что тебе нужно, — было бы желание. Так что они поступали так лишь потому, что им это нравилось, а работа не более чем удобный предлог.

И тут я увидела перед собой лицо Сэма — удивленное, с широко раскрытыми глазами. Увидела так ясно, как если бы он стоял рядом с локтем Дэниела. По идее мне полагалось сконфуженно съежиться от стыда, но я ощутила лишь досаду и раздражение, причем такое сильное, что едва сдержалась, чтобы не закричать. Сэм был своего рода мягким пуховым одеялом, которым, словно теплым защитным коконом, была обернута моя жизнь, отгораживая от внешнего мира. Мне же хотелось одним резким движением сбросить его с себя, чтобы полной грудью вдохнуть холодного, свежего воздуха.

Меня спас провод. Большие пальцы Дэниела были всего в паре сантиметров от микрофона, прикрепленного к лифчику между грудей. Всего одно мгновение, и хмеля как не бывало — я была трезвее, чем когда-либо в жизни. От разоблачения меня отделяла всего пара сантиметров.

— Да… — протяжно произнесла я и лукаво улыбнулась Дэниелу, — как говорится, в тихом омуте…

Он не шелохнулся. Мне показалось, будто я заметила в его глазах огонек, который вспыхнул и тут же погас, хотя точно утверждать не стану. Я натужно соображала: откуда мне было знать, как повела бы себя Лекси в подобной ситуации? Почему-то возникло ужасное подозрение, что сопротивляться она точно бы не стала.

Внезапно из дома донесся грохот. Ведущие в сад двери распахнулись, и кто-то вылетел во внутренний дворик. Затем послышался голос Рафа.

— Не понимаю, ну почему нужно вечно делать из мухи слона?! — орал он.

— Господи, и кто бы говорил. Ведь это ты начал…

Джастин, причем такой злющий, что голос дрожал. Я вопросительно посмотрела на Дэниела, вскочила на ноги и выглянула сквозь побеги плюща. Раф нервно расхаживал по внутреннему дворику, время от времени приглаживая волосы. Джастин стоял, прислонившись к стене, и грыз ноготь. Они все еще ругались, но их голоса звучали гораздо тише, так что отдельных слов я разобрать не могла, лишь интонацию. По тому, как Джастин набычился, упершись подбородком в грудь, можно было подумать, что он плачет.

— Черт! — вырвалось у меня, и я через плечо оглянулась на Дэниела. Тот по-прежнему сидел на каменной ступеньке. Выражение лица я разобрать не могла — мешали дрожащие тени. — По-моему, они там что-то разбили. Кажется, Раф готов как следует врезать Джастину. Может, нам стоит?..

Дэниел медленно поднялся с места. Его бело-черный силуэт, казалось, заполнил собой всю беседку — высокий, резко очерченный, загадочный.

— Верно, — произнес он. — Думаю, что стоит.

Легким движением рук Дэниел убрал меня с дороги и вышел на лужайку. К этому моменту Эбби, рухнув на траву ворохом белых юбок, лежала раскинув руки. Было похоже, что она спит.

Дэниел опустился рядом с ней на одно колено и бережно убрал с лица локон. Затем снова выпрямился, стряхнул с брюк невидимые травинки и направил стопы во внутренний дворик.

— Господи! — вскричал Раф, развернулся и, громко топая, вошел внутрь, с силой захлопнув за собой дверь.

Джастин рыдал.

Интересно, что бы все это значило? Вся сцена словно вращалась вокруг меня медленными кругами, дом покачивался, а сад поднимался и опадал подобно волнам, из чего я сделала вывод, что далеко не трезва, наоборот — пьяна в стельку. Я сидела на каменной ступени, опустив голову меж коленей в ожидании, когда же все вокруг наконец успокоится, застынет на месте.

По всей видимости, я так и уснула. Или просто вырубилась — точно не скажу. Слышались чьи-то голоса, но они, казалось, не имели ко мне никакого отношения и я не стала на них откликаться. Покричат, и будет.

Проснулась я от того, что затекла шея. Я не сразу поняла, где нахожусь: что сижу, сжавшись в комок, на каменной скамье, что голова моя запрокинута назад, к каменной стене, причем под каким-то неприличным углом. Одежда на мне была влажная и холодная, я вся продрогла.

Наконец я встала и выпрямилась. А зря — потому что голова тотчас противно пошла кругом, и, чтобы не упасть, я была вынуждена ухватиться за побег плюща. Снаружи сад приобрел серые предрассветные оттенки, сделавшись похожим на призрак. Вокруг все замерло, не шелохнулся ни единый лист. На какое-то мгновение мне даже стало страшно ступить наружу из моего укрытия. Казалось, такое спокойствие просто грешно нарушить.

Эбби на лужайке не было. Трава вся в росе, и у меня тотчас промокли ноги и края джинсов. Во внутреннем дворике валялись чьи-то носки, возможно даже, мои, но у меня не было ни сил, ни желания их поднять. Двери нараспашку, на диване, в окружении пепельниц, пустых стаканов и разбросанных подушек храпел Раф, а вокруг стоял застарелый алкогольный дух. Пианино было усеяно осколками битого стекла, которые на фоне полированного дерева казались еще более кривыми и острыми, а выше, на стене, виднелся свежий след: сюда явно кто-то чем-то запустил — не то стаканом, не то пепельницей, причем нарочно. Я на цыпочках прокралась наверх и, не утруждая себя тем, чтобы раздеться, юркнула в постель. Увы, какое-то время меня продолжала бить дрожь. Уснула я не сразу.

Глава 19

Мы все проснулись поздно, что неудивительно — все пятеро дружно страдали с похмелья, всем пятерым было хреново. Голова раскалывалась от боли; казалось, больно было даже волосам. Во рту сущая помойка, язык как будто распух, все внутри болезненное на ощупь. Я натянула вчерашнюю одежду, джемпер, проверила в зеркале, нет ли где прожженных следов от сигарет — слава богу, никаких, — и кое-как заставила себя спуститься вниз.

Эбби уже была в кухне, бросала в стакан кубики льда.

— Извини, — сказала я, стоя в дверях. — Я, наверное, пропустила завтрак?

Эбби засунула формочку со льдом назад в морозильник и захлопнула дверцу.

— Никто не изъявил желания есть. Я готовлю себе «Кровавую Мэри». Дэниел сварил кофе. Если хочешь что-то еще, делай сама.

Она прошла мимо меня в гостиную.

Я подумала, что если попытаюсь найти причину, с какой стати она на меня окрысилась, то моя голова лопнет. Я налила себе кофе, намазала маслом кусок хлеба — засунуть его предварительно в тостер было выше моих сил — и тоже вышла в гостиную. Раф все еще лежал на диване, лицо прикрыто подушкой. Дэниел сидел на подоконнике, глядя в сад. В одной руке кружка с кофе, в другой — сигарета. Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Он, случайно, не задохнется? — спросила я, кивнув в сторону Рафа.

— Какая разница?! — огрызнулась Эбби.

Она сидела в кресле, закрыв глаза и прижав ко лбу стакан. В воздухе висел тяжелый дух — пролитого алкоголя, окурков, пота. Кто-то уже успел убрать с пианино осколки стекла, и теперь они зловещего вида кучкой лежали в углу. Я осторожно присела и попыталась есть, не ворочая головой.

День тянулся медленно, липкий, словно патока. Эбби от нечего делать раскладывала пасьянс, начиная и вновь бросая это занятие каждые пять минут. Я задремала, свернувшись калачиком в кресле. В конце концов появился завернутый в халат Джастин. Он заморгал, словно ему было невыносимо больно смотреть на солнечный свет. День в принципе был очень даже хороший, при условии, что вы в соответствующем настроении.

— О Боже, — еле слышно произнес он, прикрыв ладонью глаза. — Моя несчастная голова! Кажется, у меня грипп. Болит буквально все на свете.

— Это все ночной воздух, — произнесла Эбби, заново раскладывая карты. — Сырой, промозглый, пробирающий до костей. Не говоря уже о количестве выпитого пунша — в таком впору пускать в плавание корабль.

— При чем тут пунш? У меня болят ноги. С похмелья ноги не болят. Нельзя ли задернуть шторы?

— Нельзя, — ответил Дэниел не оборачиваясь. — Лучше выпей кофе.

— Может, у меня кровоизлияние в мозг? Говорят, при этом обычно болят глаза.

— Так у тебя похмелье? — подал голос Раф откуда-то со своего дивана. — Если ты не прекратишь свое нытье, я сейчас встану и придушу тебя, даже если мне самому будет хреново.

— Этого только не хватало! — воскликнула Эбби, поглаживая переносицу. — Они опять за свое!

Джастин пропустил слова Рафа мимо ушей и, гордо задрав подбородок, всем видом давая понять, что вчерашняя разборка еще не окончена, тяжело опустился в кресло.

— Может, стоит проветриться? — предложил Дэниел, стряхивая с себя задумчивость и оглядываясь по сторонам. — Думаю, нам всем это не помешает.

— Никуда я не пойду, — возразил Джастин, протягивая руку за «Кровавой Мэри», которую приготовила для себя Эбби. — У меня грипп. Если я выйду на улицу, то подхвачу пневмонию.

Эбби ударила его по руке.

— Это мой стакан. Если хочешь выпить, приготовь себе сам.

— Древние сказали бы, — произнес, обращаясь к Джастину, Дэниел, — что ты страдаешь от дисбаланса жизненных соков. В твоем организме избыток черной желчи, что, в свою очередь, ведет к меланхолии. Черная желчь холодная и сухая, следовательно, в целях противодействия тебе нужно что-то теплое и влажное. Не помню точно, какая конкретно пища ассоциируется с сангвинической натурой, но смею предположить, что это какое-то красное мясо — например говядина…

— Сартр был прав, — подал голос Раф из-за своей подушки. — Ад — это просто другие люди.

Я была готова с ним согласиться. В данный момент мне хотелось одного: скорей бы вечер, чтобы я снова могла отправиться на прогулку, вырваться из дома, уйти подальше, хорошенько обо всем поразмыслить. Еще ни разу в жизни я не проводила столько времени в окружении других людей. До сегодняшнего дня я даже как-то об этом не задумывалась, но неожиданно все, что они делали — то, как Джастин строил из себя умирающего лебедя, как Эбби раскладывала карты, — показалось мне сродни вражеской атаке. Я натянула на голову джемпер, поглубже зарылась в кресло и вновь постаралась уснуть.

Когда я проснулась, в комнате никого не было. Создавалось впечатление, что мои новые друзья покинули ее в спешке, словно им что-то угрожало. Свет оставлен включенным, абажуры на лампах торчат под каким-то странным углом, стулья отодвинуты, в кружках недопитый кофе, на столе — липкие круги от пролитой жидкости.

— Эй! — крикнула я. Голос потонул в вечерних тенях, и мне никто не ответил.

Дом казался огромным и каким-то враждебным. Такое иногда бывает, когда спускаешься вниз, после того как уже запер на ночь входную дверь, — чужой, замкнувшийся в себе, сосредоточенный на своей собственной жизни. Никаких записок. Похоже, они все-таки вчетвером отправились на прогулку, чтобы проветрить головы.

Я налила в кружку холодного кофе и выпила, прислонившись спиной к кухонной раковине. За окном свет только-только начал приобретать золотистый сиропный оттенок, и над лужайкой с веселым щебетом сновали ласточки. Я оставила кружку в мойке и пошла к себе; сама не знаю почему, но старалась ступать как можно тише, специально перешагивала скрипучие ступеньки.

Стоило мне положить руку на ручку двери, как я тотчас ощутила, как дом вокруг как будто напрягся. Не успела я открыть дверь, как до меня донесся слабый запах табачного дыма, и я увидела силуэт — широкоплечий, он недвижимо сидел на постели. Дэниел.

Он повернулся ко мне, и в стеклах его очков отразились голубые шторы.

— Кто ты? — спросил он.

Я моментально принялась соображать — с той скоростью, какую только мог ожидать от меня Фрэнк в такой ситуации. Поднесла палец к губам, чтобы он замолчал, а второй нащупала выключатель.

— Это я! — произнесла громко. — Я вернулась.

Слава Богу, Дэниел странный парень, так что, возможно, сегодня у нас получится уйти от ответа на его вопрос «Кто ты?».

Он не сводил глаз с моего лица, и, главное, находился между мной и моим чемоданом.

— А где все остальные? — спросила я и рывком расстегнула блузку, чтобы он мог видеть микрофон, пришпиленный к лифчику, от которого вниз к бинтам повязки тянулся шнур.

Дэниел удивленно приподнял брови, но лишь чуть-чуть.

— Отправились в город, в кино, — спокойно ответил он. — Мне нужно было кое-что здесь сделать. Мы решили тебя не будить.

Я кивнула, показала ему большие пальцы — мол, все правильно, — а сама медленно опустилась на колени и вытащила из-под кровати чемодан. Все это, не сводя с него глаз. Музыкальная шкатулка на моей тумбочке, тяжелая, с острыми краями, была рядом, совсем под рукой. Она наверняка поможет мне замедлить его действия, если вдруг понадобится выбраться отсюда. Дэниел даже не пошелохнулся. Я набрала шифр, открыла чемодан, нашла удостоверение и бросила ему.

Дэниел тщательно изучил его.

— Хорошо выспалась? — учтиво поинтересовался он.

Голова его склонилась над удостоверением — похоже, оно его заинтересовало. Моя рука лежала на тумбочке — в считанных сантиметрах от пистолета. Что, если попробовать взять пушку и засунуть за пояс? Нет, вдруг он поднимет глаза. Не стоит. Я застегнула «молнию» на чемодане и защелкнула замок.

— Так себе, — ответила я, — голова по-прежнему раскалывается. Хочу немного почитать на сон грядущий — надеюсь, полегчает. Можно минутку твоего внимания?

Я даже помахала у него перед носом рукой, после чего двинулась к двери и поманила к себе.

Дэниел на прощание еще раз взглянул на мое удостоверение, после чего аккуратно положил его на тумбочку.

— Конечно, — произнес он, поднялся с кровати и последовал за мной.

Дэниел двигался почти бесшумно, особенно если учесть его телосложение. Я все время чувствовала его позади себя и знала, что мне есть чего бояться — достаточно одного толчка, — но мне почему-то не было страшно. Адреналин растекался по телу жидким огнем; ни разу в жизни я не ощущала себя такой смелой. Экстаз глубины, как-то раз назвал это ощущение Фрэнк и предупредил меня не доверяться ему; подпольные агенты способны легко утонуть подобно ныряльщикам на большие глубины, опьяненные ощущением невесомости, но мне было все равно.

Дэниел застыл в дверях, ведущих в гостиную, и не спускал с меня взгляда. Я же, легкомысленно напевая под нос «О, Джонни, и за что только ты меня любишь?», пробежала пальцами по пластинкам, пока не остановила свой выбор на «Реквиеме» Форе. Вытащила его из плотного ряда струнных сонат — пусть Фрэнк послушает что-нибудь приятное, что заодно поможет ему расширить культурный горизонт, — и поставила звук почти на максимальную громкость. Затем опустилась в свое любимое кресло, удовлетворенно вздохнула и перелистала большим пальцем страницы блокнота. После чего аккуратно, полоса за полосой сняла с себя бинты, отстегнула от лифчика микрофон и, сложив все это рядом на стуле, какое-то время с упоением слушала музыку.

Дэниел проследовал за мной через кухню и вышел в сад. Меня не слишком вдохновляла идея пересечь открытую лужайку — таким образом легко теряешь возможность визуального наблюдения. Впрочем, выбора у меня не было. В общем, я обогнула открытое пространство и направилась в сад. Как только мы оказались под сенью деревьев, я позволила себе расслабиться — даже вспомнила про то, что забыла застегнуть пуговицы, и поспешила исправить свой огрех. Если Фрэнк и отрядил кого-нибудь наблюдать за нами, мой жест наверняка дал бы пищу для размышлений.

В беседке было гораздо светлее, чем я ожидала. Солнечные лучи струились на траву длинными золотистыми стрелами, пробивались сквозь извилистые побеги плюща, светлыми пятнами падали на каменные плиты. Сиденье оказалось холодным как лед даже через джинсы. Мы вошли в беседку, и плющ, качнувшись, спрятал нас от посторонних глаз плотным пологом.

— Отлично, — сказала я, — теперь можно поговорить. Только, пожалуйста, на всякий случай вполголоса.

Дэниел кивнул и, стряхнув грязь со второго сиденья, тоже сел.

— Значит, Лекси умерла, — произнес он.

— Боюсь, что да, — ответила я. — Мне, право, жаль.

Эти слова показались мне самой сущим абсурдом, причем сразу по миллиону причин.

— И когда же?

— В ту ночь, когда ее ударили ножом. Не думаю, что она долго мучилась, если это, конечно, тебя утешит.

Дэниел промолчал. Он сидел, сцепив пальцы и положив руки на колени, и смотрел куда-то сквозь плющ. У наших ног негромко журчал небольшой ручеек.

— Кассандра Мэддокс, — произнес он в конце концов, словно пробуя имя на вкус. — Я уже давно задавал себе вопрос, как твое настоящее имя. Оно тебе идет.

— Друзья называют меня Кэсси, — сказала я.

Он пропустил мою реплику мимо ушей.

— А почему ты сняла микрофон?

Будь на его месте кто-то другой, я бы наверняка ловко ушла от ответа, задав встречный вопрос: «А ты как думаешь, почему?» Но с Дэниелом такой номер не прошел бы.

— Я хочу знать, что случилось с Лекси. И мне все равно, услышит нас кто-то другой или нет. К тому же я подумала, что ты скорее расскажешь мне все, что тебе известно, если у тебя будет повод мне доверять.

То ли из вежливости, то ли от безразличия, однако он не стал комментировать двусмысленность моего высказывания.

— И ты считаешь, мне известно, как она умерла?

— Да, я так считаю.

Дэниел на минуту задумался над моими словами.

— В таком случае почему ты меня не боишься?

— Не знаю почему, но не боюсь.

Он пристально посмотрел на меня.

— Вы с Лекси похожи как две капли воды, — произнес он. — Причем не только внешне, но и характером. Так оно и есть. Лекси не ведала страха. Она была как фигуристка, которой собственная скорость помогает удерживать равновесие, когда она, казалось бы, без видимых усилий скользит по льду, выписывая восьмерки и пируэты, вертится волчком, совершает прыжки, словно упиваясь риском. Я всегда завидовал такой способности. — Глаза его были в тени, и я не могла рассмотреть их выражение. — Но зачем это понадобилось тебе, хотел бы я знать.

— Поначалу мне даже не хотелось ввязываться в расследование, — призналась я. — Это все идея детектива Мэки. Он решил, что так нужно для расследования.

Дэниел кивнул, как будто услышал то, что хотел.

— Он с самого начала подозревал нас, — произнес он, и я поняла, что Фрэнк прав.

Разумеется, прав. Все его разговоры о таинственном иностранце, который якобы преследовал Лекси едва ли не по всему миру, — не более чем отвлекающий маневр. У Сэма наверняка случился бы припадок, узнай он, что мне придется жить под одной крышей с убийцей. Пресловутая интуиция Фрэнка включилась задолго до того, как мы пришли в оперативную часть. Он знал, он с самого начала знал, что ответ кроется в этом доме.

— Интересный он человек, ваш детектив Мэки, — произнес Дэниел. — Он как тот очаровательный убийца в пьесах эпохи короля Якова — у таких, как правило, самые лучшие монологи. Жаль, что ты не можешь мне ничего поведать: было бы интересно узнать, сколь многое он успел разгадать.

— Мне бы тоже, ты уж поверь.

Дэниел вынул из портсигара сигарету и вежливо предложил мне. Его лицо, когда он согнулся над зажигалкой, а я загородила ладонью пламя, было спокойным, едва ли не безмятежным.

— А теперь, — произнес он, закурив сам и отложив портсигар в сторону, — у тебя наверняка найдутся вопросы ко мне.

— Если я так похожа на Лекси, то что все-таки меня выдало? — спросила я.

Не могла не спросить. И дело не в профессиональной гордости или чем-то подобном. Просто я сгорала от любопытства, в чем заключаюсь наше различие.

Дэниел повернул голову и посмотрел на меня. На его лице было написано выражение, какого я совсем не ожидала: нечто похожее на симпатию или сочувствие.

— По-моему, даже сейчас другие ни о чем не догадываются. Так что нам с тобой придется решить, что делать дальше.

— Будь все иначе, — ответила я, — разве я была бы здесь сейчас?

Дэниел покачан головой.

— Думаю, это обесценивает нас обоих. Ты была практически безупречна. Нет, конечно, я с самого начала догадался, что здесь что-то не так, — все мы догадались. Все равно как если вашего близкого друга заменить его близнецом — все равно почувствуете разницу. Правда, причины могли быть самые разные. Сначала я подумал, что ты лишь притворяешься, будто у тебя отшибло память, причем по каким-то своим соображениям, однако потом мне стало ясно, что с твоей памятью действительно что-то не в порядке. Например, у тебя не было причин притворяться, будто ты забыла о том, как нашла фотоальбом, и было видно, что тебя жутко расстроило, что ты ничего не помнишь. Потом я подумал, что ты, наверное, собралась оставить нас, — что в данных обстоятельствах было бы совершенно нежелательно. Однако Эбби пребывала в уверенности, что у тебя и в мыслях нет ничего такого, а я доверяю мнению Эбби. К тому же ты и впрямь казалась такой…

Он вновь повернулся ко мне.

— Такой счастливой. Даже более чем счастливой. Довольной и умиротворенной. Ты была счастлива вновь оказаться среди нас, как будто никогда не покидала этих стен. Возможно, ты поступала так нарочно, и ты гораздо лучше играла свою роль, нежели я мог предположить. И все-таки мне трудно поверить, что мое собственное чутье и чутье Эбби могло так подвести нас.

Ну что я могла на это сказать? На какую-то долю секунды мне захотелось свернуться калачиком и кричать что было мочи, как тот ребенок, который вдруг осознал всю жестокость окружающего мира. Но я лишь одарила Дэниела уклончивым взглядом, сделала очередную затяжку и стряхнула пепел на каменные плиты.

Дэниел терпеливо ждал. Лицо его оставалось серьезным, отчего мне стало немного не по себе. Когда стало ясно, что я не собираюсь отвечать на его вопрос, он понимающе кивнул.

— Как бы то ни было, — произнес он, — я решил, что ты, вернее, Лекси, перенесла серьезную психическую травму. Глубочайшую, я бы даже сказал, потому что иначе какой ей еще быть. Ведь, как известно, подобные вещи способны изменить человека до неузнаваемости: сильного духом превратить в трясущегося невротика; счастливого — в меланхолика; кроткого — в злобного и жестокого, — способны разбить тебя на миллионы осколков, чтобы потом собрать их уже в совершенно иную форму.

Голос его звучал ровно, спокойно. Дэниел вновь отвернулся от меня, глядя на цветы боярышника, белые, подрагивающие на ветру, так что глаз его я не видела.

— По сравнению с этим перемены в Лекси были столь малы, столь незначительны, что ими можно было просто пренебречь. Предполагаю, детектив Мэки предоставил тебе всю необходимую информацию.

— Детектив Мэки и Лекси. Ты забыл про видеоклипы.

Дэниел задумался, причем надолго. Я даже подумала, что он забыл мой вопрос. Была в его лице некая словно встроенная от природы неподвижность — четкая, едва ли не каменная линия подбородка, — отчего трудно было догадаться о его истинных чувствах.

— Все раздуто, кроме Элвиса и шоколада, — произнес он наконец. — Лучше не скажешь.

— Так, значит, меня выдал лук? — спросила я.

Дэниел вздохнул, шевельнулся, словно стряхивая с себя грезы.

— Ох уж этот лук, — произнес он со слабой улыбкой. — Лекси его на дух не выносила. Лук и капусту. К счастью, никто из нас остальных также не любит капусту, и тогда мы пришли к компромиссу по луку: раз в неделю. И все равно она продолжала жаловаться и вытаскивала его из тарелки — по-моему, главным образом для того, чтобы подзадорить Рафа и Джастина. Так что когда ты съела лук не моргнув даже глазом, более того, попросила добавку, я тотчас заподозрил неладное. Тогда я точно не мог сказать, что именно. Ты ловко выкрутилась тогда из положения, но мне этот факт не давал покоя. Единственное объяснение, которое у меня тогда нашлось, как бы невероятно ни звучало, — что ты не Лекси.

— И тогда ты решил устроить для меня западню, — сказала я. — Пивную Брогана.

— Ну не то чтобы западня, — довольно сухо возразил Дэниел. — Скорее проверка. Причем почти спонтанная. Лекси не питала к этому заведению никаких чувств — ни плохих, ни хороших. Я не уверен даже, бывала ли она там когда-нибудь, и та, что выдает себя за Лекси, никак не могла этого знать. В принципе не трудно было выяснить ее пристрастия, ее симпатии и антипатии, но только не те вещи, что были ей, образно говоря, до лампочки. Впрочем, ты и здесь сумела выкрутиться, а потом твоя фраза насчет Элвиса почти убедила меня в том, что ты Лекси. А потом был вчерашний вечер. И поцелуй.

Меня моментально прошиб холодный пот. Правда, я тотчас же вспомнила, что на мне, слава Богу, нет микрофона.

— Лекси не позволила бы ничего подобного? — спросила я нарочито спокойным тоном и наклонилась, чтобы загасить сигарету о каменные плиты.

Дэниел улыбнулся мне — неторопливой теплой улыбкой, которая неожиданно придала ему привлекательности.

— О, еще как позволила бы! — произнес он. — Более того, он был очень в ее духе — такой приятный, если можно так выразиться. — Он даже не моргнул глазом. — Тебя выдала реакция. На какую-то долю секунду ты, казалось, растерялась, ужаснулась тому, что происходит. Правда, потом пришла в себя, отделалась шуткой и нашла повод отодвинуться. Видишь ли, Лекси никогда бы не отреагировала на поцелуй таким образом, даже на долю секунды. Она бы… — Дэниел выпустил сквозь побеги плюща облачко дыма. — Она бы торжествовала.

— Но почему? — спросила я. — Или она добивалась того, чтобы это произошло?

Мысленно я перематывала видеозаписи. Я видела ее заигрывающей с Рафом и Джастином, но чтобы с Дэниелом — ни разу. Ни малейшего намека на флирт. Хотя кто знает, может, это был блеф, призванный сбить с толку остальных.

— Это тебя и выдало, — произнес Дэниел.

Я уставилась на него. Он загасил сигарету подошвой.

— Лекси была не способна думать о прошлом, — пояснил он, — и в равной степени не способна думать о будущем, разве что на один-единственный шаг вперед. Это один из немногих моментов, ускользнувших от твоего внимания. Впрочем, ты не виновата. Такой уровень простоты с трудом укладывается в голове, и его очень трудно описать. Он поражает, как поражает уродство. Лично я сильно сомневаюсь, что она была в состоянии спланировать обольщение. Но как только нечто подобное случилось, у нее наверняка не нашлось бы причин для испуга, тем более причин останавливаться на полдороге. Ты в отличие от нее пыталась высчитать, чем это может для тебя обернуться. Смею предположить, что у тебя, в твоей обычной жизни, есть мужчина.

Я промолчала.

— Так что я был вынужден, — продолжал Дэниел, — как только все остальные ушли, позвонить сегодня во второй половине дня в полицию. Я поинтересовался, где могу найти детектива Сэма О'Нила. Женщина, ответившая на мой звонок, сначала никак не могла найти его добавочный номер, но потом проверила по справочнику и в конце концов дала его мне со словами: «Это номер оперативной части уголовного розыска».

Дэниел вздохнул — вздох получился какой-то усталый — и негромко добавил:

— «Уголовного розыска». Это расставило все по местам.

— Мне, право, жаль, — в очередной раз произнесла я.

Весь день, пока мы пили кофе, пока действовали друг другу на нервы, пока переругивались из-за похмелья, пока, отправив других в кино, он сидел в крошечной спальной Лекси, а день тем временем клонился к вечеру, он все это носил в себе — один.

— Я вижу, — кивнул он.

Наступило молчание. Я нарушила его первой.

— Как ты понимаешь, я хочу спросить у тебя, что произошло, — сказала я.

Дэниел снял очки и принялся протирать стекла носовым платком. Без них его глаза казались какими-то невыразительными, почти слепыми.

— Есть испанская поговорка, — произнес он, — которая всегда поражала меня своей мудростью: «Бери что хочешь, но только плати, говорит Господь».

Его слова упали под побегами плюща, словно камешки в воду, без звука, и тотчас пошли на дно.

— Я не верю в Бога, — продолжал Дэниел, — но этот принцип, как мне кажется, обладает какой-то собственной божественностью. Ибо безупречен. Что может быть проще и одновременно важнее? Можете брать от жизни все, что хотите, при условии, что принимаете цену и готовы ее заплатить.

Он вернул очки на место и спокойно посмотрел на меня, тем временем засунув носовой платок в нагрудный карман.

— Мне кажется. — произнес он, — что мы как общество привыкли забывать про вторую часть этого принципа. Мы слышим только: «Бери что хочешь, говорит Господь», — и ни слова о цене. Когда же приходит миг расплаты, все почему-то начинают возмущаться. Взять, к примеру, взлет нашей национальной экономики — с моей точки зрения, слишком резкий. Да, теперь у нас есть суши-бары и внедорожники, но люди моего поколения не могут позволить себе квартиру в городе, где они выросли, и, таким образом, сообщества, которые складывались веками, рушатся словно карточные домики. Люди ежедневно проводят в транспорте по пять, а то и по шесть часов. Родители не видят собственных детей, потому что и мать, и отец вынуждены работать сверхурочно, чтобы свести концы с концами. У нас не осталось времени на культуру — театры закрываются, архитектура умирает под напором бетонных офисных коробок. И так далее и тому подобное.

Дэниел говорил на редкость спокойно, без тени возмущения в голосе, хотя и увлеченно.

— Лично я не думаю, что нам стоит возмущаться, — произнес он, словно угадав мои мысли. — Более того, удивляться нечему. Мы взяли то, что хотели, и теперь платим за это, и я не сомневаюсь, что в большинстве своем народ считает сделку выгодной для себя. Меня удивляет иное: то, я бы сказал, отчаянное молчание, которое окружает цену. Политики только и делают, что пытаются уверить нас, будто мы живем в Утопии. Если кому-то хватает смелости сказать, что за благоденствие мы платим, как тотчас ужасный человечек — как там его? наш премьер-министр? — берется поучать нас с телеэкрана. Не затем, чтобы еще раз напомнить, что такая плата — закон природы, но для того, чтобы с пеной у рта отрицать, будто плата вообще существует, и отчитывает нас как малых детей за то, что произнесли нехорошее слово. В конце концов я решил выбросить телевизор, — добавил Дэниел слегка смущенно. — Мы превратились в нацию неплательщиков: покупаем в кредит, а когда приходят счета, оскорбляемся до глубины души и даже отказываемся взглянуть на них.

Дэниел поправил на носу очки и посмотрел на меня сквозь стекла.

— Я всегда принимал как истину, — произнес он, — что за все надо платить.

— За что конкретно? — спросила я. — Чего ты хочешь?

Дэниел задумался — вероятно, размышляя, как подоходчивее все объяснить.

— Сначала, — произнес он наконец, — важнее было то, чего я не хочу. До того как я окончил колледж, мне стало ясно, что обычная сделка — немного комфорта в обмен на свободное время и спокойную жизнь — не для меня. Я был согласен жить скромно, если без этого нельзя, лишь бы только избежать ежедневного восьмичасового рабства. Я был более чем готов пожертвовать и новой машиной, и отпуском на солнечном берегу, и этой новомодной штуковиной, как там ее называют? Ай-фоном?

Нервы мои были напряжены до предела. Неудивительно, что при одной только мысли о том, что Дэниел нежится на песке где-нибудь в Торремолиносе, попивая разноцветный коктейль и мотая головой в такт неслышной музыке в наушниках, я едва не взорвалась. Он посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Не скажу, чтобы жертва была так уж велика. Но я не учел одну вещь — человек не остров. В одиночку не выплыть против течения. Когда тот или иной договор становится стандартным для общества — иными словами, достигает критической массы, — альтернатив ему практически не остается. Жить просто и скромно сегодня не в моде. Человек либо становится трудоголиком, либо прозябает на пособие в убогой однокомнатной квартирке, причем этажом выше обитают полтора десятка студентов. Меня лично не прельщало ни то ни другое. Какое-то время я пытался, но работать посреди шума и гама не смог. Что касается хозяина квартиры, так этот деревенский мужлан имел привычку приходить ко мне в любое время дня и ночи, чтобы почесать языком… Да и вообще. Свобода и спокойная жизнь сейчас просто не по карману. И если вы к ним стремитесь, то опять-таки будьте готовы платить соответствующую цену.

— А разве других вариантов не было? — спросила я. — Мне казалось, что деньги у тебя есть.

Дэниел подозрительно покосился в мою сторону. Я невинно посмотрела ему в глаза.

— Думаю, мне сейчас не помешало бы выпить, — произнес он со вздохом. — Кажется, я оставил ее здесь. Ага, вот она.

Он наклонился чуть в сторону и пошарил под скамейкой. Я моментально напряглась, ожидая чего угодно. К сожалению, под рукой не было ничего, что могло бы сойти за оружие, но если заехать ему по глазам побегами плюща, я выиграю время, чтобы добежать до микрофона и позвать на помощь. Впрочем, ничего этого не понадобилось, потому что Дэниел извлек из-под скамьи початую бутылку виски.

— Я захватил ее с собой вчера вечером, а затем забыл. Еще здесь должен был остаться — ага, вот он… — Он вытащил из-под скамьи стакан. — Тебе налить?

Виски было отменное, марочное, и глоток-другой мне не повредил бы, скорее наоборот.

— Спасибо, я не хочу, — тем не менее ответила я.

К чему подвергать себя лишнему риску? Этот парень куда умнее других.

Дэниел кивнул, внимательно разглядел стакан и нагнулся, чтобы ополоснуть его водой.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, — спросил он, — насколько высок уровень страха в нашей стране?

— Если и задумывалась, то не слишком часто, — призналась я.

Я с трудом следила за ходом его мыслей. Впрочем, я успела неплохо его изучить и потому догадывалась, что он явно к чему-то клонит, главное — не торопить его, а терпеливо ждать. У нас с ним было около сорока пяти минут, прежде чем закончится «Реквием» Форе, к тому же если я и умела что-то хорошо делать, так это дать подозреваемому выговориться. Независимо оттого, насколько хорошо вы владеете собой, насколько хорошо умеете держать язык за зубами, спустя какое-то время хранить секрет становится все трудней и трудней. Необходимость молчания начинает давить тяжким грузом, и нервы постепенно начинают сдавать. Честное слово, легче умереть и унести тайну с собой в могилу. Если дать человеку поговорить, главное — время от времени потихоньку подталкивать его в нужном направлении, указывая путь, а остальное он сделает сам.

Дэниел стряхнул со стакана капли воды и снова вытащил из кармана носовой платок, чтобы его вытереть.

— Часть сознания должника пребываете постоянном страхе, даже если он сам всеми силами подавляет его в себе. Мы, ирландцы, занимаем одно из первых мест в мире по соотношению долги—доходы. Полагаю, большинство из нас живут от зарплаты до зарплаты. Те же, в чьих руках власть — правительство, работодатели, — эксплуатируют нас с выгодой для себя. Испуганные люди — покорные люди, не только в физическом смысле, но также в интеллектуальном и эмоциональном плане. Если работодатель велит вам работать сверхурочно и вы знаете, что стоит отказаться, как вы ставите под удар все, что имеете, то все равно продолжаете убеждать себя, что делаете это сугубо добровольно, из верности компании. Потому что единственная альтернатива — признать, что вы живете в вечном страхе. Человек, сам не замечая, способен убедить себя в том, что проникся любовью к какому-нибудь транснациональному монстру. И теперь цепляться за рабочее место вас вынуждает не только необходимость зарабатывать деньги, но и весь ваш ход мыслей. Единственные люди, кто способен мыслить и действовать свободно, это те, кто или наделен героической храбростью, или безумец. Или те, кому ничто не угрожает, а потому им неведом страх.

Дэниел налил себе на три пальца виски.

— Я даже с большой натяжкой не подхожу под определение героя, — произнес он. — Впрочем, и безумцем я себя не назвал бы. Думаю, и другие не попадают ни в ту, ни в другую категорию. И все же я хотел дать нам всем шанс обрести свободу.

Он поставил бутылку и посмотрел на меня.

— Ты спросила, чего мне хочется. Я провел немало часов, задавая себе этот вопрос. Год или два назад я пришел к выводу, что на самом деле мне хочется всего двух вещей — общества друзей и возможности мыслить свободно.

Его слова пронзили меня словно острый нож.

— Я бы не сказала, что это чрезмерное желание, — ответила я.

— Как бы не так, — возразил Дэниел, делая глоток виски. В его голосе мне послышались резкие нотки. — Еще какое чрезмерное. Видишь ли, из этого следовало, что нам нужна безопасность. Постоянная безопасность. Что вновь возвращает нас к твоему последнему вопросу. Мои родители оставили после себя кое-какие сбережения, которые приносили небольшой доход. В восьмидесятые это были вполне приличные деньги, сейчас на них не купить даже однокомнатную квартиру. Доверительный фонд Рафа приносит ему примерно такую же сумму. Стипендия Джастина кончится, как только он завершит работу над диссертацией. То же самое можно сказать и про Эбби. И про Лекси, только в прошлом. Сколько, по-твоему, свободных вакансий во всем Дублине для людей, которые изучают литературу и хотят быть вместе? Через несколько месяцев мы все оказались бы в ситуации, в какой находится подавляющее большинство людей в этой стране: в западне между нищетой и рабством, живя от зарплаты до зарплаты, пребывая в вечном страхе, какой очередной фортель отпустит хозяин квартиры или работодатель. И так без конца.

Дэниел бросил взгляд сквозь побеги плюща во внутренний дворик и осторожно покачал в стакане янтарную жидкость.

— Все, что нам нужно было, — это дом, своя крыша над головой.

— И все? Вся безопасность в доме? — удивилась я.

— Ну да, — ответил он слегка растерянно. — С психологической точки зрения разница столь велика, что ее не выразить никакими словами. Как только вы становитесь хозяином своего дома, свободным и незапуганным, что тогда остается другим — всем этим хозяевам квартир, работодателям, банкам? Чем они способны вам угрожать? Кто обладает над вами властью? При желании можно обойтись без чего угодно. Вместе мы всегда наскребем денег на еду. Зато чего у нас не будет — так это почти животного страха потерять крышу над головой. Как только мы от него избавимся, мы тотчас станем свободны. Нет, конечно, я отнюдь не утверждаю, что собственный дом автоматически превращает жизнь в рай; просто в нем заключена разница между свободой и рабством.

Не иначе как на моем лице он прочел немой вопрос.

— Не забывай, мы с тобой живем в Ирландии, — произнес он слегка раздраженно. — Если ты в школе проходила историю, тебе должно быть понятно с полуслова. Что первым делом сделали англичане, чтобы закабалить население? Они присвоили себе землю, а ирландцев, хозяев этой земли, превратили в арендаторов. Все остальное последовало само собой: у ирландцев можно было отнимать урожай, всячески притеснять их, сгонять с насиженных мест. В результате эмиграция, голод. Да что там, список бед и несчастий можно перечислять до бесконечности; причем люди сами не заметили, как угодили в рабство, а все потому, что тот, кто лишился самого главного — земли, — не способен постоять за себя. Уверен, что моя семья повинна не меньше, чем все другие. Так что в том, что я теперь, образно выражаясь, смотрю на обратную сторону медали, есть некая высшая справедливость. Но я не чувствую необходимости принимать это как должное.

— А я снимаю квартиру, — заметила я. — И возможно, живу от зарплаты до зарплаты. Меня это не волнует.

Дэниел кивнул, словно не ожидал услышать ничего другого.

— Значит, ты храбрее, чем я, — сказал он, — или, ты уж меня извини, еще просто не решила, чего хочешь от жизни. Еще не нашла чего-то такого, что было бы для тебя важнее всего на свете. А это, как ты понимаешь, две большие разницы. Студенты и молодежь могут жить в съемных квартирах без особого ущерба интеллектуальной свободе, поскольку это ничем им не угрожает. Им пока еще нечего терять. Кстати, ты заметила, с какой легкостью умирают молодые? Из них получаются самые лучшие мученики за правое дело, лучшие солдаты, лучшие самоубийцы. А все потому, что они еще ни к чему не привязаны. У них нет ни любимых людей, ни ответственности, ни соседей, то есть всего того, что прочно привязывает человека к окружающему миру. Вот почему они так легко расстаются с жизнью. Но чем старше мы становимся, тем чаще обнаруживаем вещи, за которые стоит держаться. Неожиданно, сами того не замечая, начинаем играть в другую игру, кто больше удержит, и это меняет нас до неузнаваемости.

Не знаю, что именно было тому причиной — адреналин, или странный свет, который, дрожа, проникал сквозь побеги плюща, или причудливый ход мыслей Дэниела, а может, просто сама невероятность этой ситуации, — но у меня было ощущение, будто я пьяна. Я представила Лекси, как она на всей скорости несется посреди ночи на украденной машине бедняги Чэда. Затем передо мной возникло лицо Сэма — с печатью какого-то жуткого терпения. Я увидела нашу оперативную часть в вечернем свете, причем на наших столах почему-то разбросаны бумаги другой команды. Мою квартирку, пустую и безмолвную — на книжных полках уже начала собираться пыль, и лишь в темноте по-прежнему горит зеленый глазок проигрывателя, оставленного в режиме ожидания. Я люблю свою квартирку, но неожиданно меня посетила мысль, что за последние несколько недель я о ней ни разу даже не вспомнила, и это печально, просто жуть как печально.

— Я бы, пожалуй, сказал, — произнес Дэниел, — что ты пока что не утратила ту первую свободу, не нашла ничего или никого, с кем хотела бы провести остаток жизни.

Серые проницательные глаза, гипнотическое свечение виски, журчание воды, игра света и тени плюща на его волосах.

— Когда-то у меня был друг, — сказала я, — коллега по работе. Ты его не знаешь, он не участвует в расследовании. Мы с ним были почти как вы здесь, прекрасно подходили друг другу. Люди говорили о нас так, как обычно говорят о близнецах, словно мы с ним были одним человеком: «Этот случай для Мэддокс-и-Райана, пусть Мэддокс-и-Райан поработают». Спроси меня кто-нибудь тогда, я бы ответила, что так и есть — мы всегда будем работать только вместе, вместе уйдем в отставку, и никто из нас никогда не будет работать в паре с кем-то еще, а за свою службу мы получим одни золотые часы на двоих. Правда, в то время я ни о чем таком даже не думала. Просто принимала вещи как должное. И представить не могла, что все может быть иначе.

Я никому не рассказывала об этом. Ни я, ни Сэм никогда не упоминали Роба. Мы не обмолвились о нем даже словом, после того как его перевели от нас. Когда меня спрашивали, как он поживает, я улыбалась и давала уклончивый ответ. С Дэниелом мы были чужие люди, причем по разные стороны баррикад, — под видом цивилизованной беседы мы вели борьбу, и оба это прекрасно знали. И все равно я поделилась с ним. Полагаю, это должно было стать для меня первым сигналом тревоги.

Дэниел кивнул.

— Дело было в другой стране, — ответил он, — к тому же той девушки больше нет.

— Что ж, можно сказать и так, — согласилась я.

Он смотрел на меня с каким-то странным выражением в глазах — нет, то была не доброта, не понимание и не сострадание. Наверное, в тот момент я любила его. Будь у меня возможность бросить расследование и остаться, я бы так и поступила.

— Понятно, — произнес Дэниел и протянул мне виски.

Я уже было машинально покачала головой, однако передумала и взяла предложенный стакан. Виски было великолепным — бархатистым и мягким. Каждый глоток обдавал приятной теплой волной до самых кончиков пальцев.

— Тогда ты должна понять, как было для меня важно встретить остальных, — произнес Дэниел. — Можно сказать, мир вокруг перевернулся — ставки резко взлетели вверх, цвета сделались такими яркими, что на них было больно смотреть. Жизнь стала до невероятности прекрасной и вместе с тем до невероятности пугающей. Видишь ли, все вокруг такое хрупкое, того и гляди разобьется. Наверное, это примерно то же, что влюбиться или родить ребенка, потому что знаешь, что в любой момент можно всего лишиться. Мы на головокружительной скорости неслись навстречу тому дню, когда все, что у нас есть, будет зависеть от милости жестокого мира, и каждая секунда нашей жизни была так прекрасна и так ненадежна, что порой перехватывало дыхание.

Дэниел протянул руку, взял стакан и сделал глоток.

— А потом, — произнес он, ладонью указав на дом, — появился он.

— Словно чудо, — добавила я, причем вовсе не для того, чтобы его уязвить.

Я действительно так думала. На какое-то мгновение я ощутила под ладонью старое дерево перил, теплое и упругое, словно мускул, словно живое существо.

Дэниел кивнул.

— Просто невероятно, — добавил он. — Я верю в чудеса, в вероятность невозможного. Дом казался мне чудом. Ведь он появился как раз в тот момент, когда я больше всего в нем нуждался. Я тотчас понял — в то самое мгновение, когда адвокат моего дядюшки позвонил мне, — что это для нас значит. Остальные имели на сей счет сомнения, причем немалые. Мы спорили несколько месяцев. Лекси — пожалуй, тут есть какая-то трагическая ирония — была единственной, кто мгновенно принял идею на ура. Труднее всего было убедить Эбби, хотя она, как никто другой из нас, нуждалась в крыше над головой, а может, как раз по этой причине — не берусь утверждать. Но даже ее в конечном итоге удалось уломать. А все потому — по крайней мере так мне кажется, — что если вы в чем-то на все сто уверены, то в конце концов сумеете убедить и других, кто почему-то еще сомневается. Я был уверен. Уверен, как никогда.

— Ты поэтому сделал остальных совладельцами?

Дэниел одарил меня пронзительным взглядом, но я изобразила невинное любопытство, и спустя мгновение он уже вновь устремил глаза куда-то сквозь завесу плюща.

— Нет, вовсе не затем, чтобы окончательно перетянуть их на мою сторону, если ты это имеешь в виду, — произнес он. — Едва ли. Просто иначе мой план превращался в ничто. В принципе мне нужен был не дом как таковой — как бы я его ни любил, — нет. Он залог нашей уверенности в завтрашнем дне, наша тихая гавань. Будь я его единственным владельцем, суровая правда была бы такова: для всех остальных я стал бы хозяином, а значит, уверенности в завтрашнем дне у них было бы не больше, чем прежде. Они бы зависели от моих капризов, от моего настроения, жили бы в постоянном ожидании того дня, когда я решу уехать, жениться или продать дом. А так — он наша общая собственность, причем навсегда.

Дэниел поднял руку и отвел в сторону побеги плюша. В лучах заката каменные стены приобрел янтарный оттенок, мягкий и теплый. Стекла в окнах пылали, словно охваченные пламенем.

— Тогда идея показалась мне прекрасной, — продолжал Дэниел. — Потрясающе прекрасной. В день, когда мы въехали сюда, мы прочистили трубу, искупались в ледяной воде и развели в камине огонь. Мы сидели напротив очага, попивая холодное, плохо размешанное какао, и жевали бутерброды. Плита не работала, отопление не работаю, и на весь дом было лишь две лампочки. Джастин натянул на себя весь свой гардероб и беспрестанно ныл, что, мол, в конечном итоге мы все здесь подхватим пневмонию или наглотаемся плесени, либо то и другое вместе, и это сведет нас в могилу. Раф и Лекси дразнили его, утверждая, будто слышали, как на чердаке возятся крысы. Эбби же грозилась, что, если они не утихомирятся, подсыплет им снотворного. Я один за другим палил до углей тосты или просто ронял их в камин, и всех это почему-то жутко смешило. Мы хохотали так, что от смеха заболели животы. Таким счастливым я еще ни разу себя не чувствовал.

Его серые глаза оставались спокойны, зато в голосе прозвучала нота, похожая как звон тяжелого колокола, отчего у меня закололо в груди. Я распознала ее сразу, еще когда только-только приехала сюда: Дэниел несчастлив, — но именно тогда мне стало ясно: независимо от того, что случилось с Лекси, его сердце разбито. Ведь ради своей утопической идеи он поставил на карту все. И проиграл. И что бы ни говорили другие, какая-то часть моего существа до сих пор верит: в тот день под плющом я должна была догадаться, чем все закончится. Потому что события развивались на моих глазах по ясному и понятному сценарию, развивались стремительно и беспощадно, и кому, как не мне, было знать, как их остановить.

— И что было не так? — спросила я.

— Разумеется, сама идея оказалась с изъяном, — раздраженно ответил он. — Причем изначально, и здесь уже невозможно помочь. Ибо зиждилась она на двух из самых стойких мифов человечества: возможности постоянства и простоте человеческой натуры. Все прекрасно выглядит в литературе, однако стоит закрыть книгу, как оба превращаются в чистой воды утопию. В нашей истории следовало поставить точку в тот самый вечер, когда мы пили холодное какао, когда только-только вселились сюда: и стали они жить-поживать. Увы, реальная жизнь требовала от нас продолжения жизни.

Дэниел допил виски одним долгим глотком и поморщился.

— Фу, какая гадость. Надо было положить льда.

Я ничего не ответила. Дэниел налил себе очередную порцию, с легким отвращением посмотрел на стакан и поставил на скамью.

— Могу я задать тебе вопрос? — спросила я.

Дэниел кивнул.

— Ты только что говорил, что за все нужно платить. Чем тебе пришлось расплачиваться за дом? Ведь, похоже, ты получил именно то, что хотел, причем совершенно бесплатно.

Он приподнял бровь.

— Ты так считаешь? Ты прожила под его крышей несколько недель и должна представлять себе, какова на самом деле цена.

Представляла, еще как представляла, но мне хотелось услышать его собственное признание.

— Никакого прошлого, — произнесла я. — Для начала.

— Никакого прошлого, — повторил Дэниел почти машинально и спустя мгновение пожал плечами. — Таково было одно из условий, потому что мне хотелось, чтобы все началось с нуля, причем для каждого из нас. Но это самое легкое условие. Как ты, наверное, уже поняла, все мы имели за спиной такой жизненный опыт, какой никто из нас не хотел бы сохранить. Но основные трудности имели скорее практический характер, нежели психологический. Нужно было постараться сделать так, чтобы отец Рафа перестал звонить и орать на него; чтобы отец Джастина перестал упрекать сына в том, что тот-де вступил в секту, и больше не грозился вызвать полицию; чтобы мамаша Эбби перестала маячить перед библиотекой, наглотавшись чего-то, что она там принимает. Впрочем, это все мелочи жизни, чисто технические издержки, мы бы сами с ними разобрались, будь у нас время. Реальная же цена…

Дэниел задумчиво провел пальцем по краю стакана, наблюдая, как золотистая жидкость то становится ярче, то тускнеет, по мере того как через нее движется тень.

— Думаю, кое-кто назовет это стадией бесчувственного состояния, — наконец произнес он. — Хотя лично я назвал бы такое определение упрощенчеством. Брак и дети, например, были для нас исключены. Шансы найти человека со стороны, который сумел бы вписаться в наш тесный круг, в нашу, скажем прямо, весьма необычную компанию, даже если бы очень захотел, были практически нулевые. И хотя, не стану отрицать, между нами возникали элементы интимных отношений, однако, вздумай кто-то двое начать серьезный роман, это тотчас нарушило бы равновесие нашей жизни, нарушило окончательно и бесповоротно.

— Элементы интимных отношений? — переспросила я. Все-таки Лекси ждала ребенка. — Между кем конкретно?

— Ну, я бы не сказал, что были проблемы, — ответил Дэниел с легким раздражением. — Дело в другом — чтобы сделать этот старый особняк нашим общим домом, мы должны были отказаться от многих вещей, которые другие люди считают естественной целью жизни. Мы были вынуждены отказаться от многого из того, что отец Рафа назвал бы реальным миром.

То ли было виновато виски, то ли похмелье, то ли пустой желудок, но в моей голове, разбрасывая во все стороны фонтаны света, завертелись самые странные мысли. Почему-то вспомнились старинные истории: усталые путники, которые вдруг забредали в грозу в пиршественные залы, где, отведав вина и хлеба, забывали прежнюю жизнь. Вспомнился наш первый совместный вечер, когда все четверо смотрели на меня через уставленный угощениями стол, как мы поднимали бокалы, как вился плющ, какими прекрасными казались они мне, как в их глазах отражалось пламя свечей. Я помнила: за секунду до того, как мы с Дэниелом поцеловались, перед моим мысленным взором возникла вся наша пятерка, напоминавшая призраков, парящих над зеленью травы, а где-то в глубинах сознания прозвучала, возвещая тревогу, барабанная дробь.

— В принципе это не так зловеще, как может показаться, — поспешил добавить Дэниел, не иначе как заметив тень испуга на моем лице. — Независимо от того, что говорит нам рекламная кампания, нельзя иметь сразу все. Идти на жертвы отнюдь не наш личный выбор и не анахронизм. Это проза жизни. Мы все отсекаем себе конечности, чтобы сжечь их на каком-нибудь жертвенном алтаре. Дело в другом — как найти тот алтарь, который того стоил бы, и конечность, которой ты готов пожертвовать. Как добровольно принести себя в жертву.

— А ты сумел, — подвела я итог. Мне казалось, будто каменная скамья раскачивается подо мной, качается вместе с плющом в медленном, убаюкивающем ритме. — Ты добровольно принес себя в жертву.

— Ты угадала, — ответил Дэниел. — Я четко понимал, чего мне это будет стоить. Я продумал все еще до того, как мы вселились сюда, и решил, что цена стоит того, чтобы ее заплатить. В любом случае вряд ли мне когда-либо захочется обзавестись семьей, детьми — я никогда не верил в возможность найти человека, который целиком и полностью меня понимал бы. Полагаю, остальные руководствовались теми же мотивами: взвесили все «за» и «против» и решили, что жертва того стоит.

Дэниел поднес стакан к губам и сделал глоток.

— И это было моей первой ошибкой.

Он был на редкость спокоен, делая свое признание. Я даже толком не расслышала его в ту секунду. Лишь потом, когда я мысленно прокручивала наш разговор в поисках зацепок, я поняла: было, было бы. Дэниел постоянно пользовался прошедшим временем. Он понимал, что все в прошлом, заметил это кто-то из остальных или нет. Он сидел в тени плюща со стаканом в руке, спокойный и непроницаемый словно Будда, глядя, как нос его корабля уходит под воду.

— Выходит, они недостаточно хорошо все продумали? — спросила я. Мысли все еще ускользали от меня, разлетались, словно невесомые пушинки. Все вокруг было гладким будто стекло, и я не знала, за что ухватиться. На какое-то мгновение меня посетила безумная мысль, что в виски что-то подмешано, но Дэниел выпил гораздо больше моего и с ним было все в порядке. — Или потом передумали?

Дэниел большим и указательным пальцами потер переносицу.

— Знаешь, стоит только задуматься, как я прихожу к выводу, что наделал целую кучу ошибок. Взять, к примеру, историю с переохлаждением. Как только я мог в нее поверить? Кстати, в самом начале я не верил. Я плохо разбираюсь в медицине, но когда твой коллега — детектив Мэки — рассказал мне эту историю, я не поверил ни единому слову. Я тогда решил, что он надеется, что мы будем куда разговорчивее, если речь пойдет о нападении, а не убийстве, как будто Лекси в любую минуту сама ему все расскажет. Всю неделю я пребывал в уверенности, что он блефует. Но затем… — он поднял голову и посмотрел на меня так, словно забыл о моем присутствии, — затем появилась ты.

Его взгляд скользил по моему лицу.

— Сходство поразительное. Вы с Лекси, случаем, не родственницы?

— Нет, — ответила я. — По крайней мере насколько мне известно.

— Нет. — Дэниел методично обшарил карманы, вынул портсигар и зажигалку. — Она говорила, что у нее нет родственников. Возможно, именно поэтому я не сразу понял подмену. Да и сама абсурдность ситуации играла тебе на руку: любое подозрение по поводу того, что ты не Лекси, тотчас упиралось в необходимость объяснения, откуда взялась ты. Мне следовало вспомнить слова Конан Дойля «…что остается, каким бы невероятным оно ни казалось, и есть правда».

Он щелкнул зажигалкой и наклонился ближе к пламени.

— Видишь ли, я знал, что Лекси никак не может быть жива. Я лично проверил ее пульс.

Сад словно замер вокруг меня в угасающем свете дня. Птицы смолкли, ветви замерли, качнувшись лишь наполовину; дом, огромный пустой дом, что возвышался над нами, прислушался. У меня перехватило дыхание. Лекси колыхала траву серебряным душем ветерка, она качалась в ветвях боярышника, балансировала, легкая, словно листок, на стене рядом со мной; скользила по моему плечу, сбегала вниз по спине полоской света.

— Что произошло? — негромко спросила я.

— Как ты понимаешь, — ответил Дэниел, — этого я сказать тебе не могу. Лекси получила удар ножом в стенах Уайтторн-Хауса. В кухне, если уж быть до конца точным. Крови ты там не найдешь — в то мгновение кровь еще не пролилась, хотя я точно знаю, что позднее у нее открылось кровотечение, — как не найдешь и никакого ножа. Не было никакого плана или намерения ее убивать. Мы бросились на поиски, но к тому моменту как ее обнаружили, было уже слишком поздно. Думаю, это все, что я могу тебе сказать.

— Ну ладно, — произнесла я. — Ладно.

Я прижала ступни к холодным каменным плитам и попыталась собраться с мыслями. Возникло желание опустить руку в пруд и брызнуть себе на затылок холодной водой, но мне не хотелось, чтобы Дэниел видел. Да и вообще я сомневалась, что это поможет.

— Сказать тебе, что, по-моему, произошло тут у вас?

Дэниел наклонил голову и сделал рукой знак, такой короткий, учтивый жест: пожалуйста.

— Думаю, Лекси решила продать свою долю.

Мой собеседник никак не отреагировал, даже не моргнул глазом. Он продолжал наблюдать за мной, как профессор на экзамене, время от времени стряхивая пепел, стараясь, чтобы тот попал в воду, где он тотчас растворится.

— И я почти уверена, что знаю почему.

Я не сомневалась: он точно клюнет, ведь целый месяц это не давало ему покоя, но Дэниел отрицательно покачал головой.

— Мне не обязательно знать, — возразил он, — да и вообще, какая разница. По крайней мере сейчас, даже если раньше что-то и значило. Думаю, ты уже догадалась, что в каждом из нас есть своя безжалостная черта, у каждого своя. Такова часть нашего выбора, следствие того, что мы получили то, что хотели, и отрезали все пути к отступлению. Безусловно, Лекси была способна на безжалостность. Но только не на жестокость. Когда ты думаешь о ней, прошу тебя иметь это в виду. Жестокой она никогда не была.

— Она собиралась продать свою долю твоему кузену Неду, — сказала я. — Тому самому, мистеру Шикарные Апартаменты. Лично мне это кажется пределом жестокости.

Дэниел ошеломил меня смешком — коротким, сухим смешком.

— Неду, — произнес он, презрительно скривив губы. — Боже мой! Из-за него я переволновался еще даже больше, чем из-за Лекси. Лекси — как и ты — была особа упертая. Если бы она решила что-то рассказать полиции, то наверняка рассказала бы, но если не хотела, то никакие уговоры, никакие вопросы не заставили бы ее раскрыть рот. Нед же…

Дэниел устало вздохнул, выпустил из носа облачко дыма и покачал головой.

— Дело не в том, что Неду недостает силы воли, — добавил он. — Просто у него она напрочь отсутствует. В сущности, он не более чем код, составленный из перемешанных отражений того, что, по его мнению, хотят видеть другие люди. Мы только что говорили о том, как важно знать, чего тебе хочется. У Неда есть пунктик — ему не терпится превратить наш дом в шикарные апартаменты или в гольф-клуб. У него имеется куча финансовых проектов, из которых видно, какие огромные тысячи фунтов мы могли бы сколотить за то или иное количество лет, но он понятия не имеет, зачем ему это нужно. Ни малейшего. Когда я спросил Неда, что он намерен делать с этими деньгами, он посмотрел на меня так, будто я говорю с ним на иностранном языке. Вопрос был ему совершенно непонятен, он отстоял на десятки световых лет от его разумения. Желания исколесить весь мир у Неда нет. Бросать работу, чтобы сосредоточить все силы на создании Великого Ирландского Шедевра, он также не намерен. Так что деньги нужны ему лишь постольку-поскольку — просто окружающие вложили ему в голову, что это и есть цель жизни. Вот он и не в состоянии понять, как пять человек могут иметь совершенно иные приоритеты, причем такие, какие мы определили для себя сами, без чьей-то подсказки.

Дэниел затушил сигарету.

— Ну вот, — произнес он, — теперь понятно, что, собственно, мне не дает в нем покоя. У Неда есть все основания держать язык за зубами относительно их с Лекси делишек. Потому что стоит ему заговорить, как вся его идея продать дом лопнет как мыльный пузырь. К тому же, насколько мне известно, он живет один, так что алиби подтвердить некому. Даже со своими куриными мозгами чертов недоумок должен понять: именно он подозреваемый номер один. Но я знал: стоит только Мэки и О'Нилу задать ему хотя бы пару вопросов, все тотчас вылетит в трубу. Он станет тем, кем они хотят его видеть, — беспомощным свидетелем, неравнодушным гражданином, выполняющим свой священный долг. Разумеется, это было бы равносильно концу света — Нед не в состоянии предложить что-то такое, что хоть отдаленно сошло бы за серьезную улику. Зато нам он порядком попортил бы крови. Я не взялся бы предсказывать, что он может наговорить — кто знает, что там у парня в голове? — чтобы только предотвратить катастрофу. Лекси — вернее сказать, тебя — я еще мог держать в поле зрения, но не Неда. Я знал, что стоит мне вступить с ним в контакт, как я совершу непростительную ошибку, и, видит Бог, я сделал все, чтобы такого не произошло.

Из чего я сделала вывод: Нед — опасная территория. Дэниел слишком часто размышлял о нем, о моих вечерних прогулках, о том, что за этим может стоять.

— Не иначе как ты пылал праведным гневом, вернее, вы все им пылали, из-за этой парочки. Так что я не удивлюсь, что в конце концов кто-то из вас пырнул ее, — сказала я не покривив душой.

Поражало меня другое: каким образом Лекси сумела зайти так далеко в своих махинациях?

Дэниел задумался. Выражение его лица сделалось таким же, каким обычно бывало по вечерам в гостиной, когда он погружался в чтение, забывая обо всем на свете.

— Поначалу мы разозлились. Точнее сказать, пришли в бешенство. Подумать только, в наши ряды затесался предатель! Как ни странно, но то, что в конечном итоге выдало тебя, поначалу сработало тебе на пользу: эта важная разница между тобой и Лекси. Только такой человек, как она — тот, кто не отдает себе отчета в собственных действиях и их последствиях, — мог как ни в чем не бывало вернуться домой, словно ничего не произошло. Будь она хотя бы чуточку другой, никто из нас ее не простил бы, и тебе ни за что бы не войти в эту дверь. Но Лекси… Мы знали, в ее намерения не входило сделать нам больно. Ей и в голову не могло прийти, что она причиняет нам боль. Она даже не задумывалась о том, какое зло была готова учинить по отношению к нам. И поэтому, — Дэниел сделал глубокий, усталый вдох, — ей ничего не стоило вернуться.

— Словно ничего не произошло, — добавила я.

— Мне так казалось. Ведь она не хотела причинять нам зла. И никто из нас не хотел причинять зла ей, не говоря о том, чтобы убивать. Я до сих пор убежден, что это о многом говорит.

— Я тоже так думала. Что все просто так случилось. Она какое-то время вела тайные переговоры с Недом, но прежде чем они пришли к окончательной договоренности, ваша четверка об этом узнала.

Более того, я уже начала подозревать, что произошло дальше, однако не стала делиться с Дэниелом. Решила оставить на потом, чтобы в нужный момент эффектно расставить все точки над i.

— Думаю, у вас вышел скандал и где-то в самом его разгаре один из вас ударил Лекси ножом. Возможно, никто — даже эти двое! — толком не понял, что, собственно, произошло. Лекси могла подумать, что кто-то больно ее ударил.

Моему мысленному взору была отчетливо видна каждая деталь этой сцены, как будто я сама была ее участницей.

— Она хлопнула дверью и бросилась к сторожке — возможно, у нее была назначена встреча с Недом, а может, ею просто двигал инстинкт, не знаю. Так или иначе, Нед в тот вечер не пришел. Ее нашли вы, бывшие собратья по дому.

— Примерно так, — со вздохом признал Дэниел. — В целом так оно и было. Давай на этом поставим точку, договорились? Потому что подробности никому не пойдут на пользу, зато от них пострадает не один человек. Она была красива, она была непростой человек, и вот теперь ее нет. Осталось ли хотя бы что-то, что еще имеет значение?

— Разумеется, осталось, — ответила я. — Например, вопрос, кто же все-таки ее убил.

— Тебе не приходило в голову, — спросил Дэниел, и в голосе его я уловила не то раздражение, не то злость, — что Лекси могла быть против твоего расследования? Независимо от того, какие планы строила, она нас любила. Или, по-твоему, ей бы понравилась, что ты явилась сюда с одной-единственной целью — уничтожить нас?

В воздухе по-прежнему чувствовалось напряжение; казалось, каменные плиты подрагивали у меня под ногами, в небо упиралось что-то длинное и острое, как игла, за каждым листом ощущалась дрожь.

— Это она нашла меня, — возразила я. — Лично я ее не искала. Она сама пришла за мной.

— Что ж, может, и так, — согласился Дэниел и, упершись локтями в колени, наклонился ко мне через поверхность воды, близко-близко. Глаза его за толстыми стеклами очков казались огромными, серыми и бездонными. — Но с чего ты взяла, будто она искала отмщения? С тем же успехом Лекси могла побежать в деревню, начать стучать в двери, попросила бы вызвать полицию и «скорую». И хотя местные жители не очень-то нас жалуют, сомневаюсь, что они отказали бы истекающей кровью женщине. Вместо этого она направилась прямиком в сторожку и осталась там, словно ждала, когда за ней придут. Тебе не приходило в голову, что она могла быть добровольной участницей собственной гибели и желала скрыть убийцу? Что она пошла на жертву добровольно? Осталась одной из нас до самого конца? Тебе не приходило в голову, что за одно только это она достойна уважения?

Воздух имел странный привкус — сладковатый и солоноватый одновременно.

— Разумеется, приходило, — призналась я. Разговор был нелегкий; казалось, будто мысли только и делали, что метались у меня где-то между головой и языком. — И не раз. Но я делаю это не ради Лекси. А потому, что такая у меня работа.

Господи, какая избитая фраза, и вырвалась на автомате, и все же она прорезала воздух громким щелчком, словно кнут, едва не вызвала электрический разряд, пробежала по побегам плюща, с шипением соскользнула в воду. На какую-то долю секунды я вновь перенеслась на старую, вонючую лестницу, застыла, руки в карманы, глядя на изумленное лицо юного наркомана. Я вновь была трезва как стеклышко. Наваждение, что наполняло воздух, растворилось в нем без остатка. Каменное сиденье было твердым и влажным. Дэниел наблюдал за мной с настороженностью в глазах, смотрел на меня так, как ни разу до этого не смотрел. Внезапно мне стало ясно; все, что я сказала ему, — правда. Возможно, с самого начала было правдой.

— Что ж, — негромко произнес он, — в таком случае…

Дэниел медленно отстранился от меня, пока не уперся спиной о стену. Воцарилась звенящая тишина.

— Где же… — спросил он спустя какое-то время и вновь запнулся. Впрочем, голос его не дрогнул. — Где она сейчас?

— В морге, — ответила я. — Мы не сумели отыскать ее ближайших родственников.

— Мы сделаем все, что необходимо. Думаю, она не стала бы возражать.

— Тело является уликой в незакрытом деле об убийстве, так что крайне маловероятно, что вам его отдадут. Пока расследование не завершится, она будет оставаться там, где находится сейчас.

Мне не было необходимости вдаваться в подробности. Думается, Дэниел и без того представил себе все как есть. Мой собственный мозг на всякий случай уже держал наготове картинки с тем же самым изображение. Оставалось лишь нажать кнопку «Воспроизведение». По лицу Дэниела пробежала легкая судорога, еще резче обозначив линию носа и губ.

— Как только мы будем знать наверняка, чьих это рук дело, — произнесла я, — попробую уговорить начальство, чтобы тело выдали вам. Как-никак вы стали для нее второй семьей.

На какое-то мгновение его веки дрогнули, потом лицо вновь приняло каменное выражение. Оглядываясь назад — вовсе не затем, чтобы себя оправдать, — я думаю, каким жестким, безжалостным прагматиком был Дэниел, хотя, казалось бы, выбрал для себя добровольное заточение в башне из слоновой кости. Офицер на поле брани оставляет своего погибшего собрата, даже не оглянувшись, лишь бы вывести из окружения тех, кто еще жив.

— Как ты сама понимаешь, — произнес Дэниел, — я не позволю тебе оставаться в доме. Остальные вернутся не ранее чем через час, так что у тебя достаточно времени, чтобы собрать веши.

Я ожидала этого, и все равно чувство было такое, будто мне влепили пощечину. Дэниел осторожно потушил о каменную плиту сигарету.

— Мне не хотелось бы, чтобы остальные узнали, кто ты такая на самом деле. Думаю, не нужно тебе объяснять, каким это будет для них ударом. У вас с детективом Мэки наверняка имеется план на случай, если тебя понадобится срочно убрать отсюда. Причем так, чтобы это не вызвало никаких подозрений, верно?

Что ж, ничего другого мне не оставалось. Коль уж выдала себя, значит, выметайся, и чем скорее, тем лучше. Я сузила список подозреваемых до четырех человек, так что Фрэнку с Сэмом будет с чего начать. Мне также будет несложно объяснить, почему наш с Дэниелом разговор не записан на пленку: мол, оборвался микрофон, причем по чистой случайности. Разумеется, Фрэнк мне не поверит, однако не станет поднимать из-за этого шум. Я же в рапорте изложу кое-какие фрагменты нашего разговора — те, что устраивают лично меня, — и вернусь домой с чистой совестью; более того, триумфатором.

Раньше мне и в голову не приходила такая возможность.

— Разумеется, — подтвердила я. — Я могу уйти отсюда, предупредив начальство за пару часов и не разоблачив себя. Но я этого не сделаю. По крайней мере до тех пор, пока не выясню окончательно, кто убил Лекси и почему.

Дэниел повернул голову и посмотрел на меня. На какое-то мгновение я едва ли не кожей ощутила опасность, ясную и холодную как лед. Впрочем, чему удивляться? Я проникла в их дом, в их сплоченную семью, я пыталась погубить их, лишить всего раз и навсегда. Или он сам, или кто-то из остальных уже один раз убил человека, причем за куда более невинные прегрешения. Ему хватило бы сил это сделать, как хватило бы ума и изворотливости избежать наказания. А я оставила пистолет в спальне. Струйка воды пела у наших ног, меня же то и дело словно пронзало электрическим током — от позвоночника и до ладоней. Но я выдержала его взгляд и даже не пошелохнулась. Даже не моргнула.

Спустя какое-то время Дэниел едва заметно повел плечами. Мгновение — и взгляд его уже обращен внутрь. Он судорожно перебирал варианты, сортировал, уточнял, соединял, причем даже быстрее, чем я могла себе представить.

— Так не пойдет, как ты понимаешь, — произнес он наконец, — Ты решила, что мое нежелание причинять боль остальным дает тебе некое преимущество. Поскольку они по-прежнему пребывают в уверенности, что ты Лекси, это дает тебе шанс заставить их говорить. Но поверь мне, каждый отдает себе отчет в том, что поставлено на карту. И дело не в том, что кто-то из нас или все мы, вместе взятые, попадем за решетку. У тебя нет улик, которые прямо указывали бы на кого-то из нас. Против нас не будет возбуждено дело, ни по отдельности, ни коллективно. Будь так, вы бы давно арестовали всех, кого следует, и в этом спектакле не возникло бы необходимости. Более того, держу пари, что еще несколько минут назад ты не была на все сто уверена, что убийца обитает в стенах нашего дома.

— Я была готова ко всему, — возразила я.

Дэниел кивнул.

— На сегодняшний день перспектива угодить за решетку заботит меня меньше всего. Но задумайся о сложившейся ситуации, хотя бы на мгновение представь ее с точки зрения остальных. Представь, что Лекси жива, здорова и вернулась домой. Представь, ей станет известно, что ее, к примеру, пырнул Раф, и это едва не стоило ей жизни. Неужели ты считаешь, что после этого Лекси останется жить с ним под одной крышей, не опасаясь за собственную жизнь, не держа на него обиды, не пытаясь использовать то, что ей известно, против него самого?

— Мне казалось, ты только что сказал мне, что она была не в состоянии думать о прошлом, — напомнила я.

— Это уже слегка другая песня, — не без язвительности возразил Дэниел. — Вряд ли он поверил бы, что Лекси все забудет, что для нее это что-то вроде ссоры из-за того, чья очередь покупать молоко. А даже будь оно так, неужели ты думаешь, он мог бы каждый день смотреть на нее и не понимать, чем рискует — что всего один звонок детективу Мэки или О'Нилу, и он по ее милости загремит за решетку? Не забывай, это ведь Лекси. Ей ничего не стоит набрать номер полицейского участка, не подумав о последствиях. Неужели он сможет обращаться с ней как раньше — поддразнивать, спорить, не соглашаться? А остальные? Жить как на иголках, читать опасность в каждом взгляде, в каждом слове, пребывать в вечном ожидании момента, когда какая-нибудь мелочь, какая-нибудь оплошность приведет к взрыву, который разнесет все к чертовой матери на мелкие кусочки. Сколько, по-твоему, такое может продлиться?

Голос его был спокоен и ровен. От сигареты вился легкий дымок, и Дэниел наклонил голову, наблюдая, как тот то стелется вниз, то спиралью завивается вверх сквозь дрожащие полосы света.

— То, что случилось, мы в состоянии пережить, — произнес он наконец. — Нас убьет другое — мы все знаем, что именно произошло. Наверное, звучит странно, особенно из уст человека образованного, который более всего на свете превозносит знание, однако и Книга Бытия, и драмы эпохи короля Иакова говорят о том, что чрезмерное знание опасно. Всякий раз, когда мы будем собираться вместе, в комнате будет незримо присутствовать окровавленный нож, и в конечном итоге он отсечет нас друг от друга. Никто из нас не допустит подобного. С того самого дня, когда ты явилась в наш дом, мы приложили все усилия, чтобы наша жизнь вернулась в нормальное русло. Если можно так выразиться. — Дэниел слегка улыбнулся и выгнул бровь. — А сказать Лекси, кто пырнул ее ножом, значило бы поставить на всем жирный крест. Никто из нас никогда этого не сделает, ты уж поверь мне.

Когда ваша жизнь протекает в непосредственной близости от кого-то, когда вы проводите с людьми почти все свое время, когда вы любите их всей душой, то порой перестаете их видеть. Если, конечно, Дэниел не блефует, он допустил свою последнюю ошибку — ту самую, которую допускал и раньше. Он видел остальных не такими, какими они были на самом деле, а какими им полагалось быть, какими они были бы в другом, менее жестоком мире. Он упустил тот очевидный факт, что Эбби, Джастин и Раф уже отдалились друг от друга, продолжая общаться лишь по инерции. Этот печальный факт смотрел ему в лицо каждый день, обдавал его на ступенях лестницы подобно холодному дыханию, по утрам садился вместе с нами в машину, сидел, насупившись, за обеденным столом, но Дэниел его не замечал.

А еще он совершенно упустил из виду, что у Лекси имеется свое собственное оружие и что она склонила остальных на мою сторону. Дэниел знал, что его мир рушится на мелкие осколки, и тем не менее продолжал видеть его обитателей целыми и невредимыми посреди руин: пять лиц на фоне падающего декабрьского снега, холодные и светлые, прежние и чистые, вне времени. Впервые за все проведенное здесь время я обратила внимание на то, что Дэниел гораздо младше меня.

— Может быть, и нет, — сказала я. — Но придется попробовать.

Дэниел откинулся на каменную стену и вздохнул. Неожиданно он показался мне жутко усталым.

— У тебя есть выбор, — сказала я. — Ты можешь прямо сейчас поведать мне, что, собственно, произошло, пока на мне нет микрофона, и к тому моменту, когда вернутся остальные, меня здесь не будет. Если дело дойдет до арестов, ты всегда сможешь обвинить меня в подтасовке фактов. Или я останусь здесь, и тогда тебе придется принять как неизбежное тот факт, что я наверняка кое-что запишу на пленку.

Дэниел провел ладонью по лицу и заставил себя выпрямиться.

— Я не обольщаюсь, — произнес он, глядя на сигарету так, будто позабыл, что держит ее руке, — ибо знаю, что на данный момент к прошлому для нас возврата нет. Понимаю я и то, что мой план был неосуществим с самого начала. Но, как и у тебя, у нас не было иного выхода — мы могли лишь попробовать.

Он бросил окурок на каменную плиту и затоптал. Лицо его постепенно приобретало застывшее, отрешенное выражение — маска была мне хорошо знакома, Дэниел надевал ее всякий раз, когда разговаривал с посторонними людьми, — а голос сделался холодным как лед. Господи, лишь бы он продолжал говорить — тогда у меня оставайся пусть крошечный, но шанс.

Будь у меня хотя бы слабая надежда, что это сработает, я бы не раздумывая рухнула на колени и умоляла бы его остаться. Но нет, с Дэниелом номер не пройдет. Так что единственной надеждой была логика, четкие взвешенные доводы.

— Послушай, — сказала я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ты переоцениваешь риск. Если я что-то запишу на пленку, в зависимости от фактов это будет означать тюремный срок для всех четверых — одному за убийство, остальным как сообщникам или даже соучастникам. Что вам остается? К чему вы потом вернетесь? Если принять во внимание отношение к вам со стороны местных жителей, какова вероятность того, что к моменту вашего освобождения дом еще будет стоять на месте?

— Будем надеяться.

— Если ты расскажешь мне, что произошло, я попытаюсь тебя отстоять. Даю слово.

У Дэниела имелись все основания одарить меня сардонической усмешкой, однако он смотрел на меня с каким-то странным, вежливым интересом.

— Трое из вас отделаются легким испугом, четвертый может получить другой срок: вместо умышленного за непреднамеренное убийство. Потому что никакого умысла не было. Просто вспыхнула ссора. Никто не хотел никого убивать. И я буду доказывать перед судом, что вы все любили ее, а тот, кто нанес смертельный удар, находился в состоянии аффекта. За непреднамеренное убийство дают самое большее пять лет. Когда срок закончится, тот, кто его отсидит, выйдет на свободу, и вы четверо можете все забыть и вернуться к нормальной жизни.

— Я не большой знаток права, — произнес Дэниел, наклоняясь, чтобы взять стакан, — но, насколько мне известно — исправь меня, если ошибаюсь, — ничто из того, что говорит подозреваемый во время допроса, не считается уликой, если только подозреваемого об этом не предупредили. Я спрашиваю из чистого любопытства: каким образом ты намерена предупредить людей, которые даже не подозревают, что ты работаешь в полиции?

Дэниел прополоскал стакан и, прищурившись, поднес его к свету — проверить, насколько чист.

— Никак, — ответила я. — В этом нет необходимости. Что бы ни было записано на мою пленку, этого никогда не услышат в зале суда. Правда, запись может быть использована для выдачи ордера на арест, а также во время официального допроса. Как долго, на твой взгляд, продержится, к примеру, Джастин, если его арестовать в два часа ночи и на целые сутки отправить на дознание к детективу Мэки, а в качестве фона включить пленку, на которой описывается убийство Лекси?

— Интересный вопрос, — согласился Дэниел. Он завинтил на бутылке пробку, а саму бутылку аккуратно поставил на скамейку рядом со стаканом.

Сердце колотилось у меня в груди подобно ударам молота.

— Никогда не рискуй всеми картами, особенно если они дерьмовые. Рисковать можно лишь в том случае, если ты абсолютно уверен, что сильнее противника. А насколько уверен ты сам?

Дэниел одарил меня уклончивым взглядом, который мог означать что угодно.

— Нам пора в дом, — произнес он. — Давай скажем остальным, что мы остаток дня читали и приходили в себя от похмелья. Как тебе мое предложение?

— Дэниел… — Мое горло сковал спазм.

Я не могла сделать ни единого вздоха. Пока он не перевел взгляд вниз, я даже не поняла, что схватила его за рукав.

— Детектив, — ответил он и даже улыбнулся, хотя глаза его оставались печальны. — Невозможно быть сразу двумя разными людьми. Или ты забыла, о чем мы только что говорили — всего пару минут назад? О необходимости жертв. Так что тебе придется выбирать — или ты одна из нас, или ты детектив. Если бы ты по-настоящему хотела быть одной из нас, то никогда не совершила бы ни единой ошибки и мы сейчас не сидели бы здесь.

Он положил руку поверх моей, убрал ее со своего рукава и бережно положил мне на колени.

— В некотором роде, — продолжил он, — каким бы невероятным или даже невозможным это ни казалось, мне жаль, что ты предпочла остаться детективом.

— В мои намерения не входит калечить вам жизнь, — ответила я. — Хотя, признаюсь честно, я бы не смогла перейти на вашу сторону. Однако по сравнению с детективом Мэки или даже с детективом О'Нилом… Как только расследование полностью перейдет в их руки… Расследование возглавляю вовсе не я, а другие люди. И тогда вы все получите по максимуму за убийство. Вам светит пожизненное. Я, Дэниел, прилагаю все усилия к тому, чтобы этого не произошло. Понимаю, со стороны в такое трудно поверить, но я делаю все, что в моих силах.

В ручеек упал листок плюща и застрял между ступеньками. Дэниел осторожно поднял его и повертел в руке.

— С Эбби я познакомился, когда пришел учиться в Тринити-колледж, — произнес он. — В буквальном смысле в день подачи документов. Мы с ней были в экзаменационном зале — вернее, сотни таких, как мы. Народ томился в очереди часами. Чтобы как-то убить время, нужно было прихватить с собой какую-нибудь книжку, но я не додумался. Впрочем, откуда мне было знать, что придется простоять несколько часов кряду под потемневшими полотнами, где к тому же все непонятно почему говорили шепотом. Эбби стояла в следующей очереди. Она перехватила мой взгляд, указала на один из портретов и сказала: «Если не слишком приглядываться, тебе не кажется, что вот этот точь-в-точь похож на одного из стариканов в „Маппет-шоу“?»

Дэниел стряхнул воду с листа. Капли разлетелись в стороны, вспыхнув огнем в косых лучах солнца.

— Уже тогда, в том возрасте, — продолжил он, — я знал, что меня считают человеком замкнутым и нелюдимым. Впрочем, я не слишком переживал. А вот Эбби явно так не думала и этим заинтриговала меня. Позднее она призналась, что буквально окаменела от робости, причем не из-за меня, а из-за всех и вся в том зале. Бедная сирота, выросшая в чужих домах, заброшенная в общество юношей и девушек из обеспеченных семей, которые воспринимали колледж и все, что с ним связано, как нечто само собой разумеющееся. И она решила, что если наберется храбрости с кем-то заговорить, то пусть уж это будет обладатель самого неприветливого лица во всей очереди. Как ты понимаешь, мы были тогда, в сущности, детьми.

Когда мы с ней наконец подали заявления, мы вместе пошли выпить кофе, а потом договорились встретиться на следующий день. Когда я говорю «договорились», это значит, что Эбби сказала мне: «Завтра в полдень я собираюсь в библиотеку, увидимся там», — и ушла прочь, прежде чем я успел сказать что-нибудь в ответ. К тому моменту я уже понял, что восхищен этой девушкой. Новое для меня чувство. Не многие могут похвастать тем, что я ими восхищен. Но в Эбби было столько решимости, жизнь в ней била буквально ключом. На ее фоне все остальные, кого я знал раньше, просто бледнели. Ты, наверное, заметила, — Дэниел еле заметно улыбнулся, глядя на меня поверх очков, — что я предпочитаю держаться от жизни на расстоянии. Я всегда ощущал себя в большей степени наблюдателем, нежели участником событий. Из-за толстой стеклянной стены я наблюдал, как живут другие люди, — мне это давалось с такой легкостью, с таким мастерством. Когда Эбби проникла сквозь мой стеклянный экран и взяла меня за руку, для меня это было сродни удару током. Я не сводил с нее глаз, пока она шла через площадь — на Эбби была кошмарная юбка с оборками, которая была непомерно длинна, отчего казалось, что она вот-вот в ней утонет, — и поймал себя на том, что улыбаюсь.

На следующий день в библиотеку на ознакомительную экскурсию пожаловал Джастин. Он держался на пару шагов позади остальных в группе. Я бы вообще не обратил на него внимания, если бы не тот факт, что он был жутко простужен. Каждые шестьдесят секунд он громко чихал, и все вокруг вздрагивали, а потом начинали хихикать. Джастин краснел до корней волос и пытался спрятаться от позора за огромным носовым платком. Я видел, что он не знает, куда деваться от смущения. Когда экскурсия подошла к концу, Эбби обернулась к Джастину, словно знала его всю жизнь, и сказала: «Мы собираемся обедать. Пойдешь с нами?» Раньше я никогда не видел его таким испуганным. От растерянности Джастин открыл рот и что-то невнятно пробормотал. Это могло означать что угодно, тем не менее в столовую он вместе с нами пошел. К концу обеда Джастин уже разговаривал полными предложениями — к тому же весьма интересными. Выяснилось, что он читал многое из того, что прочел я. Что касается творчества Джона Донна, то он высказал оригинальные мысли, которые раньше не приходили мне в голову. Я понял, что он мне нравится. Они с Эбби оба мне нравятся. Впервые в жизни мне нравится находиться в обществе других людей. Ты производишь впечатление человека, который легко сходится с другими людьми, так что вряд ли поймешь, каким это стало для меня откровением.

На то, чтобы найти Рафа, у нас ушла еще одна неделя до начала занятий. Мы все трое сидели на задней скамье лекционного зала, ожидая, когда появится лектор, как вдруг дверь распахнулась и на пороге возник Раф — промокший до нитки под дождем, волосы прилипли к голове, кулаки сжаты. Судя по всему, он только что выбрался из дорожной пробки и был зол на весь мир. В общем, вид у него был еще тот.

«Ну просто „Король Лир“», — заметила Эбби.

Раф тотчас огрызнулся. Ты знаешь, как он это умеет.

«А как ты попала сюда? Не иначе как в папашином лимузине. Или прилетела на метле?»

Мы с Джастином порядком растерялись, не зная, что за этим последует, но Эбби рассмеялась, сказала: «На воздушном шарике», — и подвинула ему стул. Мгновение спустя он сел и пробормотал: «Извини». На том дело и кончилось.

Дэниел улыбнулся, глядя на листок плюща, который по-прежнему держал в руках, улыбнулся чему-то своему, нежно и восторженно, словно влюбленный.

— Как нам удавалось ладить друг с другом? Эбби трещала без умолку, чтобы скрыть свою робость. Джастин с переменным успехом боролся с собственной стеснительностью. Раф занимался тем, что откусывал людям головы налево и направо. Что касается меня, то я был жутко серьезен. Ты не поверишь, но смеяться я научился всего год назад.

— А Лекси? — негромко спросила я. — Где вы нашли ее?

— Лекси, — произнес Дэниел, и по лицу его, словно ветерок по воде, пробежала улыбка. — Как ни удивительно, но я не помню, как мы с ней познакомились. Лучше спроси у Эбби, она наверняка помнит. Могу сказать лишь одно: к тому времени, когда мы уже несколько недель пробыли в аспирантах, у меня было впечатление, будто она с нами целую вечность.

Дэниел бережно положил лист на скамью рядом с собой и вытер носовым платком пальцы.

— Меня неизменно изумляло, — произнес он, — как вообще наша пятерка нашла друг друга — несмотря ни на что, несмотря на все те оборонительные сооружения, которые каждый возвел вокруг себя. Думаю, во многом это заслуга Эбби. Не знаю, откуда это в ней, но такое впечатление, что инстинкт ее еще ни разу не подводил. Надеюсь, тебе теперь понятно, почему я всегда доверял ее мнению. А ведь мы могли вообще не встретить друг друга. Например, кто-то из нас, я или Эбби, мог прийти на час позже на регистрацию. Джастину ничего не стоило отклонить наше приглашение и уйти одному. Надеюсь, теперь тебе понятно, почему я верю в чудеса. Я, бывало, представлял себе, как время сворачивается складками, как тени тех, кем мы станем в будущем, проскальзывают назад к тому судьбоносному моменту, чтобы, похлопав друг друга по плечу, прошептать:

«Ты только посмотри! Вон тот мужчина, вон та женщина. Они ваши, они ваша жизнь, ваше будущее. Вон они переминаются с ноги на ногу, стоя в очереди, с них стекает на ковер вода, они замешкались в дверном проеме. Не пропустите этот момент».

Потому что иначе как все могло произойти?

Дэниел наклонился и один за другим собрал с каменных плит окурки.

— За всю мою жизнь, — произнес он, — это единственные четыре человека, которых я любил.

С этими словами он встал и направился к дому.

Глава 20

Остальные вернулись с теми же опухшими веками, головной болью и в прежнем настроении. Фильм оказался дерьмовый. Герой то и дело попадал в комичные, по мнению его создателей, ситуации вследствие взаимного непонимания с одной девицей, похожей Тери Хэтчер, только это была не она. В зале оказалось полно подростков, которые явно были младше положенного возраста и на протяжении всего сеанса, а это полных два часа, обменивались эсэмэсками, хрустели чипсами и попкорном и пихали ногами спинку сиденья Джастина. Раф и Джастин по-прежнему не разговаривали друг с другом, а в придачу Раф, похоже, не разговаривал и с Эбби. Ужин состоял из вчерашней лазаньи — с сырой верхней коркой и подгоревшей нижней, — которая была съедена в напряженном молчании. Никто не удосужился приготовить салат и разжечь камин.

И как раз в тот момент, когда я уже была готова закричать, Дэниел поднял глаза и спокойным тоном произнес:

— Кстати, Лекси, давно хотел спросить у тебя кое-что. Я подумал, не затронуть ли мне на утреннем семинаре творчество Анны Финч, но что-то в голову ничего не приходит. Ты не поможешь мне после ужина немного освежить память?

Анна Финч написала стихотворение от имени птицы. Ее имя постоянно мелькало в черновиках диссертации Лекси, но поскольку в сутках только двадцать четыре часа, это все, что мне было о ней известно. Раф наверняка попросил бы меня о чем-то таком из чистого желания досадить, дернуть за поводок. Дэниел никогда не открывал рта, если на то не было веских причин. Наш странный короткий союз, какой имел место в саду, испустил дух. Дэниел демонстрировал мне, начав с мелочей, что, если я настаиваю на том, чтобы оставаться здесь, ему ничего не стоит порядком попортить мне кровь.

В мои намерения не входило выставлять себя полной дурой. На счастье, Лекси была особа непредсказуемая. Впрочем, вполне возможно, к счастью это не имеет ровным счетом никакого отношения. Подозреваю, что она нарочно сконструировала эту часть своей персоны как раз для подобных моментов.

— Я сегодня не в настроении, — ответила я, не поднимая головы от тарелки и ковыряя вилкой подгоревшую лазанью.

Мгновенно воцарилась тишина.

— С тобой все в порядке? — участливо спросил Джастин.

Я пожала плечами, не поднимая глаз.

— Вроде бы да.

И в этот момент меня словно ударило током. Было видно, что все мгновенно переполошились. Я потратила столько времени, пытаясь заставить их успокоиться, потерять бдительность. Мне и в голову не приходило, с какой быстротой я способна подтолкнуть их в прямо противоположном направлении и каким серьезным оружием это может стать в моих руках, если правильно им воспользоваться.

— Я ведь помог тебе с Овидием, когда ты попросила, — напомнил Дэниел. — Или забыла? Я потратил несколько дней, пытаясь разыскать нужную тебе цитату.

Похоже, из этого капкана мне не выпутаться.

— Боюсь, я все перепутаю и вместо Анны Финч начну рассказывать тебе про Мери Барбер или кого-то еще. Такая каша у меня в голове. Я только и делаю, что… — Я с отрешенным видом передвигала вилкой кусочки лазаньи. — Ладно, сейчас не об этом.

Все, как по команде, перестали жевать и навострили уши.

— И что же ты делаешь? — поинтересовалась Эбби.

— Прекрати! — рявкнул на нее Раф. — Не хватало еще, чтобы сегодня вечером меня, на хрен, грузили какой-то там Анной Финч. И если она не в настроении…

— С тобой что-то не так? — участливо поинтересовался Дэниел.

— Да оставьте вы ее в покое!

— Разумеется, — произнес Дэниел. — Иди спать, Лекси, ты устала. Как-нибудь в другой раз, когда ты будешь лучше себя чувствовать.

Я рискнула оторвать взгляд от тарелки. Дэниел снова взял в руки нож и вилку и задумчиво поглощал наш скромный ужин. Его план дал явную осечку, и теперь он напряженно обдумывал следующий шаг.

Я решила нанести превентивный удар. После ужина все собрались в гостиной, чтобы почитать — или, по крайней мере, притворились, потому что никто не предложил всем вместе сыграть, например, в карты. В камине серой кучкой по-прежнему лежала неубранная зола предыдущего вечера. В самой гостиной было сыро и холодно. Где-то в глубинах дома раздавался какой-то скрип или даже зловещие стоны, отчего мы то и дело вздрагивали. Раф носком ботинка ритмично постукивал по каминной решетке, чем жутко действовал мне на нервы. Я каждые несколько секунд ерзала на стуле, не в состоянии найти удобное положение, чем, насколько могла судить, страшно раздражала Эбби и Джастина. Дэниел склонил голову над страницей, внизу которой было просто ужасающее количество сносок, и вроде бы ничего не замечал.

Ближе к одиннадцати, как обычно, я вышла в холл и накинула плащ, собираясь выйти на улицу. После чего вернулась в гостиную и пару минут в нерешительности постояла в дверном проеме.

— Собралась на прогулку? — спросил Дэниел.

— Угу, — ответила я. — Надеюсь, это поможет мне расслабиться. Джастин, не хочешь составить мне компанию?

Тот испуганно вздрогнул и посмотрел на меня как тот кролик, на которого упал свет автомобильных фар.

— Я? Почему я?

— Почему вообще кто-то? — поинтересовался Дэниел.

Я пожала плечами:

— Да так, сама не знаю почему. В голове какой-то сумбур. Я вот все думаю и думаю. — Я обмотала шарф вокруг пальца и закусила губу. — Может, прошлой ночью мне приснился дурной сон.

— Кошмары, — произнес Раф, не поднимая глаз, — дурные сны. Нас ведь не шестеро.

— А какой такой дурной сон? — поинтересовалась Эбби и слегка насупила брови.

Я покачала головой:

— Не помню. По крайней мере не все. Просто… мне страшновато одной гулять по темной дороге.

— Вот и мне тоже, — ответил Джастин. — Терпеть не могу выходить из дома в такое время. По-настоящему ненавижу, а не просто… Это ужасно. Жутко. Может, пусть кто-то пойдет вместо меня?

— Лекси, — подал голос Дэниел, — если тебе страшно выходить из дому, то почему бы просто не остаться здесь, с нами?

— Потому что если я посижу здесь еще пару минут, то точно сойду с ума.

— Я пойду с тобой, — вызвалась Эбби. — Затеем девичий разговор.

— Ты только не обижайся, — произнес Дэниел и тепло улыбнулся Эбби, — но, по-моему, какой-нибудь там маньяк вряд ли испугается вас двоих, если вы на это рассчитываете. Если тебе страшно, Лекси, возьми с собой кого-нибудь более крупных габаритов. Например меня. Что скажешь?

Тут поднял голову Раф.

— Если ты идешь, — сказал он Дэниелу, — то и я тоже.

На секунду воцарилось напряженное молчание. Раф колючим, немигающим взглядом уставился на Дэниела. Тот по-прежнему сохранял внешнее спокойствие.

— Почему? — спросил он.

— Потому что он идиот, — ответила Эбби, глядя в свою книгу. — Не обращай на него внимания, и, может, он уйдет или по крайней мере заткнется. Вот было бы весело на это взглянуть.

— Нет, двое — это слишком много, — сказала я. У меня были опасения, что Дэниел попытается прилипнуть к нашей компании, но я никак не могла предполагать, что у Джастина окажется патологический страх перед ночными прогулками. — Вы только и делаете, что грызетесь между собой, а я не в настроении слушать вашу грызню. Мне нужен Джастин. Последнее время я его почти не вижу.

— Ты видишь его целыми днями, — фыркнул Раф. — Как вообще можно терпеть его так долго?

— Я не это имею в виду. Мы с ним не разговаривали по-настоящему целую вечность.

— Лекси, пойми, я не могу выйти из дома на ночь глядя, — упирался Джастин. Было видно, что он не притворяется. — Честное слово, я бы с удовольствием, но не могу.

— Что ж, — произнес Дэниел, обращаясь ко мне и к Рафу, и отложил в сторону книгу. В его глазах я заметила блеск, что-то вроде усталого и не совсем веселого триумфа. — Так мы идем?

— Ладно, проехали, — сказала я презрительно. — Можете не брать в голову. Если хотите, оставайтесь здесь, продолжайте грызться и жаловаться на жизнь. Я пойду одна, и если меня снова пырнут, думаю, вы будете только рады.

За мгновение до того как с силой захлопнуть кухонную дверь, отчего задрожали окна, я услышала, как Раф попытался что-то сказать, но Эбби перебила его, негромко, но яростно: «Заткнись!» Когда я, дойдя до конца сада, повернула обратно, все четверо продолжали сидеть, уткнув носы в книги; каждый возле свой лампы — сияющие, отгороженные от мира, недосягаемые.

Фрэнку я позвонила с сельской дороги. Мне было не по себе от одной только мысли о том, что нужно взобраться на дерево или оставаться на одном месте.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Чем занималась? Принимала участие в марафонском забеге?

Я тяжело прислонилась к стволу дерева и попыталась отдышаться.

— Пыталась быстрой ходьбой разогнать похмелье. Прояснить голову.

— Что ж, разумно, — согласился Фрэнк, — Прежде всего, киска, спасибо за вчерашний вечер. Ты молодчина. С меня причитается коктейль, когда вернешься. По-моему, нам всем давно пора сделать передышку.

— Может быть, и так, но я не занимаюсь подсчетом цыплят перед осенью. Может, Нед навешал мне на уши лапши, откуда нам знать. Он пытается купить долю Лекси в доме, она его динамит, он решает сделать еще одну попытку, я притворяюсь, будто мне отшибло память, он, в свою очередь, пытается убедить меня, будто наш договор — дело решенное… Наш Нед, конечно, не Эйнштейн, но и не полный идиот, особенно когда речь идет о деньгах.

— Что ж, может, ты и права, — согласился Фрэнк, — а может, и нет. Кстати, как тебе удалось выйти с ним на связь?

На это у меня имелся ответ.

— Я держала сторожку в поле зрения, наведывалась туда каждый вечер. Мне казалось, коль Лекси ходила туда, у нее имелись на то причины, а если она с кем-то встречалась, то это идеальное место для встреч. Я подумала, что если следовать ее примеру, то, глядишь, кто-нибудь да объявится.

— И объявился Тугодум Эдди, — подвел итог Фрэнк, — причем как раз в тот момент, когда я рассказал тебе про дом и у вас нашлась общая тема для разговора. Как, однако, удачно он выбрал время. Кстати, почему ты не позвонила мне после того, как он ушел?

— У меня гудело в голове, Фрэнки. Не давала покоя мысль, как это меняет дело, как мне использовать то, что стало известно, какой следующий шаг предпринять, как проверить, что Нед не врет… Честное слово, я собиралась тебе позвонить.

— Лучше поздно, чем никогда. А сегодня что нового? Каков был денек?

Говорил он приветливо, нейтральным тоном, но кто знает, что там у него на уме.

— Только ничего не говори мне. Сама знаю, что я ленивая буйволица, — произнесла я, изобразив искреннее раскаяние. — Я попыталась выудить кое-что у Дэниела, когда заполучила его в свое полное распоряжение, но не смогла — у меня раскалывалась голова. Что же касается Дэниела — что мне тебе объяснять, ты сам знаешь, какой он. С таким шуточками не отделаешься.

— Гм, — хмыкнул Фрэнк в трубку, что, как вы понимаете, отнюдь не воодушевляло. — А как насчет номера, который ты отколола сегодня вечером — мол, смотрите, какая я несговорчивая?

— Хотелось немного попугать. До сих пор мы пытались их успокоить в надежде, что заговорят. Эта тактика не сработала. Вот я и, поскольку разжилась новой информацией, решила испробовать другую.

— А тебе не приходило в голову, что, прежде чем что-то предпринимать, желательно проконсультироваться со мной?

— Мне казалось, ты в курсе того, что я делаю.

— Ну ладно, — произнес Фрэнк с таким спокойствием, что у меня в голове тотчас завыла сирена воздушной тревоги. — Ты отлично поработала, Кэсси. Я знаю, тебя вынудили взяться за это дело, и ценю, что ты тем не менее за него взялась. Ты классный полицейский.

У меня было такое чувство, будто мне только что дали под дых.

— В чем дело, Фрэнк? — спросила я, хотя могла этого не делать, так как и без того уже все было ясно.

— Успокойся, — рассмеялся он. — Все в порядке. Пора закругляться, киска. Давай сделаем так: ты вернешься домой и начнешь жаловаться: мол, кружится голова, трясет, во всем теле ломота — наверное, грипп. Только не надо говорить, будто у тебя болит рана, — им наверняка захочется проверить. Просто говори, что тебе хреново, и все. Можешь разбудить кого-нибудь посреди ночи — например, Джастина, его легче других испугать — и сказать, что тебе все хуже и хуже. Если они к утру не доставят тебя в больницу, заставь их это сделать. А дальше моя забота.

Я впилась ногтями в мякоть ладони.

— Но зачем?

— А я-то думал, ты будешь только рада, — сказал Фрэнк. По голосу было слышно, что он слегка обижен.

— Начнем с того, что я с самого начала не хотела вписываться в их компанию. И вот теперь я вписалась и почти подобралась к разгадке. С какой стати ты вдруг решил убрать меня, так сказать, из кадра? Лишь потому, что я не посоветовалась с тобой, прежде чем пощекотать им нервы.

— Господи, конечно же, нет, — возразил Фрэнк, по-прежнему пребывая в легком замешательстве. — При чем здесь это? Тебя послали найти направление расследования, и ты прекрасно справилась с задачей. Так что прими мои поздравления, киска. Ты сделала свое дело.

— Нет, — возразила я, — ничего я не сделала. Ты послал меня найти подозреваемого, это твои собственные слова, а пока если я что-то и нашла, то лишь предполагаемый мотив для целой четверки потенциальных подозреваемых — вернее, пятерки, если к ним прибавить еще и Неда. И каким, скажи на милость, образом наше расследование хоть как-то придвинулось к развязке? Все четверо будут петь старую песню, как ты сказал в самом начале, а значит, мы толком даже не сдвинулись с места. Так что раз ты поручил мне дело, позволь довести его до конца.

— Я просто пытаюсь обеспечить твою безопасность. Судя по тому, что мне стало известно, ты сильно рискуешь. Я не могу делать вид, будто…

— Чушь, Фрэнк. Если ее убил кто-то из четверки, я подвергала себя риску с самого первого дня, но тогда это тебя почему-то не волновало. С какой стати ты теперь…

— Пожалуйста, говори тише, не нужно кричать. Неужели ты окрысилась на меня только из-за того, что я раньше плохо тебя оберегал? Что-то с трудом верится.

Я буквально видела, как он от злости машет руками, глаза вспыхнули обидой.

— Прекрати, Фрэнк. Я взрослая девушка и могу сама о себе позаботиться. Да и тебе раньше это было до лампочки. Давай колись, какого черта тебе понадобилось выводить меня из игры?

На том конце линии воцарилось молчание. Наконец до меня донесся вздох.

— Ну хорошо, уговорила, — произнес Фрэнк. — Если ты так настаиваешь, я скажу тебе почему. У меня сложилось впечатление, что ты больше не в состоянии сохранять объективность, необходимую для проведения операции.

— Так вот ты о чем…

Сердце бешено колотилось в груди. А если он и впрямь держит дом под наблюдением? Или догадался, что я снимала микрофон? И зачем только я его сняла так надолго? Нужно было каждые пять минут бегать назад в дом и производить какой-нибудь шум.

— Ты слишком вовлечена эмоционально. Я не дурак, Кэсси, и могу представить себе, что случилось прошлой ночью. Готов спорить, что ты ой как много недоговариваешь. А это для меня сигнал. И я не могу его игнорировать.

Все понятно, его ввел в заблуждение Форе. Фрэнк даже не догадывался о том, что меня разоблачили. Я перевела дух, а он продолжал:

— Ты переходишь за границы. Что ж, может, с самого начала не стоило втягивать тебя в это дело. Я не знаю подробностей того, что случилось с тобой в убойном, но это явно сказалось на твоей голове, и ты была не готова к такого рода заданию.

Характер у меня не подарок, и если я проиграю спор, спорить будет уже не о чем. Я бы только подтвердила правоту Фрэнка. Кто знает, может, именно на это он и рассчитывал. Так что я, вместо того чтобы затевать спор, со злостью пнула ствол и на мгновение испугалась, что сломаю палец на ноге.

— С моей головой все в порядке, Фрэнк, — с ледяным спокойствием ответила я, — и я отдаю себе отчет в том, где проходит граница. Мои действия, все до единого, были нацелены на то, чтобы расследование достигло своей цели, а именно: вычислить убийцу Лекси Мэдисон. И мне хотелось бы довести это дело до конца.

— Извини, Кэсси, — негромко, но твердо ответил Фрэнк, — как-нибудь в другой раз.

Есть в работе тайных агентов один нюанс, о котором не принято говорить. Правило гласит: кто держит руль, тот и нажимает на тормоз. Именно он решает, кому и когда выходить из игры. Потому что ему на водительском кресле виднее. Потому что он наверняка располагает информацией, которой не располагаете вы, и вы делаете то, что он вам говорит, если вам дорога жизнь или карьера. Но есть еще кое-что, о чем не принято распространяться: он не может заставить вас выбросить гранату, которую вы всегда носите при себе. Если вы вдруг скажете «нет», то на какое-то время, хотя и его вам может оказаться достаточно, ваш босс будет бессилен что-либо предпринять, но после этого вы навсегда лишитесь его доверия. В это мгновение я как наяву увидела коды аэропортов в записной книжке Лекси — ее твердый, безжалостный почерк.

— Я остаюсь, — сказала я.

Откуда-то из леса долетел пронизывающий порыв ветра, я почувствовала, как задрожало мое дерево, и дрожь передалась мне, пронзила до костей.

— Нет, — возразил Фрэнк, — и еще раз нет. И давай не будем спорить, Кэсси. Рещение принято и обсуждению не подлежит. Возвращайся в дом, собери вещи и притворись больной. Увидимся завтра.

— Ты дал мне поручение, — сказала я. — И я не сдвинусь с места, пока его не выполню. Это не упрямство и не спор. Я просто ставлю тебя в известность.

Кажется, до Фрэнка дошло. Голос не стал резче, просто в нем зазвучали нотки, вынудившие меня насторожиться.

— Значит, тебя просто остановят на улице, подбросят наркотики и упекут в каталажку. Я это сделаю, клянусь тебе.

— А вот и нет. Потому что Лекси не принимает наркотиков, и если ее посадят по фальшивому обвинению, а потом она еще, не дай Бог, отдаст концы в камере, наша четверка поднимет такой шум, что вся операция полетит к чертовой матери. Потом ты еще долгие годы будешь разгребать дерьмо.

На том конце линии воцарилось молчание. Фрэнк явно оценивал ситуацию.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это может означать конец твоей карьеры, — произнес он. — Ты отказываешься выполнить приказ. Ты лучше меня знаешь, что я в любую минуту могу убрать тебя со сцены, привести в участок, отобрать полицейский жетон и табельное оружие и без лишних разговоров выгнать из полиции.

— Еще бы мне не знать.

Как и то, что он этого никогда не сделает, и потому все преимущества были на моей стороне, так что грех не воспользоваться ими. Известно мне было и еще кое-что. Не знаю, как и откуда, возможно, подсказкой мне послужило отсутствие удивления в его голосе. Однажды Фрэнк сделал то же самое.

— Кстати, из-за тебя я пропущу уик-энд с Холли. У нее завтра день рождения. Как прикажешь объяснить ей, почему папа в этот день пропадает на работе?

Я поморщилась, но тут же напомнила себе, что до дня рождения Холли еще несколько месяцев.

— Ну и поезжай, а у микрофона оставь вместо себя кого-то еще.

— Не надейся. Даже если бы я очень захотел, у меня никого нет. По этому делу мы давно уже исчерпали бюджет. Начальство, сама понимаешь, не очень-то горит желанием платить офицерам, которые слушают, как ты пьешь вино и обдираешь обои.

— Как я их понимаю! Микрофон — твоя затея. Пусть он сам себя контролирует, если он так тебе нужен. В конце концов, это твоя часть работы. Я делаю свою.

— Ну ладно, — согласился Фрэнк и страдальчески вздохнул. — Уговорила. А теперь выслушай, что делать дальше. Чтобы довести дело до конца, даю тебе сорок восемь часов.

— Семьдесят два.

— Хорошо, семьдесят два, но на трех условиях. Ты не делаешь никаких глупостей, регулярно выходишь на связь и ни на минуту не снимаешь с себя микрофон. Что скажешь на это?

Я ощущала какой-то внутренний зуд. Неужели ему что-то стало известно? С Фрэнком ни в чем нельзя быть до конца уверенной.

— Я тебя поняла, — произнесла я наконец. — Обещаю.

— Даю тебе три дня, начиная с этой минуты. Ты выйдешь из игры и вернешься к нам, даже если от разгадки тебя будет отделять всего один сантиметр. Э-э-э… — он явно посмотрел на часы, — без четверти двенадцать ночи в понедельник ты должна покинуть дом. А до того момента я намерен сохранить запись. Если ты выполнишь условия и вернешься вовремя, я ее сотру и никто никогда не узнает о нашем разговоре, а если вдруг снова заартачишься, будь уверена: я возьму тебя за задницу и верну к нам, чего бы мне это ни стоило, и плевать на последствия. После чего с треском уволю. Надеюсь, я ясно выразился?

— Куда уж яснее, — отозвалась я. — Яснее не бывает. Честное слово, Фрэнк, у меня и в мыслях нет динамить тебя. Ты уж поверь.

— Надеюсь, ты понимаешь — это дорого тебе обойдется, — ответил Фрэнк.

В трубке раздался короткий щелчок, и разговор оборвался, лишь в ушах остался треск помех. Руки мои дрожали так, что я дважды выронила телефон, прежде чем пальцы нащупали кнопку отбоя.

Ирония судьбы состояла вот в чем: Фрэнк был буквально в паре миллиметров от правды. Даже двадцать четыре часа назад я не занималась расследованием. Я позволила расследованию работать на меня, а сама пребывала в свободном падении, нырнув в самую глубину, продолжая плыть, погружаясь все сильнее и сильнее. Существовали тысячи крошечных фраз, взглядов и предметов, разбросанных по расследованию. Словно хлебные крошки, незамеченные и никак не связанные между собой. А все потому, что мне все больше и больше хотелось — или же я думала, что мне хотелось, — быть Лекси Мэдисон, нежели вычислить ее убийцу. Фрэнку невдомек было: назад меня затащил — ну кто бы мог подумать? — Нед! Причем сам того не понимая. Мне хотелось закрыть дело, и я была готова — а такими заявлениями, как вы понимаете, не разбрасываются! — пойти на что угодно.

«Это моя работа», — заявила я тогда Дэниелу, не осознавая даже, что говорю. Мне хотелось найти отгадку, а может, я повела себя так потому, что провалившаяся операция «Весталка» настолько отравила воздух вокруг меня, что мне срочно потребовалось противоядие. А может, и то, и другое, и третье. Но от одного мне было не уйти: кем бы ни была эта женщина и что бы она ни сделала, мы начали проникать друг в друга, сливаясь воедино, с того самого момента, когда появились на свет. Мы обе привели нас к этой жизни, к этому месту. Мне было известно о ней то, чего не знал никто другой во всем мире. Так что взять и бросить ее прямо сейчас я никак не могла. Кто еще, кроме меня, способен смотреть на мир ее глазами, читать ее мысли, разгадывать серебряные линии рун, которые она оставила после себя? Кто еще сможет рассказать единственную историю, которую она довела до конца?

В общем, я знала одно: я обязана закончить эту историю. Я единственный человек, кому это по силам. Осознание наполняло меня страхом. В принципе меня не так-то легко испугать, но, как и Дэниел, я всегда знала — за все нужно платить. Чего Дэниел не знал или же просто не упомянул: цена — как лесной пожар, она способна меняться до неузнаваемости, и выбор не обязательно останется за вами. Не всегда дано знать заранее, что будет дальше.

Не давала мне покоя и еще одна вещь, при мысли о которой всякий раз становилось лихо, словно во время качки: именно по этой причине Лекси и искала меня, именно этого она и хотела с самого начала. Ей нужен был кто-то, кто занял бы ее место. Кто-то такой, кто был готов послать подальше свою собственную опостылевшую жизнь, чтобы она испарилась словно утренний туман над травой. Кто был готов слиться с колокольчиками и зелеными побегами, пока она набиралась сил, расцветала, вновь обретала плоть и кровь и жила.

Думается, только в это мгновение мне казалось, что она мертва — девушка, которую я никогда не видела живой. Мне никогда не освободиться от нее. У меня ее лицо, и по мере того как я буду стареть, оно станет зеркалом, отражающим все те годы, которые она так и не прожила. Я жила ее жизнью, пусть всего несколько ярких недель. Ее кровь сделала меня той, кто я сейчас, точно так же, как она сотворила колокольчики и боярышник. Увы, когда я получила возможность сделать последний шаг, отделявший меня от нее, чтобы слиться в объятиях с Дэниелом посреди побегов плюща под звуки журчашей воды, стряхнуть с себя оковы прежнего «я» со всеми набитыми шишками и начать новую жизнь, я ее упустила.

Воздух был недвижим. Пора вернуться в Уайтторн-Хаус и сделать все для того, чтобы разрушить его мирок.

Неожиданно мне захотелось срочно поговорить с Сэмом. У меня даже живот свело. Казалось, сейчас для меня самое главное во всем мире — сказать ему, пока не поздно, что я возвращаюсь домой, что в некотором роде я уже, можно сказать, вернулась, что я напугана, трясусь от страха, словно ребенок в темноте, и что мне хочется услышать его голос.

Телефон Сэма был отключен. Так что я услышала только женский голос, предлагавший оставить сообщение для голосовой почты. Сэм был на работе: сегодня его очередь вести наблюдение за домом Неда или он в сотый раз перечитывает отчеты, на случай если вдруг что-то упустил. Будь у меня глаза на мокром месте, я бы непременно разревелась.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я установила телефон на режим личных звонков и набрала номер мобильника Роба. Свободной рукой прикрыла микрофон, чувствуя, как под ладонью бьется сердце. Я понимала, что наверняка совершаю ужасную глупость — может, даже самую большую за всю мою жизнь, но ничего не могла с собой поделать.

— Райан, — сказал он после второго гудка бодрым голосом — наверняка еще не ложился. У него всегда были с этим проблемы. Когда я не ответила, добавил с явной тревогой в голосе: — Алло?

Я отключилась. За мгновение до того, как мой большой палец нажал на кнопку отбоя, мне показалось, будто я услышала, как он спросил: «Кэсси, это ты?» Я соскользнула с дерева, села, обхватив себя руками, и сидела так долго-долго.

Помнится, когда мы с ним расследовали наше последнее совместное дело, была одна ночь. В три часа я села на свой мотороллер и покатила на место преступления, чтобы забрать Роба домой. По пути назад все дороги были наши, и я неслась на полной скорости. На поворотах Роб наклонялся вместе со мной, и мотороллер почти не ощущал лишнего веса, пока на одном повороте нас не встретили два мощных луча фар. Яркие и ослепительные, они росли, пока не загородили собой всю дорогу: навстречу по разделительной полосе мчался грузовик. Мой мотороллер проворно юркнул в сторону, легкий как травинка, и грузовик пронесся мимо, обдав нас мощным порывом ветра и ослепив фарами. По рукам Роба, что лежали на моей талии, время от времени пробегала дрожь, и я уже мечтала, как вернусь в дом, в тепло, и хорошо бы в холодильнике не оказалось пусто.

Ни он, ни я не подозревали тогда, что несемся сквозь наши последние мгновения вместе. Я привыкла не раздумывая полагаться на дружбу. Для меня она была чем-то вроде стены толщиной два метра, но не прошло и дня, как она стала рушиться буквально на глазах, и ничто в этом мире не могло удержать нас вместе. После я, бывало, просыпалась по ночам, и перед глазами стоял тот свет фар. Он с каждым мгновением становился все ярче и ярке, слепил и резал глаза словно солнце. Я видела его даже с закрытыми глазами — два слепящих луча посреди ночного шоссе. И я поняла, что в принципе могла бы нестись им навстречу. Что могла поступить как Лекси. Могла бы нажать на газ, чтобы нас унесло с дороги в небесную высь, в безграничное всепоглощающее безмолвие в самом сердце этого света, а потом и по другую его сторону, где нам уже ничто бы не грозило.

Глава 21

Новый ход был готов у Дэниела буквально через пару часов. Я сидела на кровати — таращилась в книжку братьев Гримм, в сотый раз читая одно и то же предложение, и все равно смысл от меня ускользал. В дверь кто-то постучал — вежливо так, ненавязчиво.

— Входи! — крикнула я.

Дэниел просунул голову в дверной проем. Он был все еще одет — безукоризненно белая рубашка, начищенные до блеска башмаки.

— У тебя найдется минутка? — вежливо спросил он.

— Разумеется, — ответила я не менее вежливо и отложила книгу.

Вряд ли это была капитуляция или, на худой конец, перемирие, но я с трудом представляла себе, на что может решиться каждый из нас, не имея в качестве группы поддержки остальных.

— Мне лишь хотелось, — начал Дэниел и повернулся закрыть за собой дверь, — быстренько переговорить с тобой. Пока никто не слышит.

Тело мое отреагировало быстрее, чем мозг. Пока он повернулся ко мне спиной, сама толком не осознавая зачем, я поверх пижамы схватилась за микрофон и со всей силой дернула вверх. Раздался еле слышный щелчок — я выдернула его из гнезда. Когда Дэниел вновь повернулся ко мне, мои руки невинно лежали поверх книги.

— Это о чем же? — спросила я.

— Да так, есть пара пустяков, — ответил Дэниел и, пригладив край одеяла, сел рядом, — которые не дают мне покоя.

— Вот как?

— Да. Почти с тех пор как ты… скажем так, поселилась у нас. Небольшие нестыковки, которые со временем начали тревожить меня все сильнее и сильнее. Когда же ты попросила подложить тебе в тарелку лука, у меня уже имелись серьезные вопросы.

Он выдержал вежливую паузу, на случай если мне вдруг захочется что-то сказать. Я лишь в упор смотрела на него. Господи, как я была наивна! Как я проглядела, к чему все идет!

— Ну а потом, разумеется, — продолжил Дэниел, как только стало ясно, что я не намерена ничего говорить, — была вчерашняя ночь. Возможно, ты не предполагала, но несколько раз мы с тобой, вернее сказать, мы с Лекси… сама понимаешь что. Скажу лишь одно: порой поцелуй способен быть вашей визитной карточкой. Как и смех. Его ни с чем не перепутаешь. И когда мы с тобой прошлой ночью целовались, я все сильнее убеждался в том, что ты не Лекси.

Дэниел в упор посмотрел на меня, словно хотел пробуравить насквозь взглядом. Это он умел. Он сверлил меня глазами с головы до ног, словно знал, как отреагирует мой мужчина, существование которого он угадал; начальство, которое наверняка будет далеко не в восторге от того, что их тайный агент целуется с подозреваемым. Теперь они стали его оружием, на кнопке «Пуск» покоился его палец. Не сними я тогда микрофон, уже в считанные часы меня ждало бы позорное возвращение домой и работенка в какой-нибудь сельской дыре.

— Согласен, это может показаться полным абсурдом, — безмятежным тоном продолжал Дэниел, — но я бы хотел взглянуть на след от раны. Лишь для того, чтобы еще раз убедиться, что ты на самом деле та, за кого себя выдаешь.

— Какие проблемы, — бодро ответила я, — смотри, если нужно.

От меня не укрылся легкий испуг в его глазах. Я задрала пижаму и оттянула бинт, чтобы стали видны и шнур, и блок питания.

— Смелый ход, — сказала я ему, — но есть ли в нем смысл? Если ты добьешься своего и мне придется уйти, неужели надеешься, что я сделаю это тихо? Мне ведь нечего терять. Даже если у меня в запасе всего пять минут, я воспользуюсь ими для того, чтобы сказать остальным, кто я такая и что ты все знал уже давно. Как отреагирует, например, Раф?

Дэниел наклонился, чтобы ближе рассмотреть микрофон.

— И все равно, — произнес он, — попытка того стоила.

— В любом случае время почти вышло, — протараторила я. Фрэнк наверняка заподозрил неладное, как только вырубился микрофон. Не исключено, что еще минута, и у него закоротит мозги. — Мне осталось всего несколько дней. Но мне они нужны, нужны позарез. И если попытаешься меня их лишить, не жди для себя ничего хорошего. Если нет, у тебя еще остается шанс, что я ничего так и не выясню. Тогда мы с тобой можем устроить так, что остальные никогда не узнают, кто я на самом деле.

Дэниел смотрел на меня; лицо ничего не выражало. Большие крепкие руки сомкнуты на коленях.

— На мне лежит ответственность за друзей, и я не намерен пассивно наблюдать, как по твоей милости их тащат на допрос.

— Справедливо, — пожала плечами я. — Попробуй воспрепятствовать мне доступными тебе способами. Сегодня вечером тебе ничто не мешало это сделать. Прошу об одном — не пытайся избавиться от меня несколько последних дней. Ну что, уговор?

— Сколько конкретно? — уточнил Дэниел.

— Не скажу. — Я покачала головой. — Потому что секунд через десять я вновь включу вот это, чтобы начальство подумало, что микрофон просто случайно отсоединился, а мы с тобой побеседуем как друзья о том, почему у меня за обедом вдруг испортилось настроение. Идет?

Он рассеянно кивнул, по-прежнему не спуская глаз с микрофона.

— Отлично, — сказала я. — У меня нет желания, — для пущей убедительности я наполовину засунула на место провод, — говорить на эту тему. Голова по-прежнему раскалывается, тело ломит, хочется одного — чтобы меня оставили в покое. Ты меня понял?

— Думаю, это просто похмелье, — ответил Дэниел, как от него и требовалось. — Если не ошибаюсь, тебя всегда колбасило после красного вина.

Любое сказанное им слово казалось мне ловушкой.

— Да ладно, ты скажешь! — Я даже пожала плечами, словно подросток, которого допекли родители, и вернула на место повязку. — По-моему, это все пунш. Не иначе как Раф в него что-то подмешал. Кстати, ты не заметил, что последнее время он стал закладывать слишком часто?

— С Рафом все в порядке, — спокойно ответил Дэниел. — Погоди, к завтрашнему дню и ты будешь как огурчик. Главное — отоспаться.

На лестнице раздались быстрые шаги, и в следующее мгновение было слышно, как открылась дверь.

— Лекси? — спросил Джастин взволнованным голосом с лестничной площадки. — С тобой все в порядке?

— Почти. Если бы не Дэниел, который действует мне на нервы! — крикнула я в ответ.

— Дэниел, как ты действуешь ей на нервы?

— Я не действую.

— Он хочет знать, почему мне так хреново! — крикнула я. — Я чувствую себя хреново просто так и хочу, чтобы он меня оставил в покое.

— Так все-таки почему тебе хреново?

Джастин вышел из своей комнаты к лестничной площадке. Я легко представила себе, как он ухватился за перила и близорукими глазами смотрит вверх. Дэниел по-прежнему буравил меня глазами, и от этого взгляда мороз пробегал по коже.

— Заткнись! — крикнула Эбби. Она явно была в бешенстве, потому что ее голос был слышен даже через закрытую дверь. — Напоминаю: кое-кто уже лег спать.

— Лекси? Так из-за чего тебе все-таки хреново?

Бух! Это Эбби в него чем-то запустила.

— Джастин, кому сказано — заткнись!

Откуда-то с первого этажа донесся раздраженный голос Рафа. По идее он крикнул что-то вроде: «Какого дьявола там у вас происходит?!»

— Я сейчас спущусь вниз и поясню, Джастин, — отозвался Дэниел. — Можете все снова ложиться в кровать. Доброй ночи. — Это он уже мне.

Дэниел поднялся, разгладил одеяло.

— Спи, не буду тебе мешать. Надеюсь, утром тебе будет лучше.

— И я надеюсь, — ответила я. — Спасибо. Только не слишком на это рассчитывай.

Мерный стук шагов, когда он спускался по лестнице, приглушенные голоса внизу: сначала в основном голос Джастина, которого иногда прерывали восклицания Дэниела. Однако постепенно их роли поменялись с точностью до наоборот. Я тихонько выбралась из постели и приложила ухо к полу. Увы, они разговаривали практически шепотом, так что я не смогла разобрать ни слова.

Дэниел вернулся ко мне наверх минут через двадцать — тихо, едва ли крадучись, и на несколько секунд замер на лестничной площадке. Дрожь охватила меня лишь после того, как он закрыл за собой дверь своей спальни.

В ту ночь я не сомкнула глаз — перелистывала страницы, притворяясь, будто читаю книгу, шуршала одеялом, делала глубокие вздохи, делая вид, что сплю. Время от времени на несколько секунд, а то и минут я отключала микрофон. Думаю, я сумела произвести довольно убедительное впечатление, будто отошло гнездо, что микрофон сам отключается, стоит мне пошевелиться. Впрочем, это меня не успокоило. Фрэнк отнюдь не дурак, и он не в том настроении, чтобы помочь мне развеять сомнения.

Итак, Фрэнк слева от меня, Дэниел — справа, и я между ними словно между двух огней, а со мной Лекси. Какое-то время я продолжала играть в игру «отключи микрофон», пытаясь придумать, каким логически стройным образом выйти из этого треугольника. Причем выйти так, чтобы оказаться на другой стороне сразу от всех, кто так или иначе замешан в деле, включая тех, кто занимает диаметрально противоположные позиции. Прежде чем наконец уснуть, я взяла стул и впервые за все время моего пребывания здесь плотно придвинула его к двери.

Суббота пролетела быстро, в беспомощном кошмаре. Дэниел решил — частично потому, что работа по дому якобы неизменно всех успокаивала, частично затем, чтобы собрать всех в одной комнате и не выпускать из поля зрения, — что нам необходимо отполировать полы.

— Мы забросили столовую, — заявил он нам за завтраком. — Она постепенно приобретает запущенный вид. Думаю, сегодня надо как следует за нее взяться. Что скажете?

— Отличная идея, — отозвалась Эбби, накладывая ему на тарелку яичницу и сопровождая свои действия усталой, хоть и одобрительной улыбкой. Джастин пожал плечами и продолжил ковырять ломтик жареной булки.

— Как скажешь, — пробормотала я в сковородку.

Раф взял кружку с кофе и, не говоря ни слова, вышел вон.

— Прекрасно, — как ни в чем не бывало произнес Дэниел и вновь сунул нос в книгу. — В таком случае решено.

Остаток дня прошел так же паршиво, как я и ожидала. По всей видимости, магия Счастливого дома взяла сегодня выходной. Раф молча злился на весь мир. Он то и дело с грохотом налетал шлифовальной машинкой на стены, отчего все остальные вздрагивали, пока Дэниел не взял наконец ее у него из рук и, не говоря ни слова, вручил лист наждачки. Я вывернула ручку своего дурного настроения на полную громкость в надежде, что кто-нибудь это заметит и рано или поздно — но не слишком поздно! — я смогу этим фактом воспользоваться.

За окном накрапывал дождь, мелкий и противный. Никто не проронил ни слова. Пару раз я заметила, как Эбби вытерла лицо, однако она находилась ко мне и всем остальным спиной, так что невозможно было сказать, то ли она плачет, то ли виновата древесная пыль. А пыль была повсюду: забивалась в нос, припудривала шею. Джастин демонстративно задыхался и, прикрывая рот платком, время от времени заходился в сиплом кашле, и так до тех пор, пока Дэниел не отложил шлифовальную машинку и не вышел вон. Когда он вернулся, в руках у него был допотопный, жуткого вида противогаз, который Дэниел и вручил Джастину. Никто даже не рассмеялся.

— В них асбест, — буркнул Раф, с остервенением скобля свой угол столовой. — Ты что, решил угробить его, или это просто так, прикола ради?

Джастин в ужасе посмотрел на омерзительную резиновую маску.

— Я не хочу дышать асбестом!

— Если предпочитаешь завязать рот платком, пожалуйста, кто тебе не дает, — ответил Дэниел. — Главное — прекрати стонать.

Он сунул Джастину в руки противогаз, а сам вернулся к шлифовальной машинке и снова ее включил.

Позднее вечером того же дня противогаз вызвал у нас с Рафом приступ смеха.

— Пусть Дэниел как-нибудь явится в нем в колледж. Попросим Эбби, чтобы вышила противогазную сумку крестиком.

Джастин осторожно оставил противогаз в углу, где тот пролежал остаток дня, таращась на нас своими огромными пустыми глазами.

— Что там у тебя с микрофоном? — спросил Фрэнк в тот вечер. — Это я просто так, из любопытства.

— Черт! — ответила я. — Снова забарахлил. Мне казалось, я его починила.

Многозначительная пауза.

— Забарахлил, говоришь?

— Сегодня утром, когда я пошла поменять повязку, отошло гнездо. Не иначе как я после вчерашнего душа неправильно наложила бинт, вот он и стал отключаться при малейшем движении. Сколько ты вчера недослышал? А сейчас работает?

Я засунула руку за вырез и побарабанила пальцами по микрофону.

— Тебе слышно?

— Громко и четко, — сухо ответил Фрэнк. — Он несколько раз отключался за ночь, но я не думаю, что упустил что-то важное — по крайней мере надеюсь, что не упустил. Разве что кое-какие куски из вашего ночного с Дэниелом разговора.

Я постаралась придать своему голос немного тепла.

— Ах это. Он слегка нервничал после моего вечернего каприза, потому и зашел выяснить, что не так. Я сказала, чтобы оставил меня в покое. Затем нас услышали остальные, и тогда он махнул рукой и тоже пошел спать. Я же сказала тебе, Фрэнки, сработает. Оно и сработало.

— Верно, — согласился Фрэнк, правда, после едва заметной паузы. — Так что, судя по всему, я не пропустил ничего важного. А поскольку я занимаюсь расследованием, то не имею права говорить, будто не верю в совпадения. Тем не менее если микрофон вновь отойдет, я через пять минут буду у тебя и за шиворот выволоку из дома. Так что настоятельно советую воспользоваться суперклеем. Чтобы уж намертво.

Сказал — и отключился.

Я шла назад, пытаясь вычислить, что бы я предприняла на месте Дэниела. Но оказалось, что беспокоиться мне следовало совсем не об этом. Я поняла, еще не успев войти в дом: там что-то стряслось. Все четверо собрались в кухне. Парни были заняты мытьем посуды. Раф, словно боевое оружие, держал в руках лопатку. Джастин ронял на пол мыльную пену. И все говорили — причем одновременно.

— …делают свое дело, — спокойно произнес Дэниел, когда я вошла сквозь распахнутые двери, что вели из кухни в сад. — Если мы им не позволим…

— Но почему? — перебил его Джастин, чуть не плача. — Почему они…

И тут они увидели меня. На какое-то мгновение установилась гробовая тишина.

— Что тут у вас происходит? — поинтересовалась я.

— Нас легавые вызвали, — ответил Раф и бросил лопатку в раковину.

Та громко звякнула, из мойки выплеснулась вода. Рубашку Дэниела обдало брызгами, а он, кажется, этого даже не заметил.

— Второй раз я не выдержу, — скулил Джастин, привалившись спиной к кухонному столу. — Говорю вам, не переживу.

— Куда вам надо? И зачем?

— Дэниелу позвонил Мэки, — пояснила Эбби. — Сказал, что мы должны явиться к нему завтра утром. Все до единого.

— Но почему?

Какой он все-таки гад, этот Фрэнк. Ведь когда я ему звонила, он уже точно знал, что будет делать дальше. И словом не намекнул, поганец!

— Он ничего не сказал, — пожал плечами Раф. — Лишь то, я цитирую, что хотел бы побеседовать с нами.

— Но почему именно в участке? — не унимался Джастин. Он смотрел на телефон Дэниела, лежавший на кухонном столе, таким взглядом, словно тот мог его ужалить. — Раньше они сами приезжали сюда. Так почему в этот раз нам нужно…

— Куда конкретно он вас пригласил?

— В Дублинский замок, — ответила Эбби, — в отдел особо тяжких преступлений, ну или как они его там называют.

Отдел тяжких преступлений и организованной преступности находился этажом ниже уголовного розыска, так что при желании Фрэнку ничего не стоило поднять их этажом выше. Правда, здесь не занимаются такой мелочевкой как колотые ранения, если в преступлении не замешан матерый уголовник. К счастью, остальные этого не знали, так что название отдела наверняка произвело на них впечатление.

— Ты слышала об этом? — спросил Дэниел и одарил таким колючим взглядом, который тотчас наполнил меня дурными предчувствиями.

Раф закатил глаза к потолку и что-то пробормотал. Мне показалось, будто я расслышана слово «параноик».

— Нет. Откуда?

— Я подумал, твой дружок Мэки уже поставил тебя в известность. Пока ты там гуляла.

— Представь себе, нет. И никакой он мне не дружок.

Я не стала притворяться, будто мне все до лампочки. Наоборот, пусть Дэниел поломает голову над тем, поддел он меня или нет. У меня оставалось всего два дня, и Фрэнк все равно собирался доконать кого-то из них бесконечными бессмысленными вопросами о том, с чем мы едим бутерброды и что думаем про всякие там сериалы. Он хотел видеть нас завтра утром и, подозреваю, намеревался растянуть удовольствие насколько возможно — часиков на восемь, а то и все двенадцать. Меня же мучил вопрос, останусь ли я в образе, если как следует поддам ему по яйцам.

— Я говорил, что не следовало звонить им про камень, — заныл Джастин. — Я так и знал. А ведь было видно, что они собирались оставить нас в покое!

— Тогда давайте никуда не пойдем, — предложила я. И пусть Фрэнк злится сколько угодно. — Что они могут нам сделать?

Растерянное молчание.

— Это точно? — подала голос Эбби, обращаясь к Дэниелу.

— Думаю, что да, — ответил тот. Он не сводил с меня задумчивых глаз. Честное слово, я слышала, как в голове у него вращаются шестеренки. — Мы не под арестом. Это скорее просьба, а не приказ, хотя по голосу точно не скажешь. И все равно, думаю, нам лучше пойти.

— Ты серьезно? — спросил Раф. Скажу честно, тон его мне не понравился. — Или прикалываешься? По мне, пусть твой Мэки хоть дерьмом изойдет. Лично мне насрать.

Дэниел посмотрел в его сторону.

— Я намерен продолжить сотрудничество с полицией в том, что касается расследования этого дела, — спокойно произнес он. — Частично потому, что это мудрая позиция, но главным образом потому, что хочу знать, кто же все-таки совершил гнусное злодеяние. Если кто-то из вас предпочтет помешать мне, дело ваше. Однако помните: тот, кто пырнул Лекси ножом, все еще гуляет на свободе, и лично я глубоко убежден, что наш долг — всячески содействовать его поимке.

Ну и гад! Воспользовался моим микрофоном специально, чтобы скормить Фрэнку тираду, которую тот рассчитывал услышать, а по сути дела набор избитых фраз. Как подходят друг другу эти двое!

Дэниел обвел кухню вопрошающим взглядом. Никто не ответил. Раф было открыл рот, однако тотчас спохватился и с видимым отвращением покачал головой.

— Ну и отлично, — подвел итог Дэниел. — В таком случае давайте закончим дела и ляжем спать. Завтра нам предстоит трудный день.

С этими словами он взял в руки кухонное полотенце.

Я сидела в гостиной вместе с Эбби, делая вид, будто читаю, а на самом деле придумывала, что бы такого сказать Фрэнку, и вслушивалась в царившую на кухне тишину. И тут до меня кое-что дошло. Поскольку у него появился выбор, Дэниел решил, что ему лучше провести последние дни моего присутствия здесь, в обществе Фрэнка, но только не в моем. Почему-то я узрела в этом своего рода комплимент в свой адрес.

Больше всего в том воскресном утре мне запомнилось, что мы позавтракали не спеша, в привычном, размеренном темпе. Сначала Эбби постучала мне в дверь, и мы с ней вдвоем взялись за приготовление завтрака. Лицо ее раскраснелось от жара плиты. Мы двигались легко; понимая друг дружку без слов, передавали все необходимое туда-сюда. Вспомнился первый вечер, та боль, которую мне причинило осознание того, как тесно эти люди связаны между собой. И вот я даже не заметила, как стала частью их тесного круга. Джастин хмурился, пытаясь разрезать тост на треугольники; Раф на автопилоте маневрировал с кружкой кофе. Дэниел сидел за столом, и из-за тарелки выглядывал корешок книги. И на долю секунды я не позволяла себе думать о том, что через тридцать шесть часов меня здесь не будет. Ведь если когда-нибудь в будущем я увижу их снова, все будет иначе.

Мы не спешили. Раф присоединился к нам, как только выпил свой кофе. Пододвинув меня в сторону бедром, он сел рядом на стул и откусил от моего тоста. На оконном стекле застыли капельки росы, кролики — а они с каждым днем становились все нахальнее — лакомились на газоне свежей травкой.

И все-таки за ночь что-то изменилось. Острые углы, которыми они раньше задевали друг друга, разгладились и притупились. Теперь все четверо одаривали друг друга вниманием, если не нежностью. Порой меня мучает вопрос, зачем им понадобился тот неспешный завтрак? Не потому ли, что на каком-то глубинном уровне они уже все знали?

— Пора, — произнес Дэниел и, захлопнув книгу, положил на стол.

Мне показалось, будто над столом пронеслось нечто среднее между всхлипом и вздохом. Я плечом ощутила, как поднялась и опустилась грудь Рафа.

— Верно, — негромко согласилась Эбби, словно обращалась к себе самой. — Раз надо — значит, надо.

— Мне хотелось бы кое-что обсудить с тобой, Лекси, — произнес Дэниел. — Может, нам с тобой стоит поехать в город вместе?

— Что конкретно обсудить? — резко спросил Раф, и его пальцы впились мне в руку.

— Если бы это касалось тебя, — ответил Дэниел и встал, чтобы поставить тарелку в мойку, — я бы пригласил тебя составить нам компанию.

Ага, а вот и вновь откуда ни возьмись острые края. Так и порезаться недолго.

— Итак, — произнес Дэниел, подкатив к парадному крыльцу, и я села с ним рядом. — Поехали, что ли.

Во мне тотчас поднял голову инстинкт самосохранения. А все потому, что смотрел он не на меня, а выглядывал из машины на дом, укутанный утренней дымкой. Джастин мягкой тряпицей протирал ветровое стекло. Раф сидел на ступеньках, зарывшись подбородком в шарф; на его лице застыло задумчивое, если не откровенно печальное выражение.

Я понятия не имела, на что может решиться мой спутник и существуют ли вообще для него границы. Пистолет лежал в тумбочке рядом с кроватью Лекси, а все потому, что в полиции есть металлоискатель. Помнится, Фрэнк сказал: если ты и будешь вне зоны приема, так это по дороге в город и из города.

Дэниел улыбнулся теплой, приветливой улыбкой слегка подернутому дымкой голубому небу.

— Похоже, день будет замечательный, — произнес он.

Я уже была готова выйти из машины и, громко захлопнув за собой дверцу, подойти к Джастину и сказать, что Дэниел ужасен и требует, чтобы все остальные непременно поехали с ним. Тем более что на этой неделе все только и делали, что вымещали друг на дружке злость, так что никто ничего даже не заподозрил бы. Вдруг дверь позади меня открылась и на заднее сиденье скользнула Эбби, лицо раскраснелось, волосы спутаны, в руках перчатки и шляпа.

— Эй, — произнесла она, захлопнув за собой дверь. — Мне с вами можно?

Дэниел бросил на нее взгляд через плечо.

— Мне казалось, мы сошлись на том, что ты едешь с Рафом и Джастином.

— Шутишь? Когда они в таком настроении? Все равно что ехать в одной тачке со Сталиным и Пол Потом. Да что там, по сравнению с ними эта парочка отдыхает!

Неожиданно Дэниел улыбнулся ей — настоящей теплой улыбкой.

— Пусть себе дуются, если хотят. Может, ты и права: провести час-другой вместе в одной тачке им явно не помешает.

— Похоже на то, — произнесла Эбби, правда, с сомнением в голосе. — Потому что они или приедут, или придушат друг друга.

Она достала из сумочки раскладную щетку для волос и повела атаку на свои локоны. Перед нами Джастин раздраженным рывком снялся с места и покатил по подъездной дорожке — вернее, полетел сломя голову.

Дэниел протянул через плечо руку ладонью вверх. Жест предназначался Эбби. При этом он не смотрел ни на нее, ни на меня. Его взгляд был устремлен вперед, сквозь ветровое стекло, на вишневые деревья в саду. Эбби опустила щетку, положила свою руку в ладонь Дэниела и сжала. И не отпускала до тех самых пор, пока Дэниел со вздохом не нажал на газ. Мы тронулись с места.

Глава 22

Фрэнк, гад ползучий, бросил меня томиться в комнате для допросов. (К вам сейчас кто-нибудь подойдет, мисс Мэдисон.) Причем на целых два часа. Если уж на то пошло, сама комната для допросов была не из лучших — ни охладителя воды, ни удобных кресел. Иными словами, затрапезная, обшарпанная комнатенка, мало чем отличающаяся от камеры предварительного заключения. В таких допрашиваемые обычно начинают жутко нервничать. Что безотказно сработало и на сей раз. Буквально каждую минуту я подскакивала как ужаленная. Ведь Фрэнк в это время мог отмочить что угодно. Ему ничего не стоило разнести к чертовой матери мою легенду — например рассказать остальным про «мою» беременность или о том, что нам известно про Неда, — да что угодно!

Я понимала, что нервы мои сдают и что именно этого поганец Фрэнк и добивался: чтобы я ощутила себя подозреваемой. Я готова была прибить его на месте. Я даже не могла сказать в камеру, что думаю по этому поводу, потому что знала: за мной наверняка кто-то наблюдает. Фрэнк явно ждал, что я вот-вот взорвусь.

Я поменяла стул. Фрэнк нарочно посадил меня на колченогий, у которого на одной ножке отсутствовал колпачок. На такие специально сажали подозреваемых, чтобы те нервничали. Меня так и подмывало заорать в камеру: «Я здесь работала, ты, идиот, это мое жизненное пространство, мой газон, так что не пытайся меня достать». Я нашарила в кармане жакета шариковую ручку и позабавилась тем, что причудливыми буквами вывела на стене: «Здесь была Лекси». Правда, это не привлекло внимания. Впрочем, чему удивляться — стены здесь и без того исписаны каракулями. Тут и имена, и рисунки, и анатомические малопонятные намеки. Пару имен я узнала.

Боже, как все это было мне ненавистно! Сколько раз мне приходилось бывать в этой комнате, сколько раз мы с Робом обрабатывали здесь подозреваемых при помощи нашей безупречной, прямо-таки телепатической согласованности действий — как те два охотника, что кругами ходят вокруг зверя, выжидая нужный момент. Оказавшись здесь одна, я поймала себя на странном ощущении — будто кто-то вытащил из меня все жизненно важные органы и я вот-вот рухну от образовавшейся внутри меня пустоты. В конце концов я вогнала ручку в стену с такой силой, что у нее отломался кончик. Остаток через всю комнату швырнула прямо в камеру. Стекло треснуло, но это отнюдь не прибавило мне хорошего настроения.

К моменту, когда Фрэнк решил вновь почтить меня своим присутствием, я была уже готова лопнуть от злости.

— Ну и ну, — произнес он, отключая камеру. — Кто бы мог предположить, что мы встретимся здесь? Присаживайся.

Я осталась стоять.

— Знаешь, кончай свои долбаные игры!

Фрэнк недоуменно выгнул брови.

— Вообще-то я допрашиваю подозреваемых. А что, разве я должен просить у тебя разрешения?

— Ты должен был поговорить со мной, прежде чем подставлять мою голову под удар. Извини, Фрэнк, я там не в бирюльки играла, работала. А из-за тебя могло полететь псу под хвост все, что я пытаюсь сделать.

— Работала? Вот как, значит, это теперь называется?

— Я делала то, ради чего меня туда послали, и в конце концов что-то нащупала. Так какого черта ты начал совать мне палки в колеса?

Фрэнк прислонился к стене и сложил на груди руки.

— Если ты намерена жульничать, Кэсси, то и я имею на это право. Знаешь, часами просиживать на том конце микрофона та еще работенка.

Дело в том, что мне было доподлинно известно: Фрэнк не жульничает, по крайней мере не взаправду. Поставить — вернее, посадить — меня в угол, чтобы я подумала о том, что я наделала — это одно. Понимаю, он рвал и метал — причем небезосновательно. Его так и подмывало всыпать мне по первое число. Я знала: если в ближайшую пару минут не придумаю чего-то такого, что меня бы спасло, гореть мне на следующий день ярким пламенем. Правда, он никогда, даже выйдя из себя от злости, не допустит ничего такого, что поставило бы под удар расследование. И ничто не мешало мне этим воспользоваться. А Фрэнк пусть злится, если ему так нравится.

— Отлично, — сказала я, переводя дыхание, и пробежала пальцами по волосам. — Я это заслужила. И что теперь?

Фрэнк рассмеялся коротким, лающим смешком.

— Давай, киска, не будем говорить о том, что ты заслужила, а что нет. Уж поверь мне.

— Можешь не объяснять, — сказала я. — Как-нибудь в другой раз я дам тебе возможность высказать мне все, что ты обо мне думаешь, но только не сегодня. Кстати, а что ты делаешь с остальными?

— А что я могу с ними делать? — пожал он плечами.

— Иными словами, ничего нового ты не узнал.

— Ты так считаешь?

— Представь себе. Потому что знаю их как свои пять пальцев. Ты можешь пытаться вытащить из них признание хоть до скончания века, и все равно ничего не добьешься.

— Что ж, может, и так, — согласился он как ни в чем не бывало. — Придется подождать, а вдруг? Думаю, я еще поживу пару годков.

— Да ладно тебе. Ведь кто, как не ты, сам сказал в самом начале: эти четверо держатся заодно словно склеенные. Пытаться давить на них — дохлый номер. Иначе почему тебе понадобилось внедрять меня в их ряды? — Уклончивый кивок. — Ты лучше меня знаешь, что ничего из них не вытянуть. Тебе просто хочется слегка их припугнуть, верно я говорю? Тогда давай делать это вместе. Знаю, ты на меня злишься, но давай отложим разговор на завтра. А пока мы с тобой на одной стороне.

Одна бровь удивленно поползла вверх.

— Вот как?

— Представь себе, что да. Вдвоем мы с тобой можем припугнуть их куда эффективнее, нежели в одиночку.

— Звучит заманчиво, — согласился Фрэнк. Он стоял, прислонившись к стене. Руки в карманах, веки лениво полуопущены, чтобы спрятать пронзительный, буравящий взгляд. — И чем ты собираешься их припугнуть?

Я обошла вокруг стола и присела на край, а сама подалась вперед, как можно ближе к собеседнику.

— Допроси меня и дай возможность остальным подслушать. Всем, кроме Дэниела, этим его не проймешь. Станем на него давить, он просто поднимется со стула и уйдет. А вот остальные — пожалуйста. Включи в их комнате селектор, усади рядом с мониторами. Если со стороны покажется, что это по чистой случайности, что ж, оно и к лучшему. Если нет, ничего страшного. Если тебе хочется проследить за их реакцией, пусть допрос ведет Сэм.

— И что ты намерена поведать нам?

— Я намекну, что память постепенно возвращается ко мне. Постараюсь не вдаваться в подробности. Так, скажу что-то такое расплывчатое, что в принципе соответствует действительности — мол, как я бегу к домику, как истекаю кровью. Если это на них не подействует, на другое даже нечего надеяться.

— Ясно, — произнес Фрэнк с кислой усмешкой. — Вот что, значит, ты замышляла. Теперь мне понятно все: и твое дурное настроение, и твои бзики, и весь этот спектакль. Черт, как я сразу не догадался, болван.

— Ну да. — Я пожала плечами. — Надо было ведь что-то делать. К тому же сработало. Как я уже сказала, вдвоем мы сможем прижать их куда эффективнее. Я сделаю вид, что у меня сдают нервы, что мне известно нечто такое, чего я недоговариваю. Если хочешь, можешь сочинить для меня шпаргалку, я не возражаю. Я скажу все, что ты мне велишь. Ну давай, Фрэнки. Не тяни резину, говори, что думаешь по этому поводу. Заодно мы с тобой или нет?

Мой собеседник задумался.

— А что ты хочешь взамен? — поинтересовался он. — Ну, чтобы я был в курсе.

Я одарила его свой самой хитрой улыбкой.

— Успокойся. Ничего такого, что поставило бы под удар твою полицейскую душеньку. Просто хотелось бы знать, сколько ты уже им рассказал, чтобы мне, не дай Бог, не ляпнуть лишнего. Ведь ты все равно, как я понимаю, собирался поделиться со мной тем, что узнал. Как-никак мы с тобой на одной стороне. Ведь верно?

— Верно, — сухо согласился Фрэнк. — Но твое оружие все равно при тебе. И я был бы тебе весьма благодарен, если бы ты наконец им воспользовалась.

— А я что, по-твоему, собираюсь сделать? Кстати, коль об этом зашел разговор, — добавила я спустя секунду, — мне нужно еще кое-что: ты не мог бы на какое-то время изолировать Дэниела? Мне все равно, когда ты закончишь допрос, главное — отошли остальных домой. Только ему не говори, что мы уехали, иначе сам не заметишь, как он сделает ноги. А мне дай час, если можно, два, прежде чем его выпустить. Только смотри не спугни его, соблюдай все правила предосторожности, и чтобы он все время говорил. Идет?

— Интересно, — произнес Фрэнк. — А почему?

— Хочу, пока его не будет с нами, пообщаться с остальными.

— Понятно. Но зачем?

— Потому что это сработает, вот зачем. Не мне тебе объяснять, что он там у них главный. Он решает, что им говорить, а что нет. Если остальных припугнуть, а его, чтобы заткнуть им рты, рядом не будет, вдруг они что-то скажут?

Фрэнк выковырял что-то, что застряло у него между передними зубами, и придирчиво рассмотрел на ногте большого пальца.

— Признайся честно, чего ты добиваешься?

— Узнаю, только когда услышу все, что мне нужно. Мы всегда говорили, что эти четверо что-то скрывают, и я не хотела бы поставить в деле точку, не приложив все усилия к тому, чтобы это что-то из них вытянуть. Я поведу на них атаку во всеоружии — хочешь, закачу истерику, хочешь, припугну, хочешь, упомяну Тугодума Эдди. Глядишь, кто-нибудь не выдержит и признается…

— Хотя, как я сказал еще в самом начале, — перебил меня Фрэнк, — это совсем не то, что нам от тебя нужно. Сама знаешь, такие вещи недопустимы.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе не нужно признание? Даже если такие вещи недопустимы, это еще не значит, что от них нет пользы. Ты приглашаешь их к себе, прокручиваешь пленку, загоняешь их в угол. Джастин и без того вот-вот расколется. Один хороший удар, и он как миленький выложит все как на духу.

Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, откуда у меня чувство, что этот разговор уже происходил. Дело в том, что спор с Фрэнком был как две капли воды похож на мой разговор с Дэниелом.

— И пусть ты не заказывал у Санта-Клауса признание, на данном этапе мы лишены возможности привередничать.

— Что ж, согласен: это лучше, нежели то, что мы имеем. А имеем мы большую кучу дерьма, которую еще разгребать и разгребать.

— Вот видишь. Я могу предложить тебе куда более приятные вещи. И кто знает, вдруг мы получим оружие, место преступления… да что угодно.

— А-а-а, принцип кетчупа, — отозвался Фрэнк, по-прежнему с интересом рассматривая большой палец. — Переверни их вверх задницей, как следует встряхни, авось что-нибудь да выскочит.

— Фрэнк! — укоризненно воскликнула я и подождала, пока он удостоит меня взглядом. — Это мой последний шанс. Завтра я возвращаюсь. Так дай мне его.

Фрэнк вздохнул, прислонился к стене и обвел комнату неторопливым взглядом. Разумеется, он тотчас заметил новую надпись на стенке и сломанную ручку в углу.

— Знаешь, мне не дает покоя один вопрос, — произнес он в конце концов. — Откуда в тебе такая уверенность, что это сделал один из них?

На мгновение кровь застыла в моих жилах. Фрэнку нужно лишь одно — твердая зацепка. И будь она у него сейчас — считай, моя песенка спета. Меня отстранят от расследования, после чего не заставят себя ждать и другие неприятности. Не успеешь и глазом моргнуть. Мне уже не позволят вернуться в Гленскехи.

— При чем тут уверенность? — игриво ответила я. — Как ты сам сказал, у них есть мотив.

— Верно. Мотив у них есть. Или вроде того. С тем же успехом он есть у Нейлора и Эдди, у целого десятка других людей, которых мы пока даже не вычислили. Пойми, Кэсс, эта барышня регулярно нарывалась на неприятности. И пусть даже она никого не ограбила… хотя и с этим можно поспорить. Например, заявить, что она получила свою долю в доме обманным путем. Ей скорее нравилось обкрадывать людей в эмоциональном плане. А это опасное дело. Она всегда ходила по лезвию бритвы. Признавайся, откуда в тебе уверенность?

Вместо ответа я пожала плечами.

— У меня в запасе всего один день. И я не намерена сбросить с себя расследование, не приложив к нему максимум усилий. К тому же ты сам сказал, что на моем радаре больше никто не засветился. Ума не приложу: почему ты такой упертый? Ведь наша четверка всегда пользовалась твоей особой симпатией.

— И ты намерена этим воспользоваться? Черт, киска, я тебя недооценивал. Точно, они всегда мне нравились. В отличие от тебя. Тогда почему буквально пару дней назад ты утверждала, что они такие белые, пушистые и не обидят даже мухи? И вот теперь ты почему-то взъелась на них и готова слопать с потрохами. У меня возникает резонное подозрение, что ты мне что-то недоговариваешь.

Фрэнк буквально сверлил меня взглядом. Я вновь, словно гребнем, провела пальцами по волосам в надежде, что это поможет мне собраться с мыслями.

— Дело совсем в другом, — произнесла я в конце концов. — Просто у меня предчувствие, Фрэнк. Предчувствие.

Фрэнк еще с минуту не сводил с меня глаз. Я постаралась придать себе самый невинный и искренний вид.

— Ладно, — произнес он и моментально пришел в движение — шагнул прочь от стены и снова включил камеру. — Это наш с тобой уговор. Ваша копания приехала на двух машинах, или мне придется везти твоего красавчика Дэна в вашу деревню, после того как я с ним разделаюсь?

— На двух машинах, — сказала я. Уф-ф, слава Богу! От радости у меня закружилась голова, а мысли как оголтелые носились взад-вперед. Казалось, еще минута, и они фонтаном забрызжут наружу. — Спасибо, Фрэнк! Вот увидишь, ты не пожалеешь.

Он оставил меня в участке еще на пару часов — по всей видимости, чтобы окончательно добить остальных, — в надежде, что кто-то из них расколется и тогда я ему вообще не понадоблюсь. Я втихаря покуривала сигареты, что строжайше запрещено — к счастью, никому не было до меня дела, — и строила планы моих дальнейших действий. То, что Фрэнк вернется, я знала точно. Внешне наша четверка казалась непробиваемой, сплоченной. Даже Джастин, как бы Фрэнк на него ни давил, сохраняя присутствие духа. Вся их компания настолько обособлена от всего остального мира, что просто не реагирует на других людей. Они как средневековая крепость, укрепления которой возведены с таким тщанием, что взять ее можно лишь изнутри, путем предательства.

Наконец дверь распахнулась.

— Хочу подсоединить тебя к другим комнатам, так что давай-ка возвращайся в образ. Даю тебе пять минут. А потом поехали.

— Только не подсоединяй Дэниела.

— Не лезь с советами! — огрызнулся Фрэнк и вновь исчез.

Когда он вернулся, я сидела на столе и пыталась согнуть пластиковый стержень от шариковой ручки, чтобы выстрелить им в камеру.

— Эй, — сказала я и буквально расцвела при виде Фрэнка. — Я уже подумала, что обо мне забыли.

— Как я мог о вас забыть? — спросил Фрэнк и одарил меня своей коронной улыбкой. — Я даже принес вам кофе, с молоком и двумя пакетиками сахара. Кажется, вы любите послаще? Нет-нет, не беспокойтесь. — Это я соскочила со стола и взялась подбирать с пола осколки шариковой ручки. — Их уберут. Лучше давайте-ка присядем и поговорим. Кстати, как ваши дела?

Он взял стул и подвинул ко мне пластиковый стаканчик.

Он прямо-таки источал заботу о моей персоне — я уже порядком подзабыла, на какие штучки способен Фрэнк, если захочет. Вы сегодня прекрасно выглядите, мисс Мэдисон. Как там ваше боевое ранение? Я начала подыгрывать: потянулась, чтобы он убедился, что швы зажили, и одарила Фрэнка кокетливой улыбкой. Состроила глазки, легкомысленно хихикнула — едва заметно, но, думаю, Рафа и это задело.

Фрэнк обстоятельно поведал мне сагу про Джона Нейлора, точнее, одну из версий; во всяком случае, не ту, что описывала реальные события. Зато Нейлор представал в ней как потенциальный преступник. Это должно было притупить бдительность остальных, перед тем как мы их возьмем за жабры.

— Вот это да! Подумать только! — сказала я и, качнувшись на стуле, лукаво посмотрела в его сторону. — Мне казалось, вы сто лет назад поставили на нем крест.

Фрэнк покачал головой.

— Мы прорабатываем все версии, — произнес он. — Особенно когда речь идет о столь серьезном преступлении. Сколько бы ни тянулось расследование. И хотя мы вслух об этом не говорим, поисков не прекращаем, пока все кусочки мозаики не станут на место.

Прямо как в кино!

— Так что, думаю, мы близки к разгадке. А чтобы ее ускорить, нам понадобится ваша помощь, мисс Мэдисон.

— Пожалуйста, — сказала я и, приняв сосредоточенный вид, перестала качаться на стуле. — Вы хотите, чтобы я опять взглянула на Нейлора?

— Нет, кое-что другое. Сейчас нам нужен ваш мозг, а не ваши глаза. Вы ведь помните слова докторов о том, что по мере выздоровления память постепенно начнет возвращаться.

— Да, — неуверенно проговорила я после короткой паузы.

— Нам поможет все, что вы помните; подчеркиваю: все, что угодно. Так что подумайте хорошенько и скажите: к вам вернулась хотя бы часть из того, что вы забыли?

Я выдержала короткую паузу, потом сказала, как мне кажется, вполне убедительно:

— Нет… ничего. Лишь то, что я вам уже рассказывала.

Фрэнк сцепил на столе пальцы и подался вперед. Ох уж эти голубые глаза, негромкий, вкрадчивый голос. Будь на моем месте кто-то другой, давно бы растаял как воск и растекся по стулу.

— Видите ли, я, конечно, до конца не уверен, но у меня почему-то сложилось впечатление, что вы, мисс Мэдисон, кое-что припомнили; другое дело, что по какой-то причине не решаетесь об этом сказать. Или вы считаете, что я вас неправильно пойму и в результате может пострадать невинный человек? Верно я говорю?

Я выразительно посмотрела ему в глаза, словно искала в них поддержки.

— Что-то вроде того.

Фрэнк улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Поверьте, мисс Мэдисон. Не в наших привычках обвинять людей в серьезных преступлениях, если мы не располагаем вескими уликами. Так что не волнуйтесь: на основании одних только ваших слов мы никого не арестуем.

Я пожала плечами и, глядя в свой кофейный стаканчик, поморщила нос.

— В принципе ничего особенного. Не имеет значения.

— Что конкретно? Это моей голове болеть, имеет или не имеет, — попытался он успокоить меня. Казалось, еще пара секунд, и Фрэнк ласково похлопает меня по руке и назовет милочкой. — Вы не поверите, как порой самые что ни на есть мелочи оказываются полезны. А если это действительно, как вы сказали, ничего не значит, то и вреда тоже никому не будет. Разве не так?

— Ну хорошо, — вздохнула я. — Просто… Как бы это сказать, я помню кровь у меня на руках. Вижу, как мои руки перемазаны кровью.

— Вот видите, — сказал Фрэнк, не выключая обаятельной улыбки. — А говорили, что не помните. Согласитесь, ведь это совсем не трудно.

Я качнула головой в знак несогласия.

— А теперь скажите, что вы в тот момент делали? Вы садились? Или вставали?

— Вставала, — ответила я.

Мне даже не пришлось добавлять дрожь в собственный голос. Потому что в считанных метрах от меня, в комнате для допросов, которую я знала буквально наизусть, Дэниел с нетерпением ждал, когда хотя бы кто-то из троих вернется, в то время как их с каждой минутой все сильнее и сильнее охватывал страх.

— Я прислонилась к живой изгороди — она такая колючая! И… — Я изобразила, как снимаю блузку, как прижимаю ее к ребрам. — Вот так. Я пыталась остановить кровь, но это не помогло.

— Вам было больно?

— Ужасно больно, — прошептала я. — А еще мне было страшно, я подумала, что могу умереть.

Мы с Фрэнком отлично разыграли спектакль, словно не раз его репетировали, действуя столь же слаженно, как мы с Эбби на кухне, когда готовили завтрак.

Помнится, Дэниел сказал мне: «Ты не можешь быть одновременно и той и другой. Ей была несвойственна жестокость».

— Что ж, все идет просто замечательно, — похвалил меня Фрэнк. — Раз кое-какие вещи уже начали к вам возвращаться, уверяю, в скором времени вы вспомните гораздо больше. Вот увидите. Ведь именно так и говорили врачи. Как только шлюзы откроются… — Он пролистал папку с документами — теми самыми, которыми мы пользовались во время тренировочной недели. — Вы не могли бы показать мне, в каком конкретно месте это было?

Я выдержала паузу, выбрала место примерно в трех четвертях пути от дома к домику и указала пальцем.

— Кажется, вот здесь. Но с уверенностью сказать не могу.

— Отлично, — произнес Фрэнк и принялся что-то записывать в блокноте. — А теперь я попросил бы вас сделать для меня кое-что еще. Итак, вы стоите, прислонившись к живой изгороди, и истекаете кровью. Вам страшно. Теперь вы не могли немного напрячься и припомнить, а что было до этого? Что вы делали до этого момента?

Я не сводила глаз с карты.

— Я задыхалась. От бега. Я бежала. Бежала со всех ног. Упала, ушибла коленку.

— Бежали, но откуда? Напрягите память и постарайтесь припомнить. От чего вы убегали?

— Я не… — Я выразительно покачала головой. — Нет. Ничего сказать вам не могу, потому что какие-то куски я вроде как помню, другие же… Как бы точнее сказать… приснились или что-то вроде того. Та же самая кровь.

— Не исключаю такой возможности, — согласился Фрэнк и кивнул. — Я буду иметь это в виду. Но на всякий случай мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне все — даже то, как вам кажется, вам приснилось. Мы попробуем разобраться, где явь, а где сон. Договорились?

И вновь театральная пауза.

— Но ведь я уже рассказала, — произнесла я жалобным тоном. — Я бегу, а потом падаю. А потом кровь. И это все.

— Вы уверены?

— Уверена. Больше ничего я не помню.

Фрэнк вздохнул.

— Извините, мисс Мэдисон, есть одна нестыковочка, — произнес он, и в его голосе зазвенели стальные нотки, причем с каждым мгновением все явственнее. — Всего пару минут назад вы сами мне сказали, что не хотели бы, чтобы из-за вас пострадал невинный человек. Но то, о чем вы мне только что поведали, вообще ни на кого конкретно не указывает. Из чего я делаю вывод, что вы мне чего-то недоговариваете.

Будучи верна образу, я буквально испепелила его взглядом.

— Вы ошибаетесь.

— Отнюдь. Но куда более интересным лично я нахожу другой вопрос: почему?

Он отодвинул стул и, засунув руки в карманы, принялся неспешно расхаживать по комнате.

— Можете называть меня безумцем, но мне казалось: мы с вами по одну сторону баррикад, вы и я, что мы оба пытаемся выяснить, кто все-таки ударил вас ножом, чтобы наказать этого человека. Скажете, я безумец? Вам кажутся безумными мои слова?

Я пожала плечами. Фрэнк продолжал расхаживать взад-вперед.

— Помнится, в больнице вы охотно отвечали на все мои вопросы — быстро и без запинки. И вот теперь, непонятно по какой причине, вам словно безразлично, чем завершится расследование. Из чего напрашиваются следующие выводы: либо вы решили подставить вторую щеку тому, кто едва не убил вас, хотя вы, уж простите мне эти слова, никак не похожи на святую, либо здесь замешано что-то другое, куда более важное.

Фрэнк прислонился к стене позади меня. Я оставила всякие попытки следить за его перемещениями, а вместо этого принялась отколупывать лак с ногтя большого пальца.

— Но тогда я вынужден спросить самого себя, — вкрадчиво продолжал Фрэнк, — что может быть для вас важнее, нежели посадить за решетку того, кто поднял на вас руку? Скажите мне, мисс Мэдисон, что для вас важно?

— Хороший шоколад, — буркнула я в ответ своему ногтю.

Фрэнк даже бровью не повел и продолжил с прежним спокойствием:

— Мне кажется, я вас неплохо изучил. Когда вы лежали в больнице, о чем вы меня спрашивали, как только я переступал порог вашей палаты? О чем вы меня постоянно просили, хотя и знали, что я не могу вам этого обещать? Что такое вам хотелось увидеть в самый первый день, после того как вас выпишут? Что приводило вас в такое волнение, что у вас едва не разошлись швы, потому что вы запрыгали от радости?

Не поднимая головы, я зубами отгрызла кусочек лака.

— Ваши друзья, — тихо произнес Фрэнк. — Ваши товарищи по дому. Вот кто важен для вас, мисс Мэдисон. Предполагаю, важны, как ничто другое. Важнее даже, чем арест того человека, кто нанес вам практически смертельную рану. Или я не прав?

— Конечно, важны, — ответила я и пожала плечами. — И что с того?

— Мисс Мэдисон, если бы вам пришлось делать выбор, если бы вдруг — поймите, я говорю это исключительно ради примера — вы вспомнили, что вас ударил ножом один из них, что бы вы сделали?

— Мне не пришлось бы делать выбор, потому что никто из них не притронулся ко мне даже пальцем. Никогда. Потому что они мои друзья.

— Вот и я о том же. Вы кого-то не желаете выдавать, и, насколько я могу судить, этот кто-то не Джон Нейлор. Так кого вы пытаетесь оградить, помимо ваших друзей?

— Никого я не пытаюсь…

Фрэнк отошел от стены и громко ударил обеими ладонями о стол, его лицо было в считанных сантиметрах от моего. Я вздрогнула и отшатнулась, и это была не игра.

— Вы лжете мне, мисс Мэдисон. Неужели вам и впрямь непонятно то, что видно даже слепому? Вам известно нечто важное, нечто такое, что способно мгновенно дать ключ к разгадке дела, тем не менее вы это нечто предпочитаете от меня скрывать. А значит, тем самым препятствуете расследованию, что, кстати, уже наказуемо. Так недолго угодить за решетку.

Я резко отдернула голову назад и оттолкнула стул.

— Вы намерены меня арестовать? За что? Господи, меня? Я и без того пострадала. Мне хочется лишь одного — поскорее забыть про весь этот…

— Если вам хочется, чтобы вас каждый день резали ножом, а по воскресеньям даже дважды, что ж, ваше дело, мне плевать с высокой колокольни. Но когда вы понапрасну отнимаете драгоценное время у меня и моих коллег — это уже мое дело. Вам хотя бы известно, мисс Мэдисон, сколько людей за последние несколько месяцев трудились над расследованием? Вы отдаете себе хотя бы мало-мальский отчет в том, каких денег и какой энергии это стоило? Так что не надейтесь, что я позволю затраченным усилиям пойти псу под хвост лишь потому, что какая-то взбалмошная девчонка так зациклилась на своих так называемых друзьях, что все остальное ей до лампочки. Нет-нет, и не рассчитывайте.

Не пустая угроза. Лицо его было в считанных сантиметрах от моего. Я смотрела прямо в пылающие праведным гневом голубые глаза: Фрэнк был готов взорваться от злости, и каждое слово, которое он произносил в мой адрес — или же в адрес Лекси (думаю, он не видел между нами большой разницы), — било наотмашь. Лекси преломляла реальность вокруг себя, подобно тому, как линза преломляет солнечный луч. Она вплетала ее во множестве мерцающих слоев, и было невозможно сказать, на какой конкретно устремлен ваш взгляд, и чем дольше вы смотрели, тем сильнее у вас кружилась голова.

— Я докопаюсь до правды, — заявил Фрэнк. — Не знаю, сколько у меня уйдет времени, но обещаю вам: тот, на чьей совести преступление, не останется безнаказанным. И если вы не вытащите голову из собственной задницы, если откажетесь уразуметь, как это важно, если вы и дальше намерены играть со мной в ваши дурацкие игры, то составите ему компанию. Вы меня поняли?

— Да пошел ты! — взорвалась я и, словно барьером, отгородилась от него согнутой в локте рукой.

Лишь в следующее мгновение я осознала, что пальцы мои сжаты в кулак и что меня, как и моего собеседника, душит злость.

— Так кто же, мисс Мэдисон, все-таки ударил вас ножом? Вы готовы посмотреть мне в глаза и сказать, что не знаете? Давайте проверим. Скажите мне, что вы не знаете. Ну давайте же!

— Я не обязана ничего доказывать. Я уже сказала, что помню, как бежала, что на моих руках была кровь, а как вы поступите дальше, меня не касается, это уже ваше дело. Главное — оставьте меня в покое.

Я развалилась на стуле, засунула руки в карманы и демонстративно уставилась в стену.

Даже сидя к Фрэнку вполоборота, я по-прежнему ощущала на себе его взгляд, его учащенное дыхание.

— Ну хорошо, — произнес он наконец и постепенно отстранился от стола. — Пока поставим точку. Повторяю, пока.

И вышел вон.

Вернулся он примерно через час. Я перестала следить за временем. Вместо этого я собрала осколки шариковой ручки и аккуратно разложила на краю стола — получился своего рода орнамент.

— Что ж, — произнес Фрэнк, когда наконец решил вновь проведать мою персону. — Ты была права. Кайф еще тот.

— Поэзия в движении, — ответила я. — Ну и каков результат?

Фрэнк пожал плечами:

— Они здорово перетрухнули, но раскалываться пока не намерены. Еще пара часов в том же духе, и кто-то не выдержит и запоет. Это мое предположение. Очевидно одно — Дэниел явно встревожен. Нет, конечно, манеры его остаются при нем, но он только и делал, что спрашивал меня, сколько еще времени ждать. Думаю, тебе неплохо бы потусоваться с остальными тремя до того, как я его отпущу. Можешь заняться ими прямо сейчас.

— Спасибо. Фрэнк, — поблагодарила я, причем от души. — Спасибо.

— Постараюсь задержать его как можно дольше, хотя ничего не гарантирую.

Фрэнк снял с крючка на двери мое пальто и подал мне его.

— Пойми, Кэсси, у меня и в мыслях нет водить тебя за нос. Я играю лишь в честные игры. Надеюсь, ты тоже.

Остальные ждали в вестибюле. Вид у них был незавидный — все трое какие-то понурые, под глазами мешки. Раф сидел у окна, подергивая коленкой. Джастин сгорбился на стуле, словно чем-то обиженный аист. Лишь Эбби сидела с почти безмятежным видом — спина прямая, руки сложены на коленях.

— Благодарю, что приехали, — бодро произнес Фрэнк. — Вы все до единого нам здорово помогли. Ваш приятель Дэниел еще занят, должен нам кое-что рассказать до конца. Кстати, велел передать, чтобы вы его не ждали. Он догонит вас по дороге.

Джастин тотчас вскочил со стула, словно его только что разбудили.

— Но почему?.. — начал было он, но Эбби не дала ему договорить, цепко схватив за руку.

— Спасибо вам, детектив. Звоните, если что-то понадобится.

— Всенепременно, — ответил Фрэнк и подмигнул.

Он велел выпустить нас и даже придержал дверь, а чтобы никто не вздумал возражать, протянул на прощание руку.

— До скорого, — сказал он каждому.

— Ты зачем это сделала? — потребовал ответа Джастин, как только дверь за нами закрылась. — Я не хочу уезжать без Дэниела.

— Заткнись! — рявкнула Эбби. — Давай вперед. И не вздумай оборачиваться. Мэки наверняка наблюдает за нами.

Мы сели в машину. Никто не проронил ни слова.

— Итак, — произнес наконец Раф, нарушая молчание, от которого у меня уже свело зубы. — О чем вы разговаривали с ним на этот раз?

От меня не скрылось, как он весь напрягся, прежде чем обернуться ко мне.

— Не заводись, — осадила его Эбби.

— Но почему Дэниел? — не унимался Джастин. Он вел машину как какая-нибудь выжившая из ума старушенция: то летел сломя голову — оставалось лишь молить Господа, чтобы нас не остановил патрульный, — то тащился на черепашьей скорости. Голос звучал так, будто он вот-вот расплачется. — Что им нужно? Вдруг его арестовали?

— Нет, — твердо успокоила его Эбби. Разумеется, точно знать она никак не могла, однако плечи Джастина поникли еще больше. — С ним все в порядке. Можешь не волноваться.

— С ним всегда все в порядке, — произнес Раф, обращаясь к окну.

— Он знал, что рано или поздно так и будет, — заявила Эбби. — Единственное, чего он не знал, к кому конкретно прицепятся в полиции. Он предполагал, что скорее всего к Лекси, или Джастину, или к обоим сразу, но был уверен, что нас постараются расколоть.

— Ко мне? Почему именно ко мне? — Казалось, с Джастином вот-вот случится истерика.

— Ради всего святого, Джастин, угомонись! — огрызнулся Раф.

— Да успокойтесь вы, — прикрикнула Эбби, — а не то нас сейчас остановят! Просто нас решили на всякий случай хорошенько встряхнуть в надежде на то, что мы что-нибудь расскажем.

— Но почему они считают?..

— Кому сказано, немедленно прекрати! Потому что именно этого они и добиваются: чтобы мы ломали головы над тем, зачем им все это понадобилось. Они хотят, чтобы мы психанули и все выложили. Не надо играть им на руку.

— Если мы позволим легавым перехитрить нас, — заявил Раф, — нас тотчас упекут за решетку. Что ж, в таком случае нам там и место. Но клянусь, мы не такие тупые, как…

— Прекратите! — заорала я и со всей силы стукнула кулаком по спинке переднего сиденья. Джастин ахнул и с испугу так крутанул руль, что мы едва не слетели с дороги. — Довольно, кому говорят, тут вам не соревнования! Речь идет о моей жизни, так что никакая это не игра. Господи, как я вас всех ненавижу!

В довершение спектакля я закатила истерику со слезами. Я не плакала вот уже несколько месяцев, не проронила и слезинки, когда рассталась с Робом. И вот сейчас я ревела, но не по своей загубленной карьере в убойном отделе, не по провалившейся операции «Весталка». Прижав рукав джемпера ко рту, я лила горькие слезы, оплакивая Лекси во всех ее ипостасях. Оплакивала младенца, которому не суждено было появиться на свет; Эбби, танцующую на залитой лунным светом лужайке; Дэниела, любующегося ею; пальцы Рафа, пробегающие по клавишам рояля; Джастина, целующего меня в лоб. Оплакивала все то, что я сделала ради них и что еще намеревалась сделать, и еще целый миллион других вещей, даже бешеную скорость машины, которая везла нас.

Спустя какое-то время Эбби полезла в бардачок и передала мне упаковку бумажных салфеток. Окно рядом с ней было открыто, в него, словно играя верхушками деревьев, с ревом врывался ветер, и все вокруг поражало такой умиротворенностью, что я все плакала и плакала.

Глава 23

Как только Джастин завел машину в гараж, я тотчас выпрыгнула вон и помчалась к дому — только пятки сверкали. Никто даже не окликнул меня. Я засунула ключ в замок, оставила дверь качаться на петлях и, громко топая по ступеням, бросилась в свою комнату.

Мне показалось, минула целая вечность, когда я наконец услышала, как другие тоже вошли в дом — дверь закрылась, шаги и приглушенные голоса, сначала в холле, затем в гостиной, — хотя на самом деле не прошло и минуты. Я проследила по часам. По моим прикидкам, им следовало дать минут десять. Если меньше, у них не будет времени сравнить допросы, а это был их первый шанс за весь день, и по-настоящему запаниковать. Если дать больше — глядишь, Эбби соберется с духом и начнет строить остальных.

В течение этих десяти минут я прислушивалась к доносившимся снизу голосам — приглушенным, но с явственными истеричными нотками — и наконец решилась. В окно моей спальни лился яркий полуденный свет, заполняя собой все пространство комнаты. Я ощущала себя легкой как перышко, повисшее в янтаре, и каждое мое движение было четким, ритмичным и размеренным, словно некий ритуал, к которому я готовилась с рождения.

Казалось, руки мои жили какой-то собственной жизнью, разглаживая пояс, надевая его на талию, заталкивая торчащий край в джинсы, засовывая на место пистолет, причем с поразительной точностью движений и спокойствием. Когда-то, в прошлой жизни, я уже думала про этот день — в моей квартирке, когда я только-только примерила на себя вещи Лекси. Тогда ее юбки и кофты показалась мне сродни броне или каким-то церемониальным одеждам. Мне почему-то даже захотелось расхохотаться в голос — от счастья.

Когда десять минут наконец истекли, я закрыла за собой дверь, оставив пустой милую крошечную спальню, полную света и аромата ландышей, и прислушалась. Голоса в гостиной постепенно стихли, воцарилась тишина. В ванной я умылась, аккуратно вытерлась, после чего разгладила мое полотенце, висевшее между полотенцами Дэниела и Эбби. В зеркале отражение моего собственного лица показалось чужим — бледное, с огромными глазами. Оно смотрело на меня и как будто хотело что-то сказать, от чего-то предостеречь. Я одернула джемпер и, убедившись, что кобура под ним не заметна, спустилась вниз.

Они по-прежнему были в гостиной, все трое. На какое-то мгновение я застыла в дверном проеме, наблюдая за ними. Раф растянулся на диване и забавлялся тем, что перебрасывал из руки в руку колоду карт. Эбби свернулась калачиком на стуле и, закусив нижнюю губу, склонилась над куклой. Она пыталась шить, но каждый стежок давался ей как минимум с третьей попытки. Джастин сидел в кресле с книгой. По какой-то причине именно он едва не разбил мне сердце: эти узкие нахохленные плечи, заштопанный рукав свитера, длинные кисти на запястьях, тонких и слабых как у ребенка. На кофейном столике скопище стаканов и бутылок — водка, тоник, апельсиновый сок. Что-то разлилось лужами по столу, когда они наполняли стаканы, однако никто даже не удосужился вытереть. На полу легким кружевом лежали побеги плюща — вернее, просочившиеся сквозь солнечные лучи тени.

Все трое тотчас дружно подняли головы и посмотрели в мою сторону — посмотрели настороженно, как в тот первый день, когда я только пришла сюда.

— Ну как ты? — спросила Эбби.

Я пожала плечами.

— Наливай себе, если хочешь, — предложил Раф и мотнул головой в сторону стола. — Но если тебе нужна не водка, а что-то другое, придется самой сходить в кухню.

— Я, кажется, начала кое-что припоминать, — сказала я. Рядом с моими ногами пролегла длинная полоса солнечного света, и новый слой лака играл и переливался словно поверхность моря. Я не сводила с нее глаз. — Из той ночи. Врачи говорили, такое бывает.

Хлопок карточной колоды.

— Мы знаем, — произнес Раф.

— Нам разрешили посмотреть, — негромко добавила Эбби, — когда ты разговаривала с Мэки.

Я резко вскинула голову и, открыв рот, в упор посмотрела на них.

— Боже мой! — воскликнула я, выдержав небольшую паузу. — Вы собирались мне это сказать? Или хотели скрыть?

— Мы говорим тебе сейчас.

— Пошли вы знаете куда! — сказала я, и по моему голосу можно было подумать, что я вот-вот опять разревусь. — Все четверо. Неужели я, по-вашему, такая дура? Мэки давил на меня как последний гад, но я все равно держала язык за зубами, потому что не хотела впутывать вас в неприятности. Вы же намеревались до конца ваших дней держать меня за идиотку, потому что вам всем известно…

Я не договорила. Зажала себе рот тыльной стороной запястья.

— Ты держала язык за зубами, — тихо, но внятно произнесла Эбби.

— А зря, — сказала я своему запястью. — Следовало рассказать ему все, что я помню, а вы потом разбирайтесь как хотите.

— А что еще ты помнишь? — поинтересовалась Эбби.

Казалось, сердце вот-вот выскочит у меня из груди. Если я сейчас допущу ошибку, гореть мне в аду ярким пламенем. Тогда каждое мгновение последних трех недель окажется напрасным — и мое вторжение в жизнь этой четверки, и те страдания, что я причинила Сэму, и поставленная под удар собственная карьера. Все пойдет псу под хвост. Я была готова поставить на кон все имевшиеся у меня козыри, совершенно не представляя, насколько хороши мои карты. В то мгновение я подумала про Лекси: именно так она прожила всю свою недолгую жизнь — вслепую. И чего ей это, в конце концов, стоило.

— Куртку, — ответила я. — И записку в кармане куртки.

На секунду я испугалась, что все запорола. А потом они все повернулись в мою сторону. Лица их ничего не выражали, как будто сказанное мною не имело для них никакого смысла. Я уже начала судорожно соображать, как выкрутиться из дурацкого положения (коматозный бред? вызванная морфином галлюцинация?), когда Джастин еле слышно прошептал:

— О Боже!..

«Обычно ты не 6paлa с собой сигареты, когда шла прогуляться», — заметил как-то раз Дэниел. Я была так сосредоточена на том, чтобы как-то загладить ляп, что у меня ушло несколько дней на то, чтобы понять: я сожгла записку Неда. Если у Лекси не было при себе зажигалки — ведь вряд ли она глотала записки, это был бы уже перебор, — следовательно, она не могла быстро их уничтожить. Возможно, пока шла домой, она рвала их на мелкие клочки и раскидывала по кустам, как те хлебные крошки в сказке про Гензеля и Гретель. Не исключено также, что она вообще не хотела оставлять никаких следов и потому клала их в карман, чтобы сжечь или смыть в унитаз, когда придет домой.

Лекси была крайне осмотрительна и умела хранить свои тайны. Предполагаю, что она могла допустить лишь одну ошибку. Однажды она торопилась в темноте домой под проливным дождем — а дождь просто не мог не идти в тот вечер, — думая лишь о том, как сбежать ради будущего ребенка, вокруг которого теперь вращались все ее помыслы. Лекси сунула записку в карман, забыв о том, что куртка, в которой она вышла на прогулку, не ее. Ее выдало то, что она намеревалась предать: их близость, то, как они привыкли делиться всем, что было у каждого.

— Ну что ж, — произнес Раф и, вопросительно выгнув бровь, потянулся за очками. И пусть он силился придать себе этакий боже-как-я-устал-от-этой-жизни вид, ноздри его раздувались. — Красивая работа, мой друг Джастин.

— Что? Что ты подразумеваешь под словами «красивая работа»? Она и без того знала…

— Заткнитесь! — оборвала их Эбби.

На лице ее не было ни кровинки, лишь веснушки еще явственнее выступили на бледной коже.

Раф пропустил реплику мимо ушей.

— Если тогда не знала, то знает сейчас.

— Но при чем тут я?! Почему вы всю вину вечно валите на одного меня?

Джастин был близок к тому, чтобы расколоться. Раф демонстративно уставился в потолок.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы я жаловался? Что касается меня, я считаю, что на всем этом давно пора поставить жирную точку.

— Предлагаю дождаться Дэниела, вот тогда и поговорим, — заявила Эбби.

Раф расхохотался.

— Эбби, я, конечно, тебя обожаю, — произнес он, — но порой меня одолевают сомнения в твоей способности соображать. Давно пора бы знать, что, когда Дэниел вернется, никаких разговоров не будет вообще.

— Но ведь дело касается всех нас. Как можно обсуждать такие вещи, когда кого-то с нами нет.

— Чушь собачья! — заявила я — вернее, почти заорала. — Как такую чушь можно вообще слушать? Если это касается всех нас, всех пятерых, тогда почему вы мне ничего не сказали еще несколько недель назад? Если вы можете говорить об этом за моей спиной, то уж, видит Бог, можете сделать то же самое за спиной Дэниела.

— О Боже! — в очередной раз прошептал Джастин и так и остался сидеть открыв рот.

В сумочке Эбби затрезвонил мобильник. Я ждала этого звонка всю дорогу, пока мы ехали домой, все те десять минут, пока сидела в своей комнате. Фрэнк отпустил Дэниела.

— Не трогай! — крикнула я, и рука Эбби застыла в воздухе. — Это Дэниел, к тому же я и без того знаю, что он скажет. Он велит вам ничего мне не говорить. Повторяю, у меня вот где сидит то, что вы обращаетесь со мной как с умственно отсталой. Если кто-то из нас и имеет право знать, что, собственно, произошло здесь, так именно я. Только попробуй ответить на его звонок, и обещаю: я разнесу к чертовой матери твой гребаный мобильник.

И это была не пустая угроза.

Воскресенье, время послеобеденное, транспортный поток течет в Дублин, а не из него, так что если Дэвид поднажмет на газ — а именно так он и поступит, — и при этом его не остановит полиция, он будет здесь менее чем через полчаса. Дорога каждая секунда.

Раф рассмеялся коротким резким смешком.

— Вот это я понимаю, — произнес он и приветственно поднял стакан — мол, так держать!

Эбби уставилась на меня. Рука ее застыла в воздухе, не проделав и полпути до сумки.

— Если вы не объясните мне, что здесь происходит, — заявила я, — я сию минуту звоню легавым и рассказываю им все, что помню. Я не шучу.

— Боже, — прошептал Джастин, — Эбби…

Телефон дал отбой.

— Эбби! — Я перевела дыхание. — Как я могу оставаться здесь, с вами, если вы чего-то недоговариваете, если что-то скрываете от меня? Я не могу… так не может продолжаться дальше. Либо мы все заодно, либо нет.

Зазвонил телефон Джастина.

— Если не хотите, можете даже не говорить, кто конкретно это сделал… — Я была готова поклясться, что Фрэнк на том конце линии бьется головой об стену, но мне было глубоко на это наплевать. Пусть себе. — Я просто хочу знать, что случилось. Мне надоело, что все вокруг что-то знают. Все, кроме меня. Я устала и больше так не могу. Прошу вас.

— Она имеет полное право знать, — произнес Раф. — Кстати, мне давно уже надоело, что вся моя жизнь строится по принципу: «Так сказал Дэниел». Сколько можно, не пора ли сменить пластинку?

Телефон Джастина смолк.

— Мы должны позвонить ему, — произнес его владелец, наполовину встав с кресла. — Как вы считаете? Вдруг его арестовали и требуется внести залог. Или что-то в этом роде, а?

— Никто его не арестовывал, — машинально возразила Эбби. Она опустилась на диван, провела ладонями по лицу и глубоко вздохнула. — Сколько можно вам говорить: для того чтобы кого-то арестовали, нужны улики. Так что с ним все в порядке. А ты, Лекси, садись.

Я не тронулась с места.

— Господи, кому сказано, сядь! — Это уже Раф, с отчаянием в голосе. — Я сейчас поведаю тебе всю патетическую сагу, независимо оттого, нравится это кому-то из присутствующих или нет, тем более что ты своим ерзаньем начинаешь действовать мне на нервы. А ты, Эбби, успокойся. Нам следовало рассказать тебе еще несколько недель назад.

Я постояла еще пару секунд, потом подошла к своему любимому стулу у камина.

— Вот так-то лучше, — произнес Раф и одарил меня веселой ухмылкой. В его лице читалось что-то похожее на вызов, да и вообще он выглядел гораздо счастливее, чем все эти предыдущие недели. — Лучше выпей чего-нибудь.

— Не хочу.

Раф свесил ноги с дивана, от души плеснул в стакан водки, добавил апельсинового сока и протянул мне.

— Думается, нам всем здесь не помешает выпить.

Он широким жестом наполнил стаканы, хотя ни Эбби, ни Джастин не выразили по этому поводу особого восторга. Затем приподнял свой, словно собрался произнести тост.

— За чистосердечное признание!

— Ну ладно, — едва слышно сказала Эбби. — Если уж так настаиваешь. В любом случае к тому шло, так что какая в принципе разница.

Джастин открыл рот, снова закрыл и прикусил губу.

Эбби пригладила ладонями волосы.

— С чего лучше начать? Я хочу сказать: ведь мы же не знаем, что, собственно, ты помнишь.

— Отдельные куски, — ответила я, — которые плохо складываются в картинку. Так что давайте с самого начала.

Адреналин успел испариться из моей крови. Внезапно — сама не знаю почему — меня охватило подозрительное спокойствие. Впрочем, это был последний день моего пребывания в Уайтторн-Хаусе. Я ощущала дом каждой клеткой кожи, каждый его квадратный сантиметр, пылающий в лучах солнца, все его пылинки, воспоминания, которыми он жил, и, затаив дыхание, ждала, что сейчас услышу. Казалось, кроме нас, в целом мире больше никого нет.

— Ты собиралась на прогулку, — буркнул Раф и вновь завалился на диван. — Примерно в четверть двенадцатого. И тут мы с Эбби обнаружили, что нам нечего курить. Согласись, довольно странно, что порой такие мелочи бывают так важны. Не будь у нас привычки смолить, ничего бы не произошло. Почему-то когда рассуждают о вреде табака, о таких вещах забывают.

— Ты сказала, что купишь нам курево во время прогулки, — добавила Эбби, пристально глядя на меня. — Но ты обычно отсутствовала не меньше часа, поэтому я решила, что лучше сама сбегаю на заправку. Небо хмурилось, было похоже, что вот-вот хлынет дождь, так что я накинула куртку, то есть подумала, что она тебе не нужна, потому что ты уже надевала плащ. Я сунула бумажник в карман и…

Она недоговорила и пожала плечами — жест, который мог означать что угодно. Я не проронила ни звука. По возможности никаких подсказок, никаких наводящих вопросов. Конец истории они должны были поведать мне сами.

— И вытянула оттуда клочок бумаги, — закончил за нее Раф, не вынимая изо рта сигареты. — «Что это?» — спросила она, но поначалу никто не обратил внимания. Мы с ребятами были в кухне — Дэниел, Джастин и я, — мыли посуду и спорили о чем-то своем.

— О Стивенсоне, — негромко и как-то печально уточнил Джастин. — Помнишь? Дэниел грузил нас про Джекила и Хайда, что-то такое про разум и инстинкт. А ты, Лекси, была в дурашливом настроении. Ты еще сказала тогда, мол, сколько можно рассуждать на философские темы, тем более, по твоему мнению, что Джекил, что Хайд в постели были полный отстой. Раф сказал тогда, что у такой похотливой телки, как ты, один секс на уме, и мы расхохотались…

— А Эбби сказала, уже громче: «Лекси, какого черта», — продолжил Раф, — и мы все тогда перестали шутить и обернулись. Она держала мятый клочок бумаги с таким видом, будто ей только что залепили пощечину. Я ни разу не видел ее такой, ни разу.

— Эту часть я помню, — сказала я. Казалось, кисти моих рук расплавились и прилипли к подлокотникам кресла под действием некоего жуткого жара. — А потом все снова смазано.

— На твое счастье, — отозвался Раф, — мы можем кое-что для тебя прояснить. Думаю, то, что последовало, врезалось в память каждого из нас по гроб жизни. «Отдай сейчас же!» — сказала ты и попыталась выхватить бумажку из рук Эбби, но та отскочила назад и быстро передала ее Дэниелу.

— Кажется, в этот самый момент, — подал голос Джастин, — до нас стало доходить, что происходит нечто серьезное. Я уже было собрался открыть рот, чтобы сморозить какую-нибудь глупость про любовное послание — просто так, чтобы поддразнить тебя, но ты… Ты кинулась на Дэниела и попыталась вырвать бумажку у него из рук. Он машинально выставил руку вперед, чтобы тебя остановить, но ты в буквальном смысле налетела на него с кулаками — лишь бы только заполучить листок. И ты не проронила ни звука. Это больше всего испугало меня — твое молчание. Мне казалось, что когда люди дерутся, они должны кричать, орать, поносить друг друга. Но эта тишина… Ваша молчаливая схватка и звук текущей из крана воды.

— Эбби поймала твою руку, — повел рассказ дальше Раф, — ты вырвалась и вновь принялась махать кулаками. Я, честно, подумал, что ты сейчас набросишься на нее. Мы с Джастином стояли открыв рот, словно два придурка, пытаясь понять, что стряслось, — ведь еще минуту назад мы рассуждали, каков в постели Джекил. Как только ты оставила Дэниела в покое, он передал бумагу мне. Тем временем он сумел схватить тебя из-за спины за запястья, а мне сказал: «Прочти вслух!»

— Лично я испугался, — негромко заметил Джастин. — Ты дергалась как сумасшедшая, пытаясь вырваться от Дэниела, но он сжал твои руки мертвой хваткой… Ты пыталась укусить его выше локтя. Я думал, если это твой листок, его следует отдать тебе, но все случилось так неожиданно, что я даже не успел ничего сказать.

Ничего удивительного, подумала я. Здесь собрались далеко не самые решительные представители сильного пола; их основное оружие — мысли и слова, и в тот раз обстоятельства вынудили их нырнуть словно в омут в совершенно чуждую для них среду. Что, однако, удивило меня — отчего в глубинах моего мозга тотчас замигали сигнальные лампочки, — так это та легкость, та быстрота, с какой в драку ввязался Дэниел.

— Ну я и прочел, — продолжал Раф, — Вслух, чтобы все слышали. Привет, Лекси, я все обмозговал и ОК — предлагаю двести кило. Думаю мы на них сойдемся. Свистни мне, ведь в наших общих интересах поскорее завершить дельце. С приветом, Нед.

— Готов поспорить, — негромко, но с горечью в голосе произнес Джастин в наступившей тишине, — что ты это помнишь.

— Орфографических ошибок там было море, — добавил Раф, не выпуская изо рта сигарету. — И никаких запятых, как у четырнадцатилетнего школьника. Господи, ну что за идиот. Скажу честно, я был о тебе лучшего мнения. Это надо же так низко пасть, чтобы связаться с таким убожеством.

— Это правда? — спросила Эбби. Она смотрела на меня в упор, и в глазах ее застыл вопрос. Зато руки, казалось, окаменели, сложенные на коленях. — Если бы ничего не случилось, скажи, ты бы продала свою долю Неду?

Ничто не мешало мне сказать «да» — произнести вслух то, что замыслила Лекси по отношению к ним, по отношению ко всему тому, что было для них свято и дорого. Наверное, это причинило бы им куда меньше боли, нежели осознание: все, что они сделали, они сделали зря. Впрочем, трудно что-то утверждать наверняка. Доподлинно я знаю лишь одно: в последний раз, когда у меня был выбор, более того, когда это уже почти ничего не значило, я солгала. Солгала из самых лучших побуждений.

— Нет, — ответила я. — Я всего лишь хотела убедиться, что это возможно. Просто у меня начали сдавать нервы. Мне казалось, будто я угодила в западню, и я испугалась. У меня и в мыслях не было бежать. Я хотела знать, что при желании могу это сделать, если вдруг очень захочу.

— В западню, — повторил Джастин и обиженно качнул головой. — Вместе с нами.

По глазам Эбби было видно, что она поняла: дело в ребенке.

— Ты намеревалась остаться.

— О Боже, ну конечно же, я хотела остаться, — сказала я.

До сих пор не знаю, и никогда не узнаю, что это было — ложь или правда.

— Да, Эбби, именно так, — добавила я.

Спустя пару секунд она кивнула, едва заметно.

— Я вам говорил, — сказал Раф, запрокидывая назад голову и выпуская в потолок дым. — Долбаный Дэниел. Он до прошлой недели вел себя как последний параноик. Я сказал ему, что говорил с тобой и у тебя нет ни малейших намерений куда-то уходить, но можно подумать, он привык кого-то слушать!

Эбби никак не отреагировала на его слова. Казалось, она даже не дышит.

— А теперь что? — спросила она у меня. — Что теперь?

На какое-то мгновение я утратила нить разговора и потому решила, что она спрашивает меня, хочу ли я остаться.

— Ты о чем? — уточнила я.

— О том, — ответил вместо Эбби Раф, сухо и невозмутимо, — что, когда этот наш разговор закончится, что ты сделаешь? Позвонишь Мэки, или О'Нилу, или кому-то из местных легавых и сдашь нас? Заложишь? Выдашь с потрохами? Ну или как там говорят в подобных случаях?

Если вы думаете, что меня тотчас начали одолевать угрызения совести, что от спрятанного под одеждой микрофона в разные стороны, прожигая мне кожу, разлетелись раскаленные иголки, спешу вас разочаровать. Я ощутила безграничную печаль. Она словно морской прилив накатила на меня гигантской волной.

— Я никому ничего не скажу, — ответила я. Спорим, на том конце провода Фрэнк одобрительно кивнул головой. — Я не собираюсь сажать вас за решетку. Независимо от того, что случилось.

— Ну что ж, — тихо произнесла Эбби, скорее себе самой. Она откинулась на спинку и рассеянным движением расправила юбку. — Выходит…

— Выходит, все оказалось гораздо проще, чем мы себе представляли, — закончил ее мысль Раф, сделав долгую затяжку. — Впрочем, чему удивляться?..

— И что потом? — спросила я. — После записки? Что произошло?

Они тотчас напряглись, не решаясь посмотреть друг другу в глаза. Я попыталась обнаружить даже мельчайшие различия в выражении их лиц и не нашла. Никаких признаков того, что наш разговор задел кого-то из них сильнее, чем остальных. Что кто-то хитрит, пытается что-то скрыть либо мучается раскаянием. Ничего подобного.

— Потом… — произнесла, собравшись с духом, Эбби. — Лекс, вряд ли ты отдавала себе отчет в том, какие это могло иметь последствия, ну, если бы ты продала свою долю Неду. Ты не всегда… скажем так, до конца обдумываешь свои действия.

Раф многозначительно фыркнул.

— Это еще мягко сказано. Боже мой, Лекси, скажи честно, ты хоть раз подумала, во что ввязываешься? Ты продаешь свою долю, покупаешь где-нибудь милую квартирку, и делу конец? У тебя есть свое уютное гнездышко. Как ты собиралась смотреть нам в глаза, приходя каждое утро в колледж? Думала, мы будем готовы тебя облобызать, а заодно угостим бутербродами? Да мы бы даже не посмотрели в твою сторону, не удостоили ни единым словом. Потому что с такими, как говорится, на одном поле…

— Нед не оставил бы нас в покое, — продолжила Эбби. — Он только бы и делал, что пытался уломать нас, чтобы мы продали свои доли какой-нибудь строительной фирме, а та в свою очередь сделала из дома модный жилой комплекс или гольф-клуб или что еще там было у них на уме. Ему ничто не мешало поселиться здесь, жить рядом с нами под одной крышей, и мы были бы бессильны что-либо сделать. Рано или поздно у нас иссякли бы силы и мы прекратили бы сопротивляться. Мы бы потеряли этот дом. Наш дом.

Можете смеяться, но мне показалось, будто дом шевельнулся. По стенам как будто пробежала легкая дрожь, где-то чуть слышно скрипнули половицы, а с лестницы потянуло сквозняком.

— Мы подняли жуткий крик, — негромко продолжил Джастин, — дружно разорались в один голос. Я даже не помню толком, что говорил. Ты вырвалась от Дэниела. Раф тебя схватил, ты ему врезала. Между прочим, не слабо заехала кулаком в живот.

— Это была настоящая потасовка, — добавил Раф. — Можно называть как угодно, но мы дубасили друг дружку с остервенением футбольных фанатов. Еще секунд тридцать, и мы катались бы по полу кухни и, в конце концов, ото всех осталось бы разве что мокрое место. С той единственной разницей, что прежде, чем до этого дошло…

— С той единственной разницей, — сказала Эбби, словно отрезала, — что до этого у нас никогда не доходит.

И немигающим взглядом посмотрела Рафу в глаза. Спустя мгновение тот пожал плечами, вновь откинулся на диван и небрежно развалился, нервно болтая ногой.

— Это мог быть любой из нас, — сказала Эбби то ли мне, то ли Рафу. Трудно сказать. Меня насторожило другое — какой страстью звенел ее голос. — Мы были вне себя от злости — такой разъяренной я не была ни разу за всю свою жизнь. Остальное — дело случая. Просто так произошло, и все. Любой из нас был готов убить тебя. И ты не можешь нас винить.

И вновь странное шевеление, где-то на периферии сознания, словно кто-то юркнул через лестничную площадку, словно что-то едва слышно пропели печные трубы.

— А я и не виню, — отозвалась я, а про себя — не иначе потому, что в детстве начиналась ужастиков, — подумала: наверное, сама Лекси попросила меня это сделать: сказать им, что все в порядке. — У вас были причины разозлиться на меня. Даже потом вы имели полное право прогнать меня отсюда.

— Мы обсуждали такую возможность, — ответила Эбби. Раф изумленно выгнул бровь. — Я и Дэниел. Можем ли мы все пятеро по-прежнему жить вместе, после того как… Но ведь это была ты. И что бы там ни случилось, это по-прежнему ты.

— А потом, — еле слышно подал голос Джастин, — я помню лишь, как хлопнула задняя дверь, а посреди комнаты остался лежать нож. А на нем кровь. Я не верил собственным глазам. Я отказывался поверить, что такое могло случиться.

— И вы позволили мне просто так уйти? — спросила я, глядя в ладони. — Вы даже не попытались выяснить, как там…

— Ну что ты, Лекс! — перебила меня Эбби и подалась вперед, пытаясь перехватить мой взгляд. — Нет, конечно. Разумеется, мы переживали. Примерно через минуту до нас дошло, что, собственно, случилось, но как только мы поняли, как тотчас… Ну, не мы все, а в первую очередь Дэниел, потому что остальные были парализованы ужасом. К тому времени когда я стряхнула с себя оцепенение, он уже взял фонарик. Нам с Рафом он велел оставаться дома — на случай если ты вернешься, — сжечь записку, вскипятить воду, приготовить обеззараживающее средство и бинты.

— Все это могло понадобиться, — добавил Раф, закуривая очередную сигарету, — но лишь в том случае, если бы мы принимали роды, как в фильме «Унесенные ветром».

Господи, как он это представлял себе? Хирургическая операция в домашних условиях, на кухонном столе, иглой для вышивания, взятой из корзинки для рукоделия Эбби.

— Они с Джастином отправились тебя искать. Тотчас же.

Что ж, мудрое решение. Дэниел знал, что может доверять Эбби, если хочет сохранить секрет. Если кто-то из четверки и проболтается, то только Раф или Джастин. Вот он и разделил эту парочку, поместил каждого под надзор, придумал каждому занятие, и все в считанные секунды. Черт, вот бы такого гения нам в полицейскую академию!

— Ну я бы не сказал, что мы действовали так уж быстро. — возразил Джастин. — Минут пять, если не все десять, мы стояли в ступоре, это я точно помню. Чего я не помню, так это что за то время произошло. Как будто мне стерло память. В общем, к тому моменту когда мы с Джастином дошли до задней калитки, тебя и след простыл. Мы не знали, куда ты отправилась — то ли в деревню, просить помощи, то ли рухнула и лежишь где-нибудь без сознания, или же…

— Я бежала, — тихо сказала я. — Я помню, что бежала. Я даже не сразу заметила, что истекаю кровью.

Джастина передернуло.

— Вряд ли кровотечение открылось сразу, — негромко добавила Эбби, — потому что на полу крови не было и на плитах дворика — тоже.

Значит, они проверили. Интересно когда, и чья это была мысль — Дэниела или Эбби?

— И еще, — вставил слово Джастин. — Мы не знали, насколько все серьезно. Ты ушла так быстро, что мы не успели… Мы подумали — я хочу сказать, я подумал, что если ты ушла так быстро, то вряд ли это что-то серьезное, скорее легкая царапина… Откуда нам было знать?..

— Ха! — подал голос Раф и потянулся за пепельницей. — Мы не знали. Могли разве что предполагать. Я так и сказал Дэниелу, но он лишь одарил меня взглядом, который мог означать что угодно… Вот мы и… Боже! Мы отправились на поиски. Дэниел сказал, что в первую очередь мы должны проверить, не бросилась ли ты за помощью в деревню, но там было темно и тихо, лишь кое-где в окнах горел свет. Так что искать тебя там не было смысла. И мы направились назад к дому, но не прямой дорогой, а большими кругами, в надежде, что набредем на тебя где-нибудь на пустынной дороге.

Он посмотрел на стакан, который сжимал в руке.

— По крайней мере мне кажется, что именно этим мы и занимались. Я шагал вслед за Дэниелом по темному лабиринту сельских дорог. Вскоре я потерял способность ориентироваться и понятия не имел, где мы находимся, в какую сторону идем. Мы не решались включить фонарик, боялись позвать тебя — не могу сказать почему, но нам было боязно это сделать… вдруг какой-нибудь фермер обратит на нас внимание или вдруг ты от нас прячешься. В общем, не знаю, что точно. Каждые несколько минут Дэниел зажигал фонарик на пару секунд, прикрыв рукой, водил им туда-сюда и снова выключал. Все остальное время мы передвигались на ощупь вдоль живой изгороди. Было жутко холодно, прямо как зимой. Мы не догадались надеть куртки. Впрочем, Дэниелу это не мешало. Да ты сама знаешь, какой он у нас. Я продрог до костей. Не чувствовал даже пальцы на ногах. А в какой-то момент даже испугался, что обморозился. Так мы и бродили вокруг да около несколько часов…

— Неправда, — возразил Раф. — Уж поверь мне. Мы сидели здесь с пузырьком дезинфектанта и окровавленным ножом, и нам ничего другого не оставалось, как тупо таращиться на часы. Вы отсутствовали всего сорок пять минут, это я тебе точно говорю.

Джастин пожал плечами — мол, тебе виднее.

— Для нас эти скитания тянулись часами. Внезапно Дэниел остановился, и я уткнулся носом прямо ему в спину, как Лорел и Харди в той комедии, и сказал: «Нет, это какой-то абсурд. Так мы ее никогда не найдем». Я спросил у него, что он предлагает, но он не удостоил меня ответом. Просто застыл на месте, глядя в небо, словно ждал, когда на него с небес снизойдет божественное откровение. Небо постепенно начинало затягиваться тучами, но луна все еще светила и мне хорошо был виден его профиль. Спустя какое-то время он произнес — спокойно так и невозмутимо, словно мы с ним вели застольную беседу: «Предположим, что она не пошла бродить в темноте, а направилась в какое-то конкретное место. Наверняка они с Недом где-то встречались. В каком-нибудь укромном местечке, подальше от посторонних глаз, тем более что погода такая изменчивая». Сказал и пустился бегом. Да что там! Бросился со всех ног. Я понятия не имел, что он так быстро бегает. Ты когда-нибудь видела, чтобы он бегал? Лично я такого не припомню.

— Это почему же? Еще как бегал, и причем совсем недавно, когда гнался за тем деревенским олухом с фонариком, — возразил Раф и потушил окурок. — Говорю вам, когда надо, он по части бега даст сто очков вперед любому из нас.

— Я понятия не имел, куда он бежит. Для меня куда важнее было не отстать, ведь я едва поспевал за ним. При одной только мысли, что могу остаться один-одинешенек посреди темноты, я был готов впасть в панику. Нет, конечно, я понимал, что мы с ним всего в нескольких сотнях метров от дома, и все равно было жутко. — Джастин даже поежился. — Казалось, в темноте затаилась опасность, и если я останусь один…

— Можешь не объяснять, — перебила его Эбби. — Обычное явление. Так бывает со всеми.

Не отрывая глаз от стакана, Джастин покачал головой.

— Нет, — возразил он. — Только не в тот вечер.

Он сделал быстрый глоток и поморщился.

— Затем Дэниел включил фонарик и поводил им туда-сюда — так еще на маяке водят лучом прожектора. Я был уверен, что теперь к нам уж точно сбежится народ со всей округи. Внезапно луч высветил сторожку. Я заметил ее всего на пару секунд — и то не всю, а лишь угол разрушенной стены. Потом фонарик снова погас. Что касается Дэниела, то он перепрыгнул через каменную ограду и устремился через поле. Бежать мешала высокая мокрая трава — обвивала щиколотки, путалась между ногами. Все равно что бежать через густую, липкую кашу. — Джастин отодвинул от себя стакан. Вернее, переставил на книжную полку. Оранжевое содержимое расплескалось на чьи-то тетради. — Не дадите мне закурить?

— Ты же не куришь, — напомнил ему Раф. — Ты же у нас паинька.

— Нет, чтобы я продолжил рассказ, — заявил Джастин, — мне нужна долбаная сигарета.

В его голосе слышались истеричные нотки.

— Ладно, Раф, раз ему так хочется, — сказала Эбби и протянула Джастину пачку.

Как только тот ее взял, Эбби поймала его руку и крепко пожала.

Джастин неумело закурил. Зажав сигарету в негнущихся пальцах, поднес ее ко рту, сделал глубокую затяжку и тотчас поперхнулся дымом. Пока он пытался прокашляться, никто не произнес ни слова. Наконец дыхание вернулось и Джастин, не снимая очков, принялся тереть костяшками пальцев глаза.

— Лекси, — обратилась ко мне Эбби, — неужели нам обязательно… ведь самое главное ты уже знаешь. Может, хватит на сегодня?

— Я хочу услышать все до конца, — еле слышно произнесла я.

— И я, — подал голос Раф. — Потому что этой части я ни разу не слышал. А у меня такое предчувствие, что будет интересно. А тебе, Эбби, разве нет? Или ты все и так знаешь?

В ответ та лишь пожала плечами.

— Ну хорошо. — Джастин вновь обрел голос. Глаза его были закрыты, нижняя челюсть словно окаменела, и он с трудом мог вставить между губами сигарету. — Я лишь… дайте мне буквально секунду.

Он сделал еще затяжку и подавил приступ подкатившейся к горлу тошноты.

— Ну вот, — произнес он уже другим голосом. — В общем, мы подошли к сторожке. Лунного света хватило лишь на то, чтобы различить очертания дверного проема и стен. Дэниел включил фонарик, слегка прикрыл рукой и…

Джастин широко открыл глаза, и его взгляд тотчас ускользнул куда-то к окну.

— Ты сидела в углу, прислонившись к стене. Я что-то крикнул — может, позвал по имени, не помню точно, и бросился к тебе. Дэниел схватил меня за руку, причем с такой силой, что сделал больно, и оттащил назад. Он приложил губы прямо мне к уху и прошипел: «Заткнись», а потом добавил: «Не двигайся, оставайся на месте и не шевелись». Он снова схватил меня за руку — у меня потом даже оставались синяки, — как следует дернул, а потом отпустил, подошел к тебе и приложил палец к твоему горлу, вот так, чтобы проверить, есть ли пульс. Потом посветил тебе в лицо фонариком…

Его взгляд был по-прежнему устремлен в окно.

— Казалось, что ты спишь, — произнес он, и печаль в его голосе была похожа на дождь, что тихо, но упорно стучит в окно. — И тогда Дэниел сказан: «Она мертва». Мы все так подумали, Лекси. Мы решили, что ты умерла.

— Наверное, к тому моменту ты была уже в коме, — тихо добавила Эбби. — Нам сказали в полиции, что от холода у тебя замедлилось биение сердца, твое дыхание и все такое прочее. Не будь той ночью так холодно…

— Дэниел выпрямился, — продолжил тем временем Джастин, — и вытер о куртку руку. Не знаю, потому что никакой крови на ней не было. Мне было видно лишь, как он трет о куртку руку, водит ею вверх-вниз по груди. Думаю, он даже не отдавай себе отчета в том, что делает. Я же… я не мог заставить себя посмотреть в твою сторону. Я прислонился к стене, чтобы не упасть — казалось, еще мгновение, и я рухну в обморок, — но Дэниел приказал: «Ничего не трогай. Засунь руки в карманы. Задержи дыхание и сосчитай до десяти». Я понятия не имел, зачем все это нужно, ни в чем не видел смысла, однако поступил так, как он велел.

— Как мы всегда поступаем, — негромко прокомментирован Раф.

Эбби одарила его выразительным взглядом.

— Примерно спустя минуту Дэниел сказан: «Если она, как обычно, отправилась на прогулку, то при ней должны быть ключи, кошелек и фонарик. Один из нас должен вернуться домой и принести их, другой останется здесь. Вряд ли кто-то здесь объявится, но мы можем лишь догадываться, какая у нее была договоренность с Недом, и если кто-то пройдет мимо, мы должны об этом знать. Лично ты что бы предпочел?»

Джастин потянулся было ко мне, однако тотчас отдернул руку.

— Я сказал ему, что остаться никак не могу. Ты уж меня прости, Лекси. Честное слово, прошу тебя, прости. Мне не следовало… Я хочу сказать, ведь это была ты… все еще ты, даже если ты была… но я не смог. Я… меня колотила дрожь. Наверное, я попытался что-то ему сказать, но на самом деле нес какую-то бессмыслицу. Наконец он сказал, мне почему-то почудилось, что он даже не расстроен, скорее сгорал от нетерпения, в общем, он сказал: «Ради Бога, заткнись же ты наконец. Я останусь. Беги домой как можно быстрее и принеси сюда ее ключи, кошелек и фонарик. И скажи остальным, что случилось. Им наверняка захочется вернуться вместе с тобой, но ты им не позволяй. Можешь как угодно помешать им. Не хватало, чтобы сюда нагрянула целая компания и наследила вокруг. Да и вообще им незачем это видеть, чтобы потом не мучили кошмары. А ты мигом возвращайся. Можешь захватить фонарик, но пользуйся им только в крайних случаях. И постарайся не шуметь. Ну как, все запомнил?»

Джастин сделал очередную затяжку.

— Я сказал ему, что да, впрочем, я дал бы ему тот же ответ, спроси он у меня, умею ли я летать, лишь бы поскорее унести из этого страшного места ноги. Но он велел мне пересказать ему все, что я от него услышал. Потом сел рядом с тобой на землю, ну не совсем, как ты понимаешь, чтобы ненароком ему на брюки не попала кровь, а сам посмотрел на меня и сказал: «Ну, понял? Давай жми домой».

И я пошел домой. Это был какой-то кошмар. Дорога заняла у меня… думаю, Раф прав, не так уж и много времени. Не знаю. Помню, что заблудился. Я знал, что есть такие места, откуда я должен был по идее увидеть огни нашего дома, но почему-то не видел, — лишь темноту на многие мили вокруг. Я был готов поклясться, что дом вообще куда-то исчез. Что от него ничего не осталось, кроме рядов живой изгороди и лабиринта сельских дорог, которому, казалось, не было конца и края, и мне ни за что из него не выбраться, что белый день больше никогда не наступит. А вокруг, из-за каждого куста, из-за каждого дерева за мной наблюдали чьи-то глаза, не знаю чьи, но они точно наблюдали и хохотали мне вслед. Я был охвачен ужасом. Когда я наконец увидел дом, даже не силуэт, а слабый огонек над кустами, у меня словно камень свалился с души. Я едва не закричал от радости. Единственное, что помню потом, как толкнул дверь.

— На него было страшно смотреть, — вставил слово Раф, — бледный как смерть, весь в грязи. И главное, нес какую-то околесицу, если это вообще был английский язык. Мы поняли лишь одно: он должен вернуться назад, а нам Дэниел велел оставаться на месте. Лично я подумал: еще чего, держи карман. Мне чертовски хотелось пойти и собственными глазами увидеть, что там происходит, но стоило взяться за пальто, как Джастин с Эбби закатили такую истерику, что я подумал: лучше не связываться.

— И правильно сделал, — спокойно отозвалась Эбби. Она вновь занялась своей куклой, и волосы закрывали ей лицо. Впрочем, даже со своего места я видела, что стежки у нее получаются большие и неаккуратные. Что толку от такой работы? — Какая от тебя была бы там польза?

Раф пожал плечами:

— Кто поручится, была бы или нет? Я знаю эту сторожку. И скажи мне тогда Джастин, куда ему нужно, я бы мог пойти вместо него, а он остался бы здесь и пришел в себя. Но похоже, у Дэниела имелись на сей счет свои планы.

— А также причины.

— Не сомневаюсь, — ответил Раф. — Как же без них. В общем, Джастин несколько минут позависал тут, собирая вещи и что-то там бормоча, а потом вновь смотался, несмотря на темноту.

— Честное слово, я не помню, как добрался до развалин, — добавил герой истории. — Лишь одно знаю точно: когда я туда пришел, то был по колено в грязи — может, упал по дороге, не помню. Все руки в мелких царапинах. Наверное, потому, что я, чтобы не упасть, то и дело хватался за живую изгородь. Дэниел по-прежнему сидел рядом с тобой, в том же положении, в каком я его оставил. Он посмотрел на меня. На стеклах очков поблескивали капли дождя. И знаешь, что он сказал? «Дождь нам на руку. Если он будет идти до утра, то к тому моменту, как сюда нагрянет полиция, смоет любые отпечатки и следы крови».

Раф шевельнулся, и от этого резкого движения скрипнули диванные пружины.

— Я застыл на месте и вытаращился на него. В ушах звенело одно только слово — «полиция». Я никак не мог взять в толк, при чем здесь полиция, какое она имеет ко всему этому отношение, и все равно был охвачен ужасом. Дэниел окинул меня взглядом с головы до ног и сказал: «Ты без перчаток».

— И все это время ты, Лекси, сидела рядом с ним, — добавил Раф, обращаясь скорее к потолку, нежели ко мне. — Мило, должен заметить.

— У меня вылетело из головы про перчатки. Ну, сама понимаешь… в каком я был состоянии. Дэниел вздохнул и поднялся на ноги — похоже, он не торопился, — вытер носовым платком очки, а потом сам платок протянул мне. Я попытался взять его, подумал, что он предлагает мне протереть мои собственные очки, но он тотчас отдернул руку в сторону и резко спросил: «Где ключи?» Ну, я их достал и протянул ему. Он взял их у меня и тщательно вытер. Лишь тогда до меня дошло, зачем ему понадобился носовой платок. А потом он…

Джастин заерзал на стуле, словно что-то искал глазами, хотя сам не знал, что именно.

— Неужели ты ничего не помнишь?

— Не знаю, — ответила я, пожимая плечами. Я по-прежнему не смотрела в его сторону, разве что изредка, краем глаза, и от этого Джастин нервничал еще сильнее. — Но если бы помнила, стала бы я вас спрашивать?

— Я понял, — произнес Джастин, поправляя на носу очки. — В общем, Дэниел… твои руки лежали у тебя на коленях, и они были все… Он осторожно приподнял одну за рукав и положил ключи тебе в карман. Затем, Лекси, он отпустил твою руку, и она… она упала, словно у тряпичной куклы, и это было так ужасно, этот глухой стук… у меня больше не было сил смотреть, честное слово. Я держал фонарик, освещая… освещая тебя, чтобы Дэниелу было видно, но сам отвернулся и смотрел на поле. Мне казалось, вдруг Дэниел решит, будто я специально, на тот случай если здесь вдруг появится кто-то посторонний. Затем он сказал: «Кошелек», — потом: «Фонарик», — и я ему передал. Не знаю, что он с ними сделал. Я слышал какой-то шорох, но было страшно представить себе, что Дэниел сейчас делает.

Джастин судорожно вздохнул.

— Мне казалось, все длится целую вечность. Ветер усиливался, повсюду чудились какие-то звуки, какие-то шорохи, скрипы, чьи-то быстрые шаги. Не знаю, как у тебя только хватает смелости бродить одной в темноте. Дождь лил все сильнее с каждой минутой, но лишь местами. По небу неслись рваные тучи. Время от времени выглядывала луна, и все поле казалось мне живым. Наверно, это тот самый шок, о котором говорила Эбби. Но мне кажется… в общем, не могу сказать наверняка. Наверное, есть не совсем хорошие места. Стоит там очутиться, и они начинают на тебя влиять. Тотчас начинает мерещиться всякая всячина.

Его взгляд был устремлен куда-то в пространство. Мне тотчас вспомнилось, как тогда по спине пробежал не то ветерок, не то легкий сквозняк. Интересно, сколько все-таки раз Джон Нейлор шел за мной по пятам.

— Наконец Дэниел выпрямился и сказал: «Ну, вроде бы все. Пойдем». Я напоследок обернулся, и… — Джастин сглотнул застрявший в горле комок. — Я ведь все еще освещал тебя фонариком. Твоя голова упала на плечо, и на лицо тебе лил дождь, и можно было подумать, что ты плачешь во сне, как если бы тебе приснился дурной сон… я не мог… О боже! Мне было не по себе от одной только мысли, что мы бросим тебя здесь, одну. Я хотел остаться с тобой, пока не рассветет, или по крайней мере пока не прекратится дождь, но когда я сказал об этом Дэниелу, он посмотрел на меня так, будто я свихнулся. И тогда я сказал ему, что мы, по крайней мере, должны перенести тебя из-под дождя. Сначала Дэниел отказался, однако видя, что я просто так не уйду, не сдвинусь с места и ему придется в буквальном смысле тащить меня всю дорогу домой, уступил. Он был вне себя от злости — твердил, что из-за моей глупости мы все загремим за решетку, но я его не слушал. В общем, мы с ним…

Щеки Джастина были влажны от слез, но он, казалось, ничего не замечал.

— Ты оказалась такой тяжелой, — продолжил он. — На вид такая худышка, я ведь поднимал тебя миллион раз! Но тогда это было все равно что тащить мешок с мокрым песком. А еще ты была такая холодная, а твое лицо… это скорее было лицо куклы, а не живого человека. Мне с трудом верилось, что это ты… Мы перенесли тебя в комнату с крышей, и я попытался… сделать так, чтобы ты… было чертовски холодно. Я хотел надеть на тебя мой джемпер, но знал, что стоит мне попытаться, как Дэниел что-нибудь со мной сделает — ударит или еще что. Он все время тер вещи носовым платком… даже твое лицо в том месте, где я до него дотронулся, твою шею там, где он проверял пульс. Он отломил ветку от куста у двери и тщательно подмел все внутри. Наверное, чтобы не оставить следов… Виду него был, господи, как из книжки ужасов. Дэниел, согнувшись, расхаживал взад вперед по этой жуткой комнате с веткой в руке и подметал. Казалось, луч фонаря пронзал его пальцы насквозь, а по стенам плясали огромные тени.

Джастин вытер лицо и уставился на кончики пальцев.

— Перед тем как уйти, я произнес над тобой молитву. Понимаю, этого мало, но… — Лицо его снова сделалось мокрым от слез. — Да воссияет над ней свет вечности, — произнес он.

— Джастин, — перебила его Эбби. — Лекси с нами. Вот она.

Джастин лишь покачал головой.

— А потом, — добавил он, — мы ушли домой.

На пару секунд воцарилась тишина, затем Раф щелкнул зажигалкой и мы трое как по команде вздрогнули.

— Они появились во внутреннем дворике, и вид у них был как из «Восставших из ада», — прокомментировал он.

— Мы с Рафом принялись на вас орать, требуя рассказать, что все-таки произошло, — подала голос Эбби, — но Дэниел лишь смотрел мутными глазами, как пьяный. Сомневаюсь, что он видел нас. Он протянул руку, не давая Джастину войти в дом, и спросил: «Кому-нибудь из вас нужно стирать вещи?»

— Мы понятия не имели, о чем он толкует, — добавил Раф. — Не самый лучший момент, чтобы говорить загадками. Я попытался схватить его, силой вырвать объяснение, узнать, что все-таки случилось, но он рванулся назад и огрызнулся: «Не трогай меня!» Я просто остолбенел. И не потому, что Дэниел орал на меня или что-то вроде того, так как на самом деле он говорил шепотом, а потому что его лицо… Оно было вообще не его, не лицо Дэниела, а какое-то нечеловеческое. Оно ощерилось на меня…

— Просто он был весь в крови, — сочла нужным уточнить Эбби, — и не хотел, чтобы ты тоже испачкался. Было видно, что он не в себе. В отличие от него, Раф, мы с тобой приятно провели вечер. Представь себе, — добавила она, когда Раф презрительно фыркнул. — Или ты хотел бы побывать вместе с ними в сторожке?

— Почему, собственно, нет?

— Боже упаси! — воскликнул Джастин с истеричными нотками в голосе. — Клянусь тебе, Эбби права: вы с ней отделались лишь легким испугом.

Раф лишь пожал плечами.

— В общем, — продолжила Эбби, помолчав секунду, — Дэниел сделал глубокий вздох, провел ладонью по лбу и сказал: «Эбби, приготовь нам обоим чистую одежду и полотенца. А ты Раф, принеси пластиковых пакетов, и побольше. Джастин, раздевайся». Сам он уже расстегивал рубашку.

— Когда я вернулся с пакетом, они с Джастином стояли во внутреннем дворике в одних трусах, — добавил Раф, стряхивая с рубашки пепел. — Зрелище не ахти какое, должен сказать.

— Я продрог до костей, — вставил Джастин. Теперь, когда самая малоприятная часть со всеми ее отталкивающими подробностями была позади, он слегка воспрял духом. — Лил проливной дождь, на градуснике семь миллионов градусов ниже нуля, ветер просто ледяной, а мы с ним стояли там в одном исподнем. Я понятия не имел зачем. У меня словно отшибло мозги; я делал то, что мне говорили. Дэниел бросил всю свою одежду в пакет и что-то там добавил — мол, как хорошо, что на нас не было ни пальто, ни курток. Я как раз попытался занести в дом ботинки, но он сказал: «Нет, оставь здесь, я сам потом с ними разберусь». Тут пришла Эбби с полотенцами и чистой одеждой, и мы с ним вытерлись и переоделись в сухое.

— Чуть позже я вновь попытался выяснить, что стряслось, — сказал Раф, — но Джастин лишь посмотрел на меня словно испуганный кролик, которого вот-вот раздавят колеса автомобиля. Дэниел не удостоил меня взглядом. Лишь заправил рубашку в брюки и сказал: «Раф, Эбби, принесите ваши грязные вещи. Если у вас нет ничего, что нужно отправить в стирку, принесите чистое». С этими словами он сгреб пакет и босиком двинулся в кухню, а за ним, словно побитый щенок, Джастин. Сам не знаю почему, но я пошел к себе и принес свои грязные вещи.

— Он был прав, — подала голос Эбби. — Нужно было сделать так, чтобы со стороны казалось, будто мы просто собрали все вещи в стирку, а не заметаем следы, на случай если нагрянет полиция.

В ответ на ее слова Раф вяло пожал плечами:

— Наверное, не буду спорить. В общем, Дэниел запустил стиральную машину и хмуро уставился на нее, словно это был какой-то загадочный предмет, который приковывал к себе все его внимание. Мы все собрались в кухне. Посмотреть со стороны — компания чокнутых, которые ждут непонятно чего. Например, какую мудрость изволит на сей раз изречь Дэниел. Хотя…

— Мой взгляд был прикован к ножу, — негромко добавил Джастин. — Раф и Эбби не стали его трогать, и он по-прежнему валялся на кухонном полу.

Раф закатил глаза и мотнул головой в сторону Эбби.

— Да, — подтвердила та. — Это была моя идея. Я тогда подумала, что лучше ничего не трогать до тех самых пор, пока вы с Дэниелом не вернетесь, чтобы потом всем вместе решить, что делать дальше. Каков будет план дальнейших действий.

— Потому что, ты понимаешь, — продолжил Раф заговорщицким шепотом, — как же без плана? Ведь у Дэниела, как известно, на все случаи жизни имеется план. Ведь как приятно знать, что имеется некий план. Даже жить веселей.

— А потом Эбби как заорет на нас, — добавил Джастин. — Ну точно как ненормальная, прямо мне в ухо: «Где Лекси?» Я едва сознание не потерял.

— Дэниел обернулся и посмотрел на нас так, — уточнил Раф, — словно не понимал, кто мы такие. Джастин попытался что-то сказать, но вместо этого издал странный звук, будто его кто-то душит. Дэниел одним прыжком подскочил к нему, заморгал, а потом произнес: «Лекси сидит в полуразрушенной сторожке, которую она так любит, и она мертва. Я думал, Джастин вам сказал».

— Джастин точно нам сказал, — сочла нужным пояснить Эбби, — но мы надеялись, что он ошибся, что на самом деле…

После этих ее слов воцарилось молчание. Наверху, на лестничной площадке, медленно и тяжело тикали часы. А где-то на сельской дороге Дэниел изо всех сил давил на газ. Я могла поклясться, что кожей ощущаю его спешку, как он с каждой секундой приближается к нам, как летит на головокружительной скорости и лишь тормоза визжат на крутых виражах.

— А потом? — спросила я. — Вы что, вот так взяли и как ни в чем не бывало легли спать?

Все трое переглянулись. Джастин рассмеялся — визгливым беспомощным смехом, а в следующее мгновение к нему присоединились и остальные.

— В чем дело? — спросила я.

— Не знаю. Сама не понимаю, над чем мы смеемся, — ответила Эбби, смахивая с глаз слезы. Она попыталась успокоиться и даже принять серьезный вид, но ее попытки вызвали у парней лишь очередной приступ хохота. — Боже, ведь это было совсем не смешно. Просто мы…

— Ты не поверишь, — пояснил Раф, — но мы сели играть в покер.

— Именно. Мы сели за стол и…

— И каждый раз, когда ветер стучал в окно, казалось, кого-то из нас от страха хватит удар.

— У Джастина зуб на зуб не попадал, он сидел и клацал зубами. Как будто кто-то рядом играл на маракасах.

— А помните, как ветром распахнуло дверь? Дэниел так подпрыгнул, что упал со стула.

— Кто бы говорил! Мне почти все время была видна каждая карта в твоей руке. Скажи спасибо, что я была не в том настроении, чтобы жульничать. Мне ничего не стоило снять с тебя последнюю рубашку…

Они наперебой болтали, словно компания школьников, которые только что сдали серьезный экзамен и никак не могут прийти в себя.

— О Боже! — воскликнул Джастин. Он закрыл глаза и прижал к виску стакан. — Эта идиотская карточная игра, провались она на месте! У меня до сих пор волосы дыбом, стоит мне о ней вспомнить. Дэниел то и дело говорил: «Самое лучшее алиби — реальная последовательность событий».

— Все остальные едва были способны говорить полными предложениями, — добавил Раф, — а он имел наглость с философским видом рассуждать про искусство алиби. Лично у меня язык не повернулся бы произнести что-то вроде «лучшее алиби».

— В общем, он заставил нас всех перевести часы назад, на четверть двенадцатого, когда начался весь этот ужас, вернуться в кухню, вымыть посуду, после чего вновь привел в гостиную и усадил играть в карты. Словно ничего не случилось.

— Он играл за тебя и за себя, — добавила Эбби. — Первый раз тебе выпала неплохая карта, но ему досталась лучше. Он начал под тебя ходить, и вскоре ты вылетела из игры. Все было как в дурном сне.

— А еще он все время говорил, — уточнил Раф, схватил бутылку водки и подлил себе в стакан. — В тусклом предвечернем свете, что сочился к нам в окна, он был красив, хотя и нетрезв. Ворот рубашки расстегнут, золотистые волосы ниспадают на глаза — этакий хлыщ эпохи Регентства после проведенной на балу ночи. «Лекси повышает ставки; Лекси сдается; Лекси хочет еще выпить — кто-нибудь, будьте добры, передайте ей вина» — ни дать ни взять какой-нибудь чокнутый из тех, что любят подсаживаться к вам на скамейку в парке и кормят кусочками сандвича воображаемого приятеля. Как только он вывел тебя из игры, он заставил нас разыграть эту сцену — как ты уходишь на вечернюю прогулку, а мы все дружно машем тебе рукой вслед: мол, смотри возвращайся домой вовремя. Мне казалось, у всех нас дружно едет крыша. Помню, как сидел в кресле и вежливо говорил «до свидания» двери, а про себя думал, причем так спокойно: «Так вот, оказывается, что такое помешательство».

— К тому времени было около трех часов утра, — продолжил Джастин, — но Дэниел не отпускал нас спать. Мы были вынуждены сидеть за столом, играя в чертовы карты до победного конца. Разумеется, победа досталась Дэниелу, потому что он единственный из нас мог сосредоточиться, но и ему потребовалась целая вечность, чтобы разнести нас в пух и прах. Честное слово, мы самые отстойные игроки в покер за всю историю. Лично я умудрился продуть, имея полную руку козырей. Я так устал, что мне вечно что-то мерещилось, в глазах двоилось, — в общем, это был какой-то нескончаемый кошмар. Я постоянно напоминал себе, что срочно должен стряхнуть с себя наваждение. Мы повесили выстиранную одежду перед камином. Сушиться. Ну и картина, скажу я тебе: одежда исходит паром, дрова в камине шипят и плюются, а мы сидим и смолим сигарету за сигаретой, не свои, а эту отраву без фильтра, какие курит наш Дэниел, потому что наши кончились.

— Он не позволил нам пойти за сигаретами, — уточнила Эбби. — Сказал, что мы должны оставаться все вместе, а то камеры на автозаправке наверняка зафиксируют время, когда мы придем покупать сигареты, и все пойдет насмарку… Он вел себя как генерал. — Раф фыркнул. — Это точно. Остальные сидели и тряслись так, что едва были способны держать в руках карты.

— Потом Джастина вырвало, — добавил он, не вынимая изо рта сигареты, и помахал спичкой. — Прямо в кухонную мойку. Очаровательное зрелище, скажу я тебе.

— А что мне оставалось? — пискнул в свою защиту Джастин. — У меня из головы не шла картина — как ты лежишь там одна, в темноте…

Он потянулся и пожал мне руку выше локтя. Я на мгновение положила на его руку свою: кисть Джастина оказалась прохладной, костлявой, его била дрожь.

— Мы все только об этом и думали, — сказала Эбби, — но Дэниел… Мне было хорошо видно, как происшедшее сказалось на нем — щеки ввалились, словно менее чем за сутки он потерял в весе. Глаза как у безумца — черные и огромные. И вместе с тем он оставался так спокоен, словно ничего не произошло. Джастин принялся чистить кухонную раковину…

— Его постоянно мутило, — пояснил Раф. — Мне даже из-за спины было слышно, как его рвет. Так что, Лекси, из нас пятерых ты в некотором роде провела этот вечер приятней всего…

— Дэниел велел ему немедленно прекратить, потому что это каким-то образом могло исказить временную прямую в наших головах.

— Судя по всему, — заговорил Раф, — суть алиби заключалась в его простоте: чем меньше шагов нужно опустить или, наоборот, изобрести, тем меньше вероятность совершить ошибку. Дэниел постоянно твердил: «Вам следует запомнить одно: помыв после ужина посуду, мы все сели играть в карты, — и, наоборот, выбросить из головы все, что произошло между этими двумя событиями. Их никогда не было». Иными словами, живо назад за стол, и играй, Джастин. На бедолагу было жалко смотреть — он весь позеленел.

Что касается алиби, то Дэниел был прав. Как говорится, комар носа не подточит. Мне почему-то вспомнилась моя квартирка: Сэм сидит и скрипит пером, небо за окном постепенно становится фиолетовым. Я диктую примерное описание убийцы: кто-то с уголовным прошлым.

Сэм проверил подноготную всех четверых, и самое большее, что сумел откопать, — пару штрафов за превышение скорости. Откуда ему было знать, какое расследование мог предпринять Фрэнк по своим, только ему ведомым каналам, что он сумел обнаружить, чтобы потом ни с кем не поделиться и что ускользнуло от него. Кто из имеющихся у нас претендентов на роль убийцы умел лучше всего хранить секреты.

— Он даже не позволил нам убрать нож, — подал голос Джастин. — Все время, пока мы играли, нож лежал на полу. Я сидел к нему спиной, но ощущал его буквально каждой клеточкой кожи. Атмосфера в духе Эдгара По. Раф сидел напротив меня и то и дело украдкой поглядывал в ту сторону. Со стороны казалось, будто у него тик.

— Неправда. — Раф бросил на него укоризненный взгляд.

— Еще какая правда. Ты каждую минуту ерзал и дергался как заводной, словно за моей спиной было что-то такое, что вселяло в тебя ужас. И всякий раз, когда ты начинал ерзать, мне было страшно обернуться и посмотреть, что там такое — вдруг увижу, что в воздухе, пульсируя и извиваясь, повис нож, ну или что-то типа того…

— Господи, немедленно прекрати!

— О Боже! — вырвалось у меня. — То есть он все еще… мы могли пользоваться им за столом…

Я помахала рукой в сторону кухни, затем засунула в рот кулак и спилась в него зубами. И это было отнюдь не притворство. Какой ужас: выходит, все наши завтраки, все наши ужины несли в себе частички ее крови. Стоило это представить, как мне едва не сделалось дурно.

— Успокойся, — заверила меня Эбби. — Нет и еще раз нет. Дэниел избавился от ножа. После того как мы легли спать… ну или, по крайней мере, разошлись по своим комнатам…

— Спокойной ночи, киска, — произнес Раф. — Спокойной ночи, приятель. Приятных тебе сновидений. Боже!

— Он спустился вниз. Я слышала его шаги по ступенькам. Не знаю, чем именно он там занимался, но на следующее утро часы вновь показывали нормальное время, раковина в кухне была надраена до блеска, пол тоже, словно он прошелся по нему скребком. Ботинки, его и Джастина, которые они сбросили во внутреннем дворике, перекочевали в ящик для обуви. То есть он их почистил, но не до блеска, конечно, а как мы обычно это делали. А главное, они были сухие, словно какое-то время он сушил их перед камином. Вся одежда была выглажена и сложена аккуратными стопками, нож исчез.

— А что был за нож? — спросила я, не вынимая изо рта кулака.

— Ну, такой старинный, для бифштексов, с деревянной ручкой, — негромко пояснила Эбби. — Все в порядке, Лекс, его больше нет.

— Боже, а вдруг он еще где-то в доме! Брр, какой ужас!

— Понимаю, можешь не объяснять. Думаю, Дэниел от него избавился. Я, правда, не помню точно, сколько таких ножей у нас было в самом начале. Но я слышала, как стукнула передняя дверь. Так что скорее всего он выбросил его где-то на улице.

— А где конкретно? В саду он мне тоже не нужен. Его вообще не должно быть поблизости!

Мой голос задрожал сильнее. Я представила Фрэнка — вот он сидит и подбадривает: ну давай, давай, жми дальше.

Эбби покачала головой:

— Не знаю. Дэниел выходил на несколько минут, но вряд ли он бросил его где-то поблизости. Может, стоит у него спросить? Если нож по-прежнему где-то рядом, давай попросим его, чтобы перепрятал подальше.

— В принципе можно, — сказала я и слегка пожала плечами. — Попроси, если тебе не трудно.

Как говорится, держи карман, но мне следовало что-то предложить. Представляю, какую комедию он разыграет, если до этого все-таки дойдет.

— А вот я не слышал, как он спускался вниз, — признался Джастин. — Я… о Господи! Противно даже думать! Не выключая света, я сидел на краю кровати и раскачивался. Пока мы играли в карты, мне хотелось одного — поскорее встать из-за стола и уйти, чтобы побыть наедине с самим собой. Но как только я оказался один, мне сделалось еще хуже. Ведь дом скрипел — понятное дело, ветер, дождь, — но я мог поклясться, что ты бродишь по верхнему этажу, готовишься ко сну. А в какой-то момент, — он стиснул зубы с такой силой, что выступили желваки, — я услышал, как ты что-то напеваешь. И знаешь что? «Черную бархатную ленту». Причем услышал так явственно, что захотелось выглянуть в окно — вдруг увижу на газоне пятно света из твоего окна… И мне захотелось проверить, то есть я хотел убедиться… О Господи! Надеюсь, ты понимаешь, о чем я… в общем, я не смог. Не смог заставить себя подняться, хотя ничуть не сомневался в том, что на газоне лежало пятно света из твоего окна. Ну а потом что? Что бы я стал делать потом?

Его опять трясло.

— Джастин, — тихо обратилась к нему Эбби. — Все в порядке.

Он прижал ко рту пальцы и сделал глубокий вдох.

— В общем, — произнес он, — Дэниел мог сколько угодно топать вверх и вниз по лестнице, я бы все равно ничего не услышал.

— А вот я слышал, — вставил слово Раф. — Казалось, я слышал все шорохи в радиусе как минимум мили от дома. Я был готов выскочить из собственной шкуры, стоило уху различить какое-нибудь слабое шевеление в дальнем конце сада. У преступления есть свои плюсы — твои уши дадут сто очков вперед даже летучей мыши, — пошутил он, стряхивая пепел в сигаретную пачку, после чего зашвырнул ее в камин. Джастин машинально открыл рот, но тотчас закрыл снова. Следующую сигарету он взял из пачки Эбби. — Кстати, порой такое бывает крайне интересно послушать.

Эбби вопросительно подняла брови. Аккуратным движением воткнула иглу в подол кукольного платья, положила саму куклу рядом с собой на диван и пронзила Рафа укоризненным взглядом.

— Я был пьян, — неожиданно произнес Раф, обращаясь скорее в пространство, нежели к кому-то конкретно. — Можно сказать, в стельку.

— Неправда. Будь ты пьян, ты бы…

— Мы все в тот вечер изрядно приняли, — ледяным тоном перебила его Эбби. — Что неудивительно. Впрочем, оно не помогло. Как мне кажется, никто толком за ночь не сомкнул глаз. Утро обернулось полным кошмаром. Мы все были подавлены и к тому же мучились похмельем. Неудивительно, что головы у нас шли кругом. Мы не только не могли собраться с мыслями, перед глазами все плыло. А еще нас одолевали сомнения, и мы никак не могли решить, вызывать легавых или не вызывать, чтобы объявить тебя пропавшей без вести или что там делают в таких случаях. Раф с Джастином настаивали, что должны…

— Не лежать же тебе в этой крысиной норе, пока не набредет кто-нибудь из местных, — пояснил Раф, не вынимая изо рта сигареты, и потряс зажигалкой Эбби. — Если хочешь, можешь считать нас чокнутыми.

— …но Дэниел полагал, что тем самым мы выставим себя дураками. Потому что ты совершеннолетняя девушка и вполне могла пойти на утреннюю прогулку или прогулять денек занятий в колледже. Мол, кто тебе запретит. Потом он набрал номер твоего мобильника… тот лежал здесь же, в кухне, но он все равно почему-то решил позвонить.

— Затем он усадил нас завтракать, — пискнул Джастин.

— На этот раз Джастин успел добежать до туалета, — уточнил Раф.

— Мы все цапались друг с другом, — добавила Эбби. Она вновь взяла в руки куклу и теперь методично, хотя вряд ли отдавая себе в том отчет, стала заплетать ей косы. Расплетала и заплетала. — Нужно ли нам есть завтрак, звать ли нам полицию, ехать ли нам, как обычно, в колледж или дождаться тебя. То есть разумнее всего было на случай, если ты вдруг вернешься, оставить дома Дэниела и Джастина, а нам с Рафом поехать на занятия, но мы не смогли себя заставить. От одной только мысли о том, чтобы разбиться на группы — не знаю, как тебе это лучше объяснить, — скажем так, у нас ехала крыша. Все были готовы перегрызть друг другу глотки — мы с Рафом то и дело орали друг на друга как ненормальные. Потом все-таки кто-то озвучил эту идею и коленки у меня сделались ватными.

— Знаешь, что я подумал? — едва слышно спросил Джастин. — Я там стоял и слушал, как вы трое ругаетесь друг с другом и то и дело поглядываете в окно, словно ожидая увидеть там легавых или кого-то еще. И тогда я подумал, что это затянется еще как минимум на несколько дней. Какое там дней! Недель. Что мы можем так прождать едва ли не месяц. И все это время ты будешь там… Я точно знал, что мне не выдержать в колледже и дня, не говоря о целой неделе. И я подумал, что нам нужно прекратить грызню, взять пуховое одеяло, свернуться под ним калачиком, всем четверым, и включить газ. Вот какая мысль мне тогда пришла в голову.

— Можно подумать, у нас тут проведен газ! — рявкнул на него Раф. — Тоже мне любитель драматических финалов!

— Тогда у всех на уме было что-то в этом роде. Всех мучил вопрос, что нам делать, если тебя сразу не найдут. Просто никто не хотел признаваться, — добавила Эбби. — Так что когда прибыли легавые, у нас словно камень с души свалился. Джастин заметил их первый, из окна, и сказал: «К нам кто-то идет», — и мы все тотчас застыли на месте и умолкли, перестали орать друг на друга. Мы с Рафом бросились к окну, но Дэниел рявкнул: «Живо всем сесть! Кому сказано?!» И мы все сели за кухонный стол, словно только что закончили завтракать, и принялись ждать, когда раздастся звонок в дверь.

— Разумеется, открывать пошел Дэниел, — продолжил Раф. — Он был спокоен как танк. Мне было слышно, как он сказал в прихожей: «Да, Александра Мэдисон здесь живет, но мы не видели ее со вчерашнего вечера. Нет, у нас тут не было никаких ссор, нет-нет, мы за нее не волнуемся. Просто не знаем, поедет она сегодня в колледж или нет. А в чем, собственно, дело?» Сама понимаешь, все-таки в доме полиция, и постепенно в голосе Дэниела появились нотки озабоченности. Свою роль он сыграл безукоризненно. Скажу честно, мне сделалось не по себе.

Эбби вопросительно выгнула брови.

— А ты предпочел бы, чтобы он что-то там сбивчиво лепетал? — спросила она. — И что потом? Или если бы дверь открыл не он, а ты?

Раф лишь пожал плечами и вновь принялся перебирать карточную колоду.

— В конечном итоге, — продолжила Эбби, когда стало ясно, что отвечать он не намерен, — я решила, что нам тоже стоит выйти в прихожую. Потому что как-то странно, если мы будем отсиживаться в кухне. Там были Мэки и О'Нил. Мэки стоял, прислонившись к стене, О'Нил что-то записывал. При виде их я от страха едва не описалась. Сама понимаешь — в штатском, лица, которые ровным счетом ничего не выражают, манера вести разговор — как будто они никуда не торопятся и потому могут сколько им вздумается тянуть резину… Если признаться, я ожидала увидеть местных болванов из Ратовена. По этим с первого взгляда можно было определить, что они слеплены из другого теста. У этих с мозгами все в порядке, и с ними шутки плохи. Я уже было убедила себя, что самое худшее позади, что ничего страшнее той ужасной ночи не будет. Когда я увидела копов, тотчас стало ясно: худшее впереди.

— Боже, как они были жестоки! — неожиданно воскликнул Джастин. — Просто нечеловечески жестоки! Как они тянули время! Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они сказали нам. Мы все время спрашивали их, что случилось, что случилось, а они лишь смотрели на нас ничего не выражающими глазами и уклонялись от ответа.

— «А почему вы считаете, что с ней должно что-то случиться? — Раф просто мастерски изобразил протяжный дублинский говорок Фрэнка. — Скажите, у кого-то имелись причины обидеть ее? Она кого-то боялась?»

— Эти ублюдки долго скрывали от нас, что ты жива. Мэки произнес что-то вроде: «Ее нашли несколько часов назад неподалеку отсюда. Ночью кто-то пырнул ее ножом». Он специально произнес это так, чтобы мы подумали, будто ты умерла.

— Дэниел единственный из нас сохранил ясную голову, — добавила Эбби. — Я же была готова разрыдаться. Я и так все утро только и делала, что сдерживала слезы, чтобы, не дай Бог, у меня не были заплаканные глаза. У меня словно камень с души свалился, когда я наконец узнала, что же все-таки произошло. Но Дэниел тотчас спросил у них: «Она жива?»

— Они оставили вопрос без ответа, — продолжил Джастин, — просто стояли и молча смотрели на нас едва ли не целую вечность. Да-да, молча застыли на месте, словно чего-то ждали. Ох как они были жестоки с нами.

— Наконец, — заговорил Раф, — Мэки пожат плечами и произнес: «Едва», — и тогда у нас словно что-то взорвалось в мозгах. То есть мы уже настроились на худшее, на то, что все кончено. Нам хотелось одного — поскорее стряхнуть с себя этот кошмар, вновь обрести душевный покой. К такому повороту событий мы просто не были готовы. Мы в два счета могли выдать себя с потрохами прямо там, в прихожей. Нас спасла Эбби — в нужный момент с ней случился обморок. Кстати, давно хочу у тебя спросить — ты тогда нарочно или как? Это тоже была часть плана?

— Какой план? Думай, что говоришь! — огрызнулась Эбби. — И ни в какой обморок я не падала. Просто у меня на мгновение закружилась голова. Надеюсь, ты помнишь, что ночью я почти не спала.

Раф прокомментировал ее слова нехорошим смешком.

— Мы все бросились ее ловить, усадили на диван, кто-то побежал за водой, — пояснил Джастин. — Слава Богу, она быстро пришла в себя, а вместе с ней и мы.

— Мы, говоришь? — перепросил Раф и вопросительно выгнул бровь. — Ты как стоял, так и продолжал стоять, хватая воздух ртом словно рыба. Я жутко боялся, что ты, не дай Бог, сейчас сморозишь какую-нибудь глупость. Я тоже нес околесицу. Готов поспорить: легавые решили, что у меня с головой не все в порядке. Все добивался у них ответа: мол, где вы ее нашли? Когда мы можем ее увидеть? И хотя они не отвечали, я по крайней мере пытался.

— Я сделал все, что мог, — заявил Джастин, уже заметно громче. Не иначе как он был на грани очередной истерики. — Тебе легко говорить! Ты вертел головой и повторял как попугай: «О, значит, она жива! Какое счастье!» А все потому, что воспоминания тебя не мучили, потому что ты не был там…

— Где пользы от тебя было как от козла молока. Как обычно.

— Ты пьян, — холодно заметила Эбби.

— Знаешь, что я тебе скажу? — произнес Раф, как подросток, довольный тем, что шокирует взрослых. — Ты права, я пьян. И подумываю о том, а не напиться ли мне еще больше? Как вы на это смотрите?

Никто не ответил. Раф потянулся за бутылкой и покосился в мою сторону:

— Да, Лекси, ты пропустила потрясающую ночь, скажу я тебе. Если хочешь знать, почему Эбби считает все, что бы ни сказал Дэниел, Словом Божьим…

Эбби не пошевелилась.

— Раф, я тебя предупредила один раз. Это второй. Третьего шанса не будет.

В ответ на ее слова Раф пожал плечами и сунул нос в стакан. Вновь воцарилось молчание. Я отметила про себя, что Джастин залился краской до самых корней волос.

— Следующие несколько дней, — перехватила инициативу Эбби, — были сущим адом. Полицейские сказали нам, что ты в коме и находишься в реанимации; что доктора не уверены, останешься ты жить или нет, но к тебе нас не пускали. Да что там, из них нельзя было вытащить слова о том, лучше тебе или нет. Жива, и все — как ты сама понимаешь, не слишком утешительное известие.

— Вокруг некуда было шагу ступить — куда ни глянь, везде одни легавые. То они обыскивали твою комнату, то вынюхивали что-то на дорогах, то собирали какие-то пылинки с ковра… Они допрашивали нас столько раз, что под конец я не помнил, что кому говорил. Даже когда их не было в доме, мы все равно сидели как на иголках. Дэниел сказал, что «жучки» в доме они вряд ли поставят, потому что это противозаконно. Хотя скажу честно, Мэки не произвел на меня впечатление человека, который станет вдаваться в такие тонкости. Да и вообще, легавые — они как крысы или блохи, или типа того, от них в два счета не избавишься. Даже если их присутствия не видишь, это еще не значит, что их тут нет. Притаились где-нибудь и ждут, когда можно снова выползти наружу.

— Это был живой кошмар, — согласилась Эбби. — И пусть Раф сколько угодно ноет, что Дэниел заставил нас играть в покер, я считаю, это самое лучшее, что он мог придумать в той ситуации. Спроси меня кто-то раньше, я бы сказала, что алиби можно придумать за пять минут: мол, я была там-то и там-то, остальные подтверждают мои слова, чем дело и заканчивается. Но легавые допрашивали нас часами, снова и снова, вытягивали из нас мельчайшие подробности — во сколько сели играть? Кто сидел на каком месте? Какие были начальные ставки? Кто первым сдавал карты? Пили ли мы? Кто что пил? Какой пепельницей пользовались?

— Они все время пытались поймать нас, — добавил Джастин и потянулся за бутылкой. Руки его дрожали, хотя уже не так сильно. — Я обычно давал самый простой ответ: мол, мы сели за карточный стол примерно в четверть двенадцатого — ну или типа того, и тогда Мэки или О'Нил, или кто там еще нас допрашивал в тот день, делал озабоченное лицо и говорил: «Вы уверены? Потому что, если не ошибаюсь, один из ваших друзей утверждает, что вы сели играть в карты в четверть одиннадцатого», — и для пущей убедительности принимался копаться в своих бумажках. Тогда я буквально каменел. Сама понимаешь, откуда мне было знать, какую ошибку мог допустить кто-то из нас. А допустить ее было проще простого — они нас так извели своими расспросами, что крыша ехала. И что мне было делать? Сказать: «Да, вы правы. Я тут что-то путаю», — или что-то другое? В конце концов я обычно держался своих слов и, между прочим, правильно делал. Потому что никто никаких ошибок не допускал. Просто легавые блефовали, водили нас за нос. А с другой стороны, это обыкновенное везение. Я был так напуган, что ничего другого в голову не приходило. Продлись это еще чуть дольше, мы бы все посходили с ума.

— И главное, чего ради? — возмутился Раф. Он неожиданно сел, едва не рассыпав карты, и выхватил из пепельницы сигарету. — Потому что один вопрос до сих пор не дает мне покоя: почему мы все поверили Дэниелу на слово. Можно подумать, он большой спец по части медицины. И что же? Он сказал нам, что Лекси умерла, и мы все ему поверили. Ну почему мы всегда и во всем ему верим?

— По привычке, — отозвалась Эбби. — Потому что чаще всего он бывает прав.

— Ты так думаешь? — уточнил Раф. Он вновь вальяжно откинулся на подлокотник дивана, однако в голосе его слышались резкие, пугающие нотки, и причем все громче и громче. — В любом случае на сей раз он ошибся. Мы бы вызвали «Скорую помощь», как делают в таких случаях нормальные люди, и все было бы в порядке. Лекси никогда бы не подала иск в суд или как это там называется. Нам бы не пришлось жить в постоянном страхе — достаточно было только раскинуть мозгами. Но нет, мы позволили Дэниелу задурить нам головы и просидели всю ночь, как в той книжке, на безумном чаепитии.

— Откуда ему было знать, что все обойдется? — резко спросила Эбби. — Что, по-твоему, нам было делать? Пойми, Дэниел подумал, что Лекси умерла.

— Если его послушать, то да, — с видимой неохотой признал Раф и пожал плечами.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Просто говорю. Помнишь, когда этот легавый пришел к нам сказать, что она вышла из комы? Так вот, — продолжил он, обращаясь ко мне, — мы трое жутко обрадовались, у нас аж ноги подкосились. Я тогда испугался, что Джастин вот-вот грохнется в обморок.

— Спасибо тебе, Раф, — отозвался тот и потянулся за бутылкой.

— Скажи, обрадовало ли известие Дэниела? Сомневаюсь. У него был такой вид, будто ему заехали под дых бейсбольной битой. Черт, это даже легавые заметили. Ну как, вспомнили?

Эбби лишь пожала плечами, вновь склонилась над своей куклой и принялась возиться с иголкой и ниткой.

— Эй! — подала голос я и стукнула ногой по дивану, чтобы привлечь к своей персоне внимание Рафа. — Лично я не помню. А что случилось?

— Это все тот гад Мэки, — пояснил Раф. Он взял у Джастина бутылку водки и долил стакан до краев. Тоник он добавлять не стал. — Ранешенько в понедельник его вновь принесла нелегкая на наше крыльцо. У него, видите ли, для нас новость, и он требует, чтобы его пустили в дом. Лично я послал бы его куда подальше. Потому что за предыдущие дни я насмотрелся на стольких легавых, что хватит по гроб жизни. Однако Дэниел дверь открыл. У него на сей счет имелась идиотская теория — мол, нам не следует делать ничего такого, что могло бы настроить против нас полицию. Можно подумать, Мэки и без того не был против нас настроен — да он нас всех до единого на дух не выносил. На хрена ему жопу лизать? Но Дэниел его впустил. Я вышел из своей комнаты послушать, что он нам расскажет на этот раз. Мэки обвел нас всех взглядом и сказал: «Похоже, самое страшное позади. Ваша подружка вышла из комы и даже попросила завтрак».

— Мы все были готовы кричать и прыгать от радости, — добавила Эбби.

Она нашла-таки свою иглу и теперь короткими, злыми стежками втыкала ее в подол кукольной юбки.

— Правильнее сказать, почти все, — уточнил Раф. — Джастин схватился за ручку двери и, расплывшись в ухмылке как идиот, начал постепенно оседать на пол, словно его не держали ноги. Эбби рассмеялась, бросилась к нему и заключила в объятия, а я — если не ошибаюсь — от радости что-то такое заорал. А вот Дэниел… он просто застыл на месте. Вид у него был…

— Как у мальчишки, — неожиданно добавил Джастин. — Как у испуганного мальчишки.

— Можно подумать, ты был в состоянии что-то заметить, — огрызнулась на него Эбби.

— Представь себе. Потому что я специально наблюдал за ним. Он так побледнел, словно его затошнило.

— А потом повернулся и вошел сюда, — добавил Раф. — Подойдя к окну, уставился в сад. И не проронил ни слова. Мэки вопросительно посмотрел на нас и спросил: «Что это с вашим приятелем? Он что, не рад?»

Фрэнк ни разу об этом словом не обмолвился. По идее мне полагалось разозлиться — ведь кто, как не он, постоянно вел разговоры о честной игре, но сейчас он казался мне кем-то далеким и полузабытым, человеком из другой жизни, отстоявшей от меня за миллион световых лет.

— Наконец Эбби оставила Джастина в покое и сказала, мол, Дэниел привык все принимать близко к сердцу.

— Так и есть, — сказала Эбби, перекусывая нитку.

— Мэки лишь улыбнулся этакой циничной улыбочкой и ушел. Как только я убедился, что он действительно отправился восвояси — кто знает, такой тип как он вполне мог залечь в кустах и подслушивать, — вернулся к Дэниелу и спросил, какая муха его укусила. Он все еще стоял у окна, даже не шелохнулся. В общем, Дэниел убрал от лица волосы — лоб его был весь в каплях пота — и сказал: «Никакая. Потому что он лжет. Черт, как я сразу не понял. Засранец застал меня врасплох». Я непонимающим взглядом уставился на него. Честное слово, мне показалось, будто он тронулся умом.

— Или ты, — подпустила шпильку Эбби. — Потому что я ничего такого не помню.

— Потому что вы с Джастином танцевали и что-то радостно попискивали, как парочка телепузиков. Дэниел раздраженно посмотрел на меня и сказал: «Не будь таким наивным, Раф. Если бы Мэки говорил правду, неужели ты и впрямь поверил, что он ничего не приврал бы? Тебе не приходило в голову, какие последствия все это может иметь?» — Раф сделал глоток из стакана и спросил: — А теперь, Эбби, скажи мне, неужели это, по-твоему, похоже на радость?

— Боже мой, Раф! — воскликнула Эбби.

Она отложила шитье и теперь сидела ровно. Глаза ее сверкали.

— Ты о чем? Думай, что говоришь! Или совсем рехнулся? Никто из нас не хотел, чтобы Лекси умерла.

— Ты не хотела, я не хотел. Джастин не хотел. Может, и Дэниел тоже не хотел. Я хочу лишь сказать, я не знаю, что он там почувствовал, когда проверял у Лекси пульс. Меня там не было. Чего я точно не знаю, так это как бы Дэниел поступил, пойми он тогда, что она еще жива. А ты знаешь? Можешь ли ты поклясться, положа руку на сердце, что точно знаешь, как он поступил бы?

У меня по загривку пробежал холодок; затем ветерок легонько покачал шторы и шмыгнул куда-то в дальний угол. Купер и его бюро сумели установить, что уже мертвое тело кто-то передвинул. Чего они не могли сказать — сколько конкретно времени прошло с момента смерти. Лекси и Дэниел провели в сторожке вместе около двадцати минут. Мне вспомнились ее руки, крепко сжатые в кулаки. Крайнее эмоциональное возбуждение, сказал тогда Купер. А потом я представила Дэниела — как он спокойно сидит рядом с ней, осторожно стряхивая пепел в сигаретную картонку, и на волосы ему падают капли дождя. И если и было что-то помимо этого — дрогнула ли рука, раздался ли вздох, был ли устремлен в его сторону взгляд карих глаз или прошептали что-то едва слышно губы, — этого нам никогда не узнать.

Ночной ветер овевал холмы, где-то вдали слышалось уханье сов. Врачи еще могли бы спасти ее, сказал нам тогда Купер.

Дэниел, если бы захотел, вполне мог оставить в сторожке Джастина. Кстати, в той ситуации это было бы самое логичное. Потому что, будь Лекси на самом деле мертва, тому, кто остался, было нечего делать — лишь сидеть рядом и ничего не трогать. Тот, кто вернулся домой, чтобы поставить в известность остальных, должен был найти бумажник, ключи и фонарик, сохранять при этом спокойствие и действовать быстро. Дэниел отправил Джастина, который едва держался на ногах.

— До самого последнего дня, пока ты не вернулась домой, — продолжил Раф, — он продолжал твердить, что ты умерла. По его словам, легавые блефовали, утверждая, что ты, мол, жива, чтобы мы подумали, что ты им что-то рассказала. Он сказал, что мы не должны терять голову и рано или поздно легавые пойдут на попятную. Мол, они начнут вешать нам лапшу на уши, что это было временное улучшение состояния, после чего ты скончалась в больнице. Лишь когда Мэки позвонил нам и сказал, что привезет тебя на следующий день, если, конечно, кто-то будет ждать дома, лишь тогда Дэниел был вынужден признать, что, похоже, никакого великого заговора не было, что все гораздо проще, чем нам казалось. Вот и вся история.

Раф сделал очередной — и не хилый — глоток из своего стакана.

— Думаешь, Дэниел обрадовался? Ни хрена собачьего. Он буквально ошалел, но скорее от страха. Никак не мог успокоиться, действительно ли тебе отшибло память. Вдруг ты что-то наговорила легавым, и вообще, чего от тебя ждать, когда ты вернешься домой?

— Ну и что? — сочла нужным вставить свое мнение Эбби. — Можно подумать, мы не волновались по этому поводу. И как тут не волноваться? Потому что если ты что-то помнила, у тебя имелись все основания ненавидеть нас. В тот вечер, Лекс, когда ты вернулась домой, мы все сидели как на иголках. Когда стало окончательно ясно, что ты на нас не злишься, мы, конечно, успокоились. Но когда ты только вышла из полицейской машины, Боже, я думала, моя голова лопнет от напряжения!

На какое-то мгновение перед моим мысленным взором они предстали такими, какими я увидела их в тот первый вечер: вот они стоят на крыльце дома, гордо вскинув головы, словно некое сияющее видение, юные воины из какого-то давно забытого мифа, — слишком ослепительно красивые, чтобы быть настоящими.

— Волновались, да, было дело, — согласился Раф, — но про Дэниела этого не скажешь. Он был на грани истерики, и его нервозность вскоре передалась даже мне. В конце концов я загнал его в угол — до этого момента он прилагал все усилия к тому, чтобы я не застал его где-нибудь одного — и, что называется, взял за жабры. Потребовал, чтобы он признался, что, собственно, происходит. И знаешь, что сказал Дэниел? «Мы должны признать тот факт, что точку в этом деле ставить еще рано. Думаю, у меня есть план, колорый предусматривает любое развитие событий, осталось только прояснить кое-какие детали. А пока можешь спать спокойно. Возможно, он не понадобится». Что, по-твоему, это могло означать?

— Я чужие мысли читать не умею и потому ничего конкретного сказать не могу, — бодро отреагировала Эбби. — Скорее всего он пытался тебя успокоить.

Темная сельская дорога, едва слышный щелчок, и эта нотка в голосе Дэниела, сосредоточенная, спокойная. Я почувствовала, как у меня зашевелились волосы. Мне и в голову не могло прийти, что в тот вечер дуло пистолета могло быть нацелено на меня, а вовсе не на Нейлора.

— А вот этого не надо! — фыркнул Раф. — Да твоему Дэниелу глубоко насрать на нас и наши чувства — в том числе и на Лекси. Его волновало одно — помнит она хотя бы что-нибудь или нет, и какой номер она способна выкинуть. И никакой тонкости, никаких обходных маневров — он при любой возможности пытался выжать из нее информацию. Мол, ты помнишь, какой дорогой шла в тот вечер? Ты берешь с собой куртку или нет? Лекси, не хочешь поговорить про… Черт, тошно было это слушать!

— Он пытался обезопасить тебя, Раф. Пытался нас защитить.

— Можно подумать, я нуждаюсь в защите! Я что, дитя малое? И уж тем более, Боже упаси, я меньше всего нуждаюсь в том, чтобы меня защищал он.

— Тебе везет, — ответила Эбби. — Прими мои поздравления. Нужно тебе или нет, но он делал все, что мог. И если тебе этого мало…

Раф пожал плечами — вернее, дернул одним.

— Может, и делал. Я же сказал, откуда нам знать. А если и так, то для такого головастого чувака, как он, это «все, что мог» — полный отстой. Последние несколько недель были сущим кошмаром, хотя этого в принципе могло и не быть. Если бы Дэниел прислушивался к нам, а не, как ты выражаешься, «делал все, что мог»… Мы хотели сказать тебе, — продолжил он, обернувшись ко мне. — Мы трое. Когда узнали, что ты возвращаешься к нам.

— Это так, Лекси, — подтвердил Джастин, перевесившись ко мне через подлокотник кресла. — Ты даже не представляешь, сколько раз я почти… Боже, мне казалось, если я тебе не скажу, то взорвусь, рассыплюсь, разложусь на молекулы или что-то в этом роде.

— Дэниел нам не позволил, — продолжил Раф. — И чем дело кончилось? Ты только взгляни, как прекрасно сработала буквально каждая из его идей. Взгляни на нас. До чего он нас довел. — Раф размашистым движением обвел комнату и всех присутствующих — такую светлую и такую мрачную. — А ведь ничего этого могло и не быть. Мы могли бы вызвать «скорую», могли бы честно признаться Лекси, что произошло…

— Нет, — возразила Эбби. — Нет. Это ты мог бы вызвать «скорую». Ты мог бы сразу честно признаться Лекси. Я могла бы. Или Джастин. Только не вали все на Дэниела. Ты взрослый человек, Раф. Никто не приставлял к твоему виску пистолет, никто силой не заставлял тебя держать язык за зубами. Все, что ты делал, было твоим собственным выбором.

— Может быть. Но я поступил так, потому что мне велел Дэниел, и ты тоже. Ведь в ту ночь мы с тобой были здесь одни, верно я говорю? Как долго? Час? Если не больше. И все это время ты твердила об одном — что нужно позвать кого-то на помощь. Когда же я сказал тебе: «Ну давай позовем», — ты ответила «нет». Потому что Дэниел велел нам ничего не предпринимать. У Дэниела есть план. Дэниел знает, как поступить дальше.

— Потому что я ему доверяю. А доверяю я ему, потому что он это заслужил. Потому что я ему благодарна. Думаю, и ты тоже. Все, что у нас есть, мы имеем благодаря Дэниелу. Если бы не он, гнить мне и по сей день в моей полуподвальной каморке. Может, для тебя это не важно, а для меня…

Раф хохотнул — громко, резко. Я невольно съежилась.

— Гребаный дом! — воскликнул он. — Стоит кому-то намекнуть, что наш возлюбленный Дэниел далек от совершенства, как ты начинаешь тыкать нам в лицо этим домом. Я молчал лишь потому, что поначалу думал: а вдруг ты права, вдруг я ему действительно что-то должен, — но теперь… У меня этот дом в печенках сидит. Очередная блестящая идея нашего Дэниела, и как она сработала? На Джастина без содрогания нельзя смотреть, ходячая развалина, ты теперь умеешь лишь поддакивать. Я пью больше, чем мой папаша-алкоголик. Лекси едва не умерла. И большую часть времени мы друг друга на дух не переносим. И все этот гребаный дом.

Эбби вскинула голову и посмотрела на него.

— Дэниел тут ни при чем. Он лишь хотел…

— Чего он хотел, Эбби? Чего? Ты можешь мне сказать? Чего ради, если на то пошло, он подарил каждому из нас долю?

— Потому, — ответила она с пугающими нотками в голосе, — что он о нас заботится. Прав он или нет, но он решил, что так для нас лучше, что только так мы все пятеро будем по-настоящему счастливы.

Я ожидала, что Раф расхохочется, но ошиблась.

— Знаешь что, — сказал он спустя пару секунд, по-прежнему глядя в свой стакан, — поначалу мне тоже так казалось. Честное слово. Что он все делает ради нас, что он нас любит и все такое прочее. — Раф произнес эти слова совершенно беззлобно, не было в его голосе ни горечи, ни гнева — лишь усталая меланхолия. — Когда-то ради Дэниела я был готов на все. В буквальном смысле на все.

— А потом прозрел, — съязвила Эбби, и все же голос ее слегка дрогнул. Такой расстроенной я видела ее впервые; даже когда я завела разговор про куртку, она восприняла это гораздо спокойнее. — Тот, кто дарит своим друзьям дом ценой в миллион, делает это исключительно из эгоистических соображений. Попахивает паранойей.

— Я и об этом думал. Думал подолгу и часто, особенно в последние недели. Видит Бог, я не хотел… но терпеть было выше моих сил. Все равно что отковыривать струпья с болячки. — Раф посмотрел на Эбби и мотнул головой, убирая от лица волосы. Алкоголь уже начал делать свое дело. Глаза его были налиты кровью и опухли, словно он плакал. — Предположим, нас всех зачислили бы в разные колледжи. Предположим, мы бы никогда не встретились. Чем, по-твоему, мы бы сейчас занимались?

— Понятия не имею, о чем ты.

— С нами бы все было в порядке, со всеми четверыми. Может, было бы трудновато первые несколько месяцев, потребовалось бы какое-то время, чтобы завести друзей. Знаю, все мы тяжело сходимся с людьми, но это преодолимые трудности. Именно этому люди и учатся в колледже — как жить в большом и страшном мире. У нас появились бы друзья, мы бы общались…

— Лично я не смог бы, — тихо, но решительно возразил Джастин. — Я бы пропал без вас.

— Ничего бы с тобой не стало. Никуда бы ты не пропал. Завел бы себе дружка — как и ты, Эбби. И не такого, с которым можно изредка переспать после особенно забойного дня, а постоянного парня, партнера. — Он грустно улыбнулся в мою сторону. — Что касается тебя, глупышка, то я не уверен. Но в любом случае ты нашла бы, где и с кем оттянуться.

— Спасибо за ценные советы, — холодно отозвалась Эбби. — Тоже мне наставник нашелся. То, что Джастин не нашел себе дружка, вовсе не означает, что Дэниел какой-то антихрист.

Раф никак не отреагировал на ее выпад, и это почему-то меня немного испугало.

— Нет, не значит, — согласился он. — Но ты задумайся об этом хотя бы на секунду. Если бы мы не встретились, что бы сейчас без нас делал твой Дэниел?

Эбби одарила его ледяным взглядом.

— Занимался бы альпинизмом. Баллотировался в мэры. Жил бы здесь, в этом доме. Откуда мне знать?

— Ты можешь представить его на балу первокурсников? Или в качестве члена студенческого общества? Или болтающим с девушкой на семинаре по американской поэзии? Я серьезно, Эбби. Я задал вопрос и жду на него ответ. Ты можешь такое представить?

— Я не знаю! Раф, мне надоели твои «представим» и «предположим», это вечное сослагательное наклонение! Оно ничего не значит. Откуда мне знать, что было бы! Я не ясновидящая. Как, впрочем, и ты.

— Может, и нет, — согласился Раф, — но кое-что я все-таки знаю. Дэниел никогда — повторяю, никогда! — не научился бы жить в реальном мире. Не знаю, родился он таким или в детстве стукнулся обо что-то головой и повредил мозги, но он не способен жить нормальной, человеческой жизнью.

— С Дэниелом все в порядке, — холодно и отчетливо произнесла Эбби, и каждый слог показался мне острым осколком льда. — Повторяю, все в порядке.

— Эх, если бы так, Эбби. Пойми, ведь я его люблю, до сих пор люблю, несмотря ни на что. Но с ним всегда что-то не так. Всегда. И ты не можешь этого не знать.

— Он прав, — подал голос Джастин. — Я тебе никогда не говорил, но когда мы только познакомились, в тот самый первый год…

— Заткнись! — злобно прикрикнула на него Эбби. — Закрой свой поганый рот! Лучше на себя посмотри. Если у Дэниела с головой не все в порядке, то как с головой у тебя? Да и ты тоже, Раф…

Раф водил пальцем по запотевшему стакану, рисуя на нем какие-то узоры.

— Все мы — за исключением Дэниела, — сказал он, — разумеется — при желании можем нормально общаться с другими людьми. Например недавно я снял одну девчонку. Твои студенты тоже на тебя заглядываются. Джастин кокетничает с блондином, который работает в библиотеке, — только не отпирайся, дружок, я собственными глазами видел. Лекси могла поприкалываться с народом в кафешке. У нас нет проблем, мы не бежим от мира… Но Дэниел… На всей планете лишь четыре человека в упор не видят, что перед ними — психически больной человек, и вся эта четверка сейчас находится здесь. Так что не будь его, с нами было бы все в порядке, чего не скажешь о нем самом. Без нас Дэниел был бы более одинок, чем сам Господь Бог.

— И что из того? — спросила Эбби после небольшой паузы. — Что?

— То, — ответил Раф, — если ты хочешь знать мое мнение, что именно поэтому он и подарил нам доли в доме. А вовсе не потому, что ему захотелось нас осчастливить. Потому что ему нужны были люди здесь, в его личном мирке. Чтобы запереть нас в нем навсегда.

— Ты!.. — воскликнула Эбби, задыхаясь. — Ты — гнусное ничтожество. Как только тебе хватает наглости…

— У него и в мыслях не было защищать нас, Эбби. Никогда. Потому что на самом деле ему нужно другое: сохранить им же созданный мирок. Признайся честно, с чего это ты сегодня утром поехала с ним в участок? Почему не захотела оставить его наедине с Лекси?

— Потому что не хотела оставаться с тобой — вот почему. Потому что на тебя противно смотреть, потому что твои выходки сидят у меня в…

— Чушь. Что, по-твоему, он собирался сделать с Лекси, если бы она вдруг намекнула, что готова продать свою долю, или выложила легавым все, что ей известно? Вот ты говоришь, я мог давно ей все рассказать. Что, как ты думаешь, Дэниел сделал бы со мной, если бы решил, что я позволяю себе самодеятельность? Ведь у него есть план, Эбби. Он сам сказал мне, что у него есть план на все случаи развития событий. И что же входит в его план, как ты думаешь?

Джастин ахнул, точь-в-точь как испуганный ребенок. Свет в комнате изменился, воздух качнулся, давление переместилось, крохотные струйки дыма собрались в огромное вращающееся кольцо.

Дэниел застыл в дверном проеме — высокий и недвижимый, засунув руки в карманы длинного черного пальто.

— Все, чего мне когда-либо хотелось, — тихо произнес он, — было заключено в этом доме.

Глава 24

— Дэниел! Наконец-то! — воскликнула Эбби.

Было видно, что у нее словно гора с плеч свалилась.

Раф неторопливо откинулся на спинку дивана.

— Ну прямо как в театре, — холодно заметил он. — И долго ты подслушивал там, за дверью?

Дэниел не шевельнулся.

— И что вы ей рассказали?

— Какая разница, она все равно помнила, — с дрожью в голосе произнес в свое оправдание Джастин. — Или ты не слышал, еще там, в полицейском участке? Не расскажи мы ей остальное, она позвонила бы легавым и…

— А-а-а… — протянул Дэниел и на миг покосился в мою сторону. — Что и следовало ожидать. И все-таки что вы ей рассказали?

— Пойми, Дэниел, Лекси была расстроена, — попыталась успокоить его Эбби. — Начала возвращаться память, и ей было нелегко к этому привыкнуть. Хотелось знать, что именно произошло. Вот мы и рассказали. Не кто… сам понимаешь, кто это сделал, а все остальное.

— Это был в высшей степени полезный разговор, — добавил Раф, — со всех точек зрения.

Дэниел кивнул:

— Хорошо. А теперь мы с вами сделаем вот что. Я смотрю, вы тут все порядком взвинчены. — Раф закатил глаза и презрительно хмыкнул, но Дэниел его проигнорировал. — Думаю, вряд ли кому-то из нас пойдет на пользу, если мы продолжим разговор. Давайте, если не возражаете, отложим его на пару дней — пусть все устоится, пусть, так сказать, осядет пыль. Вот тогда и попробуем разобраться, что все-таки произошло. И как следует обо всем поговорим.

Не успела я что-то сказать в ответ, как Раф меня опередил:

— Это почему же?

Было в наклоне его головы, в том, как медленно он приоткрыл веки, как посмотрел на Дэниела, нечто такое, отчего во мне шевельнулась тревога. Неожиданно до меня дошло, как сильно Раф пьян.

Насколько я могу судить, Дэниел это тоже прекрасно понял.

— Если ты предпочитаешь вообще ничего не вытягивать на свет божий, — спокойно произнес он, — поверь, это наилучшим образом меня устраивает. Господи, я был бы только рад больше никогда не заводить разговор на эту тему.

— Наоборот, зачем же откладывать?

— Я сказал зачем — затем, что в данный момент практически никто из нас не в состоянии рассуждать трезво. У нас позади долгий, утомительный день, и…

— А что, если мне насрать на то, что ты думаешь?

— Я лишь прошу вас, — спокойно ответил Дэниел, — довериться мне. Согласитесь, я редко вас о чем-то прошу. Так что сделайте сегодня мне одолжение.

— А мне казалось, — не унимался Раф, — что ты только и делаешь, что просишь нас тебе довериться. Особенно в последнее время.

Он со стуком поставил стакан на столик рядом с диваном.

— Что ж, может быть, и просил, — кивнул Дэниел. На какую-то долю секунды он показался мне жутко усталым, если не откровенно измученным и опустошенным. Интересно, сколько все-таки промариновал его Фрэнк? О чем они с ним говорили, когда остались наедине? — Ведь несколько дней все равно мало что изменят. Или я не прав?

— Ты подслушивал за дверью, как какая-нибудь домохозяйка-сплетница, так что, надеюсь, имеешь представление о том, насколько я тебе доверяю. Что такого произойдет, если мы продолжим разговор, и чего ты так боишься? Того, что Лекси не единственная, кто хочет вырваться на свободу? И что ты тогда сделаешь? Скольких из нас ты готов отправить на тот свет?

— Дэниел прав, — бодрым голосом произнесла Эбби. Она заметно успокоилась, как только Дэниел вернулся домой; и вместе с ним вернулась ее уверенность в своей правоте. — Наши головы сегодня не в порядке. Мы все тут несем несусветную чушь. Если подождать несколько дней…

— Наоборот, — возразил Раф, — по-моему, мы впервые за много лет говорим более или менее здраво.

— Прекрати, Раф, прошу тебя, — едва слышно прошептал Джастин. — Прекрати.

Раф словно не слышал.

— Эбби, можешь почитать все, что он скажет, за Слово Божье. Это твое право. Можешь бежать к нему, виляя хвостом, стоит только ему свистнуть. Думаешь, его трогает то, что ты его любишь? Да ему наплевать. Если понадобится, он пустит тебя в расход не моргнув глазом, точно так же, как он был готов…

В конце концов терпение Эбби лопнуло.

— Пошел в жопу, самодовольный кретин!

Она вскочила с кресла и одним движением запустила в Рафа куклой. Раф инстинктивно выбросил вперед руку и отшвырнул куклу в угол.

— Я тебя предупреждала. Посмотри лучше на себя — как ты используешь Джастина, когда он тебе нужен; думаешь, я не слышала, как он спускался вниз той ночью? Твоя комната ведь прямо под моей. Когда же он тебе не нужен, ты обращаешься с ним как с последним дерьмом — только и знаешь, что разбиваешь ему сердце.

— Прекратите! — завопил Джастин. Чтобы ничего не видеть и не слышать, он зажал ладонями уши и зажмурился. На его лице было написано неподдельное страдание. — Господи, кому сказано, прекратите!

— Довольно! — прикрикнул Дэниел. Самообладание начало изменять и ему.

— Нет, недовольно! — крикнула я как можно громче, чтобы быть услышанной. За последние несколько минут я не проронила ни слова — ждала момента, когда они устанут. Тактика сработала. Все как по команде закрыли рот и удивленно уставились в мою сторону, словно уже успели забыть о моем существовании. — Недовольно. Я требую продолжения.

— Это почему же? — поинтересовался Дэниел. Голос его обрел былую самоуверенность. И вообще, не успела я открыть рот, как на его лицо вернулась личина непробиваемого спокойствия. — Мне почему-то казалось, что из нас пятерых ты, как никто другой, желала бы, чтобы все как можно скорее пришло в норму. Не в твоих привычках терзать себя воспоминаниями о прошлом.

— Я хочу знать, кто ударил меня ножом. Вот и все.

Холодные серые глаза воззрились на меня с каким-то отстраненным интересом.

— Зачем тебе знать? — спросил Дэниел. — Ведь все уже позади. Мы все здесь, и мы вместе. Ты выздоровела, а это самое главное.

Твой арсенал, напомнил мне на прощание Фрэнк. Мое оружие на крайний случай, моя запасная граната, которую оставила мне Лекси, вернее, передала через Купера, эта искрящаяся вспышка в темноте — блеснула и погасла. Та самая крошечная кнопочка, которая привела в действие взрывной механизм. От волнения у меня перехватило дыхание, словно кто-то железной рукой сжал мне горло, и я выкрикнула, превозмогая эту мертвую хватку:

— Я была беременна!

Все тотчас уставились на меня. Внезапно воцарилась звенящая тишина, а лица всех четверых превратились в застывшие маски. Я даже испугалась, что они меня не расслышали.

— У меня должен был родиться ребенок, — сказала я, чувствуя, как кружится голова. Возможно, в этот момент я качалась как пьяная — не знаю. Во всяком случае, не помню, как я поднялась с кресла. В окна струились солнечные лучи, и комната была наполнена удивительным, золотым, каким-то волшебным светом. — Он умер.

Молчание.

— Неправда, — произнес Дэниел.

Он не смотрел на остальных, словно ему было все равно, как те восприняли известие. Его взгляд был прикован ко мне.

— Правда, — возразила я. — Правда.

— Только не это! — воскликнул Джастин. Почему-то он задыхался, словно пробежал марафонскую дистанцию. — Лекси, нет! Прошу тебя!

— Это правда, — усталым голосом произнесла Эбби. — Я знала. Еще до того как все произошло.

Дэниел едва заметно наклонил голову — самую малость. Губы его разомкнулись, и он издал вздох, долгий и печальный.

— Ты, ублюдок гребаный, — негромко произнес Раф, едва ли не с нежностью в голосе, и начал медленно подниматься с дивана. Руки его были крепко сжаты в кулаки.

Скажу честно, до меня не сразу дошло, что происходит — правда, моя первоначальная ставка была на Дэниела, независимо от того, что тот наговорил Эбби. Лишь когда Раф, уже гораздо громче, повторил: «Ты, ублюдок», — до меня дошло, что гнев его направлен не на Дэниела, а на Джастина. Просто Дэниел, застыв в дверном проеме, стоял как раз позади кресла, на котором сидел Джастин. И Раф обращался к Джастину.

— Раф! — оборвал его Дэниел. — Заткнись! Немедленно, кому говорят. Сядь и возьми себя в руки.

И тут произошло самое худшее из того, что могло произойти. Кулаки Рафа сжались окончательно, так, что побелели косточки. Губы растянулись в зверином оскале, золотистые глаза походили в этот момент на глаза рыси.

— Только посмей, — процедил он сквозь зубы, — только посмей снова приказывать мне, что и как я должен делать. Лучше посмотри на нас. Посмотри, что ты натворил. Ну, доволен собой? Говори, доволен? Если бы не ты…

— Раф, — взмолилась Эбби. — Послушай меня. Я знаю, что ты расстроен…

— О Боже! Это был мой ребенок! А теперь он мертв. И все из-за него!

— Я, кажется, велел тебе успокоиться, — произнес Дэниел, и в его голосе мне почудились зловещие нотки.

Эбби умоляюще посмотрела в мою сторону. Если Раф и был готов кого-то послушаться, то только меня. И подойди я тогда к нему, обними я его, преврати эту сцену в наше с ним личное горе, а не в публичную разборку, все могло бы и закончиться. У него просто не было бы иного выхода. На какое-то мгновение я едва ли не наяву ощутила, как обмякли его плечи, как его руки обнимают меня за талию, как я зарываюсь лицом в теплую, пахнущую стиральным порошком рубашку. Но я даже не пошевелилась.

— Ты… — сказал Раф, обращаясь не то к Дэниелу, не то к Джастину. — Ты!..

То, что последовало, врезалось мне в память с удивительной четкостью — четкая последовательность шагов, словно сцену поставил и довел до совершенства некий режиссер. А может, потому, что историю эту мне затем пришлось пересказывать не единожды — Фрэнку, Сэму, О'Келли и десятку других следователей. Возможно, все было совсем иначе. Но я запомнила случившееся именно так. И вот что потом произошло.

Раф ринулся не то на Джастина, не то на Дэниела, не то на обоих сразу — ринулся как матерый самец во время гона. При этом он зацепился ногой за стол, и тот перевернулся — в воздух, описав янтарную дугу, выплеснулось виски, бутылки и стаканы раскатились по полу. Раф вернул себе равновесие и устремился дальше. Я заступила ему путь и схватила за руку, но он отбросил меня в сторону словно куклу. Я поскользнулась на пролитой водке и упала на пол. Джастин моментально вскочил с кресла и выставил перед собой руки, пытаясь удержать его на расстоянии, однако Раф со всей силой налетел на него и они вместе рухнули в кресло, которое тотчас отъехало назад. Джастин испуганно простонал. Раф навалился на него сверху и пытался притормозить ногой. Эбби одной рукой схватилась за его волосы, другой за ворот рубашки и попыталась оттащить от Джастина. Раф что-то прокричал и оттолкнул ее прочь, после чего замахнулся, чтобы врезать Джастину по физиономии. К этому моменту я почти поднялась с пола, а Эбби исхитрилась схватить бутылку.

В следующий миг я была уже на ногах. Раф оставил Джастина в покое, а Эбби оказалась прижата к стене, словно нас с ней раскидало в стороны взрывной волной. Дом застыл, притих в недоумении. Тишину нарушало лишь наше надрывное дыхание.

— Ну вот, — произнес Дэниел. — Давно бы так.

Наконец он шагнул из дверей в комнату. На потолке над ним виднелась темная трещина, а на пол с легким стуком падали куски штукатурки. В руке у Дэниела был револьвер времен Первой мировой. Так может держать оружие только тот, кто умеет им пользоваться. Ствол был направлен в мою сторону.

— Немедленно брось! — приказана я.

Голос мой прозвучал громко — достаточно громко, чтобы Джастин испуганно заскулил.

Дэниел встретился со мной взглядом и, сочувственно выгнув бровь, пожал плечами. Он держался гораздо спокойнее, чем когда-либо. Я бы даже сказала, радостнее. Мы оба знали: грохот выстрела пронесется прямо к Фрэнку и Сэму, и через пять минут дом будет взят в кольцо вооруженными до зубов полицейскими, на фоне которых старинный револьвер дядюшки Саймона покажется детской игрушкой. Последняя надежда выскальзывала из его рук. Волосы падали Дэниелу на глаза, но я была готова поклясться, что он улыбается.

— Лекси?.. — скорее выдохнул, нежели произнес Джастин.

Я проследила за его взглядом — мой джемпер задрался, и всеобщему взгляду предстали и моя повязка, и моя кобура. Почему-то в руке у меня был пистолет. Не помню даже, как я его вытащила.

— Это еще что такое? — воскликнул Раф, удивленно вытаращив глаза. — Лекси, откуда у тебя?..

— Дэниел, — выговорила Эбби.

— Ш-ш-ш! — полушепотом ответил тот. — Все в порядке.

— Лекси, где ты это взяла?

— Дэниел, послушай…

Полицейская сирена, причем не одна; пока что еще далеко, но ждать осталось недолго.

— Легавые, — сделала вывод Эбби. — Дэниел, легавые едут за тобой следом.

Тыльной стороной ладони Дэниел смахнул с лица волосы.

— Думаю, не все так просто, — ответил он. — Хотя согласен, они едут сюда. Будут здесь через считанные минуты.

— Советую тебе убрать пушку, — сказала Эбби. — И чем скорее, тем лучше. Тебе тоже, Лекси. Потому что если они увидят…

— Опять-таки, — сказал Дэниел, — все не так просто.

Он стоял как раз позади кресла с высокой спинкой, в котором, окаменев от ужаса, сидел Джастин. Кресло, а также сам Джастин — затравленный взгляд, пальцы впились в подлокотники — служили ему щитом почти по самую грудь. А над креслом и Джастином — револьвер, небольшой, темный, зловещий, нацеленный прямо в меня. Если я и могла куда-то целиться, то только в голову.

— Эбби права, Дэниел, — сказала я. Я не стала даже предпринимать попыток спрятаться позади кресла, не хотела подставлять под пули остальных. Пока зрачок его пушки смотрит на меня, остальные трое в безопасности. — Убери оружие. Чем, по-твоему, все может закончиться? Что ты предпочитаешь — чтобы легавые застали нас здесь мирно ожидающими их прибытия или чтобы им пришлось вызывать на подмогу спецназ?

Джастин попытался подняться на ватных ногах. Дэниел убрал с рукоятки одну руку и бесцеремонно толкнул его назад в кресло.

— Сиди где сидишь! — рявкнул он. — Лично тебе ничто не грозит. Из-за меня вы попали в эту историю, мне вас из нее и выручать.

— И как ты намерен это делать? — спросил Раф. — Если в твои планы входит отправить нас всех на тот свет, можешь заткнуть такой план себе…

— Тише! — приказал Дэниел.

— Положи оружие! — сказала я. — И я положу свое. Идет?

В те доли секунды, пока взгляд Дэниела скользил ко мне, Раф попытался схватить его за руку. Реакция была мгновенной — Дэниел шагнул в сторону и, не опуская револьвера, больно врезал Рафу локтем под ребра. Тот моментально согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух.

— Только попробуй еще раз, — сказал ему Дэниел, — и я прострелю тебе ногу. Чем скорее все закончится, тем лучше, так что не советую меня отвлекать. Быстро на место!

Раф рухнул на диван.

— Ты ненормальный, — надрывно просипел он. — Слышишь, ненормальный!

— Ну пожалуйста! — взмолилась Эбби. — Они ведь едут сюда. Дэниел, Лекси, прошу вас.

Сирены завывали уже совсем близко. А затем послышался явственный грохот металла: судя по всему, Дэниел запер ворота и теперь полицейский автомобиль пытался их протаранить.

— Лекси, — четко произнес Дэниел — думаю, специально для микрофона. Очки съехали ему на нос, но он этого не замечал. — Ножом тебя ударил я. Но, как наверняка тебе уже сказали другие, это не было умышленное убийство.

— Дэниел, — истерично вскрикнула Эбби, — прошу тебя, не надо!

Вряд ли он ее слышал.

— Вспыхнула ссора, — продолжил он, обращаясь ко мне, — которая переросла в драку и… честное слово, я не помню, как все произошло. Я мыл посуду, в руке у меня был нож, и я был вне себя от злости из-за того, что ты хотела продать свою долю. Думаю, ты меня поймешь. Мне хотелось ударить тебя, что я и сделал. Увы, последствия были таковы, каких никто из нас не мог предвидеть, даже на мгновение. И я прошу прощения за все то зло, что причинил всем вам.

Скрежет тормозов, хруст гравия и надрывный вой сирен.

— Опусти оружие, Дэниел, — сказала я ему. Мне хотелось, чтобы он понял: в случае чего я буду вынуждена стрелять ему в голову и не промахнусь. — Все будет в порядке. Мы во всем разберемся. Клянусь тебе. Просто опусти оружие.

Дэниел обвел взглядом остальных: Эбби, такую решительную и одновременно такую беспомощную; Рафа, готового лопнуть от злости; Джастина, который в буквальном смысле перекрутился на сто восемьдесят градусов и теперь смотрел на происходящее полными ужаса глазами.

— Ш-ш-ш! — произнес он и поднес к губам палец. Мне еще ни разу не доводилось видеть в человеческих глазах такую любовь, такую нежность и такую мольбу одновременно. — Ни единого слова. Что бы ни случилось.

Все трое недоуменно посмотрели на него.

— Все будет хорошо, — сказал Дэниел. — Честное слово, вот увидите. Все будет хорошо.

Он улыбался. Затем резко повернулся в мою сторону и еле заметно кивнул. Движение мне хорошо знакомо, я видела его уже тысячу раз. Мы с Робом ждем, впившись глазами в дверь, которая не открывается, или за столом в комнате для допросов — этот едва заметный кивок, который всегда означал одно: «Ну, давай!»

Время, казалось, застыло. Свободная рука Дэниела, будто в замедленной съемке, описав в воздухе плавную дугу, опустилась на рукоятку револьвера. В комнате, словно в подводном царстве, царила звенящая тишина, смолкли даже сирены. Рот Джастина был широко открыт, но из него не доносилось ни звука. Единственный звук во всем мире, который уловило мое ухо, — щелчок взводимого курка. Руки Эбби с растопыренными пальцами тянулись к Дэниелу, напоминая морские звезды, волосы извивались словно водоросли. Мои глаза успели уловить, как Джастин втянул голову в плечи и съежился. Этого мгновения мне хватило, чтобы перевести прицел на грудь Дэниела, чтобы отметить про себя, как впились в рукоятку револьвера его пальцы, вспомнить, как те же самые руки когда-то лежали на моих плечах — такие большие, теплые и умелые. Хватило на то, чтобы узнать почти забытое ощущение, вспомнить запах страха, исходивший от Торговца, приток крови к пальцам, осознание того, как это легко — умереть от потери крови, как просто, никаких усилий. А потом мир взорвался.

Помнится, я где-то читала: последнее слово на самописце черного ящика любого попавшего в аварию самолета, последнее слово, которое шепчут губы пилота, понимающего, что жить ему остается считанные секунды, — «мама». Когда весь мир, когда вся ваша жизнь рвется прочь от вас со скоростью света, это единственное, что остается с вами. Мне было страшно при мысли, что, если в один прекрасный день преступник приставит мне к горлу нож, если вся моя жизнь сожмется до одной единственной секунды, у меня не останется даже этого слова, мне некого будет звать. Но в то мгновение, которое разделяло наши два выстрела, мои губы прошептали одно слово, и слово это было «Сэм».

Дэниел же не проронил ни слова. Выстрелом его отбросило назад, револьвер выпал из рук и с противным стуком ударился об пол. Где-то рядом звякнуло разбитое стекло — милый уху и сердцу звон. Мне показалось, я заметила, как, словно след от сигареты, на белой рубашке появилось отверстие, но на самом деле я смотрела Дэниелу в лицо. На нем не было ни боли, ни страха, ничего такого, даже испуга или удивления.

Взгляд был сосредоточен на чем-то за моей спиной — мне никогда не узнать, на чем именно. Мне он показался атлетом или гимнастом, который приземлился в последнем, бросающем вызов смерти прыжке — сосредоточенный, спокойный, преодолевший все преграды, достигший своей цели.

— Нет! — крикнула Эбби, и ее крик прозвучал как приказ.

Она в прыжке бросилась к нему, и пестрые юбки колыхнулись в веселых солнечных лучах. Дэниел заморгал и начал медленно оседать на бок. Еще мгновение — и позади Джастина осталась лишь чистая белая стена.

Глава 25

Последующие несколько минут запомнились мне как отдельные кадры фильма ужасов, скрепленные в единую цепочку зияющими пробелами. Помню, что я побежала, поскользнулась на осколках стекла и снова бегом бросилась к Дэниелу.

Помню, как Эбби склонилась над ним, как, словно разъяренная кошка, пыталась оттолкнуть меня.

Помню размазанную по ее майке кровь и грохот выстрела, эхом прокатившийся по всему дому, словно кто-то громко хлопнул входной дверью, чьи-то голоса, топот ног. Чьи-то руки, подхватившие меня под мышки в попытке оттянуть прочь.

Помню, как я брыкалась и извивалась, отчего меня пришлось хорошенько встряхнуть, и тогда в глазах прояснилось, и я узнала лицо Фрэнка в считанных сантиметрах от моего собственного: «Кэсси, это я, перестань, все кончено».

Помню, как Сэм пытался оттолкнуть его в сторону, как он бесцеремонно ощупал меня с головы до ног в поисках пулевых ранений, помню кровь на его пальцах. «Это твоя? Это твоя?» Я понятия не имела, а он продолжат ворочать меня как куклу, пока наконец не произнес с облегчением в голосе: «Ты цела, с тобой все в порядке, он промазал».

Помню, кто-то сказал что-то насчет окна, кто-то рыдал. Было слишком светло, слишком пестро и ярко, так что, казалось, можно порезаться, слишком шумно, и чей-то крик: «„Скорую“, вызовите „скорую“!».

Наконец кто-то вывел меня, усадил в машину и захлопнул дверцу, и я смотрела на вишневые деревья, на ясное небо, которое постепенно начинало темнеть, на далекие очертания холмов. Я сидела, и в голове моей не было никаких мыслей.

Для таких случаев, как мой, когда стреляет офицер полиции, существуют определенные процедуры. В принципе процедуры существуют буквально для всего; другое дело, что про них не вспоминают до того самого дня, когда в них наконец возникает необходимость, и тогда кто-то поворачивает в замке ржавый ключ и сдувает пыль с соответствующей папки. Мне ни разу не встречался полицейский, который кого-то застрелил. Так что никто не мог сказать мне, чего следует ждать или как поступить — так или этак, и каковы вообще мои дальнейшие перспективы.

Бирн и Догерти отвезли меня в Управление внутренних дел в Феникс-Парке, где все привыкли напускать на себя важность и таинственность. Бирн сидел за рулем. Его понурые плечи — как в том пузыре, что пририсовывают ко рту героев в комиксах, — могли говорить лишь одно: «Я знал, что рано или поздно это случится». Я сидела на заднем сиденье, словно подозреваемая, и Догерти время от времени исподтишка поглядывал на меня в зеркало. Он едва не пускал слюни: еще бы, такого волнующего момента в его жизни отродясь не было! Прибавьте к этому слухи и домыслы, которые нашему брату служат твердой валютой, — в общем, парню крупно подфартило. У меня жутко замерзли ноги, и я их почти не чувствовала. Что там ноги! Я вся окоченела до самых костей, как будто побывала в ледяной воде. На каждом светофоре Бирн тормозил и мрачно матерился.

Наш брат ненавидит BP, отдел внутренних расследований. Его у нас называют «крысиным взводом» — и это еще самое мягкое прозвище, — но в тот день там со мной обошлись по-человечески. Держались слегка отстраненно, профессионально и мягко, подобно сестрам милосердия, что выполняют положенные ритуалы по отношению к пациенту, который угодил в страшную аварию, которая едва не стоила ему жизни. Первым делом у меня забрали нагрудный знак — якобы «на период расследования», как сказал чей-то елейный голос. У меня было такое чувство, будто мне обрили голову. После этого с меня сняли бинты и отстегнули микрофон. Затем в качестве улики забрали пистолет — как и положено, затянутыми в резиновые перчатки пальцами, после чего положили в пластиковый мешок, который запечатали и пометили маркером.

Женщина-техник с уложенными в гладкий узел волосами — точь-в-точь горничная из Викторианской эпохи — ловким движением воткнула мне в руку иглу и взяла анализ крови на алкоголь и наркотики.

Смутно вспомнилось, как Раф что-то наливал в стакан, помню ощущение холодного стекла в моей руке, но пригубила ли я стакан, сделала ли из него хотя бы один глоток — этого я сказать не могла. Хотя в данный момент от выпивки точно не отказалась бы. Затем он протер мои руки ватным тампоном на предмет остаточных следов выстрела, и я отметила про себя, словно наблюдала за кем-то с далекого расстояния, что руки мои не трясутся, что они неподвижны как камень и что за месяц, проведенный в Уайтторн-Хаусе, округлились впадины на моих запястьях.

— Вот и все, — сказала техник утешительным тоном. — Быстро и безболезненно.

Лишь через час, когда я сидела на диване в безликом вестибюле под какой-то не менее безликой картиной в ожидании, что за мной сейчас придут, чтобы отвести куда-то еще, до меня внезапно дошло, что эту интонацию я уже слышала: из своих собственных уст. Нет, не в адрес жертв или их близких, ибо адресованы они были другой категории собеседников: мужчинам, которые бросили своих полуслепых жен; женщинам, которые ошпарили своих малолетних детей кипятком; убийцам в головокружительные мгновения, когда мне удавалось в считанные минуты вытащить из них признание. И тогда я говорила точно таким же бесконечно сочувственным тоном: «Ну вот. Все в порядке. Можете дышать. Худшее позади».

Прочерченное местами оранжевыми полосами городских огней небо за окном лаборатории сделалось каким-то ржаво-черным. Поверх верхушек деревьев в парке плыла крошечная, ущербная луна. По спине у меня пробежал холодок, и я поежилась. Полицейские машины, что пронеслись сквозь Гленскехи, ярость в глазах Джона Нейлора, ночь, что неуклонно брала свои права.

Мне нельзя было говорить ни с Фрэнком, ни с Сэмом — до тех пор пока каждого из нас не допросят. Я сказала технику, что мне нужно в туалет, и выразительно посмотрела на нее — мол, мы ведь обе женщины, — чтобы она разрешила мне взять с собой жакет. В кабинке я спустила в унитазе воду, и пока она текла — должна признаться, что стоит оказаться в стенах «крысиного взвода», среди жуткой тишины, среди толстых, поглощающих звуки ковров, как вас тотчас охватывает паранойя, — я послала Сэму и Фрэнку эсэмэски: «Отправьте кого-нибудь проследить за домом».

Я отключила на телефоне звук, села на крышку унитаза, вдыхая омерзительный цветочный освежитель воздуха, и принялась ждать ответа, но так и не дождалась. Либо они отключили телефоны, либо сами в данный момент проводили дознание, причем, как я подозревала, по полной программе: жонглируют между собой Эбби, Рафом и Джастином, время от времени выходят в коридор, где совещаются вполголоса, с патологическим терпением задают одни и те же вопросы.

А может быть — при этой мысли у меня екнуло в груди, — кто-то из них сейчас в больнице, разговаривает с Дэниелом. Бледное лицо, капельницы, вокруг снует медперсонал. Я попыталась вспомнить, куда, собственно, попала пуля, прокручивала эти кадры снова и снова, но всякий раз в этом месте был разрыв. Пусто. Лишь еле заметный кивок. То, как дернулся ствол его револьвера. Как отдача больно ударила мне в руку. Серьезные серые глаза, зрачки, расширенные лишь на самую малость. Потом шел голос Эбби, eе упрямое «нет!», пустая стена в том месте, где только что стоял Дэниел, и оглушительная тишина, ревущая в ушах.

Техник передала меня спецам из BP, и те сказали, что если я не в состоянии давать показания сейчас, то они могут подождать до утра. Я ответила, что такой необходимости нет, потому что со мной все в порядке. Затем мне объяснили, что я имею право на адвоката или представителя профсоюза, и я опять поблагодарила и отказалась. Их комната для допросов оказалась гораздо меньше нашей — вернее сказать, такой тесной, что мне с трудом удалось протиснуться за стол, — но гораздо чище. Никаких настенных каракулей, никаких прожженных дыр в ковре, никаких вмятин на стене там, где какой-нибудь разбушевавшийся хулиган запустил в нее стулом.

Оба спеца из BP были похожи на бухгалтеров из комиксов — серые костюмы, лысины, полное отсутствие губ, одинаковые очки в тонкой оправе. Один из них прислонился к стене у меня за спиной — если вы знаете такую тактику как своих пять пальцев, это еще не значит, что она на вас не действует, — другой сел напротив меня, — он аккуратно подвинул блокнот, чтобы тот лег параллельно краю стола, включил магнитофон и разыграл обычный в таких случаях предварительный спектакль.

— А теперь, — произнес он, — расскажите, как все было, детектив.

— Дэниел Марч, — сказала я, и это все, что смогли произнести мои губы. — Он будет жить?

Впрочем, ответ я знала еще до того, как собеседник открыл рот. Я все поняла — поняла потому, как дрогнули его веки, как он поспешил отвести глаза.

Ближе к ночи, когда спецы-близнецы наконец закончили с допросом, техник — ее звали Джиллиан — отвезла меня домой. На допросе я сказала все, что говорят в таких случаях: правду в том виде, в каком я могла облечь ее в слова, ничего, кроме правды, но не всю правду. Нет, мне казалось, что у меня не было иного выхода, кроме выстрела. Нет, у меня не было возможности нанести не смертельное ранение в конечность. Да, я полагала, что моей жизни угрожала опасность. Нет, ранее ничто в поведении Дэниела не давало основания полагать, что он опасен. Нет, он не был нашим главным подозреваемым по целому ряду причин — мне понадобилась лишь секунда, чтобы все их вспомнить, но теперь они казались чем-то далеким, из другой жизни. Нет, я не считаю упущением с моей стороны, равно как со стороны Сэма или Фрэнка, что мы оставили оружие в доме. Да, это обычная практика для секретных операций — не трогать незаконные вещи, пока длится расследование. Нет, мы не имели возможности изъять пистолет, ибо это было чревато провалом всей операции. Да, в свете того, что случилось, такое решение представляется ошибочным. Мне сказали, что скоро со мной поговорят еще раз — скажу честно, это прозвучало как угроза, — а еще мне назначили осмотр психиатра, который должен был повторить, хотя и с небольшими вариациями, ту же волынку.

Джиллиан потребовалась моя одежда — вернее, одежда Лекси. Нужно было взять анализы на следы пороха. Сложив на груди руки, она встала в дверях моей квартиры и наблюдала, как я переодеваюсь, — хотела убедиться, что я не подменю грязную футболку на чистую. Моя собственная одежда показалась мне какой-то холодной и неуютной, словно принадлежала не мне, а кому-то другому. В квартире тоже было холодно, слегка попахивало сыростью, и на всем лежал тонкий налет пыли. Судя по всему, Сэм давно сюда не наведывался.

Я отдала Джиллиан свои вещи. Она сложила их и деловито поместила в пластиковые пакеты для улик. В дверях на мгновение задержалась с сумками в руках. Впервые за весь вечер мне почудилось, что она колеблется. А еще до меня дошло, что она младше меня.

— Вы уверены, что не боитесь оставаться одна? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Со мной все в порядке.

Боже, в который раз за день я произнесла эту фразу — похоже, пора обзавестись майкой с соответствующей надписью.

— Кто-нибудь мог бы составить вам компанию?

— За мной приедет друг, — ответила я.

Хотя, сказать по правде, в последнем я была отнюдь не уверена. Ох как не уверена.

Когда Джиллиан ушла, унося с собой последнее, что оставалось от Лекси Мэдисон, я устроилась на подоконнике со стаканом бренди. Терпеть не могу бренди, но поскольку я имела полное право считать себя пострадавшей, причем сразу по четырем причинам, плюс тот факт, что ничего другого из крепких напитков в доме не было, я плеснула немного бренди в стакан и принялась наблюдать, как мигает в порту маяк. Как ритмично он зажигается и гаснет над заливом, словно биение пульса! Была уже глухая ночь, но сон не шел. В желтоватом свете лампы от футона, казалось, исходила угроза, словно он был слишком туго набит дурными снами. Меня так и подмывало позвонить Сэму — чувство это было сродни сильной жажде, — но что будет, если он не ответит? Во мне не осталось ни капли сил, чтобы пережить долгие гудки в телефонной трубке. Нет, только не в эту ночь.

Где-то вдалеке на какой-то миг в доме завыла сигнализация, но ее тотчас кто-то отключил и вновь воцарилась тишина, шипя на меня изо всех углов. К югу, напоминая елочную гирлянду, поблескивали огни пирса. Дальше за ними я на секунду разглядела — или мне это только показалось? — очертания горы Уиклоу: темный силуэт на фоне почти черного неба. Движения по прибрежной автостраде практически не было — лишь изредка пронесется мимо, прорезая фарами тьму, запоздалый автомобиль. Меня тотчас начинали мучить вопросы: что гонит этих людей по пустынной ночной дороге, куда им нужно, о чем они думают, сидя в теплых металлических коконах, кто они, груз каких забот или радостей они несут вместе с собой?

Обычно я не думаю о родителях. О них у меня осталась лишь горстка воспоминаний, и не хотелось бы, чтобы они стирались из памяти, чтобы время сгладило их текстуру, чтобы краски поблекли, оттого что их слишком часто вытаскивают на свет. Когда я все-таки это делаю — а бывает такое крайне редко, — я хочу, чтобы воспоминания вновь поразили меня своей яркостью, так, что дыхание перехватило бы. В ту ночь я, наоборот, разложила их по всему подоконнику словно хрупкие картинки, вырезанные из папиросной бумаги, и пересмотрела все, одну за одной.

Мама, скорее тень, чем человек из плоти и крови, рядом с моей кроваткой — тонкая талия, убранные в конский хвостик локоны, рука на моем лбу, запах, которого я больше ни разу не ощущала за всю жизнь, и голос, напевающий мне колыбельную: «А la Claire fontaine m'en allant promener, j'ai trouve l'eau si belle que je ne m'y suis baignee…» Тогда ей было даже меньше лет, чем мне теперь; она не дожила и до тридцати.

А вот отец, сидит вместе со мной на зеленом холме и учит завязывать шнурки. У него на ногах поношенные коричневые башмаки, руки сильные, на одной небольшой шрам, во рту у меня вкус вишневого мороженого, и мы оба смеемся, потому что я умудрилась вся измазаться.

А вот мы все трое, лежим под пуховым одеялом и смотрим по телевизору мультик. Отец обнял обеих за плечи, голова матери упирается ему в подбородок, мое ухо прижато к его груди, и его смех отдается эхом в моей голове.

А вот мама, красится перед каким-то концертом, а я лежу на их кровати и наблюдаю за ней, накручивая на большой палец одеяло. «А как ты нашла папу?» — спрашиваю я ее, а она улыбается, глядя в зеркало, словно улыбка эта предназначена ее же собственным глазам. «Я расскажу тебе эту историю, когда вырастешь. Когда у тебя самой будет маленькая девочка. Когда-нибудь».

Небо на горизонте начинало сереть, и мне почему-то вдруг жутко захотелось пострелять в тире. Я еще подумала, а не глотнуть ли бренди — глядишь, меня сморит сон, прямо на подоконнике, и тут задребезжал дверной звонок. Вернее, как-то робко звякнул. Я даже подумала, уж не померещилось ли мне.

Это был Сэм. Он не стал вынимать рук из карманов пальто.

— Не хотел тебя будить, — сказал он, — а потом подумал, что ты, наверно, все равно не спишь.

— Не могу уснуть, — призналась я. — Как все прошло?

— Как и следовало ожидать. Они все до единого в шоке. Нас они видеть не могут и не собираются ничего рассказывать.

— Как я и предполагала, — отозвалась я.

— Ну а ты как, нормально?

— Со мной все в порядке, — машинально ответила я.

Сэм обвел взглядом комнату — слишком опрятную: никаких грязных тарелок в мойке, мой футон по-прежнему сложен — и заморгал, словно ему в глаза попал песок.

— Сообщение, которое ты мне прислала… Я передал его Бирну, как только обнаружил на телефоне. Он пообещал держать дом в поле зрения, однако… сама знаешь, что он за человек. Все, что он сделал, — это проехал мимо, когда заступил на ночное дежурство.

У меня за спиной будто выросла чья-то тень, огромная и дрожащая, словно к прыжку изготовилась гигантская кошка.

— Джон Нейлор, — проговорила я. — Что он натворил?

Сэм тыльной стороной ладоней потер глаза.

— Пожарные полагают, дело в бензине. Мы весь дом опечатали пленкой, но… В общем, дверь была взломана, плюс заднее окно, которое выстрелом выбил Дэниел. Так что наш герой легко проник внутрь, и никакая пленка ему не помешала.

Огненный столб на склоне холма. Эбби, Раф и Джастин — поодиночке — в убогих комнатенках для допросов. Дэниел и Лекси на стальных столах в морге.

— Удалось что-нибудь спасти?

— Пока Бирн заметил огонь, пока туда прибыли пожарные… Сама понимаешь, не ближний свет…

— Понимаю, — ответила я.

Почему-то я уже сидела на футоне. План Уайтторн-Хауса впечатался мне в кости, отпечаток перил навечно врезался в ладони, мой позвоночник повторяет изгибы матраса на кровати Лекси. Ступни наизусть знают все неровности и повороты лестничных ступеней, тело превратилось в мерцающую карту потерянного острова сокровищ. То, что начала Лекси, я закончила за нее. Мы с ней вдвоем сровняли Уайтторн-Хаус с землей, превратили его в горстку пепла. Возможно, именно этого она от меня и ждала с самого начала…

— В любом случае, — сказал Сэм, — я подумал, пусть лучше ты узнаешь это от меня, чем от… например, из утренних новостей. Можешь не объяснять мне, какие чувства ты испытывала к дому.

В голосе его не было ни горечи, ни обиды, и все-таки Сэм не вошел в квартиру, не присел на стул. Он по-прежнему стоял в дверях, не сняв пальто.

— А как остальные? — спросила я. — Они в курсе?

На какую-то долю секунды, прежде чем я вспомнила, как они ненавидят меня теперь и как правы в своей ненависти, пришла мысль: «Я должна им сказать. Пусть лучше они узнают все от меня».

— Да, я сказал им. На меня они не так злы, как на Мэки… И я подумал, что будет лучше, если я им скажу. Они… — Сэм покачал головой. Кривая усмешка сказала мне лучше всяких слов, как все прошло. — С ними все будет в порядке, — добавил он. — Не сейчас, так позже.

— У них нет близких. И друзей тоже. Ничего и никого. Где они сейчас?

Сэм вздохнул.

— Под стражей, где еще. Сговор с целью убийства. Хотя это недоказуемо — у нас нет прямых улик, одна надежда, что кто-то проговорится. Завтра, как только их выпустят, им подыщут крышу над головой.

— А этот, как его там? — спросила я. Нет, имя было четко начертано в моей голове, но губы отказывались его произнести. — Тот, кто поджег? Его-то, надеюсь, взяли за задницу?

— Нейлора? Бирн и Догерти отправились на поиски, однако пока нигде его не нашли. Да и вообще, какой смысл за ним гоняться? Он знает холмы как свои пять пальцев. Рано или поздно сам вернется домой. И тогда мы его возьмем, что называется, тепленьким.

— Боже, ну и история, — вздохнула я. В тусклом свете моя квартирка показалась мне мрачным подземным обиталищем. Оно давило тяжким грузом. — Черт ногу сломит.

— Точно, — согласился Сэм. — В общем… — Он пожал плечами, словно не знал, что сказать. Смотрел куда-то мимо меня, в окно, на последние звезды на светлеющем небе. — Лекси с самого начала была еще та девица. Но будем надеяться, что в конце концов все уладится. А пока мне пора. Должен быть на месте уже рано утром, чтобы еще раз допросить этих троих. Хотя, подозреваю, толку не будет никакого. В общем, я решил, что ты должна знать.

— Сэм, — сказала я. Подняться я не могла и только протянула ему руку. Впрочем, даже это движение отняло у меня последние силы. — Останься.

Я заметила, как Сэм прикусил нижнюю губу. Он по-прежнему отказывался смотреть мне в глаза.

— Тебе лучше поспать. Ведь ты наверняка измотана. К тому же меня здесь вообще не должно быть. Правила…

Как сказать ему: «Когда я ждала, что меня вот-вот пристрелят, в моих мыслях был только ты один»?

Я лишь сидела на диване, протянув руку, почти не дыша, и молила Бога, что еще не поздно…

Сэм провел ладонью по губам.

— Я хотел кое-что спросить, — наконец произнес он. — Ты опять вернешься в отдел к Фрэнку?

— Нет, — ответила я. — Только не это! Ни за какие коврижки. С меня хватило одного раза, Сэм.

— Твой начальник Мэки сказал… — Сэм не договорил и с видимым отвращением покачал головой. — Поганец.

— Так что он сказал?

— Да все то же дерьмо, что и всегда. — Сэм плюхнулся на диван как кукла, которой вдруг перерезали веревочки. — Секретный агент — на всю жизнь секретный агент. Мол, ты вернешься, потому что вошла во вкус. Что-то типа того. Я не мог… мне и без того было лихо эти последние недели, Кэсси. Вернись ты к прежней работе, и я не знаю, что делал бы.

Я слишком устала, чтобы по-настоящему разозлиться.

— Он блефовал, — сказала я. — Сам знаешь, какой он в этом мастер. Да он меня и на пушечный выстрел не подпустит к своей группе, даже если бы я туда рвалась. А я не горю желанием. Он просто не хотел, чтобы ты пытался вернуть меня домой. Он подумал, что если, по-твоему, я сейчас там, где мне место…

— Похоже на то, — кивнул Сэм. Он уставился на кофейный столик и принялся пальцем стирать с поверхности накопившуюся пыль. — То есть ты остаешься в «бытовухе»? Или как?

— Ты хочешь сказать, если меня оставят в полиции после вчерашнего?

— То, что произошло вчера, — целиком и полностью вина Мэки, — возразил Сэм, и, несмотря на всю мою усталость, я заметила, как по его лицу пробежала тень. — Ты тут ни при чем. Повторяю, все — абсолютно все! — его вина. И парни из BP не дебилы. Они тоже поймут, как и все остальные. Это ясно как божий день.

— Нет, Сэм, вина не только его, — возразила я. — Я ведь там тоже была. Из-за меня все пошло наперекосяк. Я допустила, что в руках Дэниела оказался револьвер. Я пристрелила его самого. Разве можно возлагать всю ответственность только на Фрэнка?

— А я позволил ему носиться с его сумасшедшей идеей, за что буду корить себя до конца дней. Но он босс и последнее слово всегда оставалось за ним. Коль берешь на себя такие вещи, будь добр взять на себя и ответственность за возможные последствия. Пусть только попробует свалить все на тебя…

— Не волнуйся, — успокоила я Сэма. — Это не в его стиле.

— А по-моему, как раз таки в его, — с горячностью возразил Сэм и покачал головой, словно хотел стряхнуть с себя тяжелые мысли. — Ладно, разберемся. Ты уверяешь, что с тобой все в порядке, что он ради спасения собственной задницы не намерен тебя подставлять. И ты остаешься в «бытовухе»?

— Пока да. А там кто знает…

Я даже не поняла, как произнесла эти слова, как они помимо моей воли сорвались с губ, а услышав их, тотчас осознала, что они ждали своего часа с того самого светлого дня, когда мы с Дэниелом сидели среди плюща.

— Пойми, я соскучилась по работе в убойном. Мне ее страшно не хватало. И я хотела бы вернуться.

— Понятно, — ответил Сэм и со вздохом оторвал взгляд от стола. — Мне тоже так казалось. Значит, между нами все кончено.

У нас не разрешено встречаться с парнем из своего отдела. Или, как элегантно выразился О'Келли, никаких перепихонов на казенном столе.

— Нет, Сэм, — сказала я. — Нет. Зачем сразу так? Даже если О'Келли и согласится взять меня, в ближайшие годы для меня может не оказаться вакансии. Неизвестно, куда нас занесет к тому моменту. Может, у тебя под началом будет собственная оперативная группа. — Сэм даже не улыбнулся. — Если уж на то пошло, за нами будут просто приглядывать. Ведь такое случается сплошь и рядом. Можно подумать, ты сам не знаешь. Барри Нортон и Элейн Ли трудятся в отделе по борьбе с угонами автомобилей вот уже десять лет, и восемь из них живут вместе. Они притворяются, будто просто ездят на работу в одной машине — то он ее подвезет, то она его, а другие, включая начальство, делают вид, будто им верят.

Сэм покачал головой — словно большой пес, который только что проснулся.

— Это не по мне, — заявил он. — Если им так нравится, пожалуйста. Я предпочитаю нормальные отношения. А они как хотят. Может, тебя бы тоже устроило что-то в этом роде. Я всегда понимал: ты не хотела распространяться про нас с тобой, потому как надеялась, что в один прекрасный день вернешься в убойный. Меня такая перспектива не устраивает — прятаться от людей, трахаться тайком, чтобы никто не узнал, словно мы какие-то…

Он порылся в карманах. Вернее, попытался это сделать. Судя по всему, Сэм так устал, что руки его то и дело попадали мимо, как у пьяного.

— Я ношу это при себе все время с тех самых пор, как мы начали встречаться. Помнишь, мы однажды пошли прогуляться к морю? По-моему, было воскресенье.

Я вспомнила. Холодный серый день, мелкая, словно невесомая изморось в воздухе, пропахшем морем. Губы Сэма, соленые, как морские волны. Мы весь день гуляли по самому краю утесов, обедали прямо на скамейке жареной рыбой с картошкой. Тогда впервые после операции «Весталка» я вновь почувствовала себя самой собой.

— На следующий день, — сказал Сэм, — я купил вот это. Прямо в обеденный перерыв.

Наконец он нашел то, что искал, и бросил на кофейный столик. Синий футлярчик, в каких хранят кольца.

— О, Сэм! — воскликнула я. — Сэм…

— Я серьезно. Я имею в виду, про нас с тобой. А не просто шутки ради.

— И я тоже, — сказала я. Комната для наблюдения. Его взгляд. — Никогда. Просто я… на какое-то время я запуталась. Прости меня, Сэм. Я все испортила, и мне, право, стыдно.

— Господи, я ведь люблю тебя. Когда ты согласилась на секретную операцию, у меня едва крышу не снесло. И главное, ни с кем не поговоришь, потому что никто не знает. Не могу же я…

Он замолчал и потер глаза тыльной стороной ладони. В глазах у меня все плыло, мысли путались.

— Сэм. Сегодня я убила человека. Вернее, вчера. У меня в мозгах не осталось ни единой живой клетки серого вещества. Поэтому прошу тебя, скажи мне открытым текстом: ты разрываешь со мной или делаешь мне предложение?

В принципе ответ я уже знала. Так что главным для меня было поставить на этом жирную точку: совершить принятые в таких ситуациях ритуальные действия, после чего выпить остатки бренди, чтобы окончательно вырубиться.

Сэм с озадаченным видом протянул мне коробочку, словно сам не понимал, как она попала к нему.

— Господи, — прошептал он. — Я ведь… у меня был такой замечательный план — завалиться в ресторанчик посимпатичней, желательно с видом на море. И конечно, ужин с шампанским. Но теперь… я хочу сказать, что…

Он взял коробочку в руки и открыл. Скажу честно, я все еще не врубилась. Похоже, он все-таки не собирался меня бросать, и от этого почему-то сделалось одновременно и легко, и невыносимо больно на душе. Сэм поднялся с дивана и неуклюже опустился на одно колено.

— Верно, — сказал он, протягивая мне коробочку. Бледный, глаза широко раскрыты. Он был растерян не меньше, чем я. — Ты выйдешь за меня?

Мне почему-то жутко захотелось расхохотаться — нет, не над Сэмом, а над тем, какой безумный сегодня выдался день. И я боялась, что если засмеюсь, то остановиться будет трудно.

— Понимаю, — произнес Сэм и сглотнул комок. — Это значит, что путь назад в убойный для тебя отрезан… Разве только если попросить специальное разрешение…

— К тому же ни ты, ни я не можем рассчитывать в ближайшее время на особое к нам отношение, — добавила я.

Голос Дэниела коснулся моей щеки темным пером, порывом ветра, налетевшим откуда-то с далеких гор.

«Бери от жизни что хочешь, главное — плати. Бог».

— Да. Если… ну хорошо, если тебе нужно время подумать. — Сэм сглотнул очередной комок. — Я не требую, чтобы ты ответила прямо сейчас. Не самый подходящий момент… хотя кто знает, может, так оно даже лучше. Но я жду твой ответ — не сегодня, так позже.

Кольцо было простое — тоненький обруч, посередине которого, подобно капле росы, сверкал бриллиант. За всю жизнь я ни разу не представляла у себя на пальце обручальное кольцо. Я мысленно увидела, как Лекси снимает его в темной комнате, оставляет на тумбочке возле постели, которую она делила с Чэдом, и тотчас ощутила, как в тонкую трещину между нами, подобно лезвию ножа, проникает разница между мной и ей. Я не могла принять кольцо, не будучи уверенной в том, что оно останется на моем пальце навсегда.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал Сэм. Куда только подевалась растерянность в его глазах. Взгляд их был ясен и устремлен мне в глаза. — Чего бы это ни стоило. Но если ты считаешь иначе, если полагаешь, что не можешь быть счастлива без прежней работы, лучше скажи сразу.

Боже, как мало в этом мире сострадания! Лекси не раздумывая проходила сквозь любого, кто оказывался между ней и дверью, сквозь тех, с кем вместе она смеялась, с кем работала или ложилась в постель. Дэниел, любивший Лекси как самого себя, сидел рядом с ней, глядя, как она умирает, лишь бы не допустить осады своего заколдованного замка. Фрэнк взял меня за плечи и толкнул в нечто такое, что — он прекрасно знал — сожрет меня заживо. Уайтторн-Хаус впустил меня в свои тайные покои, залечил мои раны, а я вместо благодарности подставила друзей и вдребезги разнесла все к чертовой матери. Роб, мой партнер и товарищ, мой самый близкий друг, вырвал меня из своей жизни и выбросил как ненужную вещь, потому что хотел спать со мной. Когда мы все прекратили раздирать друг друга в клочья, Сэм — а ведь он имел полное право послать меня подальше и уйти! — остался, потому что я протянула ему руку и попросила остаться.

— Я хочу вернуться в убойный, — сказала я, — но это еще не значит, что прямо сейчас. Не сегодня, так завтра кто-то из нас непременно совершит геройский поступок. Вот тогда мы заработаем необходимые очки и попросим специальное разрешение.

— А если нет? Если ничего такого мы не совершим или нам все равно ответят отказом? Что тогда?

И снова порыв холодного ветра по щеке.

«Соглашайся».

— Тогда, — сказала я, — как-нибудь переживу. А тебе придется до конца дней терпеть меня со всеми моими недостатками.

Я протянула Сэму руку и посмотрела в глаза.

В них застыло удивительное выражение. Сэм наклонился надеть мне на палец кольцо, и впервые за этот день мне почему-то не было страшно. Никаких стенаний по поводу того, что я совершаю нечто такое, после чего уже не будет возврата назад, никакого леденящего ужаса в душе. Нет, я была спокойна как танк, спокойна и уверена в себе.

Позже, когда мы уютно устроились под пуховым одеялом, а небо за окном постепенно розовело, Сэм сказал:

— Хочу спросить тебя еще об одном, но не знаю, как это лучше сделать.

— Спрашивай, — ответила я. — Теперь это твое право.

Я помахала у него перед носом рукой с кольцом. Надо сказать, оно здорово смотрелось на моем пальце. Более того, оказалось нужного размера.

— Нет, я серьезно, — отозвался Сэм.

Мне казалось, что сейчас я готова дать ответ на любой вопрос. Я перевернулась на живот и подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Роб, — сказал он. — Ты и Роб. Я видел, как вам хорошо было вместе. Как вы были близки. И мне всегда… мне и в голову не приходило, что что-то может быть не так.

Такого от него я не ожидала.

— Не знаю, что там между вами пошло наперекосяк, — продолжал Сэм, — да и не хочу знать. Не имею права. Просто мне кажется, что я могу себе представить, через что ты прошла во время операции «Весталка». Да и потом. Ты не подумай, я ничего не вынюхивал, боже упаси. Просто я там был.

Это было в ту ночь, когда я хотела найти Роба на месте преступления. Разве я могла предполагать, что все обернется мне же во вред? С тех пор я не раз задумывалась о том, что я, наверное, намного тупее, чем может показаться со стороны. Если я и усвоила, работая в убойном, одну истину, то она следующая: если вы невиновны, это еще ничего не значит.

Я не Лекси. И не заводная игрушка. Тем более в минуты, когда задергана, когда устала морально и физически. Когда это стало до меня доходить, я уже перевелась в «бытовуху», а Роб получил непыльную канцелярскую должность, и все мосты были сожжены и превратились в кучку пепла. Роб удалился от меня на такое расстояние, что я при всем желании не могла бы его рассмотреть. Я никому ничего не сказала. Одним промозглым субботним утром, еще затемно, я села на пароход в Англию и тем же вечером была в своей темной квартирке. Самолетом, конечно, гораздо быстрее, но от одной только мысли, что целый час придется сидеть без движения, стиснутой с обеих сторон чужими людьми, мне становилось плохо. Вместо этого я предпочла прогуливаться взад-вперед по палубе. На обратном пути изморось превратилась в дождь со снегом, и я промокла до нитки. Будь на палубе кто-то, кроме меня, он бы наверняка подумал, что я плачу. Но я не плакала. Более того, не проронила и слезинки.

Сэм был тогда единственным, кого я терпела рядом. Остальные были для меня по ту сторону волнистой стеклянной стены — они открывали рты и корчили рожи, жестикулировали и отнимали у меня последние силы. Я не сразу понимала, чего им от меня надо и что я должна сказать в ответ. Сэм — единственный, чей голос был мне слышен. А надо сказать, что голос у него замечательный — типичный сельский, низкий и спокойный, глубокий и богатый словно сама земля. Лишь он проникал ко мне сквозь стекло, лишь он был чем-то реальным.

Когда мы в понедельник после работы встретились с Сэмом за чашечкой кофе, он пристально посмотрел на меня и сказал:

— У тебя такой вид, будто ты подцепила грипп. Давай я отвезу тебя домой. Договорились?

Дома он уложил меня в постель, а сам сходил за продуктами и, вернувшись, приготовил рагу. Все вечера подряд он приходил, готовил мне ужин и рассказывал ужасные шутки, пока я не начинала хохотать над одним только выражением его лица. Спустя полтора месяца я первой поцеловала его. А когда эти крупные ладони впервые прикоснулись ко мне, я ощутила, как раны стали затягиваться. Я никогда не видела в Сэме лишь партнера в постели — знала, что наши с ним отношения к этому не сводятся, — но мне и в голову не могло прийти (я уже сказала вам, что я гораздо тупее, чем может показаться со стороны), что он тоже это знал, знал с самой первой минуты и молчал.

— Я хочу знать лишь одно, — сказал Сэм, — что между вами все кончено. Что для тебя все кончено… Мне не хотелось бы потом всю жизнь задаваться вопросом, что было бы, если бы Роб вдруг одумался и вернулся, надеясь… Я старался, я хотел дать тебе время, чтобы ты сама для себя все решила. Но сейчас, если мы по-настоящему помолвлены, я просто хочу знать.

Первые лучи солнца падали Сэму на лицо, отчего он выглядел неким усталым апостолом — такой же серьезный и ясноглазый.

— Все кончено, — промолвила я. — Честное слово, Сэм. Между нами ничего нет.

Я положила руку ему на щеку — в свете утреннего солнца та казалась такой яркой, что на мгновение я испугалась: вдруг спалит мне руку своим чистым, безболезненным огнем.

— Вот и хорошо, — не то прошептал, не то выдохнул Сэм и прижал мою голову к своей груди. — Вот и хорошо…

И не договорив того, что хотел сказать, уснул.

Я проспала до двух часов дня. Утром — во сколько точно, не знаю — Сэм заставил себя подняться с постели, поцеловал меня и еле слышно закрыл за собой дверь. Зато мне никто не позвонил, никто не наорал на меня, почему я до сих пор валяюсь в кровати и не выхожу на работу. Наверное, потому, что никто не мог точно сказать, в каком отделе я сейчас числюсь, отстранили меня от работы или нет, если вообще не вытурили взашей. Проснувшись, я сначала решила позвонить и сказаться больной, но кому звонить? Фрэнку? Он вряд ли настроен на разговоры. Ладно, пусть сами решают. Вместо этого я отправилась в деревушку Сэндимаунт, стараясь при этом не смотреть на газетные заголовки. Купила перекусить, вернулась домой и почти все съела, после чего пошла прогуляться по пляжу.

Был солнечный ленивый полдень. Старики неспешно прогуливались по берегу, подставив лица солнцу. Обнимались парочки. Малышня с гиканьем путалась под ногами. Многие лица были мне знакомы. Сэндимаунт — одно из тех редких мест, где люди знают друг друга, обмениваются улыбками. Именно поэтому я до сих пор живу здесь, но в тот вечер мне все равно было как-то не по себе. Видимо, сказалось длительное отсутствие — витрины были совсем другими, дома выкрашены свежей краской, знакомые лица слегка постарели.

Был отлив. Я сняла туфли, закатала джинсы и зашагала по песку, пока вода не дошла мне до щиколоток. Неожиданно мне вспомнился один момент из вчерашнего дня — голос Рафа, мягкий и опасный словно снег, слова, которые он бросил Джастину: «Ты, ублюдок гребаный!»

Вот что я могла сделать за считанные мгновения до того, как мир вокруг меня взорвался. Что помешало мне спросить: «Джастин, так это ты пырнул меня?» Он наверняка бы ответил. И тогда его слова остались бы на пленке, и рано или поздно Фрэнк и Сэм нашли бы способ вынудить его вновь произнести их вслух, на сей раз в соответствии со всеми требованиями протокола.

Наверное, я так и не узнаю, почему я тогда этого не сделала. Может, из сострадания. Или — Фрэнк наверняка уцепился бы за эту версию — я слишком прикипела к ним душой. Уайтторн-Хаус и все пятеро его обитателей по-прежнему лежали на мне слоем тончайшей пыльцы, делая практически неотличимой от них, такой же бунтаркой — мы против остального мира. Или (и скажу честно, мне бы очень хотелось на то надеяться), — поскольку правда гораздо более сложная вещь и менее достижимая, нежели я привыкла считать, этакое светлое, вечно ускользающее место, к которому ведут не столько прямые проспекты, сколько извилистые пути, — я подошла к ней на максимально близкое расстояние.

Когда я вернулась домой, Фрэнк сидел на моем крыльце, вытянув вперед одну ногу, дразня соседскую кошку развязанным шнурком и насвистывая: «Брось ее, Джонни, брось ее». Вид у него был кошмарный: помятый, с красными глазами и как минимум суточной щетиной. Увидев меня, Фрэнк согнул в колене ногу и встал. Кошка шмыгнула в соседние кусты.

— Детектив Мэддокс, — произнес он. — Вы сегодня не явились на работу. В чем дело?

— В том, что мне не известно, где я сейчас работаю, — ответила я. — И есть ли вообще у меня работа. К тому же мне нужно было отоспаться. Думаю, мне причитаются отгулы. Вот я и решила воспользоваться одним из них.

Фрэнк вздохнул.

— Ладно, не бери в голову. Я уж как-нибудь разберусь. Будем считать, что это отгул. А с завтрашнего дня ты снова в «бытовухе». — Он поднялся, чтобы я могла открыть дверь. — М-да, нелегко тебе пришлось.

— Это еще мягко сказано, — заметила я.

Фрэнк вошел вслед за мной внутрь и направился прямиком к плите — там еще оставалось с полкофейника кофе после моего запоздалого завтрака.

— Черт, приятно посмотреть, — пробормотал он, доставая из сушилки кофейную кружку. — Детектив, который всегда готов. Ты сама-то будешь?

— Я уже пила, — ответила я. — Так что наливай, не стесняйся.

Скажу честно, я никак не могла понять, что его принесло. Что ему от меня нужно? Ввести в курс событий, надавать по шее, поцеловать и помириться — зачем он здесь? Я повесила на вешалку жакет и принялась стаскивать с футона простыни, чтобы нам обоим сесть, сохранив при этом некую дистанцию.

— Итак, — произнес Фрэнк, поставив свою кружку в микроволновку и нажав на кнопки. — Ты слышала про дом?

— Сэм мне сказал.

Я кожей почувствовала, как он резко обернулся в мою сторону. Я стояла спиной — пыталась сделать из футона диван. В следующее мгновение загудела микроволновка.

— Бог с ним, как пришло, так и ушло, — добавил Фрэнк. — Да и вообще — скорее всего дом застрахован. Кстати, с тобой уже разговаривали в BP?

— Разговаривали, — ответила я. — Надеюсь, больше не будут.

— И как? Сильно наезжали?

Я пожала плечами:

— Не сильнее, чем я себе представляла. А ты-то как?

— У нас теперь имеется материал, — ответил Фрэнк, однако распространяться не стал. Пропищала микроволновка. Фрэнк вынул из буфета сахарницу и бухнул в кружку целых три ложки. Не совсем в его духе, но, судя по всему, он изо всех сил пытался бороться со сном. — Выстрелы записались классно. Я прослушал пленки: три выстрела, первые два на порядочном расстоянии от тебя — наши компьютерщики высчитают, на каком конкретно, и лишь потом третий, рядом с микрофоном. Едва не разнес мне барабанные перепонки. А еще, как только ребята закончили со своими замерами, я поговорил с приятелем из бюро. Так вот, траектория одной из пуль, выпущенной Дэниелом, представляет собой зеркальное отражение твоей. Так что никаких вопросов: ты выстрелила лишь после того, как он в упор выстрелил в тебя.

— Сама знаю. — Я сложила простыни и бросила в шкаф. — Я ведь там была.

Фрэнк прислонился к кухонному столу, сделал глоток кофе и посмотрел на меня.

— Ты только не позволяй «крысам» давить на себя.

— Пойми, Фрэнк, ситуация хреновая, — ответила я. — Газеты зубами ухватятся за эту историю. И конечно же, начальству понадобится козел отпущения, на кого можно будет все свалить.

— А зачем? Перестрелка была как из учебника по оперативной работе. Следить за домом поручили Бирну. Это его ответственность, его голове и болеть. А что до остального, ты и здесь можешь спать спокойно. Наш главный аргумент: план сработал. Мы знаем, чьих это рук дело, даже если не смогли арестовать убийцу. От тебя теперь требуется лишь одно — не совершать глупостей, очередных глупостей, и тогда никто никогда не сможет нас в чем-то упрекнуть.

Я села на футон и нащупала сигареты. Я не понимала: он пытается меня успокоить или угрожает?

— А ты как? — попробовала я прозондировать почву. — Ведь если в Крысином Взводе на тебя заведено дело…

Фрэнк изумленно выгнул бровь.

— Приятно слышать, что тебе не плевать. Хотя, если на то пошло, у меня есть чем ответить.

Та пленка — когда я нарушила данный мне приказ, заявив, что остаюсь, — по-прежнему разделяла нас словно стена, словно Фрэнк только что швырнул ее на стол. Кстати, ему самому она только навредит — начальник, который не способен найти управу на подчиненного, плохой начальник. Зато с ее помощью Фрэнку ничего не стоит потащить вслед за собой и меня: это позволит ему замутить воду, а сам он тем временем выйдет из нее сухим. Если бы Фрэнк захотел повесить всех собак на меня, ему ничто не помешало бы это сделать. Более того, возможно, он был бы прав.

В налитых кровью глазах промелькнул лукавый блеск. Фрэнк наверняка догадался, о чем я сейчас думаю.

— Понятно, — произнесла я.

— Как всегда, — ответил Фрэнк, и на мгновение он показался мне жутко старым и усталым. — Послушай, этим крысам нужно показать свою значимость — мол, без них все рухнет к чертовой матери, но на сегодняшний день, насколько я могу судить, они не собираются ничего на тебя вешать; впрочем, и на твоего Сэмми, если уж на то пошло. Лично мне они устроят на пару-тройку недель сладкую жизнь, однако в конечном итоге все обойдется.

Не знаю почему, но его слова меня страшно разозлили. Хотел Фрэнк или нет бросить меня на растерзание волкам, это было мне не известно. «Обойдется» — не то слово, какое мне бы хотелось услышать в данной ситуации.

— Ладно. И на том спасибо.

— Тогда почему такое вытянутое лицо, как сказал один бармен лошади?

Я едва не запустила в него зажигалкой.

— Господи, Фрэнк! Ведь я убила Дэниела! Я жила с ним под одной крышей, сидела за одним столом! Ела за его счет! — Я не стала добавлять: «Целовалась». — А потом убила его! И вот теперь его нет, и все из-за меня. Я вошла в его дом, чтобы поймать убийцу. Сколько лет я посветила полицейской работе, отдала ей душу и сердце, и вот теперь я…

Я не договорила, голос мой предательски дрогнул.

— Знаешь что? — произнес Фрэнк мгновение спустя. — У тебя есть дурная привычка брать на себя ответственность за то, что делают другие.

Он подошел ко мне с кружкой в руках и рухнул на диван.

— Дэниел Марч был не дурак и прекрасно знал, что делает. Он нарочно создал ситуацию, в которой у тебя не оставалось иного выхода, кроме как уложить его на месте. Это не убийство по неосторожности, Кэсси. И даже не самооборона. Это чистой воды самоубийство, только чужой рукой. В данном случае твоей.

— Сама знаю, можешь не объяснять, — вздохнула я.

— Он сознавал, что загнан в угол, но сесть за решетку в его намерения не входило. Впрочем, я его понимаю. Ты можешь представить себе, чтобы он завел дружбу с сокамерниками? Вот и выбрал для себя иной выход. В чем парню не откажешь, так это в мужестве. Боюсь, я его недооценивал.

— Фрэнк, — перебила я, — тебе когда-нибудь случалось убивать человека?

Он потянулся к моей пачке, вынул сигарету и закурил, задумчиво глядя на пламя.

— Вчера был красивый выстрел, — заметил он, убирая зажигалку в карман. — Так уж случилось, что поделаешь. Через несколько недель об этом забудут. Все, можно ставить точку.

Я не ответила. Фрэнк выпустил к потолку облачко дыма.

— Пойми, ты закрыла дело. И если для этого нужно было вынужденно стрелять, то почему бы и не в Дэниела? Лично мне сукин сын никогда не нравился.

Я не собиралась следить за тем, что говорю, тем более с Фрэнком.

— Можешь не рассказывать. Я не слепая. Да что там, это было видно любому, кто имел хоть какое-то отношение к делу. А знаешь, почему он тебе не нравился? Потому что он точно такой, как ты.

— А вот это что-то новенькое, — протянул Фрэнк. И хотя губы его скривились в подобии улыбки, голубые глаза буравили меня немигающим, пронзительным взглядом. Был ли в тот момент он зол на меня, сказать трудно. — Ах да, как же я забыл. Ты ведь у нас изучала психологию!

— В тебе говорит зависть.

— Какая, к черту, зависть! Парень совершил преступление, Кэсси. Вспомни свой отчет. «Имеет преступные наклонности». Или забыла?

— Что? — Я сама не заметила, как вскочила с дивана. — Что ты раскопал по Дэниелу?

Фрэнк качнул головой над сигаретой — едва заметно и потому двусмысленно.

— Зачем мне что-то откапывать? Я просто носом чую, когда что-то не так, как, впрочем, и ты сама. Пойми, Кэсси, существует разделительная черта. И мы с тобой живем по одну сторону от нее. Даже если порой и забредаем на другую, эта черта все равно помогает нам не заблудиться окончательно. Для Дэниела ее не существовало. — Фрэнк наклонился к пепельнице стряхнуть пепел. — Черта всегда есть черта, и о ней не следует забывать.

После этих слов воцарилось молчание. За окном сгущались сумерки, и я снова задалась вопросом, как там Эбби, Раф и Джастин, где они проведут сегодняшнюю ночь. Или Джон Нейлор — устроит ли он постель в лунном свете на пепелище Уайтторн-Хауса, чтобы хотя бы на миг ощутить себя королем? Я знала, что услышала бы от Фрэнка: «Не твоей голове об этом болеть».

— Хотелось бы понять одну вещь, — наконец нарушил тишину мой гость. Он говорил уже совсем иным тоном. — Когда Дэниел раскусил тебя? Потому что это так, не отрицай. — Фрэнк буквально пронзил меня синими глазами. — Потому что он говорил так, будто точно знал, что на тебе микрофон. Но не это меня волнует. Ведь микрофон мы могли надеть и на Лекси, будь она жива. Просто тогда Дэниел знал наверняка, что у тебя есть оружие и что ты пустишь его в ход.

Фрэнк поудобнее устроился на диване, вытянув руку вдоль спинки, и выпустил облако дыма.

— Наверное, из-за лука, — пожала я плечами. — Мы с тобой решили, что я тогда выкрутилась, но, похоже, Дэниела так просто не проведешь.

— Ты серьезно? Может, ему показался подозрительным твой музыкальный вкус?

Черт, он знал. Про Форе. В чем тут конкретно дело, Фрэнк сказать не мог, однако инстинкт подсказывал ему: что-то не так. Я заставила себя выдержать его взгляд — в глазах Фрэнка застыл вопрос.

— Не знаю, ничего на ум не приходит.

Клубы дыма повисли в косых, вечерних лучах солнца.

— Понятно, — произнес наконец Фрэнк. — Как говорится, дьявол кроется в деталях. В принципе, откуда тебе было знать про лук? Следовательно, откуда тебе было знать, чем ты могла себя выдать. Верно я говорю?

— Верно, — согласилась я. Скажу честно, ответ дался мне на удивление легко. — Я сделала все, что могла, Фрэнк. Я была Лекси Мэдисон в той мере, в какой ее знала.

— Предположим, если бы ты пару дней назад поняла, что Дэниел тебя вычислил, сумела бы что-то сделать, чтобы все пошло по другому сценарию?

— Нет, — сказала я, и это тоже было правдой. Все началось годы назад, в кабинете Фрэнка, за перекипевшим кофе и шоколадным печеньем. К тому моменту, когда я вновь надела форму и вернулась на автобусную остановку, этот день уже поджидал всех нас. — По-моему, такой счастливой концовки мы представить себе не могли.

Фрэнк кивнул.

— И ты сделала все, что от тебя требовалось. Одного этого достаточно. Не надо корить себя за поступки других.

Я не стала даже пытаться объяснить ему, что видела в тот момент — тонкую паутину, которой мы все были прочно привязаны к этому месту, порознь ни в чем не повинные, а вместе — виновные. Я думала о Дэниеле, о печати безысходной скорби, что застыла на его лице, когда он говорил мне: «Лекси никогда не задумывалась о последствиях своих действий», — и чувствовала, как невидимое лезвие все глубже проникает между ней и мной, отсекая нас друг от друга.

— Что возвращает нас к тому, — продолжал тем временем Фрэнк, — зачем, собственно, я к тебе пришел. У меня остался один вопрос относительно этого дела, и подозреваю, что у тебя есть на него ответ. — Он пальцем убрал налипшую на кружку пылинку и посмотрел на меня. — Действительно ли Дэниел ударил ножом нашу барышню или просто взял вину на себя?

Ох уж эти пронзительные синие глаза, буравившие меня с той стороны кофейного столика!

— Я слышала лишь то, что слышала, — ответила я. — Он единственный, кто сказал хотя бы что-то конкретное, остальные трое не называли имен. Или теперь они говорят, что это не он?

— Какими только способами весь день и почти всю ночь мы ни пытались их расколоть! Все, что нам удалось из них вытянуть, — фразы вроде «Принесите мне стакан воды. Я хочу пить». Джастин, понятное дело, пустил слезу. Раф швырнул в нас стулом, когда узнал, что на целый месяц пригрел на груди гадюку. Пришлось надеть на парня наручники, чтобы утихомирился. Но это все — больше мы от них ничего не добились. Молчат, проклятые, прямо как партизаны на допросе.

Прижатый к губам палец Дэниела, выразительный взгляд, перебегающий от одного к другому, — тогда он остался мне непонятен. Даже когда счет его собственной жизни шел на секунды, у него имелся план. И остальные трое — то ли в силу своей веры в Дэниела, то ли по привычке, то ли потому, что ничего другого не оставалось, — продолжали делать то, что он им велел.

— Почему я спрашиваю, — пояснил Фрэнк. — Показания не во всем совпадают. Есть расхождения. Дэниел сказал тебе, что у него в руке оказался нож, потому что в тот момент он мыл посуду. Однако на пленке Раф и Джастин в один голос заявляют, что, когда завязалась борьба с Лекси, Дэниел действовал обеими руками. До того, как ее ударили ножом.

— Возможно, они что-то путают, — сказала я. — Ведь все произошло молниеносно. Не мне тебе объяснять, чего стоят свидетельские показания. Сам знаешь. А может, Дэниел пытался выгородить себя — мол, нож был у него в руках случайно, хотя на самом деле он намеренно взял его со стола, чтобы пырнуть Лекси. Боюсь, мы так никогда и узнаем, как все произошло.

Фрэнк сделал затяжку, после чего внимательно посмотрел на горящий кончик сигареты.

— Насколько я могу судить, — произнес он, — посуду мыл только один человек, и его руки были заняты этим между тем моментом, когда всплыла записка, и тем, когда Лекси получила удар ножом.

— Ее убил Дэниел, — произнесла я. Эти слова не показались мне ложью тогда, не кажутся они мне ею и теперь. — Я уверена, Фрэнк. Он говорил правду.

Фрэнк примерно с минуту испытующе смотрел мне в лицо.

— Ладно, пусть будет так, как ты говоришь. Но лично я никогда не поверю, что он взял и сорвался, будто у него не было никакой задумки, никакого плана. Кто знает, может, между нами гораздо меньше общего, чем ты думаешь. Скажу честно: я с самого начала поставил на другого из них. Но если вам всем нравится Дэниел — что ж, пусть будет Дэниел. — Он еле заметно пожал плечами. — Что я могу с этим поделать?

Фрэнк потушил сигарету и встал с дивана.

— Кстати, — добавил он, порывшись в кармане куртки. — Должен отдать тебе одну вещь.

Он бросил мне через столик крошечный прямоугольник. Тот блеснул на лету, поймав солнечный зайчик, и я машинально вытянула руку. Мини-кассета, из тех, какими пользуются тайные агенты.

— На ней слышно, как ты смываешь свою карьеру в сортире. Похоже, я наступил на кабель, когда звонил тебе в тот день, и что-то разъединил. На официальной пленке в течение пятнадцати минут ничего нет; я это вовремя заметил и воткнул на место. У техников руки чешутся голову мне открутить за то, как я обращаюсь с их драгоценным оборудованием, но, думается, им придется занимать очередь.

Не в его стиле, сказала я Сэму накануне ночью, не в стиле Фрэнка делать из меня козла отпущения. Да и вообще, если вернуться к самому началу, Лекси Мэдисон — его детище. Он сотворил ее из ничего. И она оставалась его детищем, когда вернулась, но уже мертвая. Дело не в том, что Фрэнка мучило раскаяние по поводу того, каким кошмаром все в конечном итоге обернулось. Ничего подобного. Как только спецы из BP оставят его в покое, он выбросит всю историю из головы. Просто есть люди, которые заботятся о своих независимо от того, чего им это стоит.

— Никаких копий. Спи спокойно.

— Когда я сказала, что вы с Дэниелом похожи, я не хотела тебя обидеть. Скорее наоборот.

В его глазах промелькнул вопрос; затем, похоже, Фрэнк меня все-таки понял, потому что спустя десяток секунд кивнул:

— Что ж, может, ты и права.

— Спасибо тебе, — поблагодарила я, сжимая в ладони кассету. — Честное слово, спасибо.

— А это еще что такое? — Неожиданно он потянулся через стол и больно схватил меня за руку. — Откуда оно у тебя?

Кольцо. Черт, как я про него забыла! Посмотрели бы вы на лицо Фрэнка!.. Мне стоило немалых усилий удержаться от смеха. Где это видано, чтобы кто-то провернул свои личные дела за спиной у самого Фрэнка Мэки!

— Кажется, оно мне идет, — сказала я с невинным видом. — А ты как думаешь? Тебе нравится?

— Оно новое? Или я раньше его не замечал?

— Новое. Новее не бывает.

Ох уж эта ленивая, хитрющая усмешка! Куда только подевалась его усталость! Из Фрэнка снова ключом била энергия. Он был готов к новым свершениям.

— Эх, треснуть мне на этом самом месте! Не знаю даже, кто из вас двоих удивил меня сильнее. Скажу честно, я готов снять шляпу и мести ею улицы перед твоим Сэмми. Пожелай ему от меня удачи, договорились? — Он расхохотался. — Матерь Божья! Надо же! С ума сойти! Кэсси Мэддокс собралась замуж! Можешь его от меня поздравить, слышишь?

Продолжая на бегу заливаться хохотом, Фрэнк бросился к двери.

Я осталась сидеть на диване, вертя в руках кассету, и натужно пыталась вспомнить, что еще может на ней быть. Что такого я натворила в тот день? Разозлила Фрэнка своим упрямством, и он пригрозил меня уволить. Похмелье, кофе, «Кровавая Мэри». Да, еще все огрызались друг с другом. И голос Дэниела в затемненной комнате Лекси. «Кто ты?» Форе.

Думаю, Фрэнк ожидал, что я уничтожу кассету, размотаю ее и пропущу через шредер. Но у меня нет шредера. Вместо этого я забралась на кухонный стол, сняла с буфета коробку из-под обуви, где храню документы, и положила туда кассету вместе с паспортом, свидетельством о рождении, медицинской страховкой и счетами за пользование кредиткой. В один прекрасный день я ее прослушаю.

Глава 26

Спустя несколько недель после завершения операции «Зеркало», пока я продолжала возиться с бумажками и ждать, когда же наконец кто-то примет решение, позвонил Фрэнк.

— У меня тут на линии папаша Лекси.

Щелчок, молчание, но красный огонек на моем телефоне по-прежнему мигал. Сигнал нового соединения.

Я тогда протирала задницу в отделе по борьбе с домашним насилием. Был обеденный перерыв; день летний и солнечный, и, понятное дело, народ, не снимая формы, отправился поваляться на травке в парк — закатав предварительно рукава в надежде слегка подзагореть. Я специально избегала Магера — он то и дело норовил подвинуть свой стул ближе ко мне и заговорщицким голосом спрашивал, каково это, убить человека. Поэтому я была вынуждена притворяться, будто с головой завалена бумажками, и даже на обед уходила позже других.

В конечном итоге все оказалось довольно просто: на другом конце света молодой коп по имени Рей Хокинс одним прекрасным утром ушел на работу и позабыл ключи от дома. Отец привез их ему в участок. Надо сказать, что когда-то его отец работал детективом. Пока передавал сыну ключи, пока напоминал, чтобы тот приезжал домой обедать, он машинально — что поделаешь, профессиональная привычка — пробежал глазами висевшие на стене объявления о беглых преступниках, об угоне машин, о пропавших без вести и сказал:

— Погоди секундочку. Я эту девушку где-то видел.

После чего они прошлись по папкам пропавших без вести за несколько лет. Искали до тех пор, пока на одной из страничек не увидели то же самое лицо.

Ее имя Грейси Одри Корригэн. На два года младше меня. Ее отца звали Альберт. Он работал на небольшой ферме, затерянной среди бескрайней пустыни в западной Австралии, и не видел дочь тринадцать лет.

Фрэнк сказал ему, что я отдала расследованию дела почти все свое время и в конечном итоге установила истину. У отца Лекси был такой сильный акцент, что я не сразу поняла, что он говорит. Я ожидала, что меня засыплют миллионом вопросов; он же не задал ни одного. Вместо этого принялся рассказывать мне самые разные вещи: то, о чем я вовсе не собиралась его спрашивать. Его голос — глубокий, с хрипотцой, голос сильного человека — звучал неторопливо. Отец Лекси постоянно делал паузы, словно не привык говорить, но говорил долго, ой как долго. Он тринадцать лет молчал, чтобы сегодня наконец выговориться.

В детстве, сказал он, Грейси была милым ребенком. Умненькая, сообразительная — такой прямая дорога в колледж, но ей это было неинтересно. Потому что домоседка. В восемь лет Грейси объявила отцу, что, как только ей стукнет восемнадцать, выйдет замуж за местного парня и они примут на себя все заботы о ферме, а он пусть тем временем отдыхает. Они с мужем будут присматривать за ним и мамой, потому что родители-де к тому времени станут старенькими.

— У нее было все заранее спланировано, — рассказывал мне Корригэн. И на протяжении всего рассказа в голосе то и дело проскакивали остатки былой улыбки. — Она сказала, когда буду брать на работу подсобных рабочих, мне стоит приглядываться — глядишь, и подыщу для нее дельного жениха. Сказала, что ей нравятся высокие парни со светлыми волосами. И еще, если парень привык орать, она это стерпит, лишь бы не пил. Она всегда точно знала, что ей нужно, моя Грейси.

Когда Лекси исполнилось девять, ее мать умерла от потери крови.

— Грейси была слишком мала, чтобы вынести такой удар. — По его голосу я поняла: он думал об этом миллион раз. — Видели бы вы ее глаза. Ведь она была еще ребенок. В общем, это ее сломило. Будь она на пару лет старше, может, все и обошлось бы. Но нет. С тех пор ее стало не узнать. И даже не скажешь, что, собственно, в ней изменилось. Такая славная девчушка: как положено, делала уроки и все такое прочее, никогда мне не перечила. Взяла на себя заботы по дому. Казалось бы, еще малышка, а уже готовила говяжье рагу, как делала ее покойная мать. А ведь сама, как говорится, от горшка два вершка, толком до плиты не доставала. Чего я никогда не знал — что творилось в ее головке.

В промежутках раздавался треск помех — будто к уху я прижимаю не телефонную трубку, а морскую раковину. Я пожалела, что так мало знаю про Австралию. Почему-то представилась красная земля и солнце, готовое уж в первые минуты огреть вас по голове. Перекореженные растения, которым хватает упорства вытягивать жизненно необходимые соки практически из ничего. Расстояния, от которых голова идет кругом, способные поглотить вас целиком.

Впервые Грейси убежала из дому в десять лет. Ее обнаружили уже в первые часы: мучимая жестокой жаждой, она сидела у обочины, заливаясь слезами ярости. Впрочем, через год она повторила попытку, а потом еще через год. И каждый раз ей удавалось уйти дальше от дома. Между побегами Грейси отказывалась обсуждать эту тему. На все попытки отца заговорить отвечала непонимающим взглядом. Он никогда не мог с уверенностью сказать, когда, проснувшись, обнаружит, что ее нет. Он укрывался одеялами летом и спал под тонкой простыней зимой — и все для того, чтобы не спать крепко, чтобы не пропустить тот момент, когда предательски щелкнет дверной замок.

— Окончательно ей это удалось в шестнадцать лет, — сказал отец Лекси, и в трубке было слышно, как он сглотнул комок. — Умыкнула триста фунтов у меня из-под матраса, села в мой «лендровер», а чтобы ее не могли догнать, проколола шины у всех остальных машин на ферме. К тому времени как мы отправились на поиски, она была уже в городе. Бросила «лендровер» на автозаправке, а сама голоснула грузовик, что держал курс на восток. В полиции обещали сделать все, что в их силах, но если она не захочет, чтобы ее нашли… Страна-то вон какая большая!

Он ничего не слышал о дочке целых четыре месяца. Все это время представлял ее лежащей где-нибудь на обочине, и динго начисто обгладывают косточки под огромной красной луной. Как вдруг, накануне дня рождения, получил по почте открытку.

— Минуточку, — произнес Корригэн, и я услышала шелест, глухой удар, а затем, уже вдалеке, собачий лай. — Ага, нашел. Вот что она мне написала: «Дорогой папа, с днем рождения. У меня все нормально. Я нашла работу и хороших друзей. Домой не вернусь, просто хотелось послать тебе привет. Твоя Грейс. P.S. Обо мне не беспокойся, я не какая-то там прости Господи».

Он усмехнулся — коротким, хрипловатым смешком.

— Ну, что вы скажете? А ведь она была права. Я только о том и думал: симпатичная девушка, образования никакого — такой прямая дорога на панель. Но она никогда не стала бы писать, что у нее все хорошо, если бы это было не так. Уж кого-кого, а свою Грейси я знаю.

На открытке стоял штемпель Сиднея. В общем, он бросил все, примчался на ближайший аэродром, сел в почтовый самолет, который летел на восток, и все для того, чтобы на фонарных столбах расклеить самодельные объявления «Кто видел эту девушку?». Никто не позвонил. На следующий год пришла очередная открытка, уже из Новой Зеландии. «Дорогой папа! Пожалуйста, больше не ищи меня. Я вынуждена переехать на новое место, потому что видела твое объявление. У меня все в порядке, так что прекрати гоняться за мной. С приветом, Грейс. P.S. Я живу не в Веллингтоне, просто зашла на местную почту, чтобы отправить открытку. Вот и все».

Загранпаспорта у него не было, он даже толком не знал, где их получают. Грейс через пару недель должно было исполниться восемнадцать, и веллингтонские полицейские вполне резонно указали, что практически бессильны что-либо сделать, если совершеннолетняя девушка не желает возвращаться домой. Затащить ее туда силком они не могут. Из Новой Зеландии он получил еще две открытки — Грейс писала, что обзавелась собакой и гитарой, а затем — в 1996 году — пришла открытка из Сан-Франциско.

— В конце концов она перебралась в Америку. — добавил мой собеседник. — Один Бог ведает, как ей это удалось. Уж такая она у меня — если чего захочет, непременно добьется своего.

В Сан-Франциско Лекси понравилось — она ездила трамваем на работу, а квартиру снимала вместе со скульптором, который учил ее расписывать керамику. Но уже на следующий год она была в Северной Каролине… почему — неизвестно. Четыре открытки оттуда, затем одна — с изображением «Битлз» — из Ливерпуля, потом три из Дублина.

— Ваш день рождения был помечен в ее блокноте, — сказала я. — Она бы и в этом году прислала вам поздравление.

— Да уж наверняка прислала бы, — ответил он.

Где-то вдалеке послышался пронзительный крик — не иначе прокричала какая-то птица. Я представила его сидящим на старой деревянной веранде, а вокруг на сотни миль — ни души, лишь пустыня с ее собственными жестокими правилами.

В трубке воцарилось молчание. Я поймала себя на том, что свободной рукой трогаю подаренное мне Сэмом кольцо. До того как операция «Зеркало» не будет официально объявлена завершенной, чтобы спецов из «крысиного взвода» не хватил коллективный удар, я решила носить его на шее, на золотой цепочке, оставшейся от матери. И вот теперь оно висело у меня на груди, там, где совсем недавно был закреплен микрофон. Даже в холодные дни оно было на ощупь теплее, чем моя кожа.

— И в кого же она выросла? — спросил он. — Какой стала?

Голос его звучал глуше, хрипотца в нем стала еще заметнее.

Он хотел знать. Я представила себе Мэй-Рут — как она дарит родителям жениха комнатный цветок; Лекси Мэдисон — как она хохочет и бросается в Дэниела клубникой, как засовывает в траву портсигар, — и честное слово, не знала, что сказать.

— Она была умна, — ответила я. — Писала диссертацию по литературе. И по-прежнему всегда добивалась своего. Друзья любили ее, а она любила их. Они были счастливы вместе.

Я все равно была в этом убеждена. Как убеждена и сейчас.

— Да, такая она, — рассеянно произнес он. — Моя девочка.

Видимо, он думал о чем-то, чего я никак не могла знать.

Наконец минуту спустя он словно очнулся от грез.

— И все-таки один из них убил ее, я правильно понял?

Как долго он тянул с вопросом!

— Да, так, — ответила я. — Но не нарочно, если, конечно, это вас утешит. Это было не умышленное убийство, ничего подобного. Просто между ними вспыхнула ссора. По чистой случайности у него в руке оказался нож, потому что в тот момент он мыл посуду…

— Она мучилась?

— Нет, — ответила я, — нет, мистер Корригэн. Патологоанатом говорит, что, перед тем как потерять сознание, она чувствовала разве что одышку и сердцебиение, как после долгого бега.

«Она как будто мирно уснула», — почти произнесла я, но тотчас вспомнила сжатые кулаки.

Корригэн долго ничего не говорил в ответ, и я даже решила, что, может, оборвалась связь, или он отошел от телефона — положил трубку, вышел из комнаты и стоит, опершись на перила веранды, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Народ начал постепенно стекаться после обеденного перерыва: на лестнице раздавался топот, кто-то в коридоре ругался из-за каких-то бумажек, стены сотрясали раскаты громогласного хохота — явно Магер.

«Ну, давайте, говорите же, — так и подмывало меня бросить в трубку, — времени у нас в обрез».

Наконец до меня донесся его вздох.

— Знаете, что мне запомнилось? — произнес он. — Вечер накануне ее побега, когда я последний раз ее видел. Мы сидели на веранде после ужина. Грейси сделала несколько глотков моего пива. Как прекрасна она была в те минуты! Красивее даже, чем мать. И вся такая спокойная. Улыбалась мне. И я еще подумал… в общем, я решил, что она наконец успокоилась. Может, даже положила глаз на кого-то из наших местных парней. У нее был такой вид, словно она в кого-то влюбилась. И я тогда мысленно обратился к покойной жене: «Эх, видела бы ты, Рейчел, какая у нас выросла красавица. У нас с ней все хорошо, можешь не волноваться».

Почему-то от этих его слов я ощутила странное головокружение, словно в голове заплясала кругами мошкара. Фрэнк ничего ему не сказал — не сказал про нашу операцию, не сказал про меня.

— По-своему, так оно и было, мистер Корригэн, — ответила я. — С ней все было хорошо.

— Наверное, — отозвался он. — Она такая…

И снова птичий крик, пронзительный словно сирена, прорезал вечерний воздух и стих вдали.

— Я вот что хочу сказать: по-моему, вы правы. Тот парень вряд ли хотел ее убить. Просто раз что-то написано на роду, рано или поздно оно произойдет. Она словно не была создана для этого мира. И пыталась убежать от него с тех пор, как ей стукнуло десять.

Магер вломился в кабинет, что-то рявкнул в мой адрес, шлепнул себе на стол кусок липкого торта и принялся его поглощать. Я слушала треск помех в трубке и почему-то думала о табунах диких лошадей, что водятся на просторах Америки и Австралии. Свободные, они сами защищают себя от рысей и динго, питаются скудной травой, какую могут найти. Ветер развевает спутанные гривы, солнце играет золотом на боках. Мой детский друг Алан одно лето работал по студенческому обмену на ранчо в Вайоминге и видел, как объезжают лошадей. Он рассказывал мне, что время от времени непременно попадалась такая, что не поддавалась никаким усилиям, — дикая до мозга костей. Такие лошади грызли удила и крушили забор до тех пор, пока сами не истекали кровью, пока не превращали в кровавое месиво ноги и шею. Так они и погибали — пытаясь вырваться на свободу.

В конечном итоге Фрэнк оказался прав: все действительно обошлось. Мы вышли из операции «Зеркало» целыми и невредимыми. По крайней мере никого не упекли за решетку, что, по-моему, и есть то самое «обошлось». Ему на три дня сократили отпуск и закатили выговор в личное дело — официально якобы за то, что выпустил из-под контроля расследование. Впрочем, чему удивляться. После такого скандала спецы из BP не могли не отправить на плаху чью-то голову, и у меня было подозрение, что всех устроила голова Фрэнка. Газеты попытались было поднять хай по поводу жестокости полиции, однако с ними никто не стал объясняться.

Им удалось разжиться лишь снимком Рафа, на котором тот показывает репортеру средний палец. Картинка всплыла в одном таблоиде, причем, чтобы не подавать дурной пример детям, ее специально сделали размытой. Я прошла обязательный курс у психоаналитика, который был до безумия рад новой встрече со мной. Он обнаружил у меня целую кучу симптомов мягкой эмоциональной травмы и сумел при непосредственном содействии с моей стороны чудесным образом добиться полного излечения. В общем, я дождалась момента, когда у меня были вновь развязаны руки, и смогла завершить операцию «Зеркало» так, как считала нужным. Не скажешь ведь психоаналитику следующее: когда я думаю о Лекси Мэдисон, то прежде всего испытываю к ней глубокую благодарность. Зачем лишний раз расстраивать хорошего человека?

Как только мне стало известно, откуда приходили открытки, проследить ее передвижение не составило труда. Разумеется, необходимости в этом не было — все, что Лекси натворила до того, как ее занесло к нам и она напоролась на нож, нас не касалось. Хотя Фрэнк все равно провел расследование, после чего прислал мне папку, помеченную грифом «Дело закрыто». И никаких комментариев.

Ее следов в Сиднее так и не удалось разыскать. Обнаружился лишь один серфер, который утверждал, что якобы видел, как Лекси торговала мороженым на Мэнли-Бич. Звали ее Хэзел, хотя в последнем он не уверен, да и вообще на надежного свидетеля этот качок не слишком-то был похож. Зато в Новой Зеландии ее точно звали Наоми Беллантайн, и она на неполный рабочий день устроилась секретаршей в какой-то офис. Наверное, продолжала бы трудиться и дальше, если бы ей не намекнули, что пора бы перейти на полный рабочий день. В Сан-Франциско Лекси хипповала под именем Аланны Голдман — подрабатывала в магазинчике пляжных принадлежностей, покуривала «дурь» у ночных костров. А вот какая она на фото, сделанном друзьями, — босоногая и загорелая, в обрезанных джинсах. Длинные, до пояса, локоны развеваются на океанском ветру, на шее ожерелье из морских раковин.

В Ливерпуле она уже Мэгс Маккензи, начинающий дизайнер по шляпам, которая жила тем, что всю неделю стояла за стойкой сомнительного заведения, а по выходным — на рынке, в палатке, продавала свои изделия. И снова фото — в широкополой красной бархатной шляпе, с шелковым бантом и кружевной вуалькой с одной стороны; смеется в объектив. По словам соседок по дому — девиц из той же пробивной породы: кто-то пытался сделать себе имя в мире моды, кто-то подрабатывал на подпевках или в том, что расплывчато зовется «городским искусством» — за две недели до того, как она от них съехала, один модный бутик предлагал ей контракт. Впрочем, подруги не слишком переживали, когда, проснувшись однажды утром, ее не увидели. Такая не пропадет, в один голос утверждали они.

Письмо от Чэда была скрепкой приколото к расплывчатому снимку их обоих на берегу озера, в жаркий летний день. У Лекси длинная, по пояс коса, футболка, болтающаяся как на вешалке, застенчивая улыбка. Голова повернута прочь от камеры. Чэд высокий и загорелый, на лоб свисает золотистый чуб. Он обнимает Лекси за плечи и смотрит на нее с высоты своего роста так, будто не в силах поверить привалившему ему счастью.

«Почему ты не взяла меня с собой, Мэй, — говорилось в письме, — почему не дала мне такой шанс? Я бы отправился вслед за тобой куда угодно. Надеюсь, ты нашла то, что искала в жизни. Жаль, что я в свое время этого не знал и вообще, что это не я».

Я сделала ксерокопии фото и допросов и вернула папку Фрэнку вместе с запиской «Спасибо». На следующий день пораньше ушла с работы и отправилась проведать Эбби.

Ее новый адрес я нашла в деле. Эбби жила в студенческой общаге в Ранлахе — крошечный домишко, газон зарос сорняками, на двери — как минимум с десяток кнопок звонков. Я осталась стоять на тротуаре, облокотившись на металлическую ограду. Было пять часов — время, когда Эбби обычно возвращалась домой — привычки умирают в нас с трудом, — и мне хотелось, чтобы она уже издали заметила меня и успела собраться с духом.

Эбби появилась из-за угла лишь через полчаса — в длинном сером пальто, в каждой руке по пластиковому пакету с покупками. Нас разделяло приличное расстояние, и я не могла разглядеть выражение ее лица, зато стремительную походку узнала с первого взгляда. Я уловила момент, когда Эбби заметила меня: сумки едва не выскользнули у нее из рук, и лишь в последнюю секунду она сумела схватить их. Возникла затянувшая пауза, когда Эбби в растерянности застыла посреди пустого тротуара, не зная, как поступить — двинуться мне навстречу или развернуться и бежать куда глаза глядят. Я заметила, как поднялись и опустились ее плечи, когда Эбби сделала решительный вздох и зашагала мне навстречу. Вспомнилось то первое утро за кухонным столом. Я тогда подумала, что в иных обстоятельствах мы были бы с ней лучшими подругами.

Эбби остановилась у калитки, пристально глядя мне в лицо. На ее собственном не дрогнул ни единый мускул.

— С каким удовольствием я набила бы тебе морду, — наконец произнесла она.

Она сильно похудела за последнее время, волосы убраны в узел, отчего лицо кажется еще более осунувшимся. Но дело даже не в этом. Что-то случилось с ее кожей — она сделалась какой-то дряблой и тусклой. Впервые я легко представила себе, какой она будет в старости — та же прекрасная осанка, тот же острый язычок и усталость в глазах.

— Что ж, у тебя есть на это право, — ответила я.

— Что тебе нужно?

— Пять минут. Мы тут раскопали кое-что новое о Лекси. Вот я и подумала, что тебе наверняка будет интересно. Это… по крайней мере, мне так кажется, чем-то поможет.

Появился долговязый паренек в тяжелых ботинках и наушниках и вошел в дом, громко хлопнув дверью.

— Поговорим? — спросила я. — Если ты не против, можем постоять и здесь. Всего пять минут.

— Как тебя зовут? Нам говорили, но я забыла.

— Кэсси Мэддокс.

— Детектив Кэсси Мэддокс, — поправила меня Эбби. Она передвинула ручку пакета с ладони на запястье и нащупала ключи. — Ладно, можешь войти. Но когда я велю тебе уйти, будь добра — ступай.

Я кивнула в знак согласия.

Ее квартирка состояла из одной комнаты в дальнем конце первого этажа — даже меньше, чем моя. Узкая кровать, кресло, забитый досками камин, мини-холодильник, крошечный стол и стул у окна. Дверей, что вели бы в кухню иди ванную, я не заметила. Стены голые. На каминной полке никаких безделушек. За окном стоял теплый вечер, но в комнате было зябко. На потолке — едва заметные разводы сырости, однако каждый квадратный сантиметр вычищен до блеска. Огромное окно обращено на запад, и в комнату льется меланхоличный вечерний свет. Мне тотчас вспомнилась ее комната в Уайтторн-Хаусе — теплое, уютное гнездышко.

Эбби поставила сумки на пол, потрясла пальто и повесила его на крючок с обратной стороны двери. От сумок на запястьях остались красные полосы, словно следы от наручников.

— Не думай, это никакая не дыра, — сказала она с вызовом; впрочем, я уловила в ее голосе усталость. — У меня имеется собственная ванная — правда, на площадке. Но тут уж ничего не поделаешь.

— А разве я сказала, что это дыра? — возразила я, не покривив душой. Мне случалось жить в куда более жутких условиях. — Просто… я думала, вы получили страховку. За дом.

На секунду Эбби поджала губы.

— Дом не был застрахован. Нам всегда казалось, что раз он простоял столько лет и ничего с ним не случилось, то уж лучше вложить деньги в его ремонт. В общем, мы сглупили. — Она распахнула створки шкафа. Внутри была небольшая мойка, плитка с двумя конфорками и пара кухонных полок. — Землю продали. Неду. А что нам еще оставалось? Он победил — или это Лекси победила, или ваша компания, или тот тип, который поджег дом. Не знаю. Кто-то точно выиграл, только не мы.

— Тогда почему ты живешь здесь? — спросила я. — Если тебе здесь не нравится.

Эбби пожала плечами, стоя спиной ко мне и раскладывая покупки по полкам — печеные бобы, консервированные помидоры, пачка овсяных хлопьев. Острые лопатки выпирали из-под тонкого серого джемпера словно у девчонки-подростка.

— Просто это место первым попалось мне на глаза, когда срочно потребовалась крыша над головой. Когда нас выпустили, общество помощи пострадавшим нашло для нас жуткий пансион в Саммерхилле. Но у нас не было денег. Почти всю наличность мы держали в общей копилке — сама знаешь, — и она сгорела при пожаре. К тому же хозяйка требовала, чтобы мы вставали не позже десяти утра и возвращались не позднее десяти вечера. Я проводила весь день в библиотеке, глядя в пространство, а ночи напролет просиживала одна у себя в комнате. Мы трое почти не разговаривали друг с другом. Так что при первой возможности я оттуда слиняла. А теперь, когда мы продали наши доли, логичнее всего было вложить деньги в покупку квартиры, но тогда мне нужно было найти работу, чтобы платить по закладной. Пока я не закончила диссертацию… нет, все не так просто. После случившегося мне почему-то с трудом дается принимать решения. Если застряну здесь надолго, квартплата съест все, что у меня есть, и тогда вообще не придется принимать никаких решений.

— То есть ты по-прежнему в Тринити?

Почему-то мне хотелось кричать. Ну что за странный, обрывочный разговор! Ведь я еще недавно танцевала под ее пение, еще недавно мы вместе сидели на моей кровати, ели шоколадное печенье и делились впечатлениями о самом неудачном поцелуе. Хотя имела ли я на все это право? Могла ли я пробить разделявшую нас стену, достучаться до нее?

— Да, я снова там. Хотелось бы закончить.

— А как Раф и Джастин?

Эбби захлопнула дверцы стенного шкафа и пробежала пальцами по волосам — господи, я видела этот жест как минимум тысячу раз.

— Не знаю, что мне с тобой делать, — произнесла она ни с того ни с сего. — Ты задаешь мне вопросы, и часть меня хочет посвятить тебя во все подробности, в то время как вторая готова выцарапать тебе глаза за то, через что мы из-за тебя прошли, а ведь мы по идее были твоими лучшими друзьями. А еще у меня так и чешется язык сказать тебе: не твое собачье дело, легавая ищейка, не смей даже произносить их имен. Я не могу… Я не знаю, как с тобой разговаривать. Не знаю даже, как на тебя смотреть. Чего ты хочешь?

Еще пара секунд — и она вышвырнет меня отсюда.

— Я принесла вот это, — поспешила сказать я и извлекла из сумки фотокопии. — Тебе известно, что Лекси жила под фальшивым именем?

Эбби сложила на груди руки и с каменным лицом пристально следила за мной.

— Один из твоих приятелей сказал нам. Как его там… тот самый, что наседал на нас с самого начала. Коренастый блондин. У него еще сильный гэлуэйский акцент.

— Сэм О'Нил, — сказала я.

Теперь я открыто носила подаренное им кольцо — пересуды, от сочувственных до откровенно стервозных, более-менее улеглись. Убойный отдел — не знаю, что такое на них нашло, — даже подарил нам по случаю помолвки серебряное блюдо. Что до Эбби, вряд ли она могла сделать из этого факта какие-то выводы.

— Точно. Он. С самого начала пытался припереть нас к стенке, чтобы мы выложили ему все как на духу. И?

— Мы проследили ее передвижения, — сказала я, протягивая ей фотокопии.

Эбби взяла их и быстро пролистала. Я отметила про себя поразительную точность ее движений.

— Что это?

— Места, где она жила. Имена, которыми пользовалась. Фотоснимки. Показания свидетелей. — Эбби по-прежнему смотрела на меня так, словно была готова вот-вот залепить мне пощечину. — Я думала, тебе будет интересно. Можешь оставить, если хочешь.

Эбби бросила листки на стол и, вернувшись к сумкам, принялась перегружать покупки в холодильник: картонка молока, пластиковый стаканчик с шоколадным муссом.

— Зачем? Все, что я хотела знать про Лекси, я уже знаю.

— Это могло бы кое-что объяснить. Например, зачем ей понадобилось делать то, что она сделала. Возможно, ты бы предпочла не знать, но…

Эбби резко выпрямилась, оставив открытым холодильник.

— Что ты вообще понимаешь? Ты ведь никогда не встречалась с Лекси! Да мне глубоко наплевать, под какими именами она жила, за кого и где себя выдавала. Какая разница?! Я знала ее! Я жила вместе с ней! И это было не притворство. Ты как папаша Рафа с его вечным занудством про реальный мир. Наш мир был для нас реальным. Куда более реальным, чем этот.

Эбби гордо вскинула подбородок, словно бросая мне вызов.

— Я не это имею в виду, — сказала я. — Просто мне не верится, что она хотела сделать вам больно, любому из вас четверых. Такое не в ее духе.

Еще мгновение, и из нее словно выпустили воздух. Эбби поникла прямо на глазах.

— То же самое ты сказала и в тот день. Что ты — вернее, она — просто запаниковала. Из-за ребенка.

— Я верила в то, что говорю. Да и сейчас верю.

— Я тоже, — вздохнула Эбби. — Я ведь только потому пустила тебя в дом.

Она что-то решительно засунула в холодильник и захлопнула дверцу.

— Раф и Джастин… может, им будет интересно?

Эбби скатала пластиковые пакеты и сунула их в еще один, что болтался на спинке стула.

— Раф в Лондоне. Уехал тотчас, как только ваш брат легавый оставил нас в покое. Отец подыскал ему работу — не знаю, какую именно, что-то связанное с финансами. Совершенно не по его части, и он наверняка что-нибудь уже запорол. Но его вряд ли вытурят — не захотят портить отношения с папашей.

— Вот бедняга! — вырвалось у меня.

Эбби пожала плечами и одарила меня быстрым взглядом — впрочем, я не поняла, что за ним кроется.

— Мы редко общаемся. Я звонила ему пару раз, — надо было уточнить кое-что по поводу продажи. Правда, ему все до лампочки. Мол, я могу делать все, что считаю нужным, потом просто пришлю ему готовые бумажки, чтобы он поставил подпись. Но я все равно звонила, на всякий случай. Обычно я звонила вечером, и было похоже, что он в каком-нибудь пабе или ночном клубе — громкая музыка, чьи-то голоса. Его там называют Раффи. Он всегда на три четверти пьян, что, думаю, тебя не слишком удивляет, однако впечатление несчастного он на меня не произвел. Если, конечно, тебе от этого легче.

Раф в лунном свете, улыбается, искоса поглядывая на меня. Я ощущаю на своей щеке его теплые пальцы. Раф и Лекси — меня до сих пор не оставляет подозрение по поводу той беседки.

— А как Джастин?

— Подался на север. Поначалу хотел остаться в Тринити, но не смог. Не только из-за косых взглядов и перешептываний, хотя и это его порядком достало, а потому… что все уже было другим. Пару раз в читальном зале я слышала, как он шмыгает носом. Однажды решил пойти в библиотеку, но так и не смог себя заставить: с ним у всех на виду прямо посреди гуманитарного корпуса случился приступ паники. Пришлось увозить на «скорой».

Эбби взяла монетку с аккуратной стопки на холодильнике, вставила ее в электрический счетчик и повернула рубильник.

— Я с ним разговаривала пару раз. Он преподает английский в школе для мальчиков, заменяет учительницу, которая ушла в декретный отпуск. По его словам, ученики в этой школе — избалованные родителями чудовища. Почти каждое утро они пишут на доске фразу «Мистер Мэннеринг пидор», но по крайней мере это место тихое — расположено за городом, а остальные учителя не обращают на него внимания. Сомневаюсь, что им с Рафом все это было бы интересно. — Она мотнула головой в сторону стола. — Я ничего не буду им показывать. Если тебе хочется с ними пообщаться, твое личное дело. Но предупреждаю, вряд ли они будут на седьмом небе от счастья, когда увидят тебя.

— Отлично их понимаю, — ответила я и, подойдя к столу, сложила распечатки в аккуратную стопку. За окном виднелся заросший сорняками сад, заваленный разного рода мусором — яркими обертками от чипсов, пустыми бутылками.

— Ты ведь знаешь, мы все до конца наших дней будем тебя ненавидеть, — произнесла Эбби за моей спиной ровным, безучастным тоном.

Я не стала оборачиваться. Хотела я того или нет, в этой каморке даже мое лицо продолжало оставаться оружием, острым лезвием, отделявшим ее от меня. И ей было легче говорить, не видя его.

— Знаю.

— Если ты ищешь чего-то вроде отпущения грехов, ты не туда пришла.

— Я ничего не ищу, — возразила я. — Эти распечатки — единственное, что я могла вам предложить, вот и решила попробовать. Наверное, это был мой долг.

Спустя секунду за спиной раздался вздох.

— Пойми, у нас и в мыслях нет, будто ты во всем виновата. Не настолько мы глупы. Ведь еще до того, как ты пришла… — Легкое движение за моей спиной: то ли она убрала с лица волосы, то ли что-то еще. — Дэниел считал, вплоть до самого конца, что все еще можно поправить. Что можно вернуть старые добрые времена. Однако вряд ли… даже если бы Лекси выжила… Так что к тому моменту, когда твои дружки стояли у нашей двери, в любом случае было поздно. Потому что все изменилось.

— Ты и Дэниел, — сказала я. — Раф и Джастин.

Очередная пауза.

— В ту ночь… в ту ночь, когда Лекси умерла… мы все равно ничего не смогли бы поделать. Между нами и раньше случалось всякое, бывали и ссоры и размолвки, но мы как-то не брали в голову. Но в ту ночь…

Я услышала, как она сглотнула застрявший в горле комок.

— До этого между нами существовало что-то вроде равновесия. Ни для кого не было секретом, что Джастин по уши влюблен в Рафа. Все знали, но не придавали особого значения. Я не понимала, что я… Можешь назвать меня дурой, если хочешь. Я просто пребывала в уверенности, что Дэниел лучший друг, о каком только можно мечтать. Думаю, так продолжалось бы и дальше, до бесконечности, а может, и нет. Кто знает. Но в ту ночь… Как только Дэниел сказал «она умерла», все мгновенно изменилось: прояснилось, сделалось четким и понятным до боли, словно кто-то включил над нами прожектор и стало невозможным закрыть глаза даже на мгновение. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — ответила я. — Еще как понимаю.

— После этого, хотя Лекси и вернулась домой, вряд ли мы…

Она не договорила. Я обернулась. Она смотрела на меня, смотрела в упор — чего я, скажу честно, не ожидала.

— У тебя совершенно другой голос. Другая походка. Что вообще у тебя с ней общего?

— Кое-что было, — ответила я. — Не все, конечно.

Эбби кивнула и, с минуту помолчав, сказала:

— А теперь уходи.

Я уже взялась за ручку двери, когда она неожиданно и с явной неохотой спросила:

— Хочешь услышать кое-что странное?

День клонился к вечеру. Казалось, ее лицо вот-вот растворится в сумерках.

— Один раз, позвонив Рафу, я застала его не в ночном клубе и не в пабе. Он сидел у себя дома, на балконе. Было уже темно. Мы с ним поболтали немного. Я, к слову, вспомнила Лекси — что мне до сих пор ее недостает, даже после всего, что произошло. Раф отпустил какую-то шуточку насчет того, что, мол, ведет слишком веселую жизнь и ему некогда по кому-то скучать. Но прежде, чем он это сказал, прежде чем ответил, возникла такая едва заметная заминка. Словно он растерялся, словно не сразу сообразил, кого из вас я имею в виду. Я знаю Рафа и могу поклясться перед Господом Богом, что он едва не спросил: «Которую?»

Над нами, на втором этаже, приглушенный потолком, чей-то телефон разразился пронзительным «Прошу тебя, вернись» и кто-то громко протопал, чтобы ответить на звонок.

— Как я уже сказала, — повторила Эбби, — он был пьян. И все-таки… меня по-прежнему мучает вопрос. Вдруг мы начали забывать друг друга? Что, если через год-другой мы перестанем для друг друга существовать, словно нас и не было, словно мы никогда не жили вместе? И мы сможем пройти мимо друг друга на улице и даже не моргнуть глазом.

— Никакого прошлого, — сказала я.

— Да, никакого прошлого. Иногда, — она жадно глотнула воздух, — я не могу представить себе их лица. Раф и Джастин — еще понятно. Но Лекси. И Дэниел.

Я увидела, как Эбби повернула голову; ее профиль четко вырисовывался на фоне окна — курносый носик, непокорная прядь волос.

— Я ведь любила его, — сказала она. — Я бы и дальше любила его, лишь бы он только позволил мне любить его, до конца моих дней.

— Знаю, — ответила я.

Мне хотелось сказать ей, что быть любимым — тоже талант, что это порой требует не меньше стойкости и мужества, нежели самому любить другого человека. Что некоторые люди лишены этого дара. Вместо этого я вновь вынула распечатки из сумки и быстро их пролистала — едва ли не под самым носом, чтобы ничего не пропустить, — пока не нашла цветную копию снимка: все пятеро стоят, улыбаясь, посреди тишины и снегопада перед домом.

— Возьми себе. — Я предложила снимок Эбби.

Она протянула руку — бледную в сгустившихся сумерках. Затем подошла к окну и наклонила листок так, чтобы на него упал последний предзакатный свет.

— Спасибо, — сказала она спустя мгновение. — Я сохраню на память.

Когда я закрыла дверь, она по-прежнему стояла у окна.

После этого я надеялась, что Лекси мне будет сниться, пусть даже изредка. Другие забывают о ней, забывают с каждым днем. Еще немного — и она перестанет для них существовать. От Лекси останутся лишь колокольчики, и куст боярышника, и полуразрушенная сторожка, которую никто не навещает. Мне казалось, что если я ничего другого не могу ей дать, то хотя бы сны… Но она так и не явилась ко мне. Единственное, что мне снится, — это дом, пустой, открытый солнцу, пыли и плющу, мышиной возне и шепоту в дальнем углу, и одна из нас — она или я — в зеркале. Хохочет.

И еще живее во мне надежда — Лекси так и не остановилась. Я надеюсь, что, когда ее тело уже больше не могло бежать вместе с ней дальше, Лекси бросила его, как бросала в этой жизни все, что лишало ее свободы. Нажала до упора педаль газа и устремилась вперед подобно комете. Лекси летела по ночным автострадам, убрав с руля руки, запрокинув голову назад, и с губ ее, словно у рыси, рвался к небесам пронзительный крик. Белые полосы и зеленые огни стремительно пролетали мимо, исчезая в темноте. Колеса парили в нескольких сантиметрах над асфальтом, а свобода грозила переломить позвоночник.

Я надеюсь, что каждое мгновение, что еще принадлежало ей, врывалось в ту сторожку подобно встречному ветру. Ленты и морская пена. Обручальное кольцо и заплаканные глаза матери Чэда. Морщинки вокруг сощуренных глаз. Быстрый бег сквозь багряный кустарник. Первый зуб, прорезавшийся у младенца. Его лопатки словно крошечные крылья. Амстердам, Торонто, Дубай. Круговерть цветов боярышника в летнем воздухе. Тронутые сединой волосы Дэниела под высокими сводами в свете свечей. Нежные переливы голоса Эбби. Время работает на нас, сказал мне Дэниел. Хочется надеяться, что в те последние минуты время для нее растянулось, позволив ей прожить весь свой миллион жизней.

От автора

Каждый раз мне приходится благодарить все большее и большее количество людей. Это удивительный народ — Дарли Андерсон и все сотрудники агентства, особенно Зои, Эмма, Люси и Мэдди. Это потрясающие редакторы — Кьяра Консидине из «Hodder Headline Ireland», Сью Флетчер из «Hodder&Stoughton» и Кендра Харпстер из «Viking Penguin», которые значительно улучшили эту книгу. Благодарю Бреду Пердью, Рут Шерн, Кьяру Дурли, Питера Макналти и всех людей из «Hodder Headline Ireland»; Свати Гэмбл, Тару Гледден, Эмму Нант и всех сотрудников «Hodder&Stoughton»; Клер Феррано, Бена Пертоуна, Кейт Ллойд и всех работников «Viking»; Дженни Коттер из «Plankett Communication»; Речел Берд за идеальную вычитку гранок романа; Дэвида Уолша за ответы на безумное количество вопросов о работе полиции; Джоди Берджесс за сведения, относящиеся к Австралии, исправления и идеи, не говоря уже о Тиме Тэмсе; Фиэргас О'Коклейн за сведения из области медицины; моего брата Алекса Френча за техническую и прочую помощь; Уну Мантегью за то, что она есть; Энн-Мари Хардимен за ее научный вклад; Дэвида Райана за его исключительно научный вклад; Элен Берлинг; всех сотрудников «PurpleHeart Theatre Company» за повышение моего культурного уровня; и конечно, моих родителей — Дэвида Френча и Елену Хвостофф-Ломбарди за неизменную помощь и веру в меня.

В отдельных местах данной книги я осмеливалась на вольное обращение с реальными фактами (в полиции Ирландии, например, нет убойного отдела). Все ошибки, намеренные или случайные, остаются целиком на моей совести.

Тана Френч

Ночь длиною в жизнь

Алексу

От автора

Улица Фейтфул-плейс исчезла задолго до событий, описываемых в этой книге, и когда-то располагалась не в Либертис, а на северном берегу реки Лиффи, в сплетении переулков, образовывавших район красных фонарей Монто. Каждый уголок Либертис пронизан многовековой историей, и мне вовсе не хотелось умалить ее значение, заменив реальное прошлое выдуманными сюжетами и персонажами. Вместо этого я несколько переиначила географию Дублина: возродила Фейтфул-плейс, перенесла ее через реку и выбрала временем действия те десятилетия, когда улицы уже не существовало.

Как обычно, все неточности, вольные и невольные, на моей совести.

Пролог

В жизни каждого есть главные мгновения. Обычно к ним не приглядываются — разве что позже, после того как они промелькнут: миг, когда решаешь заговорить с девчонкой, притормозить на слепом повороте, не полениться и достать презерватив… Я везучий, наверное: мне довелось увидеть и распознать такое мгновение зимней ночью на улице Фейтфул-плейс, когда я ощутил бурный, затягивающий водоворот жизни.

В девятнадцать лет с готовностью бросаешь вызов миру и не заморачиваешься на мелочах. В ту ночь, как только братья захрапели, я выскользнул из нашей спальни — с рюкзаком за спиной и «Док Мартенсами» в руке. Половицы поскрипывали, в спальне девочек одна из сестер бормотала во сне, но я, великий, сильный и неудержимый, прокрался через жилую комнату в опасной близости к спавшим на диване родителям, а они даже не шевельнулись. Угли в камине едва тлели. Рюкзак вмещал все необходимое: джинсы, футболки, подержанный транзистор, сотню фунтов и свидетельство о рождении — в те времена для переезда в Англию большего не требовалось. Билеты на паром хранились у Рози.

Я ждал ее в конце улицы, в тени, отодвинувшись от туманно-желтого круга света под фонарем. В холодном как лед воздухе витал запах горелого хмеля с гиннессовской пивоварни. Надев ботинки на три пары носков, я запихнул руки глубоко в карманы немецкой армейской парки и в последний раз вслушивался в живые звуки моей улицы, плывущие в долгом потоке ночи. Где-то женщина со смехом произнесла «А кто тебе разрешил…» и захлопнула окно. В стене шуршала крыса, кашлянул мужчина, мотоцикл прожужжал за углом; Псих Джонни Мэлоун глухо ворчал, убаюкивая себя в подвале номера четырнадцатого. Где-то развлекалась парочка — приглушенные стоны, возня, ритмичное, размеренное уханье; я вспомнил, как пахнет шея Рози, и улыбнулся небу. Часы на городской башне пробили полночь, отозвались колокола церквей Христа, Святого Патрика, Святого Михаила — громкие округлые звуки падали с небес, словно в праздник, отмечая наш тайный Новый год.

Когда пробило час ночи, я испугался. Послышались тихий шорох и топот по задним дворам, и я с надеждой выпрямился, но Рози не появилась над стеной; видимо, какой-то припозднившийся гуляка виновато возвращался домой через окно. В номере семь очередной младенец Салли Хирн плакал тоненько и обиженно, пока она не проснулась и не начала баюкать его, напевая песенку из старого фильма: «Я знаю, куда еду, я знаю, с кем я буду…»

К двум часам я с ужасом сообразил, что перепутал место встречи. Меня словно подбросило через заднюю стену двора номера шестнадцатого — здание приговорили к сносу задолго до моего рождения, но местная детвора наплевала на ужасные запреты и оккупировала дом, заполнив его пивными банками, окурками и утраченными иллюзиями невинности. Я несся по полусгнившей лестнице через четыре ступеньки, не беспокоясь, что кто-то услышит, в полной уверенности, что сейчас увижу Рози — растрепанная грива медно-рыжих кудрей, руки рассерженно уперты в бока. «И где тебя черти носят?»

Растресканные половицы, облупившаяся штукатурка, мусор, холодные сквозняки — и никого. В жилой комнате наверху я нашел записку на листке, вырванном из школьной тетради, — в бледном свете, льющемся через окно, казалось, что бумажка пролежала на голом полу сотню лет. Тут я и почувствовал, как резко и непреодолимо река моей жизни изменила ход.

Я не взял записку, хотя запомнил ее наизусть — и всю жизнь пытался поверить написанному. Я вышел из дома номер шестнадцать, оставив тетрадный листок на полу, и вернулся в конец улицы, в глубокую тень. Пар моего дыхания врывался в круг света под фонарем. Часы пробили три, потом четыре, потом пять. Ночь сменилась жиденькими серыми сумерками, за углом тележка молочника прогрохотала по булыжникам в сторону фермы, а я все ждал Рози Дейли на Фейтфул-плейс.

1

По мнению моего папаши, настоящий мужчина должен знать, за что он готов умереть. «Если не знаешь, тогда чего ты стоишь? — сказал однажды па. — Ничего. Ты вообще не мужчина». Нормальный разговор между тринадцатилетним подростком и отцом, который на три четверти опустошил бутылку джина «Гордонз»… Насколько помню, папаша готов был умереть, во-первых, за Ирландию, во-вторых, за свою матушку, десять лет как покойную, и, в-третьих, лишь бы добраться до сволочной Мэгги Тэтчер.

После этой задушевной беседы я всегда мог без заминки ответить, за что готов умереть. Сперва было просто: моя семья, моя девушка, мой дом. Впоследствии все несколько усложнилось, но сейчас встало на свои места, и мне, пожалуй, есть чем гордиться. Я готов умереть (в произвольном порядке) за свой город, за свою работу и за своего ребенка.

Ребенок пока что паинька, город — Дублин, а работа — отдел специальных операций. На первый взгляд ясно, за что у меня больше всего шансов умереть, однако уже много лет самое жуткое в моей работе — чертова уйма писанины. Наша страна невелика, а значит, и рабочий век агента под прикрытием недолог: две операции, от силы — четыре, и риск напороться на знакомого стремительно возрастает. Я сошел со сцены и руковожу из-за кулис.

В общем-то не важно, участвуешь ты в операциях или нет. Риск нашей работы — совсем иного рода: постоянно создавая иллюзии, начинаешь думать, что управляешь всем. Очень легко поверить, что ты — гипнотизер, творец миражей, крутой перец, знающий, что реально и в чем секрет фокуса, хотя на поверку ты обычный зевака с отвисшей челюстью. Как бы ты ни старался, действительность побеждает — она хитрее, быстрее и беспощаднее. Единственное, что тебе по силам, — крепиться, знать свои слабости и в любой момент ожидать удара исподтишка.

Второй раз жизнь приготовила мне удар исподтишка вечером в пятницу в начале декабря. Я славно потрудился, подправляя очередной мираж: один из моих парней — ох, не найти ему в рождественском чулке подарков от дяди Фрэнка! — крупно влип и по ряду запутанных причин должен был предъявить нескольким мелким наркодилерам пожилую даму в качестве своей бабушки. Теперь я ехал в Долки, к бывшей жене — забрать дочку на выходные. Шикарный дом в фешенебельном пригороде Дублина, подаренный отцом Оливии нам на свадьбу, когда-то носил название вместо номера, однако я это быстро исправил. Впрочем, мне уже тогда следовало сообразить, что наш с Оливией брак долго не протянет. Узнай о свадьбе мои родители, ма разорилась бы на свадебный подарок — мягкую мебель в цветочек — и запретила бы снимать защитную пленку.

Оливия заняла оборону точно в середине дверного проема — на случай если мне вдруг захочется войти.

— Холли почти готова, — сказала она.

Положа руку на сердце с гордостью и сожалением заявляю: Оливия — настоящая красотка, высокая, с изящным узким лицом, копной пепельных волос и совершенными формами, которые не сразу замечаешь, зато потом ничего кроме них не видишь. Сегодня Оливия надела дорогое черное платье, тонкие чулки и бабушкино бриллиантовое колье, приберегаемое для особых случаев, — сам папа римский, сняв камилавку, утер бы пот со лба. По части деликатности мне до папы далеко, я только присвистнул.

— Важное свидание?

— Мы идем ужинать.

— «Мы» — значит, опять с Мотти?

Оливия слишком умна, с пол-оборота ее не заведешь.

— Его зовут Дермот, и — да, снова с ним.

— Гм, четвертое свидание… — заметил я с восхищенным видом. — Значит, сегодня та самая ночь…

Оливия повернулась к лестнице.

— Холли! Папа приехал!

Я улучил момент и проскользнул в холл. «Шанель номер пять» — как и всегда, с момента нашей встречи.

— Папа! Иду-иду-иду! — раздался голос сверху. — Я только… — И дальше ничего не разобрать — Холли объясняла что-то важное, нимало не заботясь о том, слушают ли ее.

— Не торопись, крошка! — крикнул я и направился в кухню.

Оливия вошла следом и заявила:

— Дермот появится с минуты на минуту.

Я так и не понял — угрожала она или оправдывалась.

— Мне не нравится физиономия этого парня. У него нет подбородка. Никогда не доверял людям без подбородка. — Я распахнул холодильник и заглянул внутрь.

— Ну, к счастью, твои вкусы в отношении мужчин никого не волнуют.

— Волнуют — если ты настроена всерьез, и он будет околачиваться вокруг Холли. Как, говоришь, его фамилия?

Однажды жена — мы как раз начали подумывать о разводе — грохнула дверцей холодильника мне по голове. Сейчас Оливию так и подмывало повторить. Я стоял, нагнувшись, чтобы было удобнее, но она сдержалась.

— А зачем тебе?

— Пробью через компьютер. — Я вытащил пакет апельсинового сока и взболтал. — Что это за дрянь? С каких пор ты перестала покупать приличные продукты?

Оливия поджала губы, покрытые легкой прозрачной помадой.

— Не смей пробивать Дермота через компьютер, Фрэнк.

— У меня нет выбора, — приветливо сообщил я. — Надо же убедиться, что он не педофил!

— Боже мой, Фрэнк! Он не…

— Может, и нет, — согласился я. — Кто знает? Наверняка разве скажешь, а, Лив? Лучше перепроверить, чем потом горевать.

Я открыл пакет и отпил большой глоток.

— Холли! — Оливия повысила голос. — Поторопись!

— Я не могу найти лошадку! — Над головой раздался топот.

— Они выбирают одиноких мамочек с милыми детишками, — объяснил я Оливии. — Как ни странно, среди них масса типов без подбородка. Никогда не замечала?

— Нет, Фрэнк, не замечала. Ты не имеешь права пользоваться служебным положением и запугивать…

— Вот в следующий раз покажут педофилов по телевизору, обрати внимание: белый фургон — и никакого подбородка, честное слово. На чем ездит Мотти?

— Холли!

Я еще глотнул сока, вытер горлышко рукавом и убрал пакет в холодильник.

— На вкус — кошачья моча. Давай я увеличу алименты, купи приличный сок, а?

— Твои алименты даже если утроить, все равно на пакет в неделю не хватит, — ласково и холодно ответила Оливия, взглянув на часы.

Если тянуть кошку за хвост слишком долго, она покажет коготки.

Холли разрядила обстановку, выскочив из комнаты с криком: «Папа-папа-папа!» Я оказался у подножия лестницы как раз вовремя: Холли скатилась по ступенькам вертящейся петардой — золотая паутина волос, розовые искры, — повисла у меня на шее, обвив талию ногами, и хлопнула по спине школьным портфелем и плюшевой лошадкой по имени Клара, видавшей лучшие времена.

— Привет, игрунка, — сказал я, целуя дочь в макушку. Холли была легкой, как фея. — Как прошла неделя?

— Куча дел, и я не игрунка, — строго сказала Холли, нос к носу. — Что такое игрунка?

Холли девять, у нее тонкая кость и нежная кожа — точная копия родственников по маминой линии; мы, Мэки, — крепкие, толстокожие и густоволосые, скроенные для тяжелой работы в дублинском климате; только глаза у нас особые. Когда я впервые увидел Холли, она взглянула на меня моими же глазами — огромными распахнутыми голубыми озерами, сразившими меня как удар электрошока, и мое сердце до сих пор каждый раз екает. Пускай Оливия сменит мою фамилию, как старую почтовую бирку, пусть набьет холодильник противным соком, пусть приглашает педофила Мотти на мою половину кровати, но ей никогда не справиться с этими глазами.

— Это волшебная фея-обезьянка, которая живет в заколдованном лесу, — ответил я Холли.

Во взгляде дочери одновременно читалось и «ух ты», и «да ладно».

— Так чем ты занята, игрунка?

Она соскользнула с меня и со стуком приземлилась на пол.

— Мы с Хлоей и Сарой хотим сделать группу. Я нарисовала тебе картинку в школе, потому что мы придумали танец, и можно мне белые сапожки? А Сара написала песню, а… — Мы с Оливией чуть не улыбнулись друг другу через голову Холли, но Оливия спохватилась и снова взглянула на часы.

Перед домом мы столкнулись с моим другом Мотти — заурядным, безупречно законопослушным парнем; это я знаю точно, поскольку пробил его номерной знак в их самое первое свидание. Дермот даже ни разу не припарковал свою «ауди» в неположенном месте и не виноват, что выглядит так, будто вот-вот рыгнет.

— Добрый вечер, — сказал он мне, дернув головой, как на электрическом стуле. — Привет, Холли.

— Как ты его зовешь? — спросил я Холли, пристегивая ее к детскому сиденью.

На пороге Оливия — вылитая Грейс Келли — целовала Мотти в щечку.

Холли пригладила гриву Клары и пожала плечами.

— Мама хочет, чтобы я говорила «дядя Дермот».

— А ты?

— He-а. Вслух никак не зову. Про себя называю Осьминог. — Холли зыркнула в зеркало заднего вида, проверяя, не влетит ли ей за прозвище, и заранее упрямо выставила подбородок.

— Замечательно! Узнаю родную кровь! — Я рассмеялся и резко развернул машину. Взвизгнули тормоза, и Оливия с Осьминогом подпрыгнули от неожиданности.

С тех пор как Оливия взялась за ум и вышвырнула меня, я живу на набережной, в большом многоквартирном доме, который в девяностые годы построили, видимо, по проекту, родившемуся в воспаленном воображении Дэвида Линча. Пушистые ковры совершенно заглушают шаги в коридоре, однако даже глухой ночью со всех сторон раздается гудение пяти сотен мозгов: жильцы мечтают, надеются, строят планы, нервничают, размышляют. Я вырос в муниципальной многоквартирной хибаре и вроде бы должен привыкнуть к жизни в улье, но тут другое: соседи мне не знакомы, мы с ними не видимся, я понятия не имею, когда они уходят, как приходят. Может быть, они вообще не уходят, а забаррикадировались в квартирах — и думают. Во сне я вполуха прислушиваюсь к гудению их мозгов: вдруг да придется вскакивать с постели и защищать свою территорию…

Мой уголок «Твин-Пикса» обставлен в стиле «шик разведенного»; вот уже четыре года квартира выглядит так, будто перевозка мебели застряла в пути. Исключение — комната Холли, где собраны все светлые пушистые предметы, известные человечеству. Мы с дочуркой поехали выбирать мебель как раз в тот день, когда я выцарапал у Оливии разрешение на то, чтобы Холли проводила со мной одни выходные в месяц, хотя морально подготовился к тому, что дочку никогда больше не увижу. На радостях я решил скупить для Холли все три этажа торгового центра.

Мы с дочкой шли по тихому коридору.

— Что завтра делаем? — спросила она, волоча Клару за ногу. Грива лошадки подметала пушистый ковер. Прошлый раз Холли завопила бы «Караул!» от одной мысли, что игрушка коснется пола. Мигнул — проморгал эпоху.

— Помнишь, я тебе воздушного змея купил? Вот сделаешь уроки — пойдем запустим его в парке, если дождя не будет.

— А Сара с нами пойдет?

— После обеда позвоним ее маме.

Родители подружек Холли от меня без ума. Верх родительской ответственности — отправить ребенка в парк под присмотром детектива.

— А на обед купим пиццу?

— Конечно, — ответил я. Оливия проповедует здоровый образ жизни — никаких добавок, только экологически чистые продукты и клетчатка; если не уравновешивать, дочка вырастет вдвое здоровее своих подружек и станет изгоем.

Я отпер дверь и получил первый намек на то, что нам с Холли не видать сегодня пиццы.

Красный огонек на телефоне мигал как ненормальный: пять сообщений в голосовой почте. По работе мне звонят на мобильный, агенты и информаторы — на другой мобильный, приятели знают, что всегда застанут меня в пабе, а Оливия присылает текстовые сообщения. Остаются родственники, то есть моя младшая сестра Джеки — последние двадцать лет только с ней я и разговаривал. Пять сообщений — неужели кто-то из родителей при смерти?

— Так, — сказал я, протягивая Холли свой ноутбук. — Возьми в комнату и пообщайся с приятелями. Я подойду через несколько минут.

Холли, прекрасно зная, что ей запрещено самостоятельно выходить в Интернет до двадцати одного года, посмотрела на меня скептически.

— Папа, если хочешь покурить, — заявила она взрослым голосом, — выходи на балкон. Я знаю, что ты куришь.

— Да ну? С чего это ты взяла?

Я приобнял дочурку за плечи и подтолкнул ее в комнату. В любое другое время я бы всерьез удивился: при Холли я никогда не курил, да и Оливия меня бы не выдала. Мы вырастили дочку — и каждый раз оторопь берет: откуда в ее голове взялось то, чего мы не вкладывали?

Холли с гордым видом швырнула Клару и портфель на кровать.

— Вот знаю! — Ох, быть ребенку детективом. — Курить вредно. Сестра Мария Тереза говорит, от этого внутренности чернеют.

— Сестра Мария Тереза совершенно права. Умная женщина. — Я включил ноутбук и вышел в Интернет. — Держи, только не покупай бриллианты в интернет-магазине. Мне нужно позвонить.

— Подружке? — поинтересовалась Холли.

Маленькая, не по годам мудрая, в белом пуховичке, чуть прикрывающем острые коленки, Холли смотрела на меня, старательно пряча испуг в широко распахнутых глазах.

— Нет, — ответил я, — нет, солнышко. У меня нет подружки.

— Честно?

— Честно-пречестно. В ближайшее время никого заводить не собираюсь. Подожду, пока ты мне кого-нибудь подберешь.

— Я хочу, чтобы твоей подружкой была мама.

— Ага, знаю, — ответил я и погладил дочкины волосы, нежные, как цветочные лепестки.

Закрыв за собой дверь, я вернулся в гостиную — выяснять, кто же умер.

Сообщения и в самом деле были от Джеки, и она тараторила со скоростью курьерского поезда. Плохой знак; Джеки не спешит с хорошими известиями («Ой, ну ты ни за что не угадаешь, что случилось. Ну давай, давай, угадай, попробуй»), а с плохими — давит педаль в пол. Сейчас я имел дело с «Формулой-1».

«О Господи, Фрэнсис, да возьми ты этот чертов телефон, мне надо поговорить, я же не ради смеха звоню, возьми! Только не пугайся — это не мама, Боже упаси, она в порядке, конечно, она в шоке, да и мы все тоже, у нее, правда, сердцебиение началось, но она посидела, а Кармела ей налила бренди, и она в порядке — да, мам? Слава Богу, Кармела была тут, она обычно приходит по пятницам после магазинов, она позвонила мне и Кевину, чтобы мы пришли. Шай сказал, что не надо тебе звонить — говорит, с какой стати, но я велела ему не лезть, и правильно, и если ты дома, возьми трубку! Фрэнсис! Богом клянусь…» — Сигнал известил, что место для сообщения закончилось.

Кармела, Кевин, Шай… Господи! Похоже, вся семья слетелась в родительский дом. Значит, па; ну, к этому все шло…

— Папа! — позвала Холли из своей комнаты. — Сколько сигарет ты выкуриваешь в день?

Вкрадчивый электронный голос велел мне нажать кнопку для прослушивания следующей записи; я повиновался.

— А кто говорит, что я курю?

— Мне надо знать! Двадцать?

Для начала.

— Наверное.

Снова Джеки.

«Чертовы аппараты, я еще не закончила! Слушай, еще надо сразу сказать — это не па, он как обычно; и никто не умер, не пострадал и ничего такого — мы все в порядке. Кевин немного нервничает, но это он просто переживает, как ты воспримешь, он ужасно тебя любит, ты ведь знаешь. А может, все ерунда, Фрэнсис, только ты не дергайся, правда, — вдруг это шутка, чье-то баловство, мы ведь так сперва и подумали, хотя, конечно, ни хрена себе шуточки, извини за выражение…»

— Папа! Сколько ты занимаешься физкультурой?

Что за черт?

— Я секретный балерун.

— Не, ну сколько?

— Недостаточно.

«…И никто понятия не имеет, что теперь с этим делать, так что позвони, как только сможешь, ладно? Пожалуйста, Фрэнсис. Мобильный все время при мне».

Щелчок, гудок, крошка из голосовой почты. Вспоминая тот день, я удивляюсь, что к тому моменту ничего не сообразил — хотя бы в общих чертах.

— Папа! Сколько фруктов и овощей ты ешь?

— Полные самосвалы.

— Не-е-ет!

— Не много.

В следующих трех сообщениях — с получасовыми интервалами — содержалось практически то же самое. К последнему Джеки достигла такого ультразвука, что ее могли слышать только маленькие собачки.

— Папа!

— Секундочку, милая.

Я вышел с мобильником на балкон — над темной рекой, мутно-оранжевыми фонарями и ревущими дорожными пробками — и позвонил Джеки. Она ответила после первого гудка.

— Фрэнсис? Иисус, Мария и Иосиф, я думала, свихнусь! Где ты был?

Она притормозила примерно до восьмидесяти миль в час.

— Забирал Холли. Что случилось, Джеки?

Фоновый шум: язвительный тон Шая нисколько не изменился за все эти годы, а от звука материнского голоса у меня перехватило горло.

— Господи, Фрэнсис… Ты присядь, ладно, или налей себе бренди, ну или чего-нибудь…

— Джеки, говори уже, что происходит, не то приеду и придушу тебя!

— Тише, не гони… — Звук закрывшейся двери. — Слушай, — продолжила Джеки, неожиданно убавив громкость. — Помнишь, я рассказывала, что на три дома в конце Фейтфул-плейс покупатель нашелся? Хотел их перестроить в шикарные квартиры.

— Помню.

— Так вот, он передумал их на квартиры делить — ты знаешь, что творится с ценами на недвижимость. Он послал строителей вытащить камины, лепнину и прочее на продажу — представляешь, за эту фигню прилично платят… Вот психи, а? Сегодня начали разбирать дом на углу, ну помнишь, заброшенный?

— Номер шестнадцать.

— Точно. Разобрали камины, и в одном нашли чемоданчик.

Театральная пауза.

Наркотики? Оружие? Наличные? Джимми Хоффа?

— Не тяни, Джеки. Что там?

— Ох, Фрэнсис… Это чемоданчик Рози Дейли.

Все звуки дорожной пробки исчезли. Оранжевое свечение на небе вспыхнуло яростно и беспощадно, неукротимое, как лесной пожар.

— Не может быть, — сказал я. — С чего ты взяла? Чушь какая!

— Фрэнсис…

Ее голос был пропитан заботой и сочувствием. Окажись она рядом, я бы врезал ей от души.

— И не дави на меня! Вы с ма разводите истерику на пустом месте, и ты хочешь, чтобы я принял участие…

— Послушай, я знаю, что ты…

— Тебе не терпится меня к вам затащить, угадал? Планируешь устроить воссоединение семьи? Предупреждаю, Джеки, тут тебе не дурацкий канал «Холлмарк», со мной эти игры не проходят…

— Заткнись, придурок! — взорвалась Джеки. — Ты кем меня считаешь? В чемоданчике блузка — сиреневая, в «огурцах». Кармела говорит…

Я сто раз видел эту блузку на Рози, мои пальцы помнили каждую пуговку.

— Ну да, такие были у всех девчонок в восьмидесятые. Кармела скажет, что Элвиса на Графтон-стрит встретила, ей бы только языком чесать! Я думал, у тебя есть мозги, но…

— …а в нее завернуто свидетельство о рождении Рози Бернадетты Дейли.

Конец первого акта. Я нашел сигареты, уперся локтем в перила и затянулся как никогда в жизни.

— Прости, что накричала, — смягчилась Джеки. — Фрэнсис!

— Что?

— Ты как?

— Нормально. Слушай, Джеки, Дейли уже знают?

— Нет. Нора пару лет назад переехала куда-то в Бланчардстаун; мистер и миссис Дейли навещают ее по пятницам, внука нянчить. Мама говорит, у нее их номер записан, а…

— В полицию звонили?

— Нет, только тебе.

— Кто еще знает?

— Строители, два молодых поляка, а больше никто. Они закончили работу и пошли в номер пятнадцатый — спросить, кому вернуть чемоданчик, а в пятнадцатом студенты живут, они поляков к нам отправили.

— И ма не растрепала на всю улицу?!

— Ой, Фрэнсис, Фейтфул-плейс теперь совсем не та: половину домов занимают или студенты, или яппи; мы даже не знаем, как их зовут. Каллены еще тут, и Ноланы, и кое-кто из Хирнов, только мама не хотела им говорить, пока не сообщит Дейли. Так ведь неправильно.

— Ладно… Чемоданчик где?

— У нас, в гостиной. А что, не надо было трогать? Понимаешь, строители…

— Ничего страшного, главное — не лапайте его больше. Я скоро приеду.

Секунда молчания.

— Фрэнсис, не дай Бог, конечно, но… А вдруг Рози…

— Спокойно, пока ничего не известно. Ни с кем не разговаривайте и ждите меня.

Я нажал кнопку отбоя и обернулся посмотреть в квартиру. Дверь комнаты Холли была по-прежнему закрыта. Я докурил сигарету одной марафонской затяжкой, отшвырнул окурок, закурил новую и позвонил Оливии.

Она даже не поздоровалась.

— Фрэнк, не сейчас. Ни в коем случае.

— Оливия, у меня нет выбора.

— Ты просил каждые выходные. Ты умолял. Если тебе не надо…

— Надо. Но сейчас — особый случай.

— У тебя все особые. Отдел протянет без тебя пару дней, Фрэнк. Не такой уж ты незаменимый.

Для любого со стороны ее голос показался бы легким и естественным, но Оливия была в ярости. Звон ножей и вилок, дружные взрывы смеха; что-то похожее, прости Господи, на фонтан.

— Это не работа, — сказал я. — Это семейное.

— Ну конечно. И разумеется, никакого отношения к тому, что у меня четвертое свидание с Дермотом?

— Лив, я с огромным удовольствием испорчу твое четвертое свидание с Дермотом, но ни на что не променяю время с Холли. Ты же меня знаешь!

Короткая подозрительная пауза.

— А что за семейный переполох?

— Понятия не имею. Позвонила Джеки, вся в истерике, она у родителей, толком ничего не рассказывает. Мне срочно надо туда.

Снова пауза.

— Ладно. Мы в «Котери». Привози ее сюда, — с усталым вздохом произнесла Оливия.

Шеф-повар «Котери» ведет собственное телешоу, и все воскресные газеты поют ему дифирамбы. Давно пора выжечь это поганое гнездо.

— Спасибо, Оливия. Я заберу ее позже: вечером или завтра утром. Созвонимся.

— А это уж как у тебя получится, — ответила Оливия и отключилась.

Я выбросил сигарету и пошел в квартиру — продолжать бесить женщин моей жизни.

Холли сидела скрестив ноги на моей кровати, с компьютером на коленях и с озабоченным видом.

— Солнышко, — начал я, — у нас проблема.

Она ткнула пальцем в ноутбук.

— Папа, посмотри.

На экране большими лиловыми буквами в окружении множества прыгающих картинок было написано: «ВЫ УМРЕТЕ В 52 ГОДА». Похоже, ребенок расстроился всерьез. Я сел на кровать и забрал дочку вместе с компьютером к себе на колени.

— Это еще что?

— Сара нашла онлайн-опросник, а я заполнила на тебя, и вот. Тебе сорок один.

Господи, только не сейчас.

— Птичка, это же Интернет. Каждый может написать все, что угодно.

— Но вот же! Они все подсчитали!

Вряд ли Оливия будет в восторге, если я привезу зареванную Холли.

— Давай покажу. — Я протянул руки через Холли, стер свой смертный приговор, открыл окно в «Ворде» и напечатал: «ТЫ КОСМИЧЕСКИЙ ПРИШЕЛЕЦ. ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО СООБЩЕНИЕ НА ПЛАНЕТЕ БОНГО». — Ну? Это правда?

Холли легонько хихикнула.

— Нет, конечно.

Я раскрасил текст лиловым и выбрал причудливый шрифт.

— А теперь?

Помотала головой.

— А если бы компьютер сначала задал тебе много вопросов, а потом выдал бы это? Тогда была бы правда?

Мне показалось, что я победил, но худенькие плечики снова напряглись.

— Ты сказал «проблема».

— Да. Придется немного поменять планы.

— Я еду обратно к маме, — сообщила Холли ноутбуку. — Так?

— Да, солнышко. Прости меня, пожалуйста. Я приеду за тобой, как только освобожусь.

— Работа, да?

Меня скрутило всепоглощающее чувство вины — такого не добилась бы и Оливия.

— Нет, — ответил я, откинувшись, чтобы видеть лицо Холли. — Работа ни при чем. Пусть катится колбаской, правда?

Я заслужил слабую улыбку.

— Знаешь тетю Джеки? У нее большая проблема, и она хочет, чтобы я прямо сейчас этим занялся.

— А можно мне с тобой?

И Джеки, и Оливия время от времени подкатывали с намеками, что Холли стоило бы встретиться с папиной семьей. Нет уж, только через мой труп ступит Холли в безумную атмосферу семейства Мэки. А тут еще зловещий чемоданчик…

— В другой раз. Вот я со всем разберусь, и мы позовем тетю Джеки поесть где-нибудь мороженого, ладно? Для поднятия духа?

— Ага, — ответила Холли, устало вздохнув, совсем как Оливия. — Будет здорово… — Она высвободилась из моих объятий и начала запихивать вещи в портфель.

В машине Холли продолжала тихонько беседовать с Кларой — я не расслышал ни слова. На каждом светофоре я смотрел на дочку в зеркало заднего вида и клялся себе, что сделаю ради нее все: разыщу номер телефона Дейли, брошу чертов чемоданчик у них на крыльце и заберу Холли баиньки в свой Дэвид-Линчевский муравейник. Впрочем, я прекрасно понимал, что ничего этого не будет — Фейтфул-плейс и чемоданчик слишком долго ждали моего возвращения, и знакомство с приготовленными для меня сюрпризами займет немало времени.

В прощальном послании, лишенном девичьего мелодраматизма, Рози написала:

«Пожалуйста, не надо на меня сердиться. Конечно, это неприятный сюрприз, но я не нарочно. Я все тщательно обдумала, это мой единственный шанс прожить жизнь так, как я хочу. Очень жаль, если мое решение принесет боль, расстроит и разочарует. Так хотелось бы услышать пожелания удачи в новой жизни в Англии! Впрочем, возможно, я прошу слишком много. Обещаю, что когда-нибудь вернусь. До встречи, с бесконечной любовью, Рози».

Между минутой, когда она оставила записку на полу в номере шестнадцатом — в комнате, где мы впервые поцеловались, — и минутой, когда она собиралась перекинуть чемоданчик через стену и дать стрекача, что-то произошло.

2

Фейтфул-плейс без посторонней помощи не отыщешь: район Либертис веками застраивался как попало, без всякого вмешательства со стороны градостроителей, а Фейтфул-плейс — тесный тупичок, зажатый в самой середке, словно ложный ход в лабиринте. Улица расположена в десяти минутах ходьбы от Тринити-колледжа и шикарных магазинов на Графтон-стрит, но в те дни в Тринити мы не совались, а типчики из Тринити не ходили по нашей улице: район считался не опасным, но обособленным — заводские рабочие, каменщики, пекари, бедняги на пособии да редкие счастливчики с гиннессовской пивоварни, с медицинской страховкой и вечерними курсами. Либертис — «Свободы» — получили свое имя сотни лет назад, поскольку тут существовала своя жизнь и действовали свои правила. Правила нашей улицы гласили: как бы ты ни страдал от безденежья, в пабе проставляешься в очередь; если приятель ввязался в потасовку, вытаскивай его, как только нос раскровавят, — тогда никто не уронит достоинства; героин только для совсем пропащих; по воскресеньям церковь не пропускай, будь ты хоть самый отчаянный анархист-панк-рокер; и ни в коем случае ни на кого не стучи.

Я припарковал машину подальше и пошел к дому пешком — незачем родне знать, на чем я езжу, и незачем им видеть детское сиденье. Ночной воздух в Либертис остался прежним, теплым и беспокойным, ветер играл пакетами от чипсов и автобусными билетами, из пабов доносился неясный гул. Наркоманы, околачивающиеся на перекрестках, теперь щеголяли цацками в дополнение к спортивным костюмам — новое слово в моде. Двое, заметив меня, взяли курс на сближение, но передумали, едва я одарил их акульей улыбкой.

Фейтфул-плейс — это два ряда по восемь кирпичных домов, у каждой входной двери — крыльцо. В восьмидесятые каждый дом населяло три-четыре семьи, а то и больше. Под «семьей» подразумевали и Психа Джонни Мэлоуна, который воевал еще в Первую мировую и при случае хвастал татуировкой из Ипра, и Салли Хирн, не то чтобы гулящую, но ведь многочисленный выводок надо как-то содержать… Доходягам на пособии доставался подвал и дефицит витамина D; регулярный заработок обеспечивал часть первого этажа; семьям, которые жили в доме несколько поколений, полагался верхний этаж, где над головами никто не топал.

Считается, что родные места после долгого отсутствия словно мельчают, однако моя улица по-прежнему осталась шизоидной. Парочку домов отремонтировали — вставили двойные оконные рамы, выкрасили стены в пастельный цвет «под старину», — к остальным даже не притрагивались. Номер шестнадцатый, похоже, дышал на ладан: продырявленная крыша, на ступеньках штабель кирпичей и разбитая тележка, на двери следы давнего поджога. В окне первого этажа дома номер восемь горел свет: золотой, уютный — и чертовски опасный.

В первые три года после того, как родители сыграли свадьбу, на свет с предсказуемой периодичностью появились Кармела, Шай и я — чего еще ожидать в стране контрабандных презервативов? Потом наступила пятилетняя передышка, которая закончилась рождением Кевина, а еще пять лет спустя родилась Джеки — видимо, в какой-то миг взаимная ненависть родителей приугасла. Мы занимали четыре комнаты на первом этаже дома номер восемь: комната девочек, комната мальчиков, кухня, гостиная — и туалет во дворе за домом. Мылись все в жестяной ванне на кухне. Сейчас родители живут в квартире вдвоем.

Мы с Джеки видимся примерно раз месяц, и она «держит меня в курсе», считая, что мне позарез нужны мельчайшие подробности жизни каждого, хотя для меня главное — вовремя узнавать о смертях в благородном семействе. Я знал, что у Кармелы четверо детей и задница как у автобуса, Шай живет этажом выше родителей и работает все в том же велосипедном магазине, из-за которого ушел из школы, Кевин продает телевизоры с плоским экраном и каждый месяц меняет подружку, па спину повредил, а ма — все та же ма. Ну и завершает эпическое полотно сама Джеки — парикмахер, живет со своим Гэвином, за которого собирается замуж. Если верить Джеки — что не слишком разумно, — мои родственнички ничегошеньки обо мне не знают.

Входную дверь и дверь в квартиру оставили открытой, хотя в наше время в Дублине двери запирают, и не на один замок. Джеки постаралась, устроила так, чтобы я сам смог пройти. Из гостиной доносились голоса: короткие фразы, длинные паузы.

— Приветики, — сказал я с порога.

Звон чашек стих, головы повернулись. На меня уставились мамины черные глаза и пять пар голубых — точно таких, как у меня.

— Прячьте героин, — сказал Шай. Он прислонился к подоконнику, засунув руки в карманы; смотрел, как я иду по улице. — Легавые пришли.

Домовладелец все-таки разорился на ковролин — зеленый, в розовый цветочек. Комната, как и прежде, пахла поджаренным хлебом, сыростью, политурой и еще чем-то неопределенно затхлым. На столе красовался устланный салфеточками поднос с дешевым печеньем. Па и Кевин сидели в креслах, ма — на диване, между Кармелой и Джеки, как военачальник, хвастающийся военнопленными.

Ма — классическая дублинская мамаша: ровно пять футов высоты, волосы в бигудях, бочкообразная фигура фасона «лучше не лезь» и бесконечный запас неодобрения. Приветствие блудному сыну звучит так:

— Фрэнсис! — Ма откинулась на спинку дивана, сложив руки там, где должна быть талия, и оглядела меня с головы до ног. — Неужели трудно хотя бы надеть приличную рубашку?

— Привет, ма, — ответил я.

— Не «ма», а «мамочка». На кого ты похож? Соседи подумают, что я воспитала беспризорника.

Где-то на жизненном пути я сменил армейскую парку на кожаную куртку, но в остальном мои вкусы в одежде мало изменились с того дня, как я покинул дом. Надень я костюм, ма отчитала бы меня, что я много о себе воображаю. С моей ма надеяться на выигрыш бесполезно.

— Джеки говорила так, будто дело срочное, — сказал я. — Привет, па!

Па выглядел лучше, чем я ожидал. Когда-то я был похож на него больше, чем остальные — те же густые каштановые волосы, те же резкие черты лица, — но сходство с годами сошло на нет, чему я очень рад. Па постарел, поседел, штаны не достают до щиколоток, но мышцы по-прежнему в порядке, так что наезжать на него — себе дороже. С виду трезв как стеклышко, хотя с ним никогда не поймешь наверняка.

— Гляди-ка, кто оказал нам честь! Ух ты, наглая морда! — хрипло пробасил па; голосовые связки намертво просмолены «Кэмелом».

— Да, мне говорили. Привет, Кармела, Кевин, Шай.

Шай даже не потрудился ответить.

— Фрэнсис… — Кевин уставился на меня как на привидение. Надо же, совсем вырос парень — светловолосый симпатичный крепыш, еще и вымахал выше меня. — Блин, Господи!

— За языком следи, — рявкнула ма.

— Отлично выглядишь, — сообщила мне Кармела, как и следовало ожидать. Если Господь воскресший предстанет однажды утром перед Кармелой, она скажет, что он отлично выглядит. Необъятная задница впечатляла, благородный акцент «познакомьтесь с моим гайморитом» меня нисколько не удивил. В общем, все вполне предсказуемо.

— Большое спасибо, — ответил я. — И ты тоже.

— Иди-ка сюда, — позвала меня Джеки. Ее обесцвеченные волосы уложены в сложную прическу, а одевается сестра, будто застряла в семидесятых, — Том Уэйтс одобрил бы; в тот день она вырядилась в белые брюки капри и красную блузку в горошек, с оборками в самых неожиданных местах. — Садись и выпей чаю. И я с тобой чашечку выпью.

Она направилась в кухню, ободряюще подмигнув мне по дороге.

— Обойдусь, — остановил я ее. От мысли, что придется сесть рядом с ма, по коже побежали мурашки. — Давайте посмотрим на ваш знаменитый чемоданчик.

— Что за спешка? — рассердилась ма. — Сядь сюда.

— Сначала дело, потом развлечения. Где чемоданчик?

Шай кивком указал на пол у своих ног:

— К твоим услугам.

Под внимательными взглядами родственников я пролавировал между кофейным столиком, диваном и стульями.

Чемоданчик стоял у окна — синий, с закругленными углами, весь в пятнах черной плесени, смехотворные замочки были взломаны. Больше всего меня зацепило то, каким маленьким он оказался. Оливия, собираясь куда-то на выходные, паковала почти все наше имущество, включая электрический чайник. Рози отправлялась навсегда в новую жизнь — с тем, что могла унести в одной руке.

— Кто его трогал? — спросил я.

Шай засмеялся каким-то глухим горловым смехом.

— Господи, глядите, ребята: лейтенант Коломбо! Отпечатки пальцев брать будешь?

Шай темноволосый, подвижный и неугомонный, от носа к губам и между бровями залегли глубокие морщины. От него шибает нервной энергией, будто от электрокабеля.

— Только если вежливо попросишь, — ответил я ему. — Вы все его хватали?

— Да ни за что! — отозвалась Кармела, слегка пожав плечами. — Такая грязюка…

Я поймал взгляд Кевина. На секунду показалось, что я вообще никогда не уезжал.

— Мы с па хотели открыть, так заперто же… — сказала ма. — Я позвала Шая и велела захватить отвертку. А что такого? Непонятно ведь чей. — Ма бросила на меня воинственный взгляд.

— Верно, — ответил я.

— А как увидели, что внутри… Ох, меня в жизни так не трясло. Чуть сердце не выпрыгнуло; думала, инфаркт будет. Я так и сказала Кармеле: «Слава Богу, ты на машине, отвезешь меня в больницу, если что…» — Взгляд ма ясно говорил, что во всем буду виноват я, хотя она еще и не решила, как именно.

— Тревор за детьми присмотрит, ужином накормит, — пояснила Кармела. — Он просто молодец.

— Мы с Кевином приехали, заглянули внутрь, — сказала Джеки. — Что-то трогали, не помню, что именно.

— Привез порошок для дактилоскопии? — поинтересовался Шай. Он сгорбился у окна и наблюдал за мной, прищурившись.

— Привезу в другой раз, если будешь хорошим мальчиком. — Я достал из кармана куртки хирургические перчатки и надел их.

Па засмеялся глубоким, скрежещущим смехом; но смех превратился в беспомощный приступ кашля, сотрясающего папино кресло.

Отвертка Шая лежала на полу рядом с чемоданчиком. Я встал на колени и приподнял отверткой крышку. Два эксперта из Технического отдела мне кое-что должны, а пара очаровательных лаборанток ко мне неровно дышат, так что анализы сделают без шумихи, однако не обрадуются, если я буду без надобности лапать вещдоки.

Плотный комок ткани почернел от плесени и местами расползся от сырости. От него пахло, словно от сырой земли, — именно этот запах я уловил, как только вошел в комнату.

Я медленно, по одной, доставал вещи и выкладывал на крышку чемоданчика. Одна пара свободных джинсов с клетчатыми заплатками на коленках. Один зеленый шерстяной пуловер. Одна пара узких джинсов с молниями на лодыжках — Господь всемогущий, я узнал их; джинсы так обтягивали бедра Рози, что у меня перехватывало дыхание. Я продолжал работу не моргнув глазом. Одна мужская фланелевая рубашка без воротника — синие полоски на когда-то кремовом фоне. Шесть пар белых хлопковых трусиков. Длиннополая блузка в лиловых и синих «огурцах» почти насквозь прогнила; я подобрал ее, и из складок выпало свидетельство о рождении.

— Вот. — Джеки, перегнувшись через подлокотник дивана, озабоченно следила за мной. — Видишь? Сначала-то мы думали, ерунда: ребятишки дурака валяют, или кто-то слямзил чужое и решил спрятать, или какая бедолага, которую муж лупит, решила заранее приготовиться, чтобы в удобный момент сбежать, ну знаешь, как в журналах советуют? — Джеки снова набирала обороты.

Рози Бернадетта Дейли, дата рождения 30 июля 1966 года. Бумажка готова была рассыпаться.

— Детские шалости, говоришь? — сказал я. — Маловероятно…

Одна футболка с «Ю-2» — наверняка стоила бы сейчас несколько сотен, если бы не сгнила. Одна майка в бело-голубую полоску. Один черный мужской жилет — модно было одеваться, как Энни Холл. Один лиловый шерстяной пуловер. Одни бледно-голубые пластмассовые четки. Два белых хлопковых бюстгальтера. Один дешевенький портативный кассетник, паленый «Уокмен» — я несколько месяцев копил на него деньги, а последние пару фунтов достал за неделю до восемнадцатилетия Рози, помогая Бикеру Мюррею продавать пиратские видео. Баллончик дезодоранта «Шур». Десяток кассет с домашними записями; до сих пор можно разобрать названия на вставках, записанные круглым почерком Рози: «Ар-и-эм», «Ю-2», «Тин Лиззи», «Бумтаун рэтс», «Стрэнглерз», «Ник Кейв и Бэд сидз»… Рози бросила бы все на свете, но только не свою коллекцию записей.

На дне чемоданчика оказался коричневый конверт. Бумага внутри за два десятка лет слиплась от сырости; я тихонько потянул за край, и комок развалился, как промокший рулон туалетной бумаги. М-да, придется техотделу поработать… В пластиковом окошке конверта смутно виднелись обрывки печатного текста: «Лири — Холихед»… «отправление»… «30 мин».

Наши билеты на паром…

Все уставились на меня. Кевин выглядел совершенно расстроенным.

— Ну, по всему выходит, что это действительно чемоданчик Рози Дейли, — сказал я и начал осторожно укладывать вещи в чемоданчик. Бумаги положил на самый верх, чтобы лишний раз не трепать.

— Полицию вызывать будем? — спросила Кармела.

Па театрально закашлял, словно харкнуть собрался; ма кинула на него яростный взгляд.

— И что вы им скажете? — спросил я.

Ясно дело — об этом никто и не подумал.

— Двадцать с лишним лет назад кто-то запихнул чемоданчик в камин, — объяснил я. — Вряд ли это преступление века. Пусть Дейли сами в полицию звонят, но вряд ли копы серьезно приступят к расследованию «дела о забитой дымовой трубе».

— А Рози-то… — Джеки ухватила прядь волос и, по-кроличьи прикусив губу, озабоченно глядела на меня большими голубыми глазами. — Она ведь пропала. Чемоданчик этот — улика, или доказательство, или как его называют… Может, надо…

— Ее официально объявили пропавшей?

Все недоуменно переглянулись — точно не знал никто. Наверное, вряд ли. В Либертис к копам относятся, будто к медузам в «Пакмане»: они часть игры, лучше с ними не сталкиваться, а уж сам искать их точно не будешь.

— Потому что сейчас уже поздновато, — сказал я, кончиками пальцев опуская крышку чемодана.

— Послушай, а ведь похоже, что она… она вообще не уезжала ни в какую Англию, — не успокаивалась Джеки. — Вдруг кто-то ее…

— Джеки хочет сказать, — встрял Шай, — что кто-то вырубил Рози, запихнул в мусорный мешок, оттащил на ферму, вывалил там в корыто свиньям, а чемоданчик запихнул за камин, чтобы не мешался.

— Шимус Мэки, Бог тебя накажет за такие слова! — воскликнула ма.

Кармела перекрестилась.

О подобном сценарии я уже думал.

— Возможно. Или ее похитили пришельцы, а вернули по ошибке в Кентукки. Я склоняюсь к более простому объяснению: Рози сама спрятала чемоданчик в трубе, забрать его не смогла и отправилась в Англию в чем была. Впрочем, если вам не хватает острых ощущений, дело ваше.

— Правильно, — хмыкнул Шай. Глупость среди его недостатков не числится. — А вся эта дрянь… — он ткнул в перчатки, которые я засовывал в карман, — понадобилась именно потому, что ты не видишь тут никакого преступления.

— Рефлекс, — пояснил я улыбаясь. — Коп всегда коп, без перерывов и выходных, улавливаешь?

Шай презрительно фыркнул.

— Тереза Дейли просто свихнется, — сказала ма тоном, в котором смешались ужас, зависть и жажда крови.

Итак, по целому ряду причин с родителями Рози я должен увидеться первым.

— Я поговорю с Дейли, узнаю, что они решат делать. Они когда обычно возвращаются?

— По-разному, — пожал плечами Шай. — Иногда к обеду, иногда рано утром, это уж как Нора привезет.

«М-да, некстати», — подумал я, представив, как ма обрушивается на них у самого порога. Если заночевать в машине, то успею перехватить ма по дороге, но поблизости парковаться негде. Шай злорадно разглядывал меня.

Ма, выпятив грудь, заявила:

— Фрэнсис, переночуешь у нас. Диван еще раздвигается.

Не сочтите это материнской лаской в честь возвращения блудного сына — ма так проявляет собственнические чувства. Принимать приглашение не хотелось, но другого выбора у меня не было.

— Если, конечно, не брезгуешь, — добавила она, уничтожая всякие сомнения в чистоте своих истинных намерений.

— Ну что ты, — ответил я, одарив Шая широченной улыбкой. — Отлично. Спасибо, ма!

— Мамочка, а не ма. Я так понимаю, что ты захочешь позавтракать и все такое.

— А можно, я тоже останусь? — неожиданно спросил Кевин.

Ма взглянула на него с подозрением. Кевин и сам удивился не меньше меня.

— А кто тебе запрещает? — в конце концов изрекла ма и принялась собирать чашки. — Белье не изгадьте мне!

Шай рассмеялся нехорошим смехом.

— Воссоединение счастливого семейства, — сказал он, ткнув чемоданчик мыском ботинка. — Как раз к Рождеству.

Ма не разрешает курить в доме. Шай, Джеки и я предавались вредной привычке на крыльце; Кевин и Кармела выскользнули вслед за нами. Мы уселись на верхних ступеньках — как садились в детстве, посасывая леденцы после ужина и надеясь, что случится что-нибудь интересное. Я поймал себя на мысли, что и сейчас жду какого-нибудь представления — мальчишек с футбольным мячом, ругающуюся парочку, женщину, спешащую к соседке обменять свежие сплетни на чайные пакетики… Напрасно надеялся: в номере одиннадцатом волосатые студенты готовили ужин под негромкую музыку «Кин», в номере седьмом Салли Хирн гладила, а кто-то смотрел телевизор. Видимо, сейчас на Фейтфул-плейс происшествий поубавилось.

Мы плюхнулись на наши старые места: Шай и Кармела — по краям верхней ступеньки, Кевин и я — под ними, а ниже, между нами, — Джеки. Ступеньки хранили отпечатки наших задниц.

— Господи, тепло-то как! — заметила Кармела. — Прямо и не декабрь вовсе, правда? Все неправильно.

— Глобальное потепление, — отозвался Кевин. — Дайте кто-нибудь сигаретку.

Джеки протянула пачку.

— Лучше не начинай. Отвратительная привычка.

— Я только по особым случаям.

Я щелкнул зажигалкой, Кевин наклонился ко мне, и тень его ресниц легла на щеку, делая его похожим на спящего ребенка, румяного и невинного. В детстве младший брат меня боготворил, повсюду за мной таскался, а я однажды расквасил нос Живчику Хирну за то, что он отнял у Кевина мармеладки. Теперь Кевин пах лосьоном после бритья.

Я кивнул на окошко седьмого дома:

— А у Салли сколько ж всего детей?

Джеки протянула руку через плечо, забрала у Кевина свою пачку.

— Четырнадцать… Как представлю, так выть хочется.

Я хмыкнул, поймал взгляд Кевина и улыбнулся.

Кармела, помолчав, сообщила:

— А у меня четверо. Даррен, Луиза, Донна и Эшли.

— Да, Джеки говорила. Ты молодец. На кого похожи?

— Луиза — на меня, помоги ей Господь. Даррен — в папу.

— Донна — вылитая Джеки, — встрял Кевин. — Зубы торчком и все остальное.

Джеки пихнула его:

— А ну, заткнись!

— Они, наверное, уже выросли, — сказал я.

— Да еще как. Даррен в этом году получает аттестат. Пойдет в университет — на инженера учиться.

Никто не спрашивал о Холли. Возможно, я недооценил Джеки; возможно, она действительно умела держать рот на замке.

— Вот, посмотри. — Кармела порылась в сумочке, нашла мобильник, пощелкала кнопками и протянула мне.

Я пролистал фотки: четыре заурядных конопатых ребенка; Тревор — такой же, как прежде, только волос поубавилось; домик застройки семидесятых, не помню в каком унылом пригороде… Похоже, все мечты Кармелы сбылись. Молодец, этим не многие могут похвастаться, хотя я от такой жизни глотку бы себе перерезал.

— Замечательные детишки, — похвалил я, возвращая телефон. — Поздравляю, Мелли.

Надо мной послышался легкий вздох.

— «Мелли»… Господи, сто лет этого не слышала.

Неяркий свет словно вернул нас в прежние времена, убрал морщинки и седые пряди, разгладил тяжелую челюсть Кевина и стер макияж с лица Джеки; и мы, пятеро, снова свежие, остроглазые и неугомонные, в темноте плетем мечты — каждый свои. Если бы Салли Хирн взглянула в окно, она бы увидела нас прежних: дети Мэки на крыльце. На какое-то безумное мгновение я даже порадовался, что оказался дома.

— Ох, — сказала Кармела, елозя; она никогда не умела наслаждаться тишиной. — Всю задницу отсидела. Ты уверен, Фрэнсис, что так и случилось, как ты сказал в доме? Что Рози собиралась вернуться за чемоданчиком?

Шай с пыхтением, которое могло сойти и за смех, выпустил дым сквозь зубы.

— Полнейшая хрень. Фрэнк знает это не хуже меня.

— За языком следи! — Кармела шлепнула Шая по коленке. — Что ты имеешь в виду? Почему полная хрень?

Шай пожал плечами.

— Ничего я не знаю, — сказал я. — Вполне вероятно, что Рози в Англии и счастлива.

— Без билетов и документов? — спросил Шай.

— Деньжата у нее были, билет она могла и новый купить, а документов в Англии в то время не спрашивали.

Мы и впрямь свидетельства о рождении решили захватить только на случай, если придется писать заявление на пособие, пока не найдем работу. Ну и пожениться хотели…

— Но все-таки, — тихо спросила Джеки, — правильно я сделала, что позвонила? Или нужно было просто…

В воздухе повисло напряжение.

— …оставить все как есть, — закончил Шай.

— Нет, — ответил я. — Ты поступила совершенно правильно, сестренка. У тебя первоклассное чутье.

Джеки вытянула ноги и рассматривала высокие каблуки. Я видел только ее затылок.

— Ага, — ответила она.

Мы еще посидели и покурили. Запах солода и горелого хмеля пропал; на «Гиннессе» в девяностые поставили что-то экологическое, так что в Либертис теперь пахло выхлопными газами и соляркой — безусловно, прогресс. Мотыльки кружились вокруг фонаря в конце улицы. Наши качели — канат, прицепленный к верхушке столба — исчезли.

Мне хотелось узнать еще кое-что.

— Па выглядит неплохо, — сказал я.

Молчание. Кевин пожал плечами.

— Спина не ахти, — произнесла Кармела. — Джеки…

— Да, я слышал, что со спиной проблемы, но выглядит он молодцом.

Кармела вздохнула:

— Когда как… Сегодня получше, так он и орел орлом; а вот если…

Шай затянулся, держа сигарету большим и указательным пальцами, на манер гангстеров в старых фильмах.

— Когда похуже, приходится его в сортир на руках таскать, — заметил он.

— Врачи хоть знают, в чем проблема? — спросил я.

— He-а. Может, из-за работы, может… Ничего не могут сказать. В любом случае ему все хуже.

— А пить он бросил?

— Тебе-то что за дело? — раздраженно спросил Шай.

— Па бросил пить? — повторил я.

Кармела шевельнулась.

— Да нормально все.

Шай отрывисто рассмеялся — словно гавкнул.

— С ма он нормально обращается?

— Не твое собачье дело! — отрезал Шай.

Остальные трое замерли, ожидая, бросимся ли мы друг на друга. Мне было двенадцать, когда Шай раскроил мне голову на этих самых ступеньках; до сих пор шрам остался. Впрочем, очень скоро я его перерос. У него тоже есть шрамы.

Я не спеша повернулся к Шаю:

— Я ведь вежливо спросил.

— Что-то двадцать лет ты не спрашивал.

— Спрашивал, — тихо сказала Джеки. — Много раз.

— И что? Ты сама здесь больше не живешь, знаешь ничуть не больше его.

— Вот поэтому я и спрашиваю, — сказал я. — Па нормально обращается с ма?

Мы с Шаем уставились друг на друга в сгустившихся сумерках. Я приготовился быстро отшвырнуть сигарету.

— А если я скажу «нет», — хмыкнул Шай, — ты бросишь свою холостяцкую берлогу и переедешь сюда — присматривать за ма?

— В квартиру под тобой? Ах, Шай. Ты так по мне скучаешь?

Над нашими головами с треском поднялось окно.

— Фрэнсис, Кевин! Вы идете, в конце концов? — крикнула ма.

— Сейчас! — проорали мы хором.

Джеки фыркнула:

— Ах, нас послушать…

Ма захлопнула окно. Через секунду Шай откинулся на ступеньку, плюнул через перила и перестал буравить меня взглядом. Все расслабились.

— Мне все-таки пора, — сказала Кармела. — Эшли любит, чтобы мамочка ее спать укладывала, Тревору она нарочно все нервы измотает.

— А как ты доберешься? — спросил Кевин.

— Я машину за углом оставила. У меня «киа», — пояснила Кармела мне. — Тревор ездит на «рейнджровере».

Чего и следовало ожидать: Тревор, тот еще засранец, нисколечко не изменился.

— Подбросишь? — спросила Джеки. — Я прямо с работы, а сегодня очередь Гэвина на машину.

Кармела выпятила подбородок и неодобрительно прищелкнула языком.

— Что, за тобой не заедет?

— Не получится. Машина уже дома, а Гэвин с приятелями в пабе.

Кармела встала, тяжело опираясь на перила, и аккуратно одернула юбку.

— Ладно, подброшу тебя до дома. А если Гэвин не против, чтобы ты работала, мог бы и машину тебе купить. Ну, вы, чего ржете?

— А ты у нас феминистка, оказывается! — сказал я.

— Да ну вас, мне без лифчика никуда. А ты, красавица, кончай хиханьки и пошли, не то оставлю тебя с этими охламонами.

— Иду, иду, погоди… — Джеки убрала пачку в сумку, забросила ремешок на плечо. — Я завтра зайду. Фрэнсис, увидимся еще?

— Это как повезет.

Джеки потянулась и крепко сжала мою руку.

— Все-таки я рада, что позвонила, — сказала она негромко. — Здорово, что ты приехал. Ты — сокровище. Береги себя.

— Ты тоже хорошая девочка. Пока, Джеки.

Кармела сказала, нависая надо мной:

— Фрэнсис, мы… Ты еще появишься? Раз теперь…

— Давайте уже завязывать, — улыбнулся я в ответ. — Там посмотрим, ладно?

Кармела спустилась по ступенькам, и сестры пошли по Фейтфул-плейс. Мы смотрели им вслед, слушали, как отзывается эхом стук каблучков Джеки, как топает рядом Кармела, стараясь не отставать. Джеки намного выше Кармелы, даже если не считать каблуков и прически, но зато Кармела гораздо объемнее по окружности. Такое несоответствие превращает их в подобие дурацкой мульткоманды, готовой сталкиваться с неисчислимыми комическими катастрофами, чтобы в итоге поймать злодея и победить.

— Классные женщины, — тихо сказал я.

— Да, — ответил Кевин. — Точно.

— Сделай милость, не появляйся тут больше, — встрял Шай.

«Он, пожалуй, прав», — подумал я, игнорируя его замечание.

Ма снова проделала трюк с окном:

— Фрэнсис! Кевин! Я дверь запираю. Или вы сию секунду подниметесь, или ночуйте где сидите.

— Идите уже, — сказал Шай, — а то она всю улицу перебудит.

Кевин встал и потянулся, хрустнув шейными позвонками.

— А ты?

— Не, я еще покурю, — ответил Шай.

Дверь за нами захлопнулась, а он все еще сидел на ступеньке и щелкал зажигалкой, разглядывая пламя.

Ма свалила на диван пуховое одеяло, две подушки и стопку простыней, а сама отправилась спать, выразив таким образом свое мнение о наших посиделках снаружи. Теперь они с па жили в бывшей комнате мальчиков; спальню девочек переоборудовали в ванную — еще в восьмидесятые, судя по сантехнике цвета авокадо. Пока Кевин плескался там, я вышел на лестницу — слух у ма, как у летучей мыши — и позвонил Оливии.

Время было уже далеко за одиннадцать.

— Спит, — сказала Оливия. — И крайне разочарована.

— Я знаю. Только хотел еще раз поблагодарить — и еще раз извиниться. Я окончательно испортил твое свидание?

— Да. Ты думал, в «Котери» вынесут детский стул и Холли станет обсуждать с нами список номинантов на «Букера» за порцией семги по-французски?

— Слушай, у меня тут завтра еще дела, но я до обеда постараюсь вернуться, заберу ее. Может, вы с Дермотом переиграете?

Оливия вздохнула:

— Что там у тебя? Все нормально?

— Еще толком не знаю, — ответил я. — Надеюсь, утром прояснится.

Молчание. Я решил, что Лив в бешенстве от моих уклончивых ответов, но она вдруг сочувственно поинтересовалась:

— Сам-то ты как?

Вот только еще не хватало, чтобы именно сегодня вечером Оливия проявила понимание. Внутри меня прокатилась теплая волна, успокаивающая и предательская.

— Лучше всех, — откликнулся я. — Мне надо идти. Поцелуй Холли за меня. Позвоню завтра.

Мы с Кевином раздвинули диван и положили подушки валетом, чтобы чувствовать себя двумя тусовщиками, валящимися с ног после бурной ночи, а не двумя малышами, спящими на одном матраце. Мы лежали в причудливых пятнах света, сочившегося через тюлевые занавески, и слушали дыхание друг друга. В углу, на статуэтке Христа Спасителя, зловещим красным огнем сияло Пресвятое сердце. Я представил лицо Оливии, доведись ей увидеть эту статую.

— Хорошо, что ты приехал, — тихо сказал Кевин. — Правда?

Лицо его скрывала тень; все, что я видел, — руки на одеяле, Кевин рассеянно водил большим пальцем по костяшкам.

— И я рад тебя видеть, — ответил я. — Хорошо выглядишь. Вымахал выше меня, надо же!

Сдавленный смешок.

— Но против тебя я все равно не полезу.

— Разумно, — хмыкнул я. — Я теперь специалист по защите без оружия.

— Серьезно?

— Нет, конечно. Моя работа — бумажки писать и не попадать в неприятности.

Кевин повернулся на бок, лицом ко мне, и положил руку под голову.

— Слушай, а с чего ты в полицию подался?

Копов никогда не отправляют на службу в родных местах, и все из-за таких, как я. Строго говоря, все, с кем я рос, так или иначе нарушали закон — не от испорченности, по жизни. Обитатели Фейтфул-плейс, как правило, жили на пособие — и все тащили по мелочи, особенно накануне нового учебного года, когда ребятишкам требовались учебники и форма. Однажды зимой Кевин и Джеки слегли с бронхитом и нуждались в хорошем питании, так Кармела, которая тогда работала продавщицей в универсаме, принесла домой здоровый кусок вырезки — ясное дело, не купленной. К семи годам я самостоятельно подкручивал газовый счетчик, чтобы ма могла приготовить обед… Короче, о карьере полицейского я и не мечтал.

— Идея понравилась, — отшутился я. — Что ж за деньги не подраться?

— Ну и как? Все еще нравится?

— Иногда.

Кенни задумался, а потом сказал:

— Па просто конец света устроил, когда Джеки нам сообщила.

Па начинал штукатуром, но к моменту нашего появления на свет сменил профессию на пьянство, изредка подрабатывая где придется и подбирая где что плохо лежит. Наверное, он предпочел бы, чтобы я торговал собой на улице.

— Да уж, просто жуть, — согласился я. — Ты мне лучше расскажи, что происходило после того, как я сбежал.

Кевин улегся на спину и закинул руки за голову.

— А ты у Джеки не спрашивал?

— Так ей же девять было, сама не знает точно, что помнит, а что придумала. Говорит, миссис Дейли доктор в белом халате забрал…

— Не было докторов, — сказал брат, уставившись в потолок. — По крайней мере я не видел. — В свете уличного фонаря глаза Кевина поблескивали, как темные омуты. — Я помню Рози. Понятно, я совсем малец был, но… Помню вот как сейчас, представляешь? И волосы, и смех, и походку… Красавица!

— Это точно, — ответил я.

Дублин в те годы выглядел каким-то серо-буро-бежевым, а в Рози сочетался десяток ярких цветов: копна медных локонов до пояса, глаза — словно осколки зеленого стекла на солнце, алые губы, белая кожа, золотистые веснушки… Половина парней Либертис влюблялись в Рози Дейли, а самой ей было наплевать: она ни минуты не считала себя особенной. Ее фигура сводила мальчишек с ума, но Рози придавала этому не больше значения, чем заплаткам на джинсах.

В те времена монашки внушали всем девочкам, что женское тело — одновременно и выгребная яма, и банковский сейф, а мальчики — гадкие воришки. Как-то летним вечером я и Рози — мы, тогда двенадцатилетние, еще и не думали, что влюблены друг в друга — играли в «доктора». До того из обнаженной натуры я видел — да и то исподтишка — только черно-белые фотографии декольтированных кинозвезд; а тут, на расстоянии вытянутой руки, Рози, сбросив с себя одежду, как ненужный хлам, крутилась в тусклом сумраке номера шестнадцатого, подняв ладони, лучистая, смеющаяся — от этой мысли у меня и сейчас захватывает дух. По малолетству я даже не знал, чего хочу, однако ничто на свете не могло с ней сравниться — даже если б Джоконда шла по Большому Каньону со Святым Граалем в одной руке и с выигрышным лотерейным билетом — в другой.

Кевин тихо сказал, обращаясь к потолку:

— Поначалу мы и не подозревали ничего: проснулись, а тебя нет — ну, понятно, решили, что ты куда-нибудь пошел. Только сели завтракать, прибежала миссис Дейл и, подняла ор, тебя искала. Мы ей сказали, что тебя нет, а она давай вопить как припадочная, дескать, вещи Рози пропали, ты во всем виноват. Уж не знаю, что она себе навоображала — сбежали вы с Рози или дочку кто умыкнул. Па заорал на нее, ну тут и ма в крик, мол, заткнитесь оба, пока соседи не услышали…

— Представляю, — хмыкнул я. Миссис Дейли истерики закатывает не так, как моя мама, но с той же громкостью.

— А потом через дорогу начался ор, мы с Джеки пошли посмотреть, а там мистер Дейли швырял из окна Розины шмотки. В общем, вся улица наблюдала, что происходит… Честно тебе скажу, представление устроили хоть куда! — Кевин мечтательно улыбнулся.

Я не удержался от ответной улыбки.

— Эх, жаль, что я не видел!

— Ага. Чуть до мордобоя не дошло. Миссис Дейли объявила тебя подлым развратником, ма назвала Рози шалавой, мол, дочь в мать пошла, яблоко от яблоньки… Миссис Дейли взвилась аж до потолка.

— Ну, я бы поставил на ма. Весовая категория выше.

— Ш-ш-ш, услышит же!

— Да ей надо было сесть на миссис Дейли, та сразу бы и сдалась!

Мы прыснули со смеху, как дети.

— Миссис Дейли оборону держала будь здоров, — добавил Кевин. — Эти ее когти…

— Да чтоб тебя… Она до сих пор с ногтищами?

— Специально отращивает, чисто эти… Тьфу, забыл, как эти штуки называются!

— Секаторы?

— Не! У ниндзя такие… метательные звездочки, вот.

— И кто победил?

— Ма, конечно. Она выпихнула миссис Дейли на лужайку и захлопнула дверь. Миссис Дейли орала, колотила в дверь и все такое, а потом переключилась на мистера Дейли, закатила ему скандал из-за вещей Рози. Честное слово, впору было билеты продавать — цирк, да и только. Лучше любого сериала.

В нашей бывшей спальне па зашелся жутким кашлем, отчего кровать начала колотиться об стену. Мы затихли. Постепенно кашель прекратился и перешел в сиплое дыхание.

— Во всяком случае, — сказал Кевин, понизив голос, — на этом вроде и кончилось. Недели две все только об этом и талдычили, а потом постепенно забыли. Ма и миссис Дейли не разговаривали несколько лет; па с мистером Дейли и до того не разговаривали, так что разницы никто не заметил. Ма желчью исходила каждое Рождество, не получив от тебя открытки, но…

В восьмидесятые эмиграция была одним из трех главных способов сделать карьеру; а еще два — пойти в папочкину фирму или подать на пособие. Ма наверняка понимала, что хоть один из нас возьмет билет в один конец.

— А она не думала, что я сдох в канаве?

Кевин хрюкнул.

— He-а. Говорила, мол, с нашим Фрэнсисом ничего не случится. Копов мы не звали, в розыск тебя не объявили вовсе не потому, что… Нет, мы беспокоились, конечно, но подумали… — Кевин пожал плечами.

— Подумали, что мы с Рози сбежали вместе?

— Ага. Все же знали, что вы без ума друг от друга — и что про это думает мистер Дейли. Вполне понятная ситуация, понимаешь?

— Да, — ответил я. — Яснее ясного.

— А тут еще эта записка. От нее миссис Дейли крышу и снесло, когда в номере шестнадцатом листочек нашли, вроде как от Рози. Не знаю, говорила тебе Джеки или нет…

— Я читал, — сказал я.

Кевин повернул ко мне голову:

— Да ну?

— Вот тебе и ну.

Кевин ждал, но я не спешил с подробностями.

— А когда же… Значит, Рози тебе записку показала?

— Нет. Я листочек ночью нашел.

— Так Рози тебе записку оставила, не родителям?

— Не знаю. Мы договорились встретиться, а Рози не пришла. Потом я нашел записку, вот и решил, что она для меня.

Когда мне окончательно стало ясно, что Рози на самом деле не придет, потому что уже уехала, я надел на плечи рюкзак и пошел. Понедельник, утро, дело к рассвету; замерзший город вымер — только я, дворник и усталые рабочие, которые в стылом сумраке возвращались с ночной смены. Часы на Тринити сказали мне, что из Дан-Лири отправляется первый пароход.

На Баггот-стрит я нашел себе нору, в которой обитали вонючие обкуренные не то панки, не то рокеры и дворняга с разноцветными глазами по имени Кит Мун. Рокеры смутно помнили меня по каким-то общим тусовкам и подумали, что сами же и пригласили меня пожить у них. У одного типа была невонючая сестра с квартирой в Ранела, которая разрешала симпатичным ей парням указывать свой адрес в заявлении на пособие. Как выяснилось, я ей больше чем нравился, так что, когда я решил подать заявление в школу полиции, то место жительства указал честно. Подруга уже начала дудеть насчет женитьбы, но меня очень вовремя приняли и отправили учиться в Темплмор.

Но что за сука эта Рози; я верил ей, верил каждому слову. Рози никогда не юлила, выкладывала все без обиняков, не обращая внимания на чувства — за что я ее и любил. Ну и не только за это, конечно. Что поделать, воспитание сказывается: для меня тот, кто не плетет интриг, — самый интригующий человек. «Обещаю, что когда-нибудь вернусь», — написала Рози, и я верил ей двадцать два года. Все время — и пока спал с сестрой вонючего рокера, и пока гулял со вздорными, симпатичными, временными девицами, достойными лучшего, и пока был женат на Оливии и притворялся, что мне уютно в Долки, — я ждал, что Рози Дейли вот-вот войдет в дверь.

— А после сегодняшнего? — спросил Кевин. — Ты что решил?

— Не спрашивай, — сказал я. — Вот теперь, честное слово, не имею ни малейшего понятия, что творилось в голове Рози.

Кевин тихо сказал:

— Знаешь, Шай считает, что она умерла. И Джеки так думает.

— Ну да, — отозвался я. — Понятное дело.

Мой братец тяжело вздохнул.

— Ну, говори, — сказал я.

Он помотал головой.

— Что, Кев?

— Ничего.

Я подождал.

— Просто… нет, не знаю… — Кев снова заворочался. — Шай очень переживал, что ты уехал.

— Ну конечно, нежная братская любовь и все такое.

— Нет, кто ж спорит, вы грызлись как собаки, а вот внутри… Вы же братья, понимаешь?

Кевин фантазировал, понятное дело — прекрасно помню, как я проснулся оттого, что Шай ковырял у меня в ухе карандашом, с явным намерением продырявить барабанную перепонку, — но эту чушь младший братец выдумал на ходу, лишь бы не проговориться. Я из него правду бы выудил; до сих пор интересно, как бы тогда все повернулось… Впрочем, сказать я ничего не успел. Еле слышно щелкнул замок входной двери — Шай вернулся с крыльца.

Кевин и я лежали молча, прислушиваясь. Мягкие шаги, остановка на лестничной площадке за дверью, шаги по следующему пролету, поворот ключа в дверном замке — и над головой заскрипели половицы.

— Кев… — окликнул я.

Кевин старательно делал вид, что спит. Потом его рот приоткрылся, и братец засопел взаправду.

Шай еще долго расхаживал по квартире. Наконец звуки стихли. Я выждал еще четверть часа, осторожно сел — Иисус, сияющий в углу, смотрел так, будто все обо мне знает — и выглянул в окно. Начался дождь. Все огни на Фейтфул-плейс погасли, кроме одного, бросающего мокрый желтый свет на булыжник откуда-то сверху — из комнаты над моей головой.

3

К потребности спать я отношусь, как верблюд к воде: могу выспаться про запас, если будет возможность, но могу и не спать довольно долго, если есть чем заняться. Эту ночь я провел, пялясь на темную глыбу чемоданчика перед окном, слушая папашин храп и приводя в порядок голову, чтобы встретить следующий день.

Возможные объяснения путались в комок, как спагетти, но на их фоне выделялись две версии.

Та, которую я скормил своей семье, практически полностью соответствовала извечному сценарию: Рози решила сбежать в одиночку, припрятала чемоданчик заранее, чтобы отчалить, не опасаясь помех со стороны родителей или меня. Когда она пришла за вещами, ей пришлось пробираться по задним дворам, потому что я следил за улицей. С чемоданчиком сигать через заборы — шуму не оберешься, так что Рози решила не заморачиваться и налегке рванула навстречу светлой новой жизни, а мне осталось только слушать дворовые шорохи.

Это правдоподобно объясняло все, кроме одного: билетов на паром. Пусть даже Рози решила повременить денек-другой, на случай если мне придет в голову дежурить в порту, изображая Стэнли Ковальски… Билет ей обошелся в недельную зарплату, разумнее было его вернуть или поменять. Рози ни за что не оставила бы его гнить в камине — только если не оставалось выбора.

А вторая версия (та, за которую голосуют Шай и Джеки, хотя и с разной долей деликатности): кто-то перехватил Рози — либо на пути к первой версии, либо по дороге ко мне.

С первой версией я давно примирился. Больше половины своей жизни я проносил ее в потаенном уголке мозга, как пулю, застрявшую так глубоко, что вытащить невозможно, а если не трогать, то и не замечаешь. Вторая версия разорвала мне мозг.

В субботу вечером, накануне дня Икс, мы виделись с Рози последний раз. Я шел на работу. Мой приятель по имени Вигги работал ночным сторожем на стоянке, а его приятель по имени Стиво работал вышибалой в ночном клубе; когда Стиво нужно было отлучиться, Вигги подменял его, я подменял Вигги, все получали наличные и оставались довольны.

Рози стояла, прислонившись к перилам на крыльце дома номер четыре, с Имельдой Тирни и Мэнди Каллен, вся в веселых брызгах цветочных ароматов, блеске рыжих кудряшек и губной помады; подружки ждали Джули Нолан. В холодном вечернем воздухе курились завитки тумана; Рози втянула руки в рукава и дышала на пальцы, Имельда приплясывала, чтобы не замерзнуть. Трое ребятишек катались на столбе в конце улицы. «Грязная любовь» гремела из окна Джули, и в воздухе разлилось дразнящее напряжение субботнего вечера, шипучее и пряное, как сидр.

— Ой, девочки, глядите! Фрэнсис Мэки, — сказала в пространство Мэнди, пихая подруг под ребра. — Ну и причесон! Весь такой воображает из себя…

— Приветик, девчонки, — улыбнулся я.

Мэнди, маленькая и темноволосая, вся в бахроме и потертой джинсе, на меня даже не взглянула.

— Будь он мороженым, он бы сам себя зализал до смерти, — сообщила она подругам.

— Нет уж, пусть лучше меня кто другой залижет, — ответил я, приподняв бровь.

Девчонки прыснули со смеху.

— Слушай, Фрэнки, — начала Имельда, тряхнув кудряшками перманента, — Мэнди хотела узнать…

Мэнди взвизгнула и бросилась зажимать ладонью рот Имельде, которая увернулась и продолжала:

— Мэнди говорит, чтобы я спросила…

— Заткнись!

Рози засмеялась. Имельда поймала руки Мэнди и отвела в сторону.

— Она говорит, чтобы я спросила, не захочет ли твой брат пойти в кино, но не фильм смотреть, а…

Имельда с Рози зашлись в хохоте. Мэнди закрыла лицо ладонями.

— Ну ты зараза, я вся красная!

— И поделом, — сказал я ей. — На малолеток зариться! Он только начал бриться, между прочим…

Рози от хохота согнулась пополам.

— Да не он! Не Кевин!

— Она про Шая! — Имельда задыхалась. — Не захочет ли Шай пойти с ней… — Она чуть ли не рыдала от смеха и договорить не смогла.

Мэнди пискнула и снова уткнулась в ладони.

— Сомневаюсь, — сказал я, с сочувствием покачав головой.

Мужчины в роду Мэки никогда не имели проблем с дамами, но Шай был единственный в своем роде. К тому времени как я стал достаточно взрослым для действия, я считал совершенно естественным — видя пример Шая, — что если хочешь девочку, она сама прибежит. Рози как-то сказала, что Шаю достаточно взглянуть на девчонку, чтобы у нее расстегнулся лифчик.

— Нашему Шаю приятели дороже, ну, вы понимаете…

Подружки снова заржали. Какая прелесть эти стайки девчонок — словно завернутые в яркую бумагу подарки, которые хочется пощупать и посмотреть, не найдется ли среди них одной для тебя. От мысли, что самый лучший из подарков целиком принадлежит мне, я чувствовал себя Стивом Маккуином — не хватало только мотоцикла, а то я подхватил бы Рози и взлетел прямо над крышами.

— Вот я так и скажу Шаю, что ты на него поклеп возводишь! — крикнула мне Мэнди.

Мы с Рози тайком переглянулись: к тому времени как Мэнди расскажет Шаю, я буду в недосягаемости — за морем.

— Да рассказывай, — кивнул я. — Только мамаше моей не говори, ее нужно деликатно подготовить.

— Мэнди его обратит. Правда, Мэнди?

— Ну, Мельда, вот клянусь…

Из двери номера третьего вышел мистер Дейли. Он подтянул штаны, сложил руки на груди и прислонился к дверному косяку.

— Добрый вечер, мистер Дейли, — поздоровался я.

Он и виду не подал, что слышал.

Мэнди и Имельда подобрались, искоса поглядывая на подругу.

— Мы ждем Джули, — сказала Рози.

— Прекрасно, — ответил мистер Дейли. — Я с вами подожду. — Он достал мятую сигарету из кармана рубашки и начал аккуратно обминать ее.

Мэнди сняла с джемпера пушинку и принялась ее разглядывать; Имельда одернула юбку.

В этот вечер даже мистер Дейли радовал меня, и не только мыслью о том, с каким лицом он проснется в понедельник утром. Я сказал:

— Вы сегодня смотритесь таким щеголем, мистер Дейли. Собрались на дискотеку?

На щеке у него дернулась мышца, но он не отрывал взгляда от девочек.

— Гитлер чертов, — шепнула Рози, запихивая руки в карманы джинсовой куртки.

— Пойдем поглядим, где там Джули застряла, — предложила Имельда.

Рози пожала плечами:

— Можно.

— Пока, Фрэнки, — улыбнулась Мэнди, показав ямочку на щеке. — Передай от меня привет Шаю.

Рози повернулась, еле заметно опустила веко, чуть вытянула губы — подмигивание и поцелуй, — взбежала по ступенькам номера четвертого и исчезла: с улицы и из моей жизни.

Сотни ночей я провел без сна, лежа в спальном мешке в окружении вонючих рокеров и Кита Муна, прокручивая в голове те последние пять минут, пытаясь отыскать хоть какую-то подсказку. Я думал, что свихнусь к чертям собачьим — должно быть что-то, обязательно должно! — но, видит Бог, я не пропустил ничего. А теперь вдруг получалось, что я вовсе не съехал с катушек — и не самый легковерный дурачок в мире; возможно, я просто был прав. Это все-таки разница.

В записке ровным счетом ничего не указывало, что она адресована мне. Я счел это данностью, решив, что я единственный, кого Рози бросила. Но изначально-то предполагалось, что в ту ночь брошенными окажутся очень многие. Записка могла предназначаться родителям и подругам Рози, всей Фейтфул-плейс.

В нашей бывшей спальне па всхрапнул, словно полузадушенный водяной буйвол; Кевин забормотал во сне и, повернувшись на бок, откинул руку и хлопнул меня по лодыжкам. За окнами ровно и тяжело лил дождь.

Я всегда стараюсь идти на шаг впереди возможных подлянок. Вот и теперь все выходные придется разрабатывать версию, что Рози так и не покинула Фейтфул-плейс живой.

Утром, как только удастся убедить семью Дейли, что для них лучше оставить чемоданчик в моих умелых руках и не вызывать полицию, нужно будет поговорить с Имельдой, Мэнди и Джули.

Ма поднялась часов в семь: за шумом дождя послышалось кряхтение пружин — она вылезала из кровати. По дороге на кухню ма остановилась на пороге гостиной и с минуту глядела на нас с Кевином, думая бог знает о чем. Я не поднимал век. Наконец она как-то странно шмыгнула носом и пошла дальше.

На завтрак стол ломился от яств: яичница, бекон, жареные сосиски, кровяная колбаса, жареные гренки, жареные помидоры. Ма явно на что-то намекала: то ли «гляди, мы и без тебя прекрасно живем», то ли «я по-прежнему надрываюсь ради тебя, хоть ты и не заслуживаешь», а может, и «если тебя хватит удар от всего этого, мы будем квиты». О чемоданчике не вспоминали; видимо, мы старательно изображали счастливый семейный завтрак, и меня это устраивало. Кевин уплетал за обе щеки и тайком бросал на меня взгляды через стол, как ребенок, изучающий незнакомца; па ел молча, только иногда всхрапывал, требуя добавки. Я одним глазом поглядывал в окно и обрабатывал ма.

Спрашивать в лоб не годилось, я бы только заработал головомойку: «Срочно понадобилось знать про Ноланов? А что с нами случилось за двадцать два года тебе наплевать, да?» — сполоснуть и повторить. Дорожка в мамин информационный банк лежит через переулок Неодобрения. Вчера вечером я успел заметить, что номер пятый выкрашен в чрезвычайно миленький оттенок розового, гарантирующий парочку взрывов негодования.

— Номер пятый неплохо отделали, — предоставил я ма возможность возразить.

Кевин посмотрел на меня, как на умалишенного.

— Выглядит, как будто телепузики сблевали, — сказал он, кусая гренок.

Ма поджала губы.

— Яппи, — сказала она, как поставила диагноз. — Оба работают в информационных технологиях, или как там это называется. Помощницу по хозяйству завели, представляешь? Иностранка, девица из России, что ли… Имечко у нее — не выговоришь. Сыночку только год, спаси Господи, а маму с папой он неделями не видит. Вообще не понимаю, зачем им ребенок.

Я вставлял ахи и охи в нужных местах.

— А Хэлли где теперь? И миссис Маллиган?

— Хэлли перебрались в Телла, когда владелец продал дом. Я вас пятерых одна подняла в этой самой квартире, без всяких помощниц по хозяйству. А эта фифа небось обезболивание затребовала, когда рожала… — Ма вылила еще одно яйцо на сковородку.

Па оторвался от сосисок.

— Ну ты даешь… — прохрипел он. — Миссис Маллиган померла тому уж пятнадцать лет. Ей восемьдесят девять стукнуло.

Это отвлекло ма от обезболенных яппи; смерти нравятся ей больше.

— А ну-ка, угадай, кто еще умер!

Кевин сделал большие глаза.

— Кто? — спросил я послушно.

— Мистер Нолан. Ни дня в жизни не проболел, а грохнулся прямо посреди обедни, сразу после причастия. Обширный инфаркт. Каково?

Спасибо, мистер Нолан: я получил шанс.

— Ужасно, — сказал я. — Упокой Господи. Я же в свое время гулял с Джули Нолан… А с ней что?

— В Слайго подалась, — сказала ма с мрачным удовлетворением, как будто город находился где-нибудь в Сибири, выгребла мученическую порцию яичницы на свою тарелку и присоединилась к нам за столом. Она уже здорово шаркала — больные суставы давали о себе знать. — В аккурат как фабрика переехала. А потом Джули на похороны заявилась: физиономия сморщенная, как у слона задница, все от солнечных ванн. Куда ты ходишь на мессу, Фрэнсис?

Па фыркнул.

— Когда как, — ответил я. — А Мэнди Каллен тут? Маленькая, темненькая такая, в Шая была влюблена…

— Они все по Шаю сохли, — улыбнулся Кевин. — Когда я подрос, начинал с девчонок, которые Шая упустили.

— Мелкие шлюховоды, вот вы кто! — сказал па с плохо скрытым одобрением.

— Посмотрите-ка на него, — хмыкнула ма. — Мэнди вышла за симпатичного парня с Нью-стрит, теперь она Мэнди Брофи; двое детей и машина. А наш Шай все профукал, не подсуетился вовремя. И ты, юноша… — Ма нацелилась вилкой в Кевина. — Если за ум не возьмешься, тем же кончишь.

Кевин уставился в тарелку.

— А что я? У меня все нормально.

— Рано или поздно придется остепениться, нельзя же всю жизнь хаханьки. Вон какой здоровый вымахал!

Я не уловил смысла этой перепалки и несколько встревожился — не от недостатка внимания, а от подозрений в излишней болтливости Джеки.

— Так Мэнди все еще тут? — спросил я. — Надо будет зайти, раз уж приехал.

— По-прежнему в девятом, — с готовностью отозвалась ма. — Мистер и миссис Каллен — в цокольном этаже, а Мэнди с семьей — в остальных двух, за родителями приглядывает. Такая замечательная девочка, маму в клинику возит, на обследование, каждую среду — это насчет костей, а по пятницам…

В ритмичный плеск дождя за окном вплелся какой-то посторонний звук. Я отключился от ма. Шаги приближались — и не одна пара ног; голоса. Я отложил нож и вилку и быстро шагнул к окну («Фрэнсис Мэки, прости Господи, что это еще за…») — словно не было всех этих лет; по улице шла Нора Дейли — вылитая сестра.

— Мешок для мусора где? — спросил я.

— Ты не доел, — рявкнула ма, ткнув ножом в сторону моей тарелки. — Я тут готовила, старалась! Сядь и доешь.

— Потом. Где у вас мешки для мусора?

Ма выпятила все свои подбородки, собираясь в бой.

— Не знаю, как ты теперь живешь, но в моем доме еду не разбазаривают. Вот доешь, потом будешь вопросы задавать.

— Ма, мне некогда. Дейли приехали. — Я вытянул ящик, где раньше обитали мешки для мусора, а теперь поселились кружевные салфеточки.

— Задвинь ящик! Командует, как будто живет тут…

Кевин, умница, опустил голову и молчал.

— А с чего ты взял, что Дейли захотят увидеть твою рожу? — поинтересовался па. — Они ведь наверняка считают, что ты во всем виноват.

— …Шарит тут без спросу…

— Наверняка, — согласился я, хлопая очередными ящиками. — Надо показать им чемоданчик, а на улице дождь, намочит. Да где эти дурацкие… — В шкафчике хранились промышленные запасы политуры.

— За языком следи! Распустился, от маминой еды нос воротит…

— Погоди-ка, — фыркнул па. — Надену ботинки и пойду с тобой. Очень хочется увидеть физиономию Мэтта Дейли.

А Оливия еще хотела, чтобы я окунул Холли во все это.

— Спасибо, не надо, — ответил я.

— Чем тебя на завтрак дома кормят, а? Икрой?

— Фрэнк! — Терпение Кевина истощилось. — Под раковиной.

Я открыл створки шкафчика и, слава Христу, обнаружил свой Грааль: рулон мешков для мусора. С мешком в руках я отправился в гостиную, по дороге обратившись к Кевину:

— Пойдешь со мной прогуляться?

Па сказал точно: Дейли не мои поклонники, но, если все осталось по-прежнему, перед Кевином не устоит никто.

Братишка отодвинул стул.

— Зашибенное спасибо, — сказал он.

В гостиной я аккуратно обернул чемоданчик мешком для мусора.

— Господи, — вздохнул я. Ма все еще продолжала («Кевин Винсент Мэки! Немедленно вернись и…»). — Как был дурдом, так и…

Кевин пожал плечами и натянул куртку.

— Вот мы уйдем, и они успокоятся.

— Кто вам позволил встать из-за стола?! Фрэнсис! Кевин! Вы слышите?

— Заткни пасть, — сказал па. — Я тут завтракаю, дай покоя.

Он не повысил голоса, но от одного этого звука у меня сжались челюсти. Кевин на миг зажмурился.

— Пошли отсюда, — сказал я. — Хочу догнать Нору, пока она не вошла в дом.

Я спустился по лестнице, держа чемоданчик на вытянутых руках, чтобы не тревожить улики понапрасну. Кевин придержал мне дверь. Улица была пуста; Дейли уже исчезли в номере третьем. Резкий порыв ветра толкнул меня в грудь, словно преграждая дорогу.

Сколько я помню, мои родители и Дейли ненавидели друг друга до глубины души — человек посторонний надорвет жилы, пытаясь разобраться в причинах. Когда мы с Рози только начали встречаться, я наводил справки, хотел понять, почему мистер Дейли от одной мысли обо мне взвивается под потолок, но мне удалось лишь скользнуть по поверхности. Частично сыграло роль то, что мужчины Дейли работали на гиннессовской пивоварне, оказываясь на голову выше остальных: солидная работа, льготы, хорошие возможности подняться. Папаша Рози ходил на курсы, поговаривал, что продвинется выше конвейера, и сейчас, как я узнал от Джеки, уже стал каким-то супервайзером, так что Дейли выкупили номер третий у домовладельца. Мои родители недолюбливали «воображал»; Дейли не терпели безработных алкоголиков и бездельников. Еще присутствовала зависть — ма нас пятерых родила запросто, а Тереза Дейли вымучила только двух девочек и ни одного сына для мужа; но если застрять на этой теме, то ма начинала распространяться о выкидышах миссис Дейли.

Ма и миссис Дейли временами общались: женщины предпочитают ненавидеть друг друга в ближнем бою, где можно подлить масла в огонь. А вот па с мистером Дейли пары слов друг другу не сказали, и дело тут не в проблеме безработицы или в акушерской зависти. Тем не менее время от времени па заливал глаза сверх обычного и, шатаясь, отправлялся мимо нашего дома прямо к номеру третьему. По дороге он сыпал проклятиями, пинал перила и с воем призывал Мэтта Дейли выяснить отношения по-мужски. Выходили ма и Шай — а если ма в эту ночь мыла офисы, то Кармела, Шай и я — и уговаривали папашу отправиться домой. Вся улица слушала, перешептывалась и наслаждалась, но Дейли никогда не открывал окно, никогда не включал свет. Самое трудное было вести па по лестнице — на виражах.

Мы пробились через дождь, и Кевин постучал в дверь номера третьего.

— Говорить будешь ты, — предупредил я.

— С чего это? — оторопел он.

— Сделай мне приятное. Объяснишь им, откуда эта штука, а я подхвачу.

Ему это, конечно, не понравилось, но наш Кев всегда рад угодить. Он только начал объяснять мне, что свою грязную работу я должен делать сам, как дверь открылась и на пороге возникла миссис Дейли.

— Кевин, доброе ут… — начала она, и, узнав меня, испуганно ойкнула, как будто икнула.

— Миссис Дейли, простите за беспокойство, — осторожно начал я. — Можно к вам на минуточку?

Она подняла руку к груди. Кев сказал правду насчет ее ногтей.

— Я не…

Каждый коп умеет пройти в двери мимо человека, которого одолевают сомнения.

— Как бы дождь не замочил, — сказал я, вильнув чемоданчиком. — По-моему, вам с мистером Дейли нужно взглянуть на это.

Кевин с несчастным видом проследовал за мной.

Миссис Дейли, не сводя с нас глаз, пронзительно крикнула через плечо:

— Мэтт!

— Ма! — Из гостиной вышла Нора, совсем взрослая — ее платье это только подчеркивало. — Кто… Господи! Фрэнсис?

— Он самый. Приветик, Нора.

— Боже мой, — пробормотала Нора. Затем ее взгляд устремился мне за плечо — на лестницу.

Я помнил мистера Дейли этаким Шварценеггером в кардигане, но он оказался стройным подвижным мужчиной среднего роста, с очень короткой стрижкой и упрямой челюстью. Челюсть стала еще упрямее, пока он разглядывал меня.

— Нам нечего тебе сказать, — произнес он.

Я скосил глаза на Кевина. Он не замедлил вмешаться:

— Мистер Дейли! Нам очень, очень важно показать вам кое-что.

— Ты можешь показывать нам что угодно, а твой брат пусть убирается из моего дома.

— Я понимаю… Мистер Дейли, он никогда не пришел бы, но у нас нет выбора, ей-богу. Это важно. Правда. Можно, мы… Пожалуйста!

Кевин переминался с ноги на ногу, откидывал непослушную челку с глаз, весь такой смущенный, неловкий и встревоженный; выставить его из дома — все равно что выдворить за порог ласкового колли. Неудивительно, что малыш в цене.

— Мы бы не посмели вас беспокоить, — добавил Кевин. — Но просто у нас нет иного выхода. Хотя бы пять минут…

Через мгновение мистер Дейли еле заметно, с неохотой кивнул. Я бы отдал приличные деньги за надувную куклу Кевина, чтобы возить ее в машине и доставать в случае необходимости.

Нас провели в гостиную, более светлую и менее захламленную, чем у ма: бежевый ковер без рисунка, на стенах вместо обоев кремовая краска, в рамках — фотография Иоанна Павла II и старый профсоюзный плакат, никаких салфеточек и гипсовых статуэток. В детстве мы свободно бегали по чужим домам, но в этой комнате я не бывал ни разу и долгое время отчаянно хотел, чтобы меня пригласили сюда — всегда хочется того, чего, как тебе объяснили, ты не достоин. Не думал, что сложится именно так. В мечтах я видел, что обнимаю Рози, на пальце у нее кольцо, на плечах дорогая шуба, в животе — сюрприз, а на лице — широкая улыбка.

Нора усадила нас вокруг журнального столика, хотела предложить чай с печеньем, но вовремя спохватилась. Я положил чемоданчик на столик, с серьезным видом надел перчатки — мистер Дейли, наверное, единственный в округе, кто скорее пустит в гостиную копа, чем Мэки, — и развернул мешок для мусора.

— Вы это раньше видели? — спросил я.

Недолгое молчание прервал то ли всхлип, то ли стон миссис Дейли. Она потянулась к чемоданчику, но я успел выставить руку.

— Попрошу не прикасаться.

— Откуда… — резко начал мистер Дейли и осекся. — Откуда он у тебя?

— Узнаете? — спросил я.

— Это мой чемоданчик, — сказала миссис Дейли, прижав ко рту кулак. — Я брала его в свадебное путешествие.

— Откуда он у тебя? — Лицо мистера Дейли налилось нездоровым румянцем.

Я приподнял бровь и бросил взгляд на Кевина. Он рассказал все как надо, включая необходимые подробности: строителей, свидетельство о рождении, телефонные звонки. Я по ходу доставал некоторые предметы для иллюстрации, как стюардесса показывает спасательный жилет, и наблюдал за Дейли.

Когда я уехал, Норе было тринадцать или четырнадцать — сутулая, угловатая девчонка с кудряшками, рано развившаяся, чему, похоже, вовсе не радовалась. В конце концов, все сложилось для нее лучше некуда: та же сногсшибательная фигура, что и у Рози, начинающая округляться, но все еще роскошная; фигура, которую не увидишь сейчас, когда девицы голодом морят себя до нулевого размера и постоянной раздражительности. Нора была на дюйм-два ниже Рози и не такая яркая — темно-каштановые волосы, серые глаза, — но сходство оставалось; особенно если не смотреть в лицо, а поймать мимолетным взглядом. Что-то неуловимое, разворот плеч или изгиб шеи, то, как она слушала: совершенно спокойно, охватив ладошкой локоть другой руки, глядя прямо на Кевина. Не многие умеют просто сидеть и слушать. Рози была в этом деле чемпионкой.

Миссис Дейли тоже изменилась, но не в лучшую сторону. Я помню, как она, сварливая, курила на крыльце, упершись бедром в перила, и отпускала такие двусмысленности, что мы, мальчишки, краснели и бросались прочь под ее гортанный хохот. То ли от исчезновения Рози, то ли просто от двадцати двух лет жизни и мистера Дейли она сдулась: спина горбом, лицо осунулось, и вообще ей явно не помешал бы молочный коктейль с антидепрессантом. Внезапно я понял то, что ускользнуло от меня в далекие годы, когда мы были подростками, а она — древней старухой: под густыми тенями для век, под разметанной шевелюрой, под легкой степенью помешательства она была точной копией Рози. Заметив это сходство, я уже не мог от него отделаться и видел его краем глаза, словно вспыхивающую и пропадающую голограмму. Мысль, что Рози могла с годами стать такой же, как ее мать, окатила меня ледяным дождем.

Глядя на мистера Дейли, я все больше убеждался, что он остается прежним собой. Разномастные пуговицы на нелепой вязаной безрукавке, волосы в ушах аккуратно подстрижены, подбородок тщательно выбрит: видимо, мистер Дейли брал бритву с собой к Норе и побрился, прежде чем она повезла родителей домой. Миссис Дейли вздрагивала, всхлипывала и кусала ладонь, пока я перебирал вещи в чемоданчике, а Нора пару раз глубоко вздохнула и откинула голову назад, часто моргая. Лицо мистера Дейли не менялось; он только бледнел, и щека дернулась, когда я показал свидетельство о рождении, — и все.

Кевин выдохся и взглянул на меня, пытаясь понять, все ли он правильно рассказал. Я снова сложил узорную блузку Рози в чемодан и закрыл крышку. На миг воцарилась полная тишина.

Затем миссис Дейли спросила еле слышно:

— Но как он оказался в шестнадцатом доме? Рози забрала его с собой в Англию.

Уверенность в ее голосе заставила мое сердце остановиться.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Чемоданчик пропал, когда Рози уехала.

— Откуда вы знаете, что она уехала в Англию?

— Так ведь она оставила записку. Прощальную. Ребята Шонесси и один из парней Салли Хирн на следующий день нашли записку в номере шестнадцатом. Там прямо было написано, что Рози уезжает в Англию. Мы сначала думали, что вы оба… — Мистер Дейли пошевелился, вернее сказать, дернулся. Миссис Дейли моргнула и замолкла.

Я сделал вид, что не заметил.

— Да, наверное, все так думали, — небрежно сказал я. — Когда вы узнали, что мы не вместе?

Никто не ответил, тогда заговорила Нора:

— Давным-давно. Лет, наверное, пятнадцать назад; еще до моего замужества. Я столкнулась в магазине с Джеки, и она сказала, что хочет с тобой связаться и что ты в Дублине. Сказала, что Рози уехала без тебя. — Нора переводила взгляд с меня на чемоданчик и обратно, и глаза ее широко открылись. — Ты думаешь, что… Где она?

— Еще рано делать выводы, — сказал я своим лучшим официальным тоном, словно речь идет о посторонней пропавшей девушке. — Пока не разузнаю еще кое-что. Вы получали хоть какую-то весточку с того дня? Телефонный звонок, письмо, записку от кого-то, кто с ней столкнулся?

Миссис Дейли словно прорвало:

— Конечно, когда она убежала, то позвонить не могла, у нас телефона не было. А как аппарат установили, я записала номер и пошла к твоей матери, Джеки и Кармеле и сказала: послушайте, если свяжетесь с Фрэнсисом, дайте ему номер, пусть передаст Рози, чтоб позвонила нам, хоть на одну минуточку, на Рождество или… Но конечно, когда я узнала, что она не с тобой, я поняла, что она не позвонит, ведь номера-то у нее нет. Она, конечно, могла написать, но Рози всегда, всегда делала только то, что считала нужным. Вот мне в феврале стукнет шестьдесят пять, она и пришлет открыточку — этого она не пропустит…

Она говорила все тревожнее и торопливее, глотая слова. Мистер Дейли протянул руку и накрыл ладонью руки жены. Миссис Дейли закусила губу. Кевин сидел с таким видом, словно хочет проскользнуть между диванными подушками и исчезнуть.

— Нет. Ни словечка, — тихо сказала Нора. — Сначала мы просто думали… — Она бросила быстрый взгляд на отца: по ее мнению, Рози была уверена, что обратно ей дороги нет, раз она убежала со мной. — Даже когда мы узнали, что ты не с ней, все равно думали, что она в Англии.

Миссис Дейли запрокинула голову и вытерла слезу.

Ну вот и все: не получится быстро свернуть это дело, не получится сделать семье ручкой, вычеркнуть вчерашний вечер из памяти и вернуться к более или менее нормальной жизни; не получится разжалобить Нору и вымолить у нее номер телефона Рози. Мистер Дейли тяжело сказал, не глядя ни на кого:

— Надо позвонить в полицию.

Я удержался от гримасы сомнения.

— Конечно. Можно, да. У моей семьи это тоже была первая мысль, но я подумал, что вы сами должны решать — стоит ли.

Он с подозрением взглянул на меня:

— А почему нет?

Я вздохнул и запустил пальцы в шевелюру.

— Послушайте, я бы рад пообещать вам, что копы возьмутся за это дело со всем должным усердием, но не могу. В идеале чемоданчик должны проверить на отпечатки пальцев и кровь, просто для начала… — Миссис Дейли, закрыв лицо руками, громко пискнула. — Прежде чем это случится, делу должны присвоить номер, передать детективу, который пошлет запрос на анализы. Могу сразу сказать, ничего этого не будет. Никто не станет тратить ценные ресурсы на то, что может оказаться вовсе не преступлением. Общий отдел, отдел розыска пропавших и отдел висяков начнут отфутболивать друг другу это дело, пока не устанут, а потом сдадутся и отправят папку в подвал. Будьте к этому готовы.

— Ну а ты? — спросила Нора. — Ты можешь послать запрос?

Я печально покачал головой:

— Нет. Официально — нет. Тут, как ни крути, к моей группе не пришьешь. Если дело попадет в систему, я уже ничего не смогу поделать.

— А если… — Нора выпрямилась и тревожно разглядывала меня. — Допустим, не в системе; допустим, только ты. Ты мог бы… есть ли способ как-то…

— Скажем так: в качестве одолжения, без огласки? — Я поднял брови, обдумывая такую возможность. — Наверное, получится… Только вы все должны мне сказать, что на это согласны.

— Я согласна, — немедленно откликнулась Нора. Она принимала решения быстро, как Рози. — Сделай это для нас, Фрэнсис! Ну пожалуйста! Вдруг что получится…

Миссис Дейли кивнула, выудила из рукава носовой паток и высморкалась.

— А вдруг она в Англии? — умоляюще произнесла она, словно упрашивала меня.

Кевин вздрогнул.

— Конечно, — мягко сказал я. — Если вы доверяете мне, я попробую это проверить.

— О Господи, — прошептала миссис Дейли, — Господи…

— Мистер Дейли? — продолжил я.

Мистер Дейли, зажав ладони между колен, уставился на чемоданчик и словно не слышал меня.

— Я тебя не люблю, — произнес он после долгого молчания. — И твою семью тоже. Ни к чему притворяться.

— Да, я заметил, и давно, — согласился я. — Но тут я не как Мэки, а как полицейский, который, возможно, поможет вам найти дочь.

— Без огласки, под прилавком, через черный ход. Люди не меняются.

— Видимо, так, — ответил я со слабой улыбкой. — Меняются обстоятельства. Сейчас мы по одну сторону.

— Неужели?

— Вам остается надеяться на это, потому что, кроме меня, у вас никого нет. Как хотите, дело ваше.

Он посмотрел мне в глаза долгим оценивающим взглядом. Я выпрямил спину и нацепил респектабельное выражение лица для родительского собрания. Мистер Дейли коротко кивнул и сказал без особой любезности в голосе:

— Сделай. Сделай все, что сможешь. Пожалуйста.

— Хорошо, — ответил я и достал записную книжку. — Расскажите мне, как уехала Рози. Начнем со дня накануне. И пожалуйста, как можно подробнее.

Они помнили все, как любая семья, потерявшая ребенка, — как-то раз несчастная мать показывала мне, из какого стакана пил ее сын утром того дня, когда устроил себе передозировку. Воскресное утро, рождественский пост, мороз, серо-белое небо, пар от дыхания повисает в воздухе, как туман. Накануне вечером Рози вернулась рано, поэтому собиралась на девятичасовую мессу со всей семьей, вместо того чтобы, отоспавшись, пойти на полуденную — как обычно она делала, если в субботу работала допоздна. Вернувшись из церкви, они приготовили завтрак — в те времена есть до причастия считалось грехом, который приходилось замаливать. Рози гладила, миссис Дейли стирала, и они вместе решали, когда пойти за окороком к рождественскому столу. У меня дух перехватило — я представил, как Рози спокойно обсуждает обед, который не собирается есть, и мечтает о нашем с ней Рождестве. Незадолго до полудня девочки отправились на Нью-стрит, привести бабушку Дейли на воскресный обед, потом все смотрели телевизор — и это тоже ставило Дейли на ступеньку выше нас, деревенщины: у них был свой собственный телевизор. Снобизм наизнанку — смешная штука; я припоминал тонкие нюансы, о которых уже почти позабыл.

И весь остаток дня — снова ничего особенного. Девочки проводили бабушку домой, Нора собралась погулять с подругами, а Рози поднялась в комнату почитать, а может — собрать вещи, или написать ту самую записку; или сесть на край кровати и повздыхать. Ужин, снова работа по дому, снова телевизор; помогла Норе с заданием по математике; ни единого намека за весь день, что Рози затаила какую-то каверзу.

— Ангел, — хмуро сказал мистер Дейли. — Всю неделю она вела себя как ангел. И как это я не сообразил…

Нора отправилась спать около половины одиннадцатого, а остальные — чуть позже одиннадцати: Рози с отцом рано уходили на работу. Девочки спали в одной спальне, родители — в другой; в доме Дейли — никаких раскладных диванов, увольте. Нора помнила только, как шуршала Рози, переодеваясь в пижаму, как шепнула «спокойной ночи», ныряя в постель, и больше ничего. Как Рози выбралась из постели, как одевалась, как выскользнула из комнаты и из квартиры — этого Нора не слышала.

— Я тогда спала как убитая, — добавила Нора, словно защищаясь от града упреков. — Подростки все такие, сам знаешь…

Утром, когда миссис Дейли пришла будить девочек, Рози не было.

Сначала они не беспокоились — так же как и мои родители в доме напротив; мистер Дейли прошелся насчет безрассудной современной молодежи, и все. В Дублине восьмидесятых особых опасностей не существовало; все решили, что Рози выскочила пораньше, чтобы встретиться с подругами, обсудить свои загадочные девичьи дела. А потом, когда Рози не вернулась и к завтраку, Барри Хирн и братья Шонесси принесли записку.

Неизвестно, что понадобилось этой троице в номере шестнадцатом с утра пораньше холодным утром понедельника; наверняка травку курили или порно разглядывали — по рукам в то время ходила парочка затрепанных журналов, которые привез чей-то кузен, побывавший годом раньше в Англии. В любом случае тогда-то и началось светопреставление. В изложении Дейли скандал выглядел не так ярко, как в версии Кевина — брат пару раз поглядывал на меня, слушая их рассказ, — но в целом картина складывалась та же.

Я кивнул в сторону чемоданчика:

— Где его держали?

— В комнате девочек, — сказала миссис Дейли в кулак. — Рози хранила в нем одежду, старые игрушки и прочее — тогда у нас еще не было встроенных шкафов, да ни у кого не было…

— Постарайтесь вспомнить, когда вы видели чемоданчик последний раз?

Никто не ответил.

— Да может, и за несколько месяцев, — сказала Нора. — Рози держала его под кроватью; я его видела, только если она оттуда что-нибудь вытаскивала.

— А чем из вещей Рози пользовалась? Слушала записи, надевала что-нибудь из одежды?

Молчание.

Вдруг Нора резко выпрямилась и сказала чуть громче:

— Плейер. Я видела его в четверг — за три дня до ее отъезда. Я обычно брала его из ее прикроватной тумбочки, когда приходила из школы, и слушала ее кассеты, пока она не придет с работы. Если бы Рози меня поймала, мне бы влетело, но у нее всегда были лучшие записи…

— Ты уверена, что видела его именно в четверг?

— Я его по четвергам брала, потому что в эти дни Рози его дома оставляла. Они с Имельдой Тирни — помнишь Имельду? — вместе на швейной фабрике работали, и по четвергам и пятницам на смены вместе ходили. А когда Имельда работала в другую смену, Рози шла на фабрику одна и по дороге слушала плейер.

— Значит, ты его видела или в четверг, или в пятницу.

Нора покачала головой.

— По пятницам мы с девчонками после уроков в кино бегали. И в ту пятницу пошли, это я запомнила, потому что… — Нора вспыхнула, запнулась и покосилась на отца.

Мистер Дейли спокойно сказал:

— Она запомнила, потому что после побега Рози я запретил Норе шляться невесть где. Одну дочь мы потеряли, потому что воли дали много, второй я рисковать не собирался.

— Вполне понятно, — одобрительно кивнул я, как будто услышал здравую мысль. — Значит, этих вещей после вечера четверга никто не видел?

Все дружно закивали головами. Если Рози не упаковала вещи до четверга, у нее оставалось совсем немного времени, чтобы улучить минутку и спрятать чемоданчик самой, особенно учитывая острый нюх папаши Дейли. Так-так, похоже, еле заметно замаячила тень неизвестного, который спрятал чемоданчик.

— А вокруг Рози никто не крутился? Может, кто приставал к ней? Кто-нибудь подозрительный?

Во взгляде мистера Дейли явно читалось «кто-то еще, кроме тебя?» — но он сдержался и сказал:

— Если бы я заметил, что кто-то к ней пристает, мы бы сами разобрались.

— Она ни с кем не повздорила?

— Нам она ничего не говорила. Ты бы наверняка о таких вещах узнал раньше нас. Сколько девчонки в таком возрасте рассказывают родителям?

— Да, вот еще что… — Порывшись в кармане куртки, я вытащил пачку конвертов и вручил по одному каждому из Дейли: мистеру, миссис и Норе.

— Вы эту женщину видели?

Дейли вглядывались изо всех сил, но никакая светлая идея их не осенила: вероятно, потому что фото Дактилоскопической Диди — школьной учительницы из Небраски — я выудил из Интернета. Куда бы я ни поехал, Диди всегда со мной. На ее фотках великолепная широкая белая рамка, так что вовсе не обязательно держать снимок деликатно за краешек; а поскольку у Диди самое непримечательное лицо на свете, приходится внимательно вглядываться в ее черты, держа карточку большими и указательными пальцами. Я благодарен моей Диди за многие точные опознания. Сегодня она поможет мне определить, остались ли на чемоданчике отпечатки пальцев Дейли.

Что заставило мои антенны завибрировать, так это умопомрачительный, хоть и крошечный шанс на то, что Рози все-таки хотела встретиться со мной. Если она собиралась действовать по нашему плану и не думала дурачить меня, она шла бы так же, как и я: из двери квартиры, вниз по лестнице, прямо на Фейтфул-плейс. Впрочем, всю ночь напролет мне был виден каждый дюйм улицы: дверь Дейли ни разу не открывалась.

В те дни Дейли занимали средний этаж номера третьего. На верхнем этаже жили сестры Харрисон — три древние легковозбудимые старые девы, которые угощали детвору хлебом с сахаром за исполнение всяких мелких поручений; в цоколе жила печальная больная Вероника Кротти с печальным больным ребенком и с вечно отсутствующим мужем-коммивояжером. Иными словами, если кто-то преградил путь Рози на рандеву, этот кто-то сидел сейчас за журнальным столиком напротив меня и Кевина.

Трое Дейли выглядели неподдельно огорченными, но это могло означать что угодно. Нора в те годы была совсем девчонкой, миссис Дейли не дружила с головой, а мистер Дейли обладал первосортной вспыльчивостью, первосортными мускулами и видел во мне первосортную проблему. Рози прутиком не перешибешь; и ее папа хоть и не железный Арнольд, но единственный в доме, у кого хватило бы сил избавиться от тела.

Миссис Дейли спросила, продолжая с тревогой разглядывать фото:

— А кто это? Никогда ее тут не видела. Ты думаешь, она напала на Рози? Эта вот худышка? Нет, наша Рози сильная, она никогда бы…

— Вряд ли эта женщина имеет отношение к делу, — честно сказал я, забирая конверты с фото и аккуратно опуская их в карман. — Я просто проверяю каждую возможность.

— По-твоему, кто-то напал на Рози? — спросила Нора.

— Пока нам ничего не известно, — ответил я. — Вот организую несколько запросов и буду держать вас в курсе. Для начала информации хватит. Спасибо, что уделили время.

Кевин подскочил на стуле как на пружине.

Я снял перчатки, пожал руки на прощание, однако номер телефона спросить не решился — не стоило злоупотреблять гостеприимством — и не поинтересовался судьбой записки: при одной мысли о том, что придется читать ее снова, у меня свело челюсти.

Мистер Дейли проводил нас до двери и на пороге отрывисто бросил мне:

— Она не писала, и мы подумали, что это ты ей запрещаешь.

Возможно, это было своего рода извинение, возможно, еще одна колкость.

— Никто не смог бы запретить Рози сделать то, что она сочтет нужным, — ответил я. — Я вернусь, как только появится хоть какая-то информация.

Мистер Дейли закрыл за нами дверь; сверху послышался женский плач.

4

Дождь прекратился, оставив только легкий туман, но тучи становились плотнее и темнее: ожидалось продолжение. Ма прилипла к окну гостиной, испуская лучи любопытства, которые чуть не опалили мне брови. Перехватив мой взгляд, она встряхнула тряпку и принялась яростно тереть стекло.

— Отличная работа, — сказал я Кевину. — Благодарю.

Кевин стрельнул в меня взглядом.

— Чудно как-то.

И впрямь чудно — родной старший брат, когда-то тыривший чипсы в магазине, стал копом в натуральную величину.

— Ничего подобного, — подбодрил я Кевина. — Сработал как профи, ты просто мастер.

Он пожал плечами.

— И что теперь?

— Сначала я положу вещдок в машину, пока Мэтт Дейли в духе… — Придерживая чемоданчик, я помахал маме и широко улыбнулся. — Потом поболтаю со знакомыми. А ты пока вместо меня с родителями попререкайся.

У Кевина глаза на лоб полезли от ужаса.

— О Господи! Ни за что. Ма еще после завтрака не остыла.

— Брось, Кев. Надень ракушку под трусы и терпи ради команды.

— Ни хрена себе! Ты мамашу разозлил, а теперь посылаешь меня получать взбучку? — Кевин разозлился так, что волосы дыбом встали.

— Точно, — подтвердил я. — Нельзя, чтобы она сейчас доставала Дейли, и не стоит, чтобы она трезвонила повсюду, по крайней мере пока. Мне нужен час, не больше, прежде чем она примется все крушить. Можешь мне это обеспечить?

— И что делать, если она ринется в атаку? Силовой захват?

— Какой у тебя номер? — Я достал мобильник — тот, на который звонят агенты и информаторы — и отправил Кевину сообщение «Привет». — Вот, если ма ускользнет, просто ответь на сообщение. Силовые приемы буду проводить я. Так по-честному?

— Черт подери, — пробормотал Кевин, глядя наверх, на окно.

— Умница. — Я похлопал Кевина по спине. — Настоящий боец. Встретимся через час, и вечерком я тебе выставлю пару кружек, годится?

— Парой пива не отделаешься, — мрачно ответил Кевин, расправил плечи и зашагал навстречу расстрельной команде.

Я заботливо уложил чемоданчик в багажник машины, чтобы отвезти милой даме из техотдела, чей домашний адрес я совершенно случайно когда-то записал. У стены приютились какие-то стриженные под нулевку безбровые десятилетние пацаны с проволочными вешалками наготове, оглядывая машины. Только этого мне не хватало — вернуться и обнаружить, что чемоданчик стибрили. Я уперся задом в багажник, подписал конверты с Дактилоскопической Диди, выкурил сигарету и пялился на наше светлое будущее, пока оно не раздумало потрошить машину человека, который их не трогает.

Квартира Дейли — зеркальное отражение нашей; тело там спрятать негде. Допустим, Рози умерла дома, тогда остаются две возможности. Если мистеру Дейли хватило наглости, чего я не стал бы исключать, он завернул бы тело во что-нибудь и вынес через переднюю дверь — к реке, на пустырь, на ферму — в соответствии с милым советом Шая. Впрочем, в Либертис велика вероятность, что кто-то увидит, запомнит и разболтает. Мистер Дейли рисковать не любил.

Нерисковый вариант подразумевал дворик за домом, гордо именуемый садом. Сейчас там действительно разбиты клумбы, высажены кусты, понатыканы всякие чугунные штуковины, якобы садовые украшения, но в дни моей юности задние дворы оставались заброшенными: чахлая травка, грязь, доски, поломанная мебель, нужник да веревки для белья. Вся жизнь происходила перед домом, на улице. Тот декабрь стоял холодный, но земля не промерзла, так что вполне можно в одну ночь начать копать могилу, на следующую — закончить ее и на третью ночь засыпать. Три часа на все про все. Никто не увидит: в задних дворах освещения не предполагалось, ночью в сортир ходили с фонариком. Никто не услышит: сестры Харрисон глухи как пробки, задние окна подвала Вероники Кротти заколочены, чтобы тепло не уходило, остальные окна плотно закрыты от декабрьских холодов. При свете дня, когда все кончено, навалить поверх могилы лист гофрированного железа, старый стол или что под руку подвернется — никто второй раз и не глянет.

Я не мог попасть в сад без ордера, а получить ордер нельзя без хотя бы мало-мальски серьезного основания. Я отбросил окурок и пошел обратно на Фейтфул-плейс, поговорить с Мэнди Брофи.

Мэнди оказалась первой, кто честно и недвусмысленно был рад меня видеть. От ее визга чуть крышу не унесло; ма наверняка снова прилипла к окну.

— Фрэнсис Мэки! Иисус, Мария и святой Иосиф! — завопила Мэнди и обняла меня так, что наверняка остались синяки. — У меня аж сердце остановилось; и думать не думала, что увижу тебя в наших краях. Зачем приехал?

Формами она теперь напоминала мамочку, и прической тоже — для полноты картины, — но ямочки на щеках остались прежними.

— Всяко-разно, — ответил я улыбаясь. — Показалось, пора взглянуть, как вы тут.

— Да, уж еще как пора, скажу я тебе! Заходи сюда.

На полу гостиной развалились две темноволосые круглоглазые девчушки.

— Ну-ка, марш наверх, поиграйте в своей комнате, мне надо с приятелем поговорить. Вперед! — Мэнди замахала на девчонок руками.

— Твои копии, — кивнул я вслед девочкам.

— Мои погибели. Они меня выжали досуха, серьезно. Ма говорит, что это мне наказание за все те случаи, когда я ей перечила в детстве. — Она смахнула с дивана полуодетых кукол, конфетные фантики и сломанные мелки. — Садись сюда. Говорят, ты в полиции теперь, большой человек. Достойно!

Мэнди с улыбкой на лице сгребла в охапку кучу игрушек; черные глаза смотрели остро и внимательно, испытующе.

— Ну вот еще, — ответил я, одарив Мэнди хулиганской улыбкой. — Я просто вырос. Как и ты.

Мэнди пожала плечами.

— Я такая же, как и была. Посмотри вокруг.

— Так и я тоже. Можно покинуть Фейтфул-плейс…

— …но Фейтфул-плейс тебя не покинет. — Еще секунду во взгляде Мэнди продержалось сомнение; затем она легко кивнула и ткнула ногой куклы в диван.

— Садись уже. Чаю выпьешь?

Меня приняли. Нет пропуска надежнее, чем твое прошлое.

— Нет, спасибо, я только что позавтракал.

Мэнди ссыпала игрушки в розовую пластиковую коробку и захлопнула крышку.

— Точно? Ты не против, если я буду белье складывать, пока мы говорим? А то две мадамочки вернутся и покою не будет. — Мэнди плюхнулась на диван рядом со мной и подтащила поближе корзину с бельем. — Ты слышал, что я вышла за Джера Брофи? Он теперь шеф-повар. Ну, поесть он всегда любил.

— Второй Гордон Рамзи, да? — ехидно ухмыльнулся я. — Слушай, а он поварешку с собой носит — отбиваться, если ты не в духе?

Мэнди взвизгнула и шлепнула меня по руке.

— Ну ты скотина, все такой же! Никакой он не Гордон Рамзи, работает в новой гостинице у аэропорта. Говорит, там в основном семьи, опоздавшие на рейс, и бизнесмены, которые не хотят, чтобы их с подружкой застукали; всем плевать на еду. Как-то утром, вот честное слово, он настолько озверел, что добавил бананы в поджарку на завтрак — просто посмотреть, что будет. Ни одна сволочь не пикнула.

— Наверное, решили, что это и есть французская «нувель кузин». Джер молодец.

— Уж не знаю, что они там думали, но слопали все: яичницу, сосиски и бананы.

— Джер классный парень, — сказал я. — Вы оба молодцы.

Мэнди встряхнула розовую кофточку.

— Конечно, Джер молодец. И душа компании. Да к этому давно шло; когда мы сообщили маме, что обручились, она сказала, что ждала этого с тех пор, как мы в пеленках были. Прямо как… — Мэнди кинула быстрый взгляд на меня. — Прямо, как большинство пар тут у нас.

В прежние времена Мэнди уже знала бы к этому моменту все о чемоданчике плюс подробные кровожадные версии, но увядшее «сарафанное» радио и безукоризненная работа моего бравого Кевина с мамой привели к тому, что Мэнди не напрягалась и не осторожничала, а тактично щадила мои израненные чувства. Я спокойно откинулся на спинку дивана и наслаждался, пока можно. Я люблю беспорядок в доме, когда женщина и дети оставляют пометки повсюду: липкие следы пальцев на стенах, куча безделушек и горы бантов и заколок на каминной полке, запах цветов и глаженого белья.

Мы немного поболтали ни о чем: ее родители, мои родители, кто из соседей женился и завел детей, кто переехал в пригород или заработал какую-нибудь интересную болячку. Имельда по-прежнему живет неподалеку — в двух минутах ходьбы, на Холлоус-лейн, но по чуть скривившимся губам моей собеседницы я понял, что они уже не так часто видятся, и уточнять не стал. Вместо этого я рассмешил Мэнди: заставь женщину смеяться — и ты почти заставил ее говорить. Мэнди по-прежнему смеялась округло, заливисто и заразительно.

Минут через десять Мэнди наконец спросила:

— А ты что-нибудь о Рози слышал?

— Ни шиша, — сказал я не моргнув глазом. — А ты?

— Ничего. Я… — Снова тот же быстрый взгляд. — Я думала, может, ты знаешь.

— Ты знала? — спросил я.

Мэнди сосредоточенно сворачивала пару носков, на щеках вспыхнули пятна румянца.

— О чем?

— Вы с Рози всегда были неразлейвода. Вдруг она тебе рассказала…

— Что вы оба собрались бежать? Или что она…

— И то и другое.

Мэнди пожала плечами.

— Да ладно тебе! — беззаботно начал я. — Двадцать с лишним лет прошло, мне просто интересно. Истерик закатывать не стану из-за того, что вы друг с дружкой когда-то секретами делились.

— Я понятия не имела, что она передумает. Ей-богу, ни намеком. Честное слово, Фрэнсис, я как узнала, что вы не вместе, так дар речи потеряла. Я-то была уверена, что вы поженились и Рози нарожала полдесятка детей, чтобы тебя приструнить.

— Ты знала, что мы собирались уехать вместе?

— Вы оба пропали в одну ночь, что тут непонятного?

Я улыбнулся Мэнди и покачал головой.

— «Передумает», говоришь? Так ты знала, что мы с Рози встречаемся, хотя мы почти два года от всех скрывали!

Через мгновение Мэнди скорчила гримасу и бросила носки в корзину.

— Умник. Рози не выворачивалась перед нами наизнанку, вовсе нет, молчала до того, как… Помнишь, примерно за неделю до того, как сбежать, вы с Рози встречались где-то в пабе? В центре.

Мы пошли в «О'Нил» на Пирс-стрит — и все студенты шеи посворачивали, глядя, как Рози возвращается к нашему столику, неся по кружке в каждой руке. Рози, единственная из всех наших девчонок, пила разливное и всегда платила в очередь.

— Ага, — кивнул я.

— Понимаешь, она соврала отцу, что идет со мной и Имельдой, а нас предупредить забыла, представь? Говорю же, про тебя — ни единого слова; мы и понятия не имели. В тот вечер мы с Имельдой вернулись домой рано, а мистер Дейли увидел, что мы без Рози. Она пришла очень поздно… — Мэнди одарила меня ямочкой на щеке. — У вас, наверное, было о чем поговорить?

— Да, — сказал я. Поцелуй на ночь, стена Тринити-колледжа, мои руки на бедрах Рози, я тяну ее к себе…

— В общем, мистер Дейли поджидал ее. На следующий день, в субботу, Рози позвонила мне, рассказала, что отец словно с цепи сорвался.

И снова в нашем поле зрения возник злобный мистер Дейли.

— Представляю, — сказал я.

— Мы с Имельдой допытывались, где она шастала, но Рози так и не сказала, только призналась, что отец в ярости. Мы и подумали, что скорее всего она с тобой встречалась.

— А вот интересно, — сказал я, — с какого перепугу Мэтт Дейли на меня взъелся?

Мэнди моргнула.

— Господи, да откуда мне знать? Он и твой папаша не ладили; может, в этом дело. Впрочем, какая разница? Ты больше тут не бываешь и его не видишь…

— Мэнди, — сказал я. — Рози кинула меня, дала мне пинка ни с того ни с сего; так и не знаю почему. Если есть хоть какое-то объяснение, не важно какое, хотелось бы его услышать. Что я не так сделал?

Я говорил тоном мужественного страдания, и губы Мэнди дрогнули от сочувствия.

— Ах, Фрэнсис… Рози плевать хотела, что ее па о тебе думает, ты же знаешь.

— А может, и нет. Но если ее что-то беспокоило, если она скрывала что-то от меня, если она боялась кого-то… Насколько жесток он был с ней обычно?

Мэнди смотрела на меня то ли с удивлением, то ли с опаской — я не разобрал.

— Это ты про что?

— У мистера Дейли вспыльчивый характер, — сказал я. — Когда он впервые узнал, что я встречаюсь с Рози, так крик поднял на всю улицу. Вот и интересно, все криком закончилось или… Или мистер Дейли бил ее?

Мэнди прикрыла рот рукой.

— Боже мой, Фрэнсис! Рози что-нибудь говорила?

— Мне — нет; она и не сказала бы, иначе я бы с ее папашей разобрался. Может, она тебе или Имельде что рассказывала?

— О Господи… Ни разу ничего такого она не говорила. Сказала бы, наверное, но… кто ж знает, да? — Мэнди задумалась, разглаживая на коленях синюю школьную блузку. — По-моему, он ее ни разу пальцем не тронул. И это я говорю вовсе не чтобы тебя успокоить. Понимаешь, мистер Дейли так и не смог понять, что Рози выросла, отсюда и все проблемы. Она мне позвонила в субботу, после того как он ее отчитал за опоздание; мы втроем собирались вечером в «Апартаменты», а Рози не смогла пойти, потому что — вот не шучу — отец отобрал у нее ключи. Как будто она — ребенок, а не взрослая женщина, которая каждую неделю приносит зарплату. Он сказал, что запрет дверь ровно в одиннадцать и если ее не будет дома, пусть на улице ночует, — а сам помнишь, в одиннадцать в «Апартаментах» только все начиналось. Он, когда сердился, не шлепал Рози, а ставил в угол — так и я со своими поступаю, если нашкодят.

Что ж, на мистере Дейли свет клином не сошелся, ордер на обыск в его саду — не самое спешное дело, и мне ни к чему засиживаться в гостях у Мэнди, в ее маленьком гнездышке домашнего блаженства. То, что Рози не вышла из парадной двери дома, вовсе не означает, что она пыталась кинуть меня или что папаша сцапал ее на месте преступления и разыграл мелодраму с использованием тупого предмета. Вполне возможно, что у Рози не было выбора. Парадные двери заперты на ночь; на задней двери — задвижка изнутри, чтобы, выйдя в сортир без ключа, не оказаться снаружи за запертой дверью. Раз у Рози отобрали ключи, то не важно, бежала она от меня или ко мне в объятия: выбралась она через заднюю дверь, дворами.

Версии расползались прочь от номера третьего, и шансы получить отпечатки с чемоданчика таяли. Если Рози предвидела, что придется карабкаться через стены, она спрятала чемоданчик заранее, чтобы прихватить его по дороге из города. А тот, кто напал на Рози, мог и не подозревать о существовании чемоданчика.

Мэнди с некоторым беспокойством разглядывала меня, пытаясь понять, доходчиво ли она объясняет.

— Похоже на правду, — сказал я. — Впрочем, трудно представить, чтобы Рози покорно шла в угол. Она ничего не замышляла? Скажем, стянуть у папаши ключи?

— Совсем ничего. Вот поэтому мы и чувствовали: что-то будет. Мы с Имельдой сказали ей: «Да наплюй ты, пошли с нами! Запрет дверь, так переночуешь тут», только она отказалась — хотела его задобрить. Мы говорим: «Да чего тебе дрожать?» — ты точно подметил, это не в ее стиле. А Рози в ответ: «Ничего, это ненадолго». Тут уж мы всполошились, все бросили и вдвоем насели на Рози, дескать, выкладывай, а она ни в какую. Сделала вид, будто надеется, что па скоро отдаст ключи; но мы-то поняли, что дело не в этом. Что именно — мы не знали, поняли только: будет что-то важное.

— И не спрашивали про подробности? Что она собирается делать, когда, связано ли это со мной?

— Господи, еще как! Устроили допрос с пристрастием: я за руку ее щипала, Имельда колотила подушкой, чтобы призналась, — но Рози так уперлась, что мы сдались и пошли собираться. Она была… Господи… — Мэнди рассмеялась тихо, словно захваченная внезапной мыслью; пальцы, перебиравшие белье, замерли. — Мы сидели там, в моей комнате. Только у меня одной была своя комната; мы там и встречались всегда. Мы с Имельдой делали укладку с начесом — Господи, только подумать! — а бирюзовые тени, помнишь? Мы считали себя «Бэнглс», Синди Лопер и «Бананарамой» в одном флаконе.

— Вы были красавицы, — сказал я искренне. — Все три. Я в жизни не встречал никого красивее.

— Лестью ты ничего не добьешься… — Мэнди сморщила носик, но глаза ее были где-то далеко. — Мы подначивали Рози, мол, не записалась ли она в монашки, хихикали, что ей пойдет монашеский наряд, и спрашивали, не влюбилась ли она в отца Макграта… Рози лежала на моей кровати, смотрела в потолок и грызла ноготь — ну, ты помнишь? Всегда один и тот же ноготь.

На правом указательном пальце; она грызла его, когда о чем-то всерьез задумывалась. Последние пару месяцев, пока мы строили планы, она пару раз догрызла до крови.

— Помню, — сказал я.

— Я наблюдала за ней в зеркало на туалетном столике. Мы знали друг друга с младенчества, но Рози вдруг показалась кем-то другим, как будто стала старше нас, как будто уже наполовину где-то в другом месте. Мне даже захотелось ей что-то подарить — прощальную открытку или медальон святого Христофора, для удачного путешествия…

— Ты кому-нибудь рассказывала об этом? — спросил я.

— Да ты что! — быстро ответила Мэнди, как отрезала. — Я в жизни не стучала на нее, сам знаешь.

Она выпрямилась, начиная ощетиниваться.

— Знаю, крошка, — сказал я, улыбнувшись ей. — Я просто перепроверяю, по привычке. Не обращай внимания.

— Мы с Имельдой решили, что вы хотите сбежать вдвоем. Ужасно романтично… Ну, подростки, сам понимаешь… Только я никому не говорила, даже потом. Мы были на вашей стороне, Фрэнсис, желали вам счастья.

На долю секунды мне показалось, что в соседней комнате по-прежнему щебечут три неугомонные подружки, сверкающие бирюзовыми тенями, полные жизни и радостного ожидания.

— Спасибо, милая, — сказал я. — Я очень тебе благодарен.

— Понятия не имею, почему она передумала. Я бы сказала тебе. Вы оба были созданы друг для друга; я и не сомневалась… — Мэнди осеклась.

— Да, — сказал я. — И я тоже.

— Господи, Фрэнсис… — Она все еще держала школьную блузку, и в голосе слышалась непреодолимая грусть. — Господи, как же давно это было!

Улица затихла. Сверху слышалось монотонное бормотание — одна из девочек объясняла что-то другой. Порыв ветра сыпанул мелким дождиком по окнам.

— Давно, — сказал я. — Даже не знаю, как такое получилось.

Я ничего не рассказал Мэнди — пусть лучше ма насладится от души. В дверях мы обнялись на прощание, я поцеловал ее в щеку и пообещал скоро перезвонить. От Мэнди пахло сладким, успокаивающим запахом детства: мылом «Пирс», печеньем и дешевыми духами.

5

Кевин прилип к перилам нашего крыльца, обиженно надувшись, словно в детстве, когда мы его, совсем еще мальца, не брали с собой; он с впечатляющей скоростью набирал текст в мобильнике.

— Подружка? — кивнул я на телефон.

Кевин пожал плечами:

— Ну, вроде того. Не то чтобы… Я еще не определился.

— Значит, у тебя их несколько на подхвате? Ах, Кевин, грязный пес!

Он улыбнулся:

— И что? Они все в курсе. Они и сами еще не определились; мы просто развлекаемся. Ничего дурного тут нет.

— Ровным счетом ничего, — согласился я. — Только я-то полагал, что ты ради меня сражаешься с ма, а не играешь шаловливыми пальчиками с очередной подружкой. Что случилось?

— Я сражаюсь отсюда. Ма мне уже мозги вынесла. Если бы она пошла через дорогу к Дейли, я бы ее перехватил.

— Я не хочу, чтобы она раззвонила все по миру и окрестностям.

— Она никому не будет трезвонить, пока не доберется до миссис Дейли и не вытянет все подробности. Сейчас она посуду моет и убирается. Я пытался помочь, и она устроила скандал, потому что я положил вилку в сушку не тем концом, кто-нибудь упадет и глаз себе выколет… Короче, я свалил. Ты где был? Говорил с Мэнди Брофи?

— Вот допустим, тебе нужно добраться из номера третьего до верхнего конца улицы, — сказал я, — но из парадной двери ты выйти не можешь. Что будешь делать?

— Задняя дверь, — не раздумывая ответил Кевин и вернулся к мобильнику. — Через стены по садам. Тысячи раз так делал.

— Я тоже… — Я провел пальцем через строй домов — от номера третьего до пятнадцатого в верхнем конце. — Шесть садов.

Считая сад Дейли — семь. И Рози, возможно, все еще ждет меня в одном из них.

— Погоди. — Кевин поднял глаза от кнопок. — Ты имеешь в виду сейчас или тогда?

— А какая разница?

— Чертов пес Хэлли, вот какая разница. Помнишь Рэмбо? Он мне однажды чуть задницу не откусил.

— Господи, я и забыл про засранца! Я ему однажды пинка дал.

Рэмбо, помесь терьера с дворнягой, весил всего фунтов пять — вместе с ошейником. Кличка вызвала у него комплекс Наполеона и непомерные территориальные притязания.

— Сейчас, когда в пятом идиотины с телепузиками, я бы пошел, как ты показал. — Кевин повторил за мной воображаемый маршрут. — А тогда, зная, что Рэмбо поджидает случая оторвать мне кусок задницы… He-а, я пошел бы так.

Я следил за его пальцем: мимо номера первого, вдоль высокой стены в нижнем конце Фейтфул-плейс, обратно по садам четной стороны — и через стену номера шестнадцатого к фонарному столбу.

— А почему бы не перебраться через стену в нижнем конце и не пройти по улице? — спросил я. — Зачем скакать по дворам на нашей стороне?

Кевин улыбнулся.

— Ты чего, вообще, такой фигни не знаешь?! Никогда не бросал камешки Рози в окошко?

— Там мистер Дейли сидел в соседней комнате, а мне мои яйца не надоели.

— Лет в шестнадцать мы с Линдой Дуайер гуляли — помнишь Дуайеров, в номере первом? Встречались по вечерам, у нее во дворе, чтобы я не распускал особо руки. Эта стена… — он показал в нижний конец улицы, — с той стороны совсем гладкая. Ни единого выступа. Перелезть можно только на углах — если упираться во вторую стену. Ну а потом уже дворами.

— Ты просто кладезь знаний, — сказал я. — Удалось хоть разок забраться к Линде Дуайер в лифчик?

Кевин со вздохом принялся объяснять сложные взаимоотношения Линды с «Легионом Марии», но я думал о своем. Никак не вырисовывался случайный псих-убийца или сексуальный маньяк, болтающийся субботним вечером по задним дворам в отчаянной надежде, что жертва пройдет мимо. Тот, кто набросился на Рози, знал, что она придет, и у него был план — хотя бы в общих чертах.

За тупиковой стеной проходила Коппер-лейн, похожая на Фейтфул-плейс, только побольше и оживленнее. Если бы я хотел организовать на пути, указанном Кевином, свидание, или засаду, или что душе угодно, особенно если таковое мероприятие включало в себя потасовку и последующее избавление от трупа, я использовал бы номер шестнадцать.

Вспомнились звуки, услышанные во время долгого ожидания под фонарным столбом: приглушенные стоны, возня, размеренное уханье. Влюбленный юнец — это сплошные гормоны и розовые очки: тогда я видел любовь повсюду. Мне казалось, что наше с Рози взаимное влечение разлито в воздухе, словно мерцающее зелье; в такую манящую ночь оно кружило по Либертис и переносило в сказку любого, кто вдохнет его: усталые трудяги с фабрики тянулись друг к другу во сне, подростки на углу внезапно впивались поцелуем друг в друга, словно в последний раз, старики и старухи, выплюнув вставные челюсти, срывали друг с друга фланелевые ночнушки. Заслышав звуки в ночи, я ни на секунду не усомнился, что парочка занимается делом. Похоже, ошибочка вышла.

Мне чуть башку не снесло: Рози все-таки шла ко мне. Если так, то записка означает, что Рози направилась к номеру шестнадцатому тем маршрутом, который показал Кевин. Чемоданчик означает, что она не дошла.

— Пошли, — сказал я Кевину, который продолжал щелкать («…понимаешь, у нее самые большие буфера в…»). — Поиграем там, где мама запрещает.

Номер шестнадцатый оказался в совершенно плачевном состоянии: на ступеньках крыльца глубокие борозды — рабочие вытаскивали камины; кованые перила кто-то уволок, или Король Недвижимости их тоже продал. Гигантская вывеска «Строительные работы П. Дж. Лавери» рухнула вниз, к подвальным окнам; никто не почесался вернуть ее на место.

— Что будем делать? — поинтересовался Кевин.

— Сориентируемся на месте, — неопределенно ответил я. Мы шли по следу Рози, пытаясь понять, куда он нас приведет. — Там разберемся, да?

Кевин пинком распахнул дверь и, нагнувшись, осторожно вгляделся в сумрак.

— Главное — в больницу не загреметь.

Прихожую пересекали причудливые тени, переплетающиеся там, где призрачный свет сочился со всех сторон: из неплотно прикрытых дверей пустых комнат, через грязное стекло лестничной площадки, сверху, из лестничного колодца — вместе с холодным сквозняком. Я достал фонарь. Я хоть и не участвую больше — официально — в оперативной деятельности, но по привычке готов ко всему. Я и куртку кожаную предпочитаю потому, что она никогда не оттопыривается, а в ее карманах умещается все необходимое: Дактилоскопическая Диди, три пластиковых пакетика для улик, блокнот и ручка; перочинный нож, наручники, перчатки и плоский, мощный фонарь. Полицейский «кольт» в специальной кобуре удобно прячется на пояснице, за ремнем джинсов, подальше от посторонних глаз.

— Серьезно, — сказал Кевин, с подозрением разглядывая темную лестницу. — Мне это не нравится. Тут чихнешь — и все рухнет.

— Мне в отделе имплантировали радиомаячок в шею. Нас откопают.

— Правда?

— He-а. Кев, возьми себя в руки, ничего с нами не случится. — Я включил фонарь и вошел в номер шестнадцатый.

Вокруг нас колыхались облачка пыли, копившейся десятилетиями, ступени зловеще скрипели, но выдержали. Я начал с гостиной верхнего этажа — там я нашел записку Рози, и там, если верить моим родителям, поляки обнаружили чемоданчик. Громадная зазубренная дыра осталась на месте вывороченного камина; стену рядом испещряли поблекшие надписи, разъяснявшие, кто плюс кто, кто гей и кому куда следует отправиться. На камине, отправленном куда-нибудь в роскошные особняки Боллсбриджа, остались и наши с Рози инициалы.

На полу высились груды мусора: пивные банки, окурки и пустые пакеты, и все под толстым слоем пыли — теперь у ребятни есть места получше, и деньжата водятся; приятно, что к мусору добавились использованные презервативы. В наше время они были под запретом; если повезло попасть в ситуацию, когда они пригодились бы, ты брал риск на себя и следующие несколько недель сидел как на иголках. Все углы под потолком затянула паутина; в щелях оконных рам свистел холодный ветер. Со дня на день эти окна исчезнут, проданные какому-нибудь мерзкому дельцу, жене которого захотелось немного восхитительной трогательной старины. Я сказал почему-то тихим голосом:

— В этой комнате я лишился невинности.

Кевин посмотрел на меня, собираясь задать вопрос, но сдержался и заметил:

— Для скачек есть масса мест поудобнее.

— У нас было одеяло. И потом, удобство — не главное. Я бы не променял эту дыру на пентхаус «Шелбурна».

Кевин поежился.

— Господи, жуткое место.

— Считай, что это атмосфера. Путешествие по волнам памяти.

— Имел я это путешествие! Я стараюсь держаться подальше от волн памяти. Ты же слышат Дейли. Помнишь воскресенья в восьмидесятые? Тоска, да и только: месса, а потом этот чертов воскресный обед — вареный окорок, жареная картошка и капуста!

— Сладкое не забудь. — Я провел лучом фонаря по половицам: несколько небольших дыр, несколько расщепленных концов, никаких следов ремонта — да тут любая починка торчала бы как больной палец. — Мусс «Радость ангела», год за годом, на вкус как известка с клубникой, а попробуй не съесть… «В Африке дети голодают!»

— Ага. А потом целый день нечем заняться, мерзнешь без толку на перекрестке или в кино смотаешься, если повезет, а иначе сиди с предками… По телику вообще ничего, кроме очередной проповеди о том, что от контрацепции слепнут, — да и то приходится крутить чертову антенну, пока сигнал поймаешь… Иногда к вечеру воскресенья я так изводился от скуки, что начинал мечтать о школе.

На месте камина ничего не осталось; в дымоходе — птичье гнездо наверху и многолетние потеки белесого помета. Чемоданчик в дымоход помещался с трудом, тело взрослой женщины упрятать туда невозможно даже на время.

— Жаль, братишка, что ты тут не тусовался. Такие дела творились — секс, наркотики, рок-н-ролл!

— Пока я дорос до всех дел, сюда уже никто не ходил, одни крысы шастали.

— Как же без них! Они добавляли атмосферы. Пошли дальше.

Я двинулся в следующую комнату. Кевин не отставал.

— Микробов они добавляли! Ты уже смылся, а тут по всему дому кто-то ядом посыпал — Псих Джонни, наверное; он всегда ненавидел крыс, потому что побывал в окопах или где там… В общем, крысы заползли в стены помирать… Вонь стояла — хуже, чем в свинарнике. Мы бы померли от тифа.

— По мне, так нормальный запах. — Я снова обшарил фонариком все вокруг, подозревая, что тупо гонюсь за прошлогодним снегом. Одна ночь с любимыми родственниками — и пожалуйте, безумие обволакивает меня со всех сторон.

— Ну да, потихоньку выветрилось. Мы все перебрались на угол Коппер-лейн, пустырь там помнишь? Конечно, хреново — колючая проволока, зимой яйца отмораживаешь, летом полно крапивы, — но там околачивались ребята с Коппер-лейн и Смитс-роуд, так что и выпивка перепадала, и поцелуйчики… Да что угодно. Так что сюда мы уже и не возвращались.

— Много потеряли.

— Ага. — Кевин с сомнением огляделся, засунув руки в карманы и прижимая куртку поплотнее к телу, чтобы ничего не коснуться. — Я переживу. Тошнит меня от этой фиговой ностальгии по восьмидесятым: ребятишки со скуки выли, с колючей проволокой играли, в вонючих крысиных норах трахались… Чего хорошего-то?

Кевин стоял, щеголяя лейблами «Ральф Лорен», шикарными часами и стильной стрижкой, полный благочестивого негодования и не имеющий ни малейшего отношения к этому месту. Вспомнилось, как мой младший братишка — тощий, вихрастый пацан в моих залатанных обносках — бегал по номеру шестнадцатому, не задумываясь о том, что место неприглядное.

— Понимаешь, дело в другом, — заметил я.

— Например? В чем прелесть — потерять невинность в хреновой дыре?

— Я не говорю, что вернул бы восьмидесятые, будь моя воля, но ты утрируешь. Я здесь никогда не скучал. Никогда. Вот тебе информация к размышлению.

Кевин пожал плечами и пробормотал еле слышно:

— Понятия не имею, о чем ты.

— А ты подумай, может, и поймешь. — Я пошел в дальние комнаты, не дожидаясь Кевина: наступит на гнилую половицу — его проблемы. Братишка, обиженно сопя, последовал за мной.

Ничего интересного в задних комнатах, ничего интересного в комнатах первого этажа, не считая гигантского скопления бутылок из-под водки, — видно, кто-то постеснялся их в мусорку выбрасывать. На верхней ступеньке подвальной лестницы Кевин заартачился.

— Ни за что. Я туда не пойду. Фрэнк, я не шучу.

— Каждый раз, как ты говоришь «нет» старшему брату, Бог убивает котенка. Пошли.

— Шай однажды запер нас внизу, — вспомнил Кевин. — Тебя и меня; я совсем мальцом был, помнишь?

— He-а. Поэтому тебя здесь плющит?

— Не плющит меня ни хрена. Просто я не понимаю, зачем хоронить себя заживо — и без всякого чертова смысла.

— Тогда подожди снаружи, — ответил я.

Кевин мгновение подумал и затряс головой. Он шел за мной по той самой причине, по которой я взял его с собой: старые привычки не исчезают.

Я бывал в этом подвале всего раза три. Городская легенда утверждает, что когда-то Мясник Хиггинс перерезал горло своему глухонемому братцу и зарыл бедолагу в подвале, с тех пор Колченогий Хиггинс и бродит, тянет гниющие руки и хрипит, прогоняя прочь тех, кто вторгается в его владения. Братьев Хиггинс наверняка выдумали озабоченные родители, и никто из детей в привидения не верил, хотя в подвал мы лазать побаивались. Туда изредка забирались Шай и его приятели — показать, какие они крутые, — или парочка, позарез жаждущая перепихнуться. Приличные ребята кантовались наверху: блоки «Мальборо» и дешевые двухлитровые бутыли сидра, тонюсенькие самокрутки с травкой и покер на раздевание, ни разу не доходивший до конца…

Когда нам с Живчиком Хирном было по девять, мы подначивали друг дружку — кто дотронется до дальней стены подвала; еще смутно помню, что несколько лет спустя я заманил туда Мишель Ньюджент, надеясь, что она с перепугу схватится за меня, а то и обнимет. Ни черта не вышло; даже в том возрасте я гулял с девчонками, которых так просто не напугаешь. А однажды Шай запер нас с Кевином внутри и ушел, наверное, на час; а казалось — на несколько дней. Кевину было года три, не больше, и он так перепугался, что даже не визжал, а просто обмочил штанишки. Я уговаривал его, что все будет в порядке, пытался вышибить дверь, сорвать доски, которыми были заколочены окна, и обещал, что вырасту и до смерти поколочу Шая.

Я медленно повел лучом фонаря. Подвал практически не изменился со времен моей юности, только теперь мне стало понятно, почему родители не хотели, чтобы мы околачивались тут. Сквозь заколоченные досками окна пробивались узенькие полоски света; потолок угрожающе просел, и там, где отвалились здоровенные куски штукатурки, обнажились балки — прогнувшиеся и потрескавшиеся. Перегородки постепенно рассыпались и обрушились, так что подвал превратился в одну громадную комнату, а местами пол провалился в котлован фундамента, так что, возможно, на краю террасы дом не держался ни на чем. Давным-давно, прежде чем на дом окончательно махнули рукой, кто-то предпринял бесполезную попытку заделать несколько громадных дыр с помощью бетонных плит и тщетной надежды. Запах остался прежний — моча, плесень и дерьмо, — только усилился.

— Ну, блин! — Кевин с несчастным видом топтался на нижней ступеньке.

Его голос эхом отражался от дальних углов, отскакивал от стен в разных направлениях — и казалось, что кто-то бормочет в темноте. Кевин поежился и замолк.

Две плиты, размером в человеческий рост, безвестный укладчик на радостях щедро обмазал по краям цементом. Третью, кособокую глыбу примерно четыре фута на три, сляпали совсем уж через задницу — и хрен с ним, с цементом.

— Отлично, — сказал у меня за спиной Кевин, неестественно громко. — Все в порядке, подвал на месте, дыра дырой. Ну все, возвращаемся?

Я осторожно вышел на середину пола и нажал на угол плиты мыском ботинка. Многолетняя грязь плотно держала плиту, но я навалился всем весом, и плита качнулась. Если бы под рукой было что-то вроде рычага, если бы в этих кучах мусора по углам нашелся какой-нибудь лом, плиту удалось бы поднять.

— Кев, напрягись-ка и вспомни насчет дохлых крыс в стенах. Запах появился той зимой, когда я уехал?

Брови Кевина поползли вверх. Полосы бледного света делали его прозрачным, как проекция на экране.

— О Господи, Фрэнк. Думаешь…

— Я просто спрашиваю. Крысы в стенах появились сразу после моего отъезда? Да или нет?

— Фрэнк…

— Да или нет.

— Фрэнк, крысы же были повсюду. Мы их видели постоянно.

Конечно, к тому времени как на улице потеплеет, не останется никаких серьезных источников вони, и ни хозяевам, ни коммунальщикам жаловаться никто не будет.

— А запах чувствовали? Тухлятина?

— Да, — подтвердил брат.

— Пошли отсюда. — Я крепко вцепился Кевину в руку и подтолкнул его вверх по лестнице. Дощатые ступени гнулись и трещали под ногами. На крыльце под порывами холодного ветра и мелким дождиком я выхватил из кармана телефон и набрал номер техотдела.

Эксперт, до которого я дозвонился, бурной радости не выказал — ни по поводу работы в выходной, ни по поводу необходимости тащиться куда-то из теплого закутка. Я сообщил ему, что, по имеющейся у меня информации, в подвале дома шестнадцать по Фейтфул-плейс под бетонной плитой спрятано тело (я не стал вдаваться в мелкие подробности вроде дат), что требуется группа экспертов и пара полицейских и что к тому времени как они доберутся, я могу быть на месте, а могу не быть.

Эксперт принялся нудеть насчет ордера на обыск, но я сообщил ему, что потенциальный подозреваемый нарушил границы частной собственности и таким образом не может рассчитывать на неприкосновенность; когда он продолжил нудеть, я добавил, что дом в любом случае находился в общественном пользовании минимум тридцать лет, следовательно, должен рассматриваться де-факто в качестве общественного места по праву вступления во владение и ордер не нужен. Суд вряд ли принял бы подобные аргументы, но об этом подумаем позже; главное, сотрудник заткнулся. В своей мысленной базе данных я поставил напротив его фамилии отметку «Бесполезный чудила» — на будущее.

Мы с Кевином ждали эксперта и его команду на ступеньках крыльца номера одиннадцатого — и видно хорошо, и, если повезет, никто не свяжет меня с тем балаганом, что вот-вот начнется. Хотелось, чтобы Фейтфул-плейс считала меня вернувшимся корешем, а не копом.

Я закурил сигарету и протянул пачку Кевину. Он помотал головой.

— Что мы тут делаем? — спросил он.

— Не путаемся под ногами.

— А ты почему не там?

— Эксперты — большие мальчики, — ответил я. — И девочки. Они умеют работать, и мне не обязательно держать их за руки.

Кевина все еще одолевали сомнения.

— А нам не надо… Ну может, надо было проверить, что там, прежде чем полицию вызывать?

Как ни странно, именно эта идея уже приходила мне в голову. Неимоверным усилием воли я удержался и не оттащил эту плиту.

— Улики, — сдержанно напомнил я брату. — Техники собирают улики специальным оборудованием, которого у меня нет. А если под плитой что-то обнаружится, то лапать все подряд и вовсе не с руки.

Кевин приподнялся с мокрой ступеньки, ощупал штаны своего выходного костюма, в котором приехал вчера, и заметил:

— По телефону ты говорил очень уверенно.

— Мне нужно было, чтобы они приехали. И сегодня, а не на следующей неделе, когда у них появится настроение прогуляться.

Брат взглянул на меня удивленно и немного подозрительно, однако замолк и опустил голову, усердно отряхивая с брюк пыль и паутину; меня это вполне устраивало. Моя работа воспитывает терпение, но в этот раз ждать пришлось, как мне показалось, с неделю, и я начал подумывать, не отправиться ли в техотдел лично, чтобы оторвать эксперта от «Варкрафта» и притащить его сюда за чахлые яйца.

Шай вышел на крыльцо, ковыряя в зубах.

— Нарыли чего-нибудь?

Кевин намылился что-то ответить, но я опередил его:

— Не особо.

— Я видел, ты к Калленам наведывался.

— Молодец.

Шай бросил взгляд в одну сторону улицы, потом в другую; дверь номера шестнадцатого, все еще полуприкрытая, явно привлекла его внимание.

— Ждете чего-то?

— Присоединяйся, — сказал я, с улыбкой похлопав по ступеньке рядом с собой. — Может, узнаешь чего.

Шай фыркнул, но поднялся по ступенькам и сел наверху, выставив ботинки мне под нос.

— Тебя ма ищет, — сказал он Кевину. Кевин застонал; Шай рассмеялся и поднял воротник, защищаясь от холодного ветра.

И тут за углом раздалось шуршание покрышек по булыжнику. Я закурил очередную сигарету и вжался в ступеньку, изображая неизвестного и никчемного постороннего, — присутствие Шая очень помогло. Впрочем, выяснилось, что нужды в маскировке нет: из фургончика выпрыгнули незнакомые мне двое патрульных и три парня из техотдела.

— Господи, — сказал Кевин тихо и беспокойно. — Целая армия. Это что же — всегда…

— Это минимум. Потом, если понадобится, вызовут подкрепление.

Шай присвистнул, изображая удивление.

Давненько я не смотрел на место преступления с этой стороны ограждения — как агент под прикрытием или гражданский. Я уж и забыл, как эффектно выглядят все эти параферналии. Ребята из техотдела, с ног до головы упакованные в белое, размахивали тяжелыми зловещими чемоданчиками и надевали маски, поднимаясь по ступеням и исчезая в номере шестнадцатом; у меня на загривке волосы встали дыбом, как у гончей. Шай негромко пропел:

— Три раза постучали в дверь — уилла, уилла, уэйл; два полицейских и спецзверь, по речке, по Сейл…

Полицейские еще только натягивали желтую ленту между перил — и даже не успели ее толком закрепить, как обитатели Фейтфул-плейс, почуяв в воздухе кровь, поспешили на зрелище. Старушки, накинув платки на бигуди, материализовались в дверных проемах и возбужденно обменивались комментариями и потрясающими идеями:

— Какая-то девица родила и бросила ребеночка.

— Спаси Господь, какой ужас! Слушайте, Фиона Моллой здорово пополнела — так, может…

Мужчинам вдруг приспичило покурить на крылечке и поглядеть на погоду; прыщавые и гладкокожие юнцы сутулились у тупиковой стены, старательно изображая, что им все равно. Пацаны с ирокезами носились на скейтбордах туда-сюда и пялились на номер шестнадцатый, разинув рты. Один врезался в Салли Хирн, на что она ответила ему смачным шлепком. Семья Дейли вышла на крыльцо; мистер Дейли положил руку на плечо жене. Вся сцена сводила меня с ума. Терпеть не могу, когда я не в силах сосчитать, сколько вокруг людей.

Жители Либертис бросаются на скандалы, как пираньи. Вот взять, например, Долки: даже если полицейские рискнут там перекрыть дорогу без разрешения на перепланировку, никто из обитателей в жизни не проявит вульгарного любопытства, лишь какая-нибудь любительница острых ощущений испытает настоятельную необходимость постричь розовые кусты на лужайке перед домом и передать потом все, что слышала, подругам за чашкой травяного чаю, но в целом о происшествии узнают из утренних газет. На Фейтфул-плейс, напротив, хватают информацию за кадык. Старая миссис Нолан вцепилась полицейскому в рукав и, видимо, настойчиво требовала объяснений. По ошарашенной физиономии копа было понятно, что на курсах к такому не готовили.

— Фрэнсис, — сказал Кевин, — там ведь, может быть, и нет ничего.

— Может, и нет.

— Серьезно. Я просто представил себе. А еще не поздно…

— Что представил? — встрял Шай.

— Ничего, — ответил я.

— Кев!..

— Ничего. Про это я и говорю. Просто я представил…

— Что они там ищут?

— Мои яйца, — ответил я.

— Надеюсь, они прихватили микроскоп.

— Чертова хрень, — насупившись, сказал Кев, почесывая бровь и уставившись на полицейских. — Ребята, я больше не играю. Я бы лучше…

— Шухер, — внезапно прервал его Шай. — Ма.

Мы втроем вжались в ступеньки — быстро и синхронно — и опустили головы ниже уровня толпы. Я мельком заметил маму: она стояла на нашем крыльце, сложив руки под грудью, буравя улицу всепроникающим взглядом, словно понимала, что во всем этом безобразии виноват я и что мне следует ответить по полной. Па стоял позади, вытаскивая сигарету из пачки и разглядывая улицу безучастным взглядом.

Внутри дома послышался шум. Один из экспертов вышел на крыльцо и, показывая большим пальцем через плечо, отмочил какую-то шутку, отчего полицейские заржали. Эксперт отпер фургончик, порылся внутри и с ломиком взбежал по ступенькам.

Шай хмыкнул.

— Если он пошурует там этой штукой, вся хрень его накроет.

Кевин продолжал ерзать, словно крыльцо жгло ему зад.

— А что, если ничего не найдут?

— Тогда Фрэнсису запишут замечание в дневник, — сказал Шай. — За то, что отрывает всех от дела. Вот обидно!

— Спасибо за заботу, — сказал я. — Как-нибудь переживу.

— Конечно, переживешь. Как и всегда. Что они ищут?

— Может, у них и спросишь?

Волосатый студент в майке с «Лимп Бизкит», явно с крутого похмелья, выполз из номера одиннадцатого, почесывая голову.

— Чего происходит?

— Иди в дом, — сказал я.

— Это наше крыльцо.

Я показал ему удостоверение.

— Ничего себе, — пробормотал он и возвратился в дом, подавленный тяжестью вселенской несправедливости.

— Правильно. Пугай его своим значком, — сказал Шай, но уже по инерции. Щурясь от закатного солнца, он глядел на номер шестнадцатый.

Громкий глубокий «бабах», словно пушечный выстрел, прокатился по улице, отражаясь от домов: упала бетонная плита. Нора вздрогнула и чуть слышно вскрикнула; Салли Хирн плотнее запахнула кардиган и перекрестилась.

Воздух задрожал, словно выплеснулся наружу электрический заряд, возникший в чреве номера шестнадцатого. Голоса экспертов поднялись и снова стихли, полицейские развернулись и стали смотреть в дверь, толпа качнулась вперед, тучи набухли над крышами.

Кевин за моей спиной что-то сказал — кажется, прозвучало мое имя. Оказалось, что мы уже на ногах и он держит меня за руку.

— Отвали, — сказал я.

— Фрэнк…

Внутри дома кто-то резко отдавал приказы, словно коротко лаял. Мне вдруг стало все равно, узнают ли люди, что я коп.

— Оставайся тут, — сказал я.

Охранял ограждение обрюзглый полицейский с жеманной физиономией, как у чьей-нибудь тетушки.

— Проходи, сынок, — сказал он мне; судя по акценту, приехал он из самой болотной глуши. — Тут не на что смотреть.

Я показал ему удостоверение, он долго читал, шевеля губами. На лестнице внутри дома раздались шаги, в подвальном окошке мелькнуло лицо. Где-то мистер Дейли что-то кричал, но голос его звучал очень отдаленно и глухо, словно доносился через длинную металлическую трубу.

— Вот тут вот, — сказал полицейский, тыкая в мое удостоверение, — написано «спецоперации». Мне не сообщили, что на месте происшествия будет кто-то из спецопераций.

— Вот я сообщаю.

— Вам надо поговорить с проводящим расследование. Или с моим сержантом, или с кем-то из отдела убийств, в зависимости от того…

— С дороги, — сказал я.

Он скривил губы.

— А что это вы таким тоном со мной разговариваете? Подождите здесь, пока вам не разрешат…

— Уйди с дороги, — повторил я. — Не то вобью зубы тебе в глотку.

Он выпучил глаза, но, сообразив, что я не шучу, отступил в сторону и стал перечислять, что напишет в рапорте на меня. Прыгая через три ступеньки, я проскочил мимо его остолбеневшего напарника в дверь.

Самое смешное, в глубине души я и не думал, что в подвале что-то найдут. Я, прожженный циник, с умным видом втолковывающий новичкам, что мир всегда на два шага ужаснее, чем ожидаешь, не мог поверить, что это случится; ни когда я открыл чемоданчик, ни когда я раскачивал бетонную плиту в сумрачном подвале, ни когда почувствовал напряжение в вечернем воздухе. В самой-самой глубине, несмотря на все, что я знал раньше или узнал потом, я все еще верил Рози.

Я верил, пока спускался по разбитой лестнице в подвал, верил, когда увидел повернувшиеся ко мне лица в масках, в белом сиянии фонарей, когда увидел выкорчеванную плиту, торчащую под опасным углом над полом среди тросов и ломиков, когда вдохнул густой подземный запах чего-то ужасно неправильного. Я верил до того момента, когда протиснулся между экспертами и увидел, над чем они склонились: неровная яма, темный клок спутанных волос, обрывки джинсовой ткани и гладкие коричневые кости со следами крохотных зубов. Глядя на изящный изгиб руки скелета, я понял: когда под слоями помета, дохлых насекомых и вонючей грязи найдут ногти, то ноготь правого указательного пальца окажется обкусанным до основания.

Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Впрочем, мне хотелось слышать этот скрип. Нечто в яме свернулось клубочком, как спящий младенец, укрыв лицо руками. Наверное, это спасло меня от безумия. Я услышал, как голос Рози произносит «Фрэнсис», ясно и неожиданно, как в наш первый раз.

Кто-то коротко сказал что-то насчет заражения; чья-то рука сунула маску мне в лицо. Я отшатнулся и с силой ткнул запястьем в губы. Трещины на потолке скользили и плясали, как на экране сломанного телевизора. Кажется, я услышал свой голос;

— А, черт.

— Вы в порядке? — спросил один из экспертов.

Он стоял во весь рост совсем рядом со мной и, похоже, спросил уже не первый раз.

— Да, — ответил я.

— С непривычки пробирает, да? — самодовольно спросил кто-то из его команды. — Мы видали и похуже.

— Труп вы обнаружили? — спросил меня эксперт.

— Я. Детектив Фрэнк Мэки.

— Убойный?

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Мозги затормозились почти до полной остановки.

— Нет, — ответил я.

Эксперт, щуплый юнец, возможно, тот самый бесполезный чудила, удивленно уставился на меня.

— Мы вызвали убойный, — сообщил он. — И патологоанатома.

— Спорим, она не сама сюда забралась, — радостно сообщил его приятель, готовя пакеты для вещдоков.

Если бы хоть один из экспертов дотронулся до Рози, я бы пришиб его насмерть.

— Молодцы, — похвалил я и начал подниматься по ступенькам. — Тяжелая кавалерия появится с минуты на минуту. Пойду помогу постовым.

Придурок что-то высказал о суетливых местных, а его напарники в ответ дружно захихикали, словно стайка подростков. На какую-то долю секунды мне показалось, что это Шай с приятелями потягивают в подвале косяк и ржут над сальными шуточками, что дверь в прихожей выведет меня в ту жизнь, где я появился на свет, и что ничего этого не происходило.

На улице зеваки подобралась поближе, вытягивая шеи всего в нескольких шагах от моего приятеля — сторожевого пса. Его напарник спустился с крыльца и замер у ограждения. Тучи спустились ниже к крышам, и свет изменился, стал синюшным, болезненным.

За спинами толпы я заметил какое-то движение: мистер Дейли пробирался к крыльцу сквозь толпу, не сводя с меня взгляда.

— Мэки! — гулко прохрипел он. — Что там?

— Я отвечаю за место происшествия, — предупредил болотный монстр. — Отойдите.

Мне ужасно хотелось, чтобы кто-то из них полез на меня — не важно кто.

— Да ты себе еще шнурки завязывать не научился, — сказал я полицейскому, приблизившись чуть ли не вплотную к его большому, оплывшему лицу. Он отвел глаза, я отодвинул его с дороги и шагнул навстречу мистеру Дейли.

Отец Рози схватил меня за лацканы и подтянул к себе — подбородком к подбородку. Во мне полыхнула красная вспышка чего-то похожего на радость: у мистера Дейли смелости хватало, да и перед Мэки отступать он не желал.

— Что там внутри? Что там нашли?

Какая-то старушка восторженно взвизгнула, и эхом отозвался обезьяний писк мелкоты. Я сказал громко, чтобы побольше свидетелей смогли подтвердить, что я его предупреждал:

— Убери руки, приятель.

— Не смей, ублюдок, не смей мне указывать! Говори — там моя Рози? Да?

— Моя Рози, приятель. Моя. И еще раз говорю: руки убери!

— Это ты во всем виноват, поганый засранец. Если она там, то из-за тебя.

Мы уперлись лбами; мой воротник под его пальцами врезался мне в шею. Вокруг начали скандировать:

— Бой! Бой! Бой!

Я взял Дейли за запястье, намереваясь сломать, но вдруг ощутил запах его пота и дыхания — хорошо знакомый мне горячий, дикий запах животного страха. В это мгновение я увидел Холли.

Вся краснота моментально исчезла, словно что-то сломалось под ребрами.

— Мистер Дейли, — тихо сказал я, — как только выяснят, к вам придут и расскажут. А пока что вам лучше пойти домой.

Полицейские пытались разнять нас, но мы не обращали на них внимания.

— Это моя Рози?! — воскликнул мистер Дейли, бешено выкатив глаза.

Я положил большой палец ему на запястье и нажал на нерв. Мистер Дейли ахнул, и его пальцы выпустили мой воротник. Второй полицейский оттащил от меня старика, но отец Рози успел тесно прижаться скулой к моей щеке и шепнуть на ухо:

— Ты виноват.

Откуда-то появилась миссис Дейли и с причитаниями обрушилась на мужа и полицейского. Мистер Дейли обмяк, и его повели прочь, сквозь бормочущую толпу.

Болотный монстр зачем-то вцепился мне в куртку. Я от души двинул ему локтем, откинулся на перила, поправил рубашку и размял шею. Дыхание быстро восстанавливалось.

— Ты не дослушал, сынок, — зловеще сообщил мне побагровевший болотный монстр. — Повторяю еще раз, я пошлю рапорт.

— Фрэнк Мэки, — сказал я. — Через «э». Скажи, пусть положат на стопку.

Полицейский возмущенно фыркнул, будто старая дева, и решил выместить злость на толпе зевак, заорав, чтобы все подались назад, и сопровождая крик размашистыми жестами. Мэнди посадила одну дочку на бедро, а вторую держала за руку — три пары круглых ошарашенных глаз. Супруги Дейли, держась друг за друга, с трудом взобрались на крыльцо номера третьего и скрылись за дверью. Нора прислонилась к стене, прижав ладонь ко рту.

Я вернулся к номеру одиннадцатому. Шай закуривал новую сигарету. Кевин был сам не свой.

— Ну, что-то нашли? — спросил он. — Нашли?

Патологоанатом и фургончик из морга ожидались с минуты на минуту.

— Да, — сказал я. — Нашли.

— Это… — Кевин замолк и продолжил не сразу. — Что нашли?

Я достал сигареты. Шай — возможно, он так выразил сочувствие — протянул свою зажигалку.

— Ты как? — спросил Кевин.

— Просто супер, — ответил я.

Мы долго молчали. Кевин взял у меня сигарету; толпа постепенно угомонилась, и зеваки принялись обмениваться историями про жестокость полиции и обсуждать, подаст ли мистер Дейли заявление. Некоторые говорили вполголоса и искоса бросали на меня подозрительные взгляды. Я невозмутимо и твердо рассматривал толпу, пока не понял, что справиться со всеми невозможно.

— Берегись, — негромко сказал Шай, обращаясь к низкому небу. — Мэки вернулся в город.

6

Патологоанатом Купер, мелкий язвительный прыщ, считающий себя Богом, приехал первым. Он тормознул свой черный «мерс», бросил суровый взгляд поверх голов присутствующих — воды расступились, пропуская его, — и прошагал в дом, натягивая перчатки и не обращая внимания на ропот за спиной. Пара мальцов в капюшонах подобрались к машине, но болотный монстр рявкнул на них, и они убрались, не меняя выражения лиц. Фейтфул-плейс непрестанно и сосредоточенно гудела, словно только и ждала сигнала к началу бунта.

Следующими появились ребята из морга. Они вылезли из замызганного белого фургона и двинулись к дому, небрежно помахивая синими носилками. Настроение толпы переменилось. Коллективный разум живо сообразил, что представление было гораздо лучше любого фальшивого реалити-шоу по телевизору: все происходило всерьез, и рано или поздно на этих носилках что-то вынесут. Ноги перестали шаркать; смутный шепот прокатился по улице легким бризом и затих. Именно в этот момент появились — как всегда, с безупречной точностью — ребята из убойного.

Среди множества различий между убойным и отделом спецопераций — наше отношение к незаметности. Мы, спецушники, относимся к этому с должным тщанием, а если хотим поржать, то обожаем смотреть, как появляются ребята из убойного. Сладкая парочка выскочила из-за угла на «БМВ» без опознавательных знаков (которых и не требовалось). Красавцы резко затормозили, поставив машину под эффектным углом, синхронно хлопнули дверцами — наверняка репетировали — и важно направились к номеру шестнадцатому под музыку из «Гавайев 5–0», грохотавшую у них в воображении.

Младший, юный блондин с мордочкой хорька, все еще отрабатывал походку и старался изо всех сил. Второй, мой ровесник, помахивал блестящим кожаным дипломатом и шествовал с самодовольным видом под стать своему шикарному костюму. Кавалерия прибыла — Снайпер Кеннеди собственной персоной.

Снайпер и я когда-то вместе учились в полицейском колледже. За время обучения он стал моим самым близким приятелем — что вовсе не означает, что мы любили друг друга. Большинство кадетов были родом из таких мест, о которых я не слышал и слышать не хотел; верхом их желаний в плане карьеры была полицейская форма без сапог и возможность встречаться с девушками — помимо своих кузин. Мы со Снайпером, коренные дублинцы, вообще не рассматривали полицейскую форму как карьерную ступень, друг друга приметили в первый же день и следующие три года конкурировали во всем: от зачетов по физподготовке до снукера.[25]

Настоящее имя Снайпера — Мик. Прозвище придумал я, и, на мой взгляд, он еще легко отделался. Он обожал побеждать, наш Мик; я и сам обожаю, но я умею быть деликатным. У Кеннеди была отвратительная привычка: оказавшись победителем хоть в чем-то, он пронзал кулаком воздух и восклицал «Гол!» — тихо, но вполне отчетливо. Я терпел примерно месяц, а потом начал издеваться: «Ты застелил постель, Мики? „Гол“? Класс, да? Снайперский удар, мяч в сетке. Вырвал победу в последнюю минуту?»

Я ладил с парнями лучше, чем он; вскоре все звали его Снайпер — и не всегда по-доброму. Он злился, но терпел. Как я говорил, могло быть хуже, и он это понимал. Я ведь подумывал назвать его «Мишель».

Мы не особенно старались поддерживать контакт, вернувшись в большой и злобный мир, но, столкнувшись случайно, шли куда-нибудь выпить: главным образом чтобы подсчитать очки — кто выигрывает. Он стал детективом на пять месяцев раньше меня, я обогнал его в переходе из «лягушатника» в отдел примерно на полтора года; он раньше женился — но он же раньше и развелся. И в целом счет был примерно равный. А белокурый мальчик меня не удивил. У большинства детективов убойного отдела — равноправные партнеры, а Снайпер, ясное дело, предпочел приспешника-холуя.

Снайпер ростом почти шесть футов, примерно на дюйм выше меня, но держится как коротышка: грудь вперед, плечи развернуты, шея прямая. Худощавый брюнет с твердым подбородком, он привлекает тех женщин, которые жаждут быть символами статуса, однако недостаточно длинные ноги не позволяют им заграбастать регбиста. И без слов было понятно, что родители Снайпера скорее останутся без еды, чем без тюлевых занавесок. Акцент у Снайпера — аккуратная подделка под средний класс, но манера носить костюм выдает беднягу с головой.

На крыльце номера шестнадцатого Кеннеди повернулся и оглядел улицу, стараясь определить накал того, с чем придется иметь дело. Меня он, разумеется, узнал, но глаза его скользнули по мне, будто он меня прежде не видел. Одна из многих радостей в отделе спецопераций — работники других отделов никогда не знают точно, на операции ты или, скажем, просто погулять с приятелями вышел, так что на всякий случай тебя оставляют в покое. Если сунуться некстати и выдать агента под прикрытием, выволочка по службе заставит мечтать о пожизненной работе официантом в дешевом пабе.

Когда Снайпер и его дружок исчезли в темном дверном проеме, я сказал:

— Ждите меня тут.

— Я похож на твою шавку? — взвился Шай.

— Совсем чуть-чуть. Я скоро.

— Брось, — сказал Кевин Шаю, не поднимая глаз. — Он работает.

— Ага, корчит из себя долбаного копа.

— Да что ты! — воскликнул Кевин, у которого окончательно лопнуло терпение; он целый день исполнял братский долг. — Отлично сказано. Зашибись. — Кевин вскочил со ступенек и, протиснувшись через толпу Хирнов, устремился к верхнему концу улицы и исчез из виду.

Шай пожал плечами. На этом я покинул его и отправился за чемоданчиком.

Кевин куда-то скрылся, к моей машине не притрагивались, а когда я вернулся на крыльцо, Шай тоже свалил — не знаю, куда он там мотается. Ма, выйдя на наше крыльцо, привстала на цыпочки и размахивала руками, крича что-то явно срочное — впрочем, она всегда так делает. Я сделал вид, что не заметил ее.

Снайпер стоял на крыльце номера шестнадцатого и без малейшего удовольствия беседовал с моим любимым болотным монстром. Я взял чемоданчик под мышку и втиснулся между ними.

— Снайпер! — Я хлопнул его по плечу. — Рад тебя видеть.

— Фрэнк! — Он схватил мою руку двумя руками, в стиле мачо. — Так-так-так. Сколько лет, сколько зим. Говорят, ты в подвал поперед меня сунулся, а?

— Виноват, — ответил я, отправив ласковую улыбку полицейскому. — Просто одним глазком глянуть. Возможно, у меня есть кое-какая местная информация.

— Вот только не дразни. Тут же висяк древнейший. Если можешь дать хоть какую-то зацепку, очень меня обяжешь.

— Это мне по душе, — сказал я, оттаскивая Снайпера от полицейского, который ловил каждое слово разинув рот. — Кажется, у меня есть для тебя наводка. По слухам, это девушка по имени Рози Дейли из номера третьего, пропавшая некоторое время назад.

Снайпер присвистнул, подняв брови.

— Очень мило. Описание есть?

— Девятнадцать лет, пять футов семь дюймов, пышная фигура — чуть больше шестидесяти килограммов, — длинные вьющиеся рыжие волосы, зеленые глаза. Из одежды на ней скорее всего была джинсовая куртка и высокие ботинки «Док Мартенс» цвета «бычья кровь»… Совпадает с тем, что вы нашли?

Рози носила эти ботинки не снимая.

— Возможно, — уклончиво ответил Снайпер.

— Слушай, не валяй дурака.

Кеннеди вздохнул, взъерошил волосы, затем снова пригладил их.

— Если верить Куперу, по результатам предварительного осмотра, труп молодой женщины пролежал в подвале от пяти до пятидесяти лет. Об остальном точнее скажет полная судебно-медицинская экспертиза. Там нашли кучу неидентифицируемого мусора, пуговицу от джинсов и горсть металлических колечек — возможно, от ботинок. Волосы могли быть и рыжие, теперь трудно сказать.

Темная спекшаяся масса, пропитанная бог знает чем.

— А причина смерти? — спросил я.

— Хрен его знает! Купер — полная сволочь, если ты ему не нравишься, а я почему-то никогда ему не нравился. Он пока подтверждает только, что — потрясающе, Холмс! — она мертва. По-моему, все говорит о том, что ее несколько раз треснули по затылку кирпичом — череп раскроен, — но откуда мне знать, я простой детектив. Купер жужжит насчет посмертных повреждений и переломов от сдавливания…

Внезапно Снайпер прекратил разглядывать улицу и взглянул прямо мне в лицо.

— А тебе какая разница? Это что — девчонка-информатор, которая из-за тебя вляпалась в дерьмо?

Меня всегда удивляло, почему Снайпера бьют так редко.

— Мои информаторы не получают по голове кирпичом, — процедил я. — Никогда. Они живут долго и счастливо и умирают от старости.

— Эй, полегче! — хмыкнул Снайпер, примирительно воздев руки. — Извини, что я жив. Если она не из твоих, тогда почему тебя волнует, что с ней случилось? И потом, хоть дареному коню в зубы не смотрят, но как ты вообще в этом замешан?

Я рассказал ему все, что он рано или поздно выяснил бы сам из других источников: юношеская любовь, полночное рандеву, брошенный герой мчится во весь опор в холодный жестокий мир, чемоданчик, цепочка блестящих умозаключений. Выслушав меня, Снайпер взглянул на меня широко раскрытыми глазами с благоговейным ужасом, похожим на жалость, что мне совсем не понравилось.

— Ни фига себе, — только и сказал он, по сути, исчерпывающе описав ситуацию.

— Расслабься, Снайпер. Двадцать два года прошло. Факел давным-давно прогорел. Я приехал только потому, что моя любимая сестрица чуть до инфаркта себя не довела, а тогда мои выходные пошли бы насмарку.

— Да уж. Врагу не пожелаешь.

— Я позвоню, когда мне понадобится жилетка, чтобы выплакаться.

Снайпер пожал плечами:

— Да я просто сказал. Не знаю, как у вас заведено, но мне бы несладко пришлось объяснять такое своему начальнику.

— Мой начальник — отличный парень. Будь паинькой, Снайпер. Я приготовил тебе рождественские подарочки.

Я передал ему чемоданчик и конверты с Дактилоскопической Диди — Снайпер всю работу проделает быстрее и без затруднений, тем более что мистер Дейли уже не представлялся первоочередной задачей. Снайпер сморщился, словно увидел вшей.

— И что ты собирался с этим делать? — поинтересовался он. — Если, конечно, мне будет дозволено узнать.

— Подсунуть кое-кому из полезных знакомых. Надо же понять, с чем мы имеем дело.

Снайпер поднял бровь, но промолчал. Он взглянул на конверты, прочитал надписи: Мэтью Дейли, Тереза Дейли, Нора Дейли.

— Думаешь — семья?

Я пожал плечами:

— Родные и близкие. С кого-то надо начинать.

Снайпер взглянул на небо, темное, словно вечером. Первые крупные капли дождя падали на землю совершенно всерьез. Толпа рассасывалась, все вспомнили о каких-то делах, и только самые стойкие зеваки — горстка подростков и платочниц — еще держались.

— Я тут кое-что закончу, побеседую с семьей девушки, а потом сходим, примем по кружечке, а? — сказал Снайпер. — Поболтаем, расскажем, что нового. Малыш пока присмотрит здесь; ему полезно попрактиковаться.

За спиной Снайпера, в доме, все задвигалось, раздался долгий скрежет, бурчание, гулкий топот ног по доскам, смутно белели неясные фигуры, колыхались тени, в подвале виднелись вспышки адского огня.

Ребята из морга несли свою добычу.

Старушки ахнули и начали креститься, стараясь не упустить ничего. Ребята с носилками прошли мимо нас со Снайпером, опустив головы под усиливающимся дождем, один уже ворчал насчет дорожных пробок. До плоского легкого мешка, лежавшего на носилках бесформенной грудой, можно было дотянуться.

Носилки исчезли в задней двери фургона.

— Я на пару минут, — сказал Снайпер. — Подожди меня.

Мы отправились в «Блэкберд» в нескольких кварталах отсюда — достаточно далеко, и посетители почти сплошь мужчины, так что новости туда еще не дошли. «Блэкберд» стал первым в моей жизни пабом, в котором меня обслужили, — мне было пятнадцать, и я отработал свой первый день, таская кирпичи на стройке. По мнению Джо, хозяина заведения, раз ты делаешь мужскую работу, то заслужил право на кружку. Сейчас за стойкой на месте Джо красовался какой-то тип в парике, прикрывающем лысину, а вместо сигаретного дыма в воздухе витал такой густой аромат пота и перегара, что хоть ножом режь. Впрочем, в пабе мало что изменилось: те же потрескавшиеся черно-белые фотографии неизвестных команд на стенах, те же засиженные мухами зеркала за барной стойкой, те же стулья из протертого до дыр кожзаменителя, горстка постоянных посетителей на персональных барных стульях и множество ребят в рабочих ботинках — половина из них поляки, а некоторые несовершеннолетние.

Род занятий у Снайпера на лбу написан, поэтому я посадил его за неприметный столик в углу и отправился к стойке. Когда я вернулся с кружками, Снайпер уже достал записную книжку и строчил что-то блестящей дизайнерской авторучкой — очевидно, ребята из убойного не снисходили до дешевых шариковых.

— Так, — сказал Снайпер, одной рукой захлопывая блокнот, а второй принимая кружку. — На родину вернулся, да? Кто бы мог подумать?

Я одарил его улыбкой — с легкой укоризной.

— А ты решил, что я вырос в особняке в Фоксроке?

Снайпер рассмеялся:

— Да ладно, ты ж всегда давал понять, что ты — самая соль земли. Впрочем, ты так зажимал подробности, что я думал, ты родом из какой-нибудь поганой высотки. Я и не предполагал ничего настолько, гм, колоритного.

— Очень удачно сказано.

— По словам Мэтью и Терезы Дейли, тебя не видели в этих местах с той ночи, когда вы с Рози упорхнули.

Я пожал плечами:

— Здесь чересчур много местного колорита.

Снайпер нарисовал на пивной пене смеющуюся рожицу.

— Ага. Приятно вернуться домой? Хоть ты и не так себе это представлял?

— Если где-то и есть приятный момент, что вообще сомнительно, то не в этом.

Снайпер поморщился, будто я пукнул в церкви.

— Тебе нужно научиться, — объяснил он, — видеть во всем позитив.

Я уставился на него.

— Я не шучу. Возьми негатив и переверни, получишь позитив. — Снайпер поднял подставку под кружку и перевернул ее, иллюстрируя идею переворачивания.

В обычной ситуации я бы легко объяснил ему, что думаю по поводу его дебильных советов, но мне от него кое-что было нужно, так что я сдерживал пар.

— Просвети меня, — попросил я.

Снайпер уничтожил смеющуюся рожицу одним длинным глотком и погрозил мне пальцем.

— Восприятие, — начал он, переведя дыхание, — это все. Если веришь, что это может пойти тебе на пользу, то так и будет. Улавливаешь?

— Честно говоря, нет, — сказал я.

Избыток адреналина заставляет Снайпера изрекать многозначительные сентенции, как джин пробивает алкоголиков на слезу. Кстати, я пожалел, что не заказал рюмочку.

— Это вопрос веры. Весь успех нашей страны строится на вере. Думаешь, недвижимость в Дублине и вправду стоит штуку за квадратный фут? Ни хрена! Но она так продается, потому что народ верит. Мы с тобой, Фрэнк, были выше других. Тогда, в восьмидесятые, вся страна сидела по уши в дерьме, не осталось ни на грош надежды, но мы верили в себя — мы с тобой. Именно поэтому сейчас мы там, где мы есть.

— Я оказался там, где есть, — заметил я, — потому что хорошо делал свою работу. Надеюсь, и ты тоже, дружище. Мне очень хочется, чтобы это дело было раскрыто.

Снайпер бросил на меня взгляд, от которого оставался один шаг до рукопашной.

— Я охренительно хорошо делаю свою работу, — ответил он. — Просто охренительно хорошо. Ты знаешь общий процент раскрываемости в отделе расследования убийств? Семьдесят восемь. А знаешь мой личный процент?

Он дал мне время отрицательно покачать головой.

— Восемьдесят шесть процентов, сынок. Восемьдесят — читай и рыдай — шесть. Тебе повезло, что я здесь.

Я неохотно изобразил восхищенную улыбку и кивнул, уступая ему победу.

— Наверное, так и есть.

— И ты чертовски прав. — Выиграв очко, Снайпер откинулся на спинку диванчика, но тут же скорчил гримасу и с раздражением поглядел на торчащую пружину.

— Возможно, — сказал я, подняв кружку и задумчиво рассматривая ее на свет. — Возможно, нам обоим сегодня повезло.

— Это как? — подозрительно осведомился Снайпер. Он знал меня давно и во всем видел подвох.

— А ты подумай. Когда приступаешь к расследованию, что самое желанное?

— Чистосердечное признание, подкрепленное показаниями свидетелей и выводами судэкспертов.

— Нет-нет-нет. Соберись, Снайпер. Ты мыслишь конкретно. Думай шире. Одним словом — в чем твоя главная ценность как детектива? Что тебе милее всего во всем мире?

— Тупость. Дай мне на пять минут тупицу…

— Информация! Любая, в любом качестве, в любом количестве — какая ни есть. Информация — это оружие, Снайпер. Информация — топливо. Без тупости мы еще можем как-то вывернуться; без информации — каюк.

— Ну? — поразмыслив, недоверчиво спросил Снайпер.

Я развел руками и улыбнулся:

— Ответ на твои молитвы, парень.

— Кайли в стрингах?

— На твои профессиональные молитвы. Любая информация, какую захочешь, какую сам в жизни не раздобудешь, поскольку тут никто не захочет с тобой говорить, все в подарочной упаковке от твоего самого любимого, специально обученного наблюдателя, то бишь от меня.

Снайпер поморщился.

— Сделай одолжение, Фрэнк, и снизойди на минуточку до моего уровня. Говори конкретно, чего ты хочешь?

Я покачал головой:

— Не во мне дело. Ситуация беспроигрышная, но, чтобы повернуть все на позитив, мы должны быть вместе.

— Ты хочешь подключиться к расследованию?

— Не важно, чего я хочу. Главное — что хорошо для нас обоих, не говоря уж о деле. Мы оба хотим распутать дело, так? Разве не это самое главное?

Снайпер умолк, а потом медленно, будто бы извиняясь, покачал головой:

— Не выйдет. Прости, приятель.

И это он, черт подери, говорит «не выйдет»? Я с вызовом улыбнулся:

— Боишься? Ты остаешься главным детективом. В отчете будет твое имя. У нас в спецоперациях не считают проценты.

— Это вам повезло, — спокойно ответил Снайпер, не заглотив наживку. Он с годами научился лучше владеть собой. — Слушай, я бы с удовольствием взял тебя в команду, Фрэнк, но мой начальник на это не пойдет.

Начальник убойного отдела и в самом деле не самый преданный мой почитатель, но вряд ли это известно Снайперу. Я поднял брови, изображая удивление.

— Твой начальник не доверяет тебе самостоятельно набирать команду?

— Нет, если я не могу обосновать свой выбор. Дай мне что-то серьезное, чтобы предъявить ему, Фрэнк. Поделись своей хваленой информацией. У Рози Дейли были враги?

Козырять тем, что я и так уже выложил достаточно, было бесполезно.

— Не знаю ни одного. В частности, и из-за этого тоже мне и в голову не приходило, что она умерла.

Снайпер глядел недоверчиво.

— Она что, дурочка была?

— Это как сказать, — ответил я, стараясь говорить приятным тоном. Пусть Снайпер сам решает, сколько в моих словах шутки. — Куда умнее тебя.

— Зануда?

— Ни фига подобного.

— Страхолюдина?

— Первая красавица на улице. Ты считаешь, у меня нет вкуса?

— Тогда у нее обязательно были враги. Зануда или уродина живут, никого не задевая, но если у девушки есть мозги, красота и характер, она обязательно кому-то где-то перейдет дорогу. — Снайпер с любопытством взглянул на меня поверх кружки. — Розовые очки тебе не идут, Фрэнк. Ты, видно, в нее действительно здорово втюрился?

Вступаем на зыбкую почву.

— Первая любовь, — пожал я плечами. — Давным-давно. Возможно, я ее идеализировал, но не представляю, у кого могли возникнуть с ней проблемы.

— Никаких бывших с претензиями? Никаких ревнивиц?

— Мы с Рози встречались несколько лет, с тех пор как нам стукнуло по шестнадцать. Кажется, до меня у нее была пара парней, но это же все игрушки: подержаться за ручки в кино, написать имена на партах в школе, а через три недели расстаться, поскольку надоело.

— Фамилии? — Снайпер взял блестящую ручку на изготовку. Похоже, бедняг ожидал неприятный визит.

— Мартин Хирн, тогда его называли Живчик, хотя сейчас он вряд ли откликнется. Жил в номере седьмом, называл себя парнем Рози, совсем недолго, когда нам было лет по пятнадцать. До этого какой-то мальчишка по имени Колм — он учился в нашей школе, а потом его родители вернулись на свои болота; а когда нам было по восемь, она поцеловала Ларри Суини со Смитс-роуд — на спор. Вряд ли кто-то из них помнит Рози.

— Ревнивые соперницы?

— Ревнивые к чему? Рози с чужими парнями не заигрывала. А если кто-то и знал, что мы собираемся удрать вместе — чего на самом деле никто не знал, — то вряд ли какая-нибудь девица пришила бы Рози, лишь бы завоевать мое горячее тело.

Снайпер хмыкнул.

— Тут я с тобой согласен. Послушай, Фрэнк, все, что ты сообщил, я узнал бы у первой попавшейся старой сплетницы. Если придется хлопотать насчет тебя перед моим начальником, мне нужно что-то серьезное. Подкинь мне пару мотивов, или страшную тайну жертвы, или… А, кстати! — Он щелкнул пальцами и ткнул в меня. — Расскажи мне все про ту ночь, когда вы должны были встретиться. Свидетельские показания. Тогда посмотрим, что можно будет сделать.

Иначе говоря, где ты находился вечером пятнадцатого, сынок. Непонятно, неужели Снайпер считал, что я по своей тупости не замечу этого.

— Справедливо, — ответил я. — В ночь с воскресенья на понедельник, с пятнадцатого на шестнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, где-то в половине двенадцатого я покинул свой дом номер восемь по Фейтфул-плейс и проследовал к верхнему концу улицы, где у меня была назначена встреча с Рози Дейли — примерно в полночь, если наши родные лягут спать и у нас будет возможность уйти незамеченными. Я оставался там до пяти или шести часов утра — точное время под присягой указать не могу. Отходил только однажды, примерно в пять минут третьего, когда я поднялся в номер шестнадцатый проверить — вдруг я перепутал место встречи и Рози ждет меня там.

— Почему номер шестнадцатый мог быть запасным местом встречи? — Снайпер строчил заметки персональной скорописью.

— Мы об этом упоминали, прежде чем решили встретиться на улице. Это было обычное место встреч; ребята постоянно там крутились. Если захотелось выпить, или покурить, или пообжиматься, или что там еще родители запрещали, а до приличных заведений еще не дорос, то ты шел в номер шестнадцатый.

Снайпер кивнул.

— Значит, ты искал Рози там. В какие комнаты заходил?

— Проверил все комнаты на первом этаже — шуметь мне не хотелось, и я не стал звать. Там никого не было, чемоданчика я не видел, вообще ничего необычного не видел и не слышал. Потом поднялся на верхний этаж и нашел записку, подписанную Рози Дейли, на полу гостиной справа. Из записки стало понятно, что она решила отправиться в Англию одна. Записку я оставил.

— Ага, я видел. Записка не адресована никому конкретно. Почему ты решил, что она для тебя?

Я представил, как Снайпер пускает слюни над запиской и аккуратно засовывает ее в пакет для улик; мне снова захотелось отметелить его, а ведь мы еще не дошли до гораздо более серьезного намека на то, что Рози могла передумать. Хотелось бы мне знать, что Дейли нарассказывали обо мне Снайперу.

— По-моему, вполне логичное предположение, — заметил я. — Она собиралась встретиться со мной. Раз она оставила записку, то по всему выходит, что именно для меня.

— Рози ничем не намекала, что может передумать?

— Ни разу, — ответил я, широко улыбнувшись. — У нас нет оснований такое предполагать, правда, Снайпер?

— Может, и нет, — сказал Снайпер. Он черканул что-то в блокноте и внимательно посмотрел на написанное. — Ты в подвал спускался?

— Нет. Туда мы вообще не ходили: темно, все шатается, крысы, мусор и вонь несусветная; соваться незачем. Мне и в голову не пришло бы, что Рози там ждать будет.

Снайпер постучал ручкой по зубам и перечитал записи. Я одним глотком засосал треть кружки и представил, стараясь не вдаваться в подробности, что Рози могла быть уже в подвале, пока я наверху изнемогал от любовного томления — в нескольких шагах от нее.

— Итак, — заговорил Снайпер, — несмотря на то что ты воспринял записку Рози как письмо «прощай навеки», ты вернулся на улицу и продолжал ждать. Почему?

Он говорил мягко и спокойно, но в его глазах я уловил охотничий раж. Засранец обожал такие штуки.

— Надежда умирает последней. — Я пожал плечами. — А женщины запросто могут передумать. Я решил дать ей возможность передумать еще раз.

Снайпер мужественно хмыкнул.

— Ох, женщины! Значит, ты дал ей три или четыре часа, а потом подвел черту. Куда отправился?

Я вкратце рассказал про берлогу вонючих рокеров и щедрую сестру, позабыв фамилии — просто, чтобы он не доставлял людям неприятностей. Снайпер все записал, а потом поинтересовался:

— А почему ты домой не вернулся?

— Инерция. И гордость. Я по-любому собирался удрать; решение Рози ничего не изменило. В Англию одному ехать не хотелось, но еще хуже было бы приползти домой, поджав хвост, как последний козлина. Я уже набрал ход и тормозить не стал.

— Мм… — промычал Снайпер. — Давай вернемся к шести часам ожидания — это мило, особенно в декабре; шесть часов ты проторчал на улице. Помнишь, кто проходил мимо, входил или выходил — что-нибудь?

— Кое-что помню, — признался я. — Примерно около полуночи я слышал шум; мне показалось, парочка занимается своими делами. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что звуки могли означать разное: или объятия, или борьбу. А потом, примерно между четвертью и половиной второго, кто-то пробирался по садам, по четной стороне улицы. Не знаю, насколько это полезно, ведь столько времени прошло, но чем богаты.

— Все может оказаться полезным, — нейтрально отозвался Снайпер, продолжая строчить. — Знаешь ведь, как бывает. И что, больше никого? Всю ночь, в таком районе? Ну правда же, это не лесная глушь.

Он начал меня доставать — возможно, вполне сознательно, — так что я расслабил плечи и не спеша занялся кружкой.

— Вечер воскресенья, все закрыто, а когда я добрался до места, почти все улеглись спать, иначе бы я пришел позже. Фейтфул-плейс не такая оживленная улица; кое-где еще не спали, разговаривали, но по улице никто не ходил, никто не входил и не выходил из домов. Я слышал людей за углом, на Нью-стрит, и пару раз кто-то проходил мимо, но я отодвигался в тень, чтобы меня не засекли. Сам я никого не узнал.

Снайпер задумчиво крутил ручку, разглядывая, как играет на ней свет.

— Чтобы никто не засек, — повторил он. — Ведь никто не знал, что вы встречаетесь, так?

— Именно так.

— Рыцарь плаща и кинжала. А конкретные причины для беспокойства были?

— Отец Рози меня невзлюбил. Он чуть с катушек не слетел, когда впервые узнал, что мы встречаемся, — поэтому с тех пор мы и скрывали наши отношения. Скажи я ему, что собираюсь увезти его доченьку в Лондон, разразилась бы священная война. Я решил, что легче будет получить прощение, чем позволение.

— Некоторые вещи не меняются, — сказал Снайпер с некоторой угрюмостью. — Почему он тебя невзлюбил?

— Потому что у него дурной вкус, — улыбнулся я. — Как можно не любить такого красавчика?

Снайпер не принял шутку.

— А серьезно?

— Лучше спроси его. Он не раскрывал мне свой мыслительный процесс.

— Спрошу. Кто-то еще знал, что вы двое затеяли?

— Я никому не говорил. Насколько мне известно, Рози тоже. — Мэнди принадлежала только мне. Снайпер может сам с ней поговорить — ну и флаг в руки; хотел бы я на это посмотреть.

Кеннеди проглядел записи, подумал и отхлебнул из кружки.

— Хорошо, — сказал он наконец, закрывая свою шикарную ручку. — Пока что этого достаточно.

— Посмотрим, что скажет твой начальник, — добавил я. Черта с два он будет говорить с начальником, но если бы я успокоился, Снайпер заволновался бы — что я еще задумал. — Все это наверняка его настроит благодушно в отношении сотрудничества.

Он посмотрел мне в глаза и замер на лишние полсекунды. В мозгу у него крутилось то, что я сообразил, едва услышав про чемоданчик: вот вам очевидный подозреваемый: местный парень, с мотивом и возможностью, без намека на алиби, парень, поджидавший Рози Дейли, парень, которого она, вероятно, собралась отфутболить в тот вечер; парень, утверждающий «Богом клянусь, начальник, она так и не появилась!».

Ни один из нас не собирался первым это выкладывать.

— Сделаю что смогу, — пообещал Снайпер, убирая записную книжку в карман пиджака. На меня он не глядел. — Спасибо, Фрэнк. Наверное, нам с тобой нужно будет еще поговорить по этому поводу.

— Сколько угодно, — ответил я. — Ты знаешь, где меня искать.

Он прикончил кружку одним долгим глотком.

— И помни, что я говорил: думай позитивно. Переворачивай.

— Слушай, твои приятели только что уволокли останки моей девушки. Я все это время думал, что она живет себе припеваючи в Англии. Прости, если я затрудняюсь найти в этом позитив.

Снайпер вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Это справедливо. Хочешь, я обрисую положение?

— Ничего более я не желаю так страстно.

— У тебя отличная репутация на работе, Фрэнк, просто отличная, за исключением одной мелочи: поговаривают, что ты чересчур любишь работать в одиночку. Если можно так выразиться — уважаешь свод правил чуть меньше, чем следовало бы. Этот чемоданчик — прекрасный пример. Видишь ли, большие шишки любят командных игроков куда больше, чем асов-одиночек. Одиночка-Мэверик хорош, только если это Мэл Гибсон. Если правильно поведешь себя в таком расследовании, где тебе, конечно же, непросто, если докажешь всем, что ради общего дела готов посидеть на скамейке запасных, твои акции подскочат. Думай на перспективу. Улавливаешь?

Мне пришлось подарить ему широкую улыбку — чтобы не врезать.

— Это огромная порция винегрета из штампов, Снайпер. Дай мне время переварить.

Он впился в меня взглядом, но на моем лице ничего не отразилось.

— Как знаешь. Надеюсь, разберешься. — Он пожал плечами, встал и поправил лацканы пиджака. — Буду на связи.

В его словах прозвучало предупреждение. Снайпер взял свой пижонский портфель и зашагал прочь.

Какое-то время мне не хотелось даже шевелиться. Я уже понял, что конец выходных пропал. Первая причина — Снайпер. Он со своими убойными приятелями следующие пару дней будет носиться по Фейтфул-плейс, как свора терьеров с шилом в заднице, разнюхивая по закоулкам, тыкаясь носом в деликатные места и сводя всех с ума. Следовало четко обозначить для всей улицы, что я не имею с ними ничего общего.

Вторая причина — тоже Снайпер, но под другим углом. Кажется, он самую малость насторожился в отношении моей причастности, так что не доставать его ближайшие сутки — почти залог того, что он ко мне не полезет. Когда смотришь на человека, которого знал в молодости, видишь все того же, которого встретил первый раз; Снайпер продолжал видеть перед собой неугомонного паренька, который делал все сразу или не делал вовсе. Снайперу было невдомек, что пока он учился владеть собой, я прилежно учился терпению. Если нравится охота в стиле восторженного песика, который бросается по следу, лишь только его спустят с поводка, то работать лучше в убойном. Если предпочитаешь спецоперации — как всегда предпочитал я, — учись охотиться в стиле львов и тигров: устрой засаду, прижмись к земле и подползай миллиметр за миллиметром.

Третья причина, судя по всему, сейчас кипятится в Долки, в ярости на меня. Очень скоро мне предстоит иметь дело с ней и — Господи, дай нам всем силы — с Оливией, но у любого есть пределы. Я не люблю напиваться, но после такого дня считал себя вполне вправе проверить, сколько могу принять, пока не рухну.

Я поймал взгляд бармена.

— Еще одну.

Паб уже опустел, возможно, из-за Снайпера. Бармен неторопливо протирал стаканы и разглядывал меня через стойку Через некоторое время он кивнул в сторону двери:

— Приятель ваш?

Я пожал плечами:

— Я бы назвал иначе.

— Раньше не видел вас тут.

— Вероятно.

— Вы никаким боком к Мэки с Фейтфул-плейс?

Острый взгляд.

— Долгая история, — ответил я.

— А-а, — кивнул бармен, словно понял все, что следовало обо мне знать, изящно подставляя кружку под краник. — У каждого своя история.

Последний раз мы с Рози Дейли встретились в пятницу, за девять дней до дня Икс. Холодным свежим вечером в городе горели рождественские огни, покупатели носились по улице, а уличные торговцы продавали оберточную бумагу по пять листов на фунт. Я вообще-то не отношусь к горячим поклонникам Рождества — ежегодный эффектный пик мамашиного безумия приходился на рождественский обед, как и пик папашиного пьянства; заканчивалось всегда одинаково: что-то ломали, а кого-то доводили до слез, — но в тот год все казалось нереальным и хрупким, предвещающим то ли волшебство, то ли несчастье: школьницы с блестящими волосами одухотворенно пели «Радость миру», собирая пожертвования, и выглядели чистенькими и невыразительными; дети, рассматривающие сказочных героев в витрине кондитерской «Свитцер», казались заторможенными от рождественских красок и ритмов. Пробираясь сквозь толпу, я держал руку в кармане армейской парки; меньше всего мне улыбалось быть ограбленным именно в этот день.

Мы с Рози всегда встречались в студенческом пабе «О'Нил» на Пирс-стрит, приюте интеллигентных хлюпиков, где не было шансов наткнуться на знакомых. Мистер и миссис Дейли думали, что Рози гуляет с подругами; моей семье было глубоко плевать, где я. «О'Нил» — большое заведение, наполняется быстро, и там вздымаются волны тепла, дыма и смеха, но я сразу заметил вспышку медных волос: облокотившись на стойку, Рози говорила что-то, а бармен улыбался в ответ. Пока она платила за пиво, я нашел в укромном закутке столик для нас.

— Вот ублюдок! — Рози, поставив кружки на стол, кивнула на хихикающих студентов, сгрудившихся у бара. — Все на грудь мне пялился…

— Который? — Я встал со стула, но Рози взглядом остановила меня и подвинула ближе кружку.

— Ну-ка, сиди тут и пей. Я сама с ним разберусь. — Рози скользнула по скамье ко мне — так близко, что мы соприкоснулись бедрами. — Вон тот парень, гляди.

Здоровяк без шеи, в футболке регбийной команды, развернулся от стойки, с трудом удерживая по две кружки в каждой руке. Рози махнула ему рукой, привлекая внимание; потом она похлопала ресницами, нагнулась и покрутила кончиком языка в пене своей кружки. Регбист вылупил глаза, раззявил рот, ноги заплелись в ножках табурета, и половина пива из кружки оказалась на спине какого-то студента.

Рози показала регбисту средний палец и, забыв о нем, повернулась ко мне.

— Принес?

Моя куртка лежала на виду, на подлокотнике сиденья. Я сунул руку в карман и нащупал конверт.

— Вот, это наше. — Я вытянул на свет божий два билета и положил их на видавшую виды столешницу. «Дан-Лири — Холихед, отправление 06.30, воскресенье, 16 декабря. Просьба прибыть не менее чем за 30 минут до отправления».

Стоило мне взглянуть на билеты, внутри все перевернулось. Рози то ли шумно выдохнула, то ли хмыкнула.

— Утренний паром лучше всего, — объяснил я. — Можно было бы взять ночной, но тогда сложнее забрать вещи. При первой возможности в ночь на воскресенье отправимся в порт и подождем там.

— Боже мой! — У Рози перехватило дыхание. — Господи! Мы… — Она загородила билеты руками, словно защищая от посетителей за соседними столиками. — Ты меня понимаешь?

Я накрыл ее ладони своими.

— Успокойся. Тут никого нет из знакомых, ты же знаешь.

— Все равно это Дублин. Я не успокоюсь, пока паром не отчалит из Дан-Лири. Убери их, ладно?

— Может, ты их заберешь? Ма в моих вещах роется.

— Ясное дело. — Рози улыбнулась. — Па в моих тоже роется, но в ящик с трусиками не лазит. Давай-ка сюда. — Она взяла билеты, словно их изготовили из тончайших кружев, вложила бережно в конверт и сунула в нагрудный карман джинсовой куртки. Пальцы задержались на мгновение на груди.

— Ух. Девять дней, а потом…

— А потом! — Я поднял кружку. — За тебя, за меня и за нашу новую жизнь!

Мы чокнулись, выпили, и я поцеловал Рози. Пиво было супер, ноги в теплом пабе отогрелись после прогулки по городу, по стенам развешаны рождественские гирлянды, студенты за соседним столом громко и нетрезво хохотали. Стать счастливейшим посетителем паба мне мешало какое-то тревожное ощущение: будто сладкий восхитительный сон, который в мгновение ока оборачивается кошмаром. Я отпустил Рози — боялся, что зацелую ее до смерти.

— Встречаться будем поздно, — сказала Рози, закинув ногу мне на колено. — В полночь или позже. Па не ложится раньше одиннадцати, надо еще подождать, пока заснет покрепче.

— Мои отрубаются в воскресенье в пол-одиннадцатого. Иногда Шай не спит позже, но если я на него не наткнусь, то и пусть. А если и наткнусь, он нас не остановит, наоборот, радостно помашет мне вслед.

Рози удивленно подняла бровь и отхлебнула пива.

— Приду к полуночи, — продолжил я. — Если что — подожду, ничего страшного.

— Я тоже к полуночи подтянусь, — согласно кивнула Рози. — Жаль, последний автобус уже уйдет. До Дан-Лири пешком?

— С вещами-то? Пока доберемся до парохода, ноги отвалятся. Возьмем такси.

Рози выпучила глаза — и почти без притворства.

— Хо-хо!

Я улыбнулся и намотал на палец ее локон.

— Мне на этой неделе светит еще пара подработок; наличные будут, не волнуйся. Для моей девочки — все самое лучшее. Я бы заказал лимузин, но придется повременить. Может, на твой день рождения, а?

Рози улыбнулась в ответ, но думала о чем-то своем; шутить ей не хотелось.

— Встретимся в номере шестнадцатом?

Я покачал головой.

— Последнее время там постоянно околачиваются Шонесси. Неохота с ними сталкиваться. — Братья Шонесси были ребята безобидные, но шумные, тупые и постоянно под кайфом; если мы на них нарвемся, то все равно не объясним, с какой стати им следует заткнуться и забыть о нашем существовании.

— В верхнем конце улицы?

— Нас увидят.

— После полуночи в воскресенье? Кто выйдет из дома, кроме нас и придурков Шонесси?

— Достаточно одного человека. И потом, а вдруг дождь?

Рози нервничала, хотя обычно ее ничем не прошибешь.

— Что сейчас-то думать? — сказал я. — Посмотрим, какая будет погода на следующей неделе, тогда и решим.

— До отъезда нам не стоит встречаться, — вздохнула Рози. — Не хочу, чтобы па что-то заподозрил.

— Если он еще не заподозрил…

— Знаю, знаю. Я просто… Господи, Фрэнсис, эти билеты… — Она снова положила руку на карман. — Это все взаправду. Нельзя расслабляться ни на секунду — вдруг что-то не так?

— Например?

— Не знаю. Кто-нибудь нас остановит…

— Да кому это надо?

Рози укусила ноготь и на секунду отвела глаза.

— Ага, все будет замечательно.

— В чем дело? — спросил я.

— Ни в чем. Встретимся, как ты сказал, в верхнем конце улицы, если дождя не будет. Если будет — в номере шестнадцатом; в плохую погоду туда никто не сунется. Ладно?

— Ладно, — ответил я. — Рози, посмотри на меня. Ты чувствуешь себя виноватой?

Рози усмехнулась уголком рта.

— Да еще чего! Ведь мы же не шутки ради; если б папа не тупил так отчаянно из-за ерунды, нам бы такое и в голову не пришло. А что? Ты сам как?

— Да я-то что! Обо мне заскучают только Кевин и Джеки; пришлю им по игрушке с первой зарплаты, они и порадуются. А ты будешь скучать по семье? Или по девчонкам?

Рози задумалась.

— По девчонкам — да, наверное. И по семье — наверное, чуть-чуть. Но все равно… Да я всю жизнь знала, что уеду скоро. Еще когда в школе учились, мы с Имельдой говорили — не поехать ли самим в Лондон, а тут вдруг… — Рози подарила мне быструю мимолетную улыбку. — Мы с тобой придумали план получше. Что бы там ни случилось, я бы точно рано или поздно уехала. А ты нет?

Рози хватило ума не спрашивать, буду ли я скучать по семье.

— Я тоже, — ответил я, хотя и сам не знал, правда это или нет; но именно это мы оба хотели услышать. — Я бы убрался отсюда в любом случае, хотя наш случай мне нравится больше.

Снова быстрая улыбка, такая же мимолетная.

— И мне.

— Так в чем же дело? — снова спросил я. — Ты с самого начала как на углях.

Это задело Рози.

— Кто бы говорил! Можно подумать, ты — главный весельчак вечера. Все равно что гулять с Оскаром Ворчуном.

— Я на взводе, потому что ты на взводе. Я думал, ты про все забудешь, как билеты увидишь, а ты…

— Не ври. Ты с самого начала такой пришел, придурку этому башку снести хотел…

— Ты что, сомневаешься? В этом все дело?

— Если хочешь со мной порвать, Фрэнсис Мэки, будь мужчиной и не перекладывай на меня грязную работу.

Несколько мгновений мы таращились друг на друга, балансируя на краю жуткого скандала. Потом Рози перевела дыхание, откинулась на спинку сиденья и запустила пальцы в шевелюру.

— Я скажу тебе, Фрэнсис, в чем дело, — произнесла она. — Мы оба нервничаем, потому что слишком губы раскатали.

— За себя говори, — буркнул я.

— Я и говорю. Вот мы собрались в Лондон, работать в музыкальном бизнесе — не меньше. Больше никаких фабрик, это не для нас, будем работать на рок-группы. Что бы тебе мамочка сказала, если б узнала?

— Она бы поинтересовалась, кем это, на хрен, я себя возомнил. Потом дала бы оплеуху, назвала бы простофилей и велела заткнуться. Шуму было бы!

— Вот поэтому, — сказала Рози, подняв кружку, — поэтому мы и на взводе, Фрэнсис. Любой из наших знакомых сказал бы, мол, задаетесь, носы задираете. Если мы поведемся на это, все закончится криком и скандалом. Нужно что-то с собой делать, и немедленно. Так?

Я до сих пор горжусь тем, как мы с Рози любили друг друга. Учиться нам было не у кого — наших родителей не назовешь блестящими образцами успешных отношений, — и мы учились друг у друга. Если любимая захочет, можно научиться сдерживать свой взрывной характер, справляться с неясными страхами, вести себя по-взрослому; а не как подросток-недоумок — и станет по плечу то, о чем ты и не подозревал.

— Иди ко мне. — Я скользнул ладонями по рукам Рози, накрыл ее щеки; она ткнулась лбом в мой лоб — и весь остальной мир пропал за яркой тяжелой путаницей ее волос. — Ты во всем права. Прости, что я туплю.

— Может быть, мы все и испортим, но попробовать все равно надо.

— Ты — мудрая женщина, — заявил я.

На зеленых радужках Рози блестели золотые прожилки, у глаз собрались крохотные смешливые морщинки.

— Для моего парня — все самое лучшее, — сказала Рози.

И тут я поцеловал ее по-настоящему. Билеты, зажатые между нашими бешено стучащими сердцами, похрустывали, готовые в любой миг взорваться фонтаном золотых брызг до потолка. Наступил вечер, исчез запах страха, внутри меня начала набирать силу стремнина, вызывая дрожь в костях. С этого мгновения я стал повиноваться этой силе, надеясь, что она приведет нас куда надо, по безопасной переправе через коварные течения и страшные омуты.

Чуть позже мы выпустили друг друга из объятий.

— Не ты один занимался делами, — сказала Рози. — Я ходила в книжный, просмотрела все объявления в английских газетах.

— Работа есть?

— Кое-что. В основном то, что нам не по силам: водители подъемников и учителя на замену, но есть места для официанток и в баре — можно сказать, что у нас есть опыт, кто проверит. Никто не ищет осветителей или технический персонал, но это и так понятно; на месте разберемся. И сколько угодно квартир, Фрэнсис. Сотни.

— А мы сможем себе позволить квартиру?

— Да, сможем. Пусть даже мы не сразу найдем работу; то, что мы накопили, будет первым взносом за квартиру, а на дерьмовое жилье пособия хватит. Наверняка будет правда дерьмовое — одна комнатка, общая ванная, — но по крайней мере не будем тратить деньги на общежитие.

— Да пусть общий туалет, кухня и все, что угодно, плевать, — сказал я. — Лишь бы убраться из общежития как можно быстрее. Тупо спать, блин, в разных спальнях, когда…

Рози улыбнулась в ответ, а от блеска ее глаз у меня чуть не остановилось сердце.

— Когда можно спать в одной, — договорила она.

— Да, — кивнул я, — в нашей.

Больше мне не нужно было ничего: только кровать, где мы с Рози будем спать всю ночь и просыпаться в объятиях друг друга. Только за это я бы отдал все на свете. Прочее, что еще есть в мире, просто гарнир. Когда я слышу, чего ждут сегодняшние молодые от любви, у меня башку сносит. Парни из отдела с поразительной точностью расписывают, какие у женщины должны быть формы, где и как должно быть выбрито, что будет сделано на каком свидании, что она должна и чего никогда не должна делать, говорить и хотеть. Женщины в кафе обсуждают список профессий, достойных мужчины, разрешенные и одобренные машины, костюмы, цветы, рестораны и драгоценности… Я слышу все это, и хочется завопить: «Люди, вы совсем выжили из ума?!» Я ни разу не дарил Рози цветов — как бы она их объяснила дома? Мне и в голову не приходило оценивать, выглядят ли ее лодыжки как положено. Я хотел ее, всю целиком — и верил, что она хочет меня. До самого рождения Холли в моей жизни не было ничего проще.

— Некоторые не захотят сдавать квартиру ирландцам, — заметила Рози.

— Да пошли они! — хмыкнул я. Течение росло, набирало силу; я знал, что первая попавшаяся квартира будет идеальной, что этот волшебный магнит приведет нас прямо к нашему дому.

— Скажем, что мы из Монголии. Изобразишь монгольский акцент?

Рози улыбнулась:

— А зачем? Будем говорить по-ирландски, а скажем, что это монгольский. Думаешь, они отличат?

Я церемонно поклонился и произнес:

— Пог мо хон! — Этим «поцелуй меня в зад» я исчерпал почти весь свой ирландский лексикон. — Старинное монгольское приветствие.

— И все-таки серьезно, — сказала Рози. — Я все это говорю только потому, что знаю, чего стоит твое терпение. Если мы не снимем квартиру в первый же день, это ведь не страшно? У нас уйма времени.

— Я знаю, — ответил я. — Некоторые хозяева решат, что мы алкаши или террористы, а некоторые… — Я пробежал большими пальцами по сильным рукам Рози: мозоли от шитья, дешевые серебряные колечки с кельтскими кругами и кошачьими головками. — А некоторые нас не захотят, потому что мы будем жить в грехе.

Рози пожала плечами.

— И их тоже в задницу.

— Если хочешь, — предложил я, — можно притвориться. Купим кольца, под золотые, будем зваться мистер и миссис. До тех пор, пока…

Рози решительно замотала головой:

— Нет. Ни за что.

— Это только на время, пока не накопим денег на настоящую свадьбу. Тогда сразу будет намного легче.

— Не важно. Этим не играют. Ты или замужем или нет; и дело не в том, что думают другие.

— Рози, — сказал я, крепко взяв ее за руки. — Ты ведь знаешь, я хочу жениться на тебе. Я хочу этого больше всего.

Рози чуть улыбнулась.

— Ну еще бы. Когда мы начали встречаться, я была хорошей девочкой, слушалась монашек, а вот теперь готова стать твоей любовницей…

— Я же серьезно. Послушай, если бы твои узнали, решили бы, что ты рехнулась. Все же говорят, что Мэки — шайка подонков. Мол, я хочу добиться только одного, а потом брошу тебя с ребенком на руках, слив всю твою жизнь в отхожее место.

— Не получится. В Англии санузлы.

— Я хочу, чтобы ты знала: ты ни о чем не пожалеешь, я сделаю для этого все. Клянусь Богом.

— Я знаю, Фрэнсис, — ласково сказала Рози.

— Я не такой, как мой па.

— Если бы я думала иначе, меня бы тут не было. Слушай, принеси мне пакетик чипсов. Есть хочу.

Мы сидели в «О'Ниле» весь вечер, пока студенты не начали расходиться и бармен не принялся елозить пылесосом у наших ног. Мы старались растянуть каждую кружку, говорили о безопасных милых обыденных пустяках, смешили друг друга. Перед тем как идти домой — шли по отдельности, чтобы никто не застукал, но я с безопасного расстояния приглядывал за Рози, — мы долго-долго целовались на прощание у задней стены Тринити. Потом мы стояли, обнявшись, тесно прижавшись друг к дружке. Морозный воздух звенел где-то высоко над нашими головами чистым хрустальным звоном; хриплое дыхание Рози грело мне горло, ее волосы пахли лимонными леденцами, ее сердце отчаянно колотилось о мои ребра. Наконец я отстранился и долго смотрел Рози вслед — последний раз.

Конечно, я искал ее. Впервые оказавшись без посторонних глаз у полицейского компьютера, я ввел ее имя и дату рождения: ее никогда не арестовывали в Ирландской республике. Нет, я не ждал, конечно, что Рози превратится в Мамашу Бейкер, но остаток дня провел на подъеме, сделав первый шажок по ее следам. Постепенно налаживая контакты, я расширял и поиски: Рози не арестовывали в Северной Ирландии, не арестовывали в Англии, Шотландии, Уэльсе и США, она нигде не подавала на пособие, не получала паспорт, не умирала, не выходила замуж. Я повторял поиски каждую пару лет, с помощью ребят, которые были мне обязаны. Вопросов они не задавали.

После рождения Холли я стал мягче и просто надеялся, что Рози попадет где-нибудь под мой радар, что она живет обычной, простой жизнью, не попадая в сферу интересов системы, вспоминает меня иногда, испытывая легкий укол, дескать, а могло сложиться… Иногда я представлял, как Рози находит меня: телефонный звонок среди ночи, стук в дверь офиса, мы сидим бок о бок на скамеечке в парке, наблюдая в сладко-горьком молчании, как Холли качается на детской площадке рядом с двумя рыжеволосыми мальчишками. Я представлял долгий вечер в дымном пабе — наши головы постепенно склоняются друг к другу под разговоры и смех, наши пальцы придвигаются все ближе по щербатому дереву стола. Я представлял до мельчайших деталей, как она теперь выглядит: морщинки от улыбок, которых я не видел, дряблый живот от не моих детей; вся ее жизнь, которую я пропустил, написана на ее теле шрифтом Брайля для моих рук. Я представлял, как она дает мне ответы, которые не приходили мне в голову и которые сразу все объясняют, ставят все кусочки головоломки на свои места. Я надеялся на второй шанс — хотите верьте, хотите нет.

Иногда ночью, после стольких лет, я все еще хотел того же, чего хотел в двадцать: увидеть ее имя в отчетах отдела жертв домашнего насилия, в списке проституток, направленных сдавать анализ на СПИД, в списке трупов с передозом в морге в криминальном районе Лондона. Я годами читал описания сотен «неизвестных».

Все мои вехи сметены ослепляющим, оглушающим взрывом: мои вторые шансы, моя месть, моя милая противосемейная линия Мажино. Рози Дейли, пнувшая мой несчастный зад, была моим ориентиром, огромным и прочным, как скала. Теперь скала замерцала, словно мираж, весь пейзаж завертелся вокруг, выворачиваясь наизнанку; все вокруг стало совершенно незнакомым.

Я заказал еще кружку с двойным «Джеймисоном» — я не видел другого способа дотянуть до утра, стереть из мозга кошмарный образ, сотканный из скользких коричневых костей, сваленных в темную яму, и стука комьев земли, похожего на торопливый топот маленьких ножек.

7

Меня оставили в покое на пару часов — такой деликатности я от своих родственников не ожидал. Первым объявился Кевин: сунул голову в дверь, как мальчик, играющий в прятки, исподтишка отправил эсэмэску одной из своих подружек, пока бармен подавал кружку, и топтался вокруг моего стола. Я спас его от отчаяния и махнул рукой, дескать, садись. Мы молчали. Через три минуты к нам присоединились мои сестрички, стряхивая капли дождя с курток, хихикая и бросая любопытные взгляды по сторонам.

— Господи, — сказала Джеки, считая, что говорит шепотом, и размотала шарф. — Я помню, как мы до смерти хотели сюда попасть, только из-за того, что девочек не пускали. Похоже, правильно не пускали?

Кармела критически оглядела сиденье и обмахнула его салфеткой.

— Слава Богу, ма не пришла. Ее бы от этого места перекорежило.

— Ма собиралась прийти? — Кевин встревоженно огляделся.

— Она беспокоится за Фрэнсиса.

— Скорее мечтает проконопатить ему мозги. Она ведь не явится за вами, а?

— Она может, — хмыкнула Джеки. — Ты же знаешь, секретный агент Ма…

— Нет, я сказала ей, что ты домой уехал. — Кармела коснулась губ кончиками пальцев с видом то ли виноватым, то ли озорным. — Прости меня Господи.

— Ты гений! — Кевин с искренним облегчением откинулся на спинку сиденья.

— Согласна. Она бы только нам плешь проела! — Джеки вытянула шею, пытаясь поймать взгляд бармена. — Меня сегодня обслужат?

— Сам схожу. Вам что взять? — с готовностью предложил Кевин.

— Джин с тоником.

Кармела придвинула стул к столу.

— Как думаешь, у них грушевый сидр есть?

— Господи, Кармела!

— Я не пью крепкое, ты же знаешь.

— Я не пойду заказывать позорный «Бэбишам». Меня мигом вышвырнут.

— Все будет нормально, — успокоил я. — Тут у них тысяча девятьсот восьмидесятый; за стойкой небось целый ящик грушевого сидра.

— И бейсбольная бита для парня, который его спросит.

— Вот я и спрошу.

— О, Шай явился! Наконец-то! — Джеки приподнялась с места и помахала рукой. — Пусть он сходит — все равно пока не сел.

— А кто его звал? — поинтересовался Кевин.

— Я, а что? — взвилась Кармела. — Вы оба могли бы в вашем возрасте вести себя прилично друг с другом, хотя бы сегодня. Мы тут из-за Фрэнсиса, а не из-за вас.

— Выпьем за это, — сказал я, чувствуя, как приятное опьянение переходит в стадию, когда все вокруг становится ярким и мягким, когда ничто на свете — даже физиономия Шая — не действует мне на нервы. Обычно при первых признаках теплого тумана я немедленно перехожу на кофе. В этот вечер я приготовился оттянуться по полной.

Шай добрел до нашего уголка, смахнул рукой капли с волос.

— Надо же, ты соблаговолил сюда заглянуть! — язвительно заметил он. — И своего приятеля-копа сюда приводил…

— Его тут приняли как родного.

— Эх, жаль, я не видел. Что пьешь?

— Ты платишь?

— А что?

— Вот и славно, — сказал я. — Мне и Кевину «Гиннесс», для Джеки — джин с тоником, а Кармеле — «Бэбишам».

— Интересно, как ты его закажешь, — подначила Джеки.

— Я? Запросто. Смотрите и учитесь. — Шай подошел к бару, легко привлек внимание бармена — явно был постоянным посетителем — и торжествующе помахал нам бутылкой сидра.

— Чертов задавака! — скривилась Джеки.

Шай вернулся, неся все напитки разом — такая ловкость требует долгой практики.

— Ну скажи нам, Фрэнсис, — начал он, выставив ношу на стол. — Весь этот шурум-бурум из-за твоей чувихи? — Все замерли, а Шай продолжил как ни в чем не бывало: — Да бросьте, вы чего? Вы сейчас лопнете, небось охота спросить то же самое. Ну как, Фрэнсис?

— Оставь Фрэнсиса в покое, — заявила Кармела тоном строгой мамаши. — Кевину сказала и тебе повторю — ведите себя прилично.

Шай засмеялся и подтянул себе стул. Впрочем, еще до того, как мой мозг затуманился, я точно решил, что следует рассказать обитателям Фейтфул-плейс или кому-либо из моей семьи — по большому счету это одно и то же.

— Ничего страшного, Мелли. Точных результатов пока нет, но, похоже, обнаружили останки Рози.

Джеки коротко вздохнула, и наступила тишина.

Шай протяжно свистнул.

— Упокой ее душу, Господи, — тихо сказала Кармела. Они с Джеки перекрестились.

— Твой полицейский так и сказал Дейли, — заговорила Джеки. — Тот, про которого вы говорили. Но конечно, никто не знал, можно ли ему верить… Копы, сам понимаешь. Мало ли что скажут — ну, типа, не ты, остальные. Вдруг он просто хотел, чтобы мы думали, что это она.

— А как они узнали? — спросил смертельно бледный Кевин.

— Еще не узнали, — ответил я. — Проверяют.

— ДНК и прочее?

— Понятия не имею, Кев. Это не моя область.

— Твоя область… — вмешался Шай, крутя в руке стакан. — А я-то все гадаю: что же именно ты делаешь?

— То да сё, — ответил я. По понятным причинам мы в спецоперациях обычно болтаем гражданским о работе в сфере прав на интеллектуальную собственность или о такой же скучной фигне — чтобы беседу пресечь на корню. Джеки считает, что я занимаюсь реализацией стратегических решений кадровой политики.

— А они смогут сказать… ну, в общем, что с ней случилось? — спросил Кевин.

Я пожал плечами и сделал большой глоток из кружки.

— Что, Кеннеди об этом с Дейли не говорил?

— Ни словечка. Они умоляли рассказать, что случилось с Рози, просто умоляли, а он ни в какую. Ушел — и оставил их гадать.

Джеки сидела, выпрямившись от возмущения; даже ее прическа словно стала выше.

— Представляешь, их родная дочь, а он заявляет, что, мол, их не касается, убили ее или нет. И пускай он твой приятель, Фрэнсис, но это просто отвратительно.

Даже я не ожидал, что Снайпер произведет такое сильное первое впечатление.

— Кеннеди мне не приятель, — пояснил я. — Так, мелкая сошка, мы иногда по работе сталкиваемся.

— Ну тебе-то он расскажет, что с Рози случилось? — поинтересовался Шай.

Я оглядел зал. Градус разговоров чуточку изменился — они стали чуть быстрее и сосредоточеннее: новости наконец добрались и сюда. На нас никто не смотрел, отчасти из уважения к Шаю, отчасти потому, что в этом пабе почти каждый понимал, как важно уединение. Я облокотился на стол и сказал, понизив голос:

— Мне, конечно, не поздоровится, но Дейли имеют право знать все, что известно нам. Только Кеннеди меня не выдавайте.

Шай изобразил скептическую ухмылку мощностью в киловатт, но остальные серьезно закивали, раздуваясь от гордости: наш-то, Фрэнсис-то, столько лет прошло, а он — прежде всего парень из Либертис и только потом — коп, а мы все такие сплоченные. «Фрэнсис на нашей стороне» — вот какую весть девчонки разнесут по соседям в качестве приправы к моим крупицам вкусной информации.

— Очень похоже, что ее убили, — объявил я.

Кармела ахнула и снова перекрестилась.

— Господи, спаси и сохрани! — прошептала Джеки.

— Как? — спросил побледневший Кевин.

— Это пока неизвестно.

— Но ведь узнают же?

— Вероятно. После стольких лет сложно сказать, но в лаборатории классные спецы работают.

— Как эксперты в «Месте преступления»? — У Кармелы загорелись глаза.

— Ага, в точности как там, — подтвердил я, донельзя обрадовав сестер. Впрочем, услышь мой ответ ребята из техотдела, их удар бы хватил — они лютой ненавистью ненавидят «Место преступления».

— Только они не волшебники, — сухо сообщил Шай своей кружке.

— А вот это ты зря, — заметил я. — Наши ребята могут рассказать обо всем, что попадается им на глаза — засохшие капли крови, мельчайшие количества ДНК, сотни разных видов ран, да что угодно! Пока они выясняют, что сделано, Кеннеди со своей группой разберется, кто это сотворил. Переговорят с каждым, кто тут жил, выяснят, с кем Рози дружила, с кем ссорилась; кто ее любил, кто нет — и почему; что она делала — секунда за секундой — в последние дни жизни; заметил ли кто что-нибудь необычное в ночь исчезновения; заметил ли кто странное поведение соседей тогда или чуть позже… Копы будут чертовски тщательны, и у них уйма времени — столько, сколько понадобится. Что угодно, любая мелочь может оказаться важной.

— Матерь Божья, — перевела дыхание Кармела. — Ну точно как в телевизоре, правда? С ума сойти.

И в пабах, и в гостиных, и в кухнях — обитатели Фейтфул-плейс уже припоминали, просеивали старые воспоминания, сравнивали и проверяли, выдвигали миллион теорий. В моем районе сплетни — это вид спорта, поднятый на олимпийский уровень. Я никогда не возражал против сплетен и уважаю их всей душой. Информация — это оружие, и среди множества холостых зарядов непременно найдется уйма боевых. Все сплетники примутся извлекать на свет божий подробности залпами, и все эти сплетни так или иначе вернутся ко мне — а Снайпер, раз так обидел Дейли, пусть теперь помучается, пытаясь вытащить сведения хоть из кого-нибудь в радиусе полумили. А если у кого-то найдется причина для беспокойства, то пусть себе беспокоится на всю катушку.

— Если я услышу хоть что-нибудь, что должны знать Дейли, мимо них это не пройдет, — пообещал я.

Джеки протянула руку и тронула меня за запястье.

— Фрэнсис, знаешь, я все надеялась, что там кто-то другой — ну, какая-нибудь ошибка, что угодно…

— Бедняжка, — тихо сказала Кармела. — Сколько ей было? Восемнадцать?

— Девятнадцать с хвостиком, — ответил я.

— Господи… Чуть старше моего Даррена. И столько лет оставалась в этом жутком доме! Родители с ума сходили, разыскивали ее, а в это время…

— Вот уж спасибо вашему П. Дж. Лавери, — со вздохом заметила Джеки.

— Будем надеяться, — сказал Кевин и допил кружку. — Кому еще по одной?

— Можно, — кивнула Джеки. — А что значит — будем надеяться?

Кевин пожал плечами.

— Я просто говорю — будем надеяться, что все кончится хорошо.

— Бог мой, Кевин, как может кончиться хорошо? Бедняжка умерла! Ох, Фрэнсис…

— Лучше надеяться, — вмешался Шай, — что копы не нароют ничего такого, а то как бы нам всем не пришлось жалеть. Лучше бы парни Лавери выкинули чемоданчик в мусор и не будили спящих собак.

— А что они могут нарыть? — спросила Джеки. — Кев?

Кевин отодвинулся от стола и заговорил с необычайно строгим видом:

— Я сыт этими разговорами по горло, и Фрэнк, наверное, тоже. Я сейчас еще выпивки закажу, а если вы не смените пластинку, уйду домой.

— Нет, вы гляньте, — сказал Шай, улыбнувшись уголком губ. — Мышонок зарычал. Классно, Кев, ты прав на все сто. Лучше поговорим про «Оставшихся в живых». Давай нам по кружечке.

Мы взяли еще по одной, потом еще. Дождь с новой силой застучал в окна, но бармен запустил отопление на полную катушку, и о погоде напоминал только холодный сквозняк — когда открывали дверь. Кармела набралась смелости пойти к бару и заказать полдюжины горячих бутербродов, а я только сейчас понял, что последнее, что я ел, — полтарелки маминой поджарки, и сейчас меня обуревает зверский голод, когда готов пронзить кого-нибудь копьем и съесть тепленьким. Шай и я принялись обмениваться шуточками, от которых у Джеки джин-тоник брызнул через нос, а Кармела взвизгивала и шлепала нас по запястьям, когда доходило до соли анекдота; Кевин один в один изобразил мамочку за рождественским обедом — мы попадали, содрогаясь от беспощадного, неудержимого смеха.

— Прекрати! — Джеки судорожно глотала ртом воздух. — Клянусь Богом, я не выдержу и описаюсь.

— Это обязательно, — подтвердил я, пытаясь отдышаться. — И тогда придется самой брать тряпку и все вытирать.

— А ты зря смеешься, — сказал мне Шай. — На это Рождество будешь мучиться там же, где и все мы.

— Хрень. Буду спокойненько дома потягивать односолодовый вискарь и ржать, вспоминая вас, несчастных уродов.

— Ты погоди, приятель. Рождество на носу, ма снова вонзила в тебя коготки, так ты думаешь, она сдастся и откажется от удовольствия прижать всех нас разом? Вот увидишь.

— Спорим?

Шай протянул ладонь.

— Пятьдесят фунтов. Будешь сидеть напротив меня за рождественским столом.

— Заметано, — ответил я. Мы пожали руки. Ладонь у Шая была сухая, сильная и мозолистая, и столкновение наших рук словно высекло искру, но мы оба не подали виду.

— Знаешь, Фрэнсис, мы договорились, что не будем тебя спрашивать, но я не могу удержаться… — начала Кармела. — Джеки, прекрати, хватит меня щипать!

Джеки, видимо, взяла свой мочевой пузырь под контроль и буравила Кармелу взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Если Фрэнсис не хочет говорить об этом, пусть сам мне и скажет — правда? — с достоинством продолжила Кармела. — Фрэнсис, почему ты не приезжал до сих пор?

— Боялся, что ма возьмет деревянную ложку и вышибет из меня дух, — ответил я. — Ты меня осуждаешь?

Шай хрюкнул.

— Ну перестань, Фрэнсис, — отмахнулась Кармела. — Правда, почему?

Кармела, Кевин и даже Джеки (уж сколько раз она задавала мне этот вопрос, не получая ответа) уставились на меня — поддатые, удивленные и даже обиженные. Шай озабоченно пытался выковырять что-то из кружки.

— Ну-ка, скажите-ка мне, — сказал я, — за что вы готовы отдать жизнь?

— Ошизеть, — удивился Кевин. — Фестиваль юмора, да?

— Все, перестаньте, — сказала Джеки. — Это сегодня день такой.

— Па однажды сказал мне, что отдал бы жизнь за Ирландию, — объяснил я. — А вы?

Кевин вылупил глаза.

— Па застрял в семидесятых. Сейчас никто так не думает.

— Ну представь на секундочку. Шутки ради. Отдали бы?

Кевин озадаченно воззрился на меня.

— С чего бы?

— Допустим, англичане снова все захватят…

— Да на хрена им?!

— Допустим, Кев. Ну, соберись.

— Не знаю. Да я и не думал никогда!

— Вот, — сказал вдруг Шай, без особой агрессии, ткнув кружкой в Кевина. — Вот оно, именно это разрушило нашу страну.

— Я? Да что я-то сделал?

— И ты, и остальные такие же. Все ваше чертово поколение. Что вам нужно, кроме «Ролексов» и «Хьюго Босса»? О чем еще вы вообще думаете? Фрэнсис прав, впервые в жизни. Должно быть что-то, за что ты готов отдать жизнь, приятель.

— Что за хрень, — сказал Кевин. — А ты за что умрешь? За «Гиннесс»? За хороший перепих?

Шай пожал плечами:

— За семью.

— Да что ты несешь? — рассердилась Джеки. — Ты ненавидишь папу с мамой до дрожи.

Мы расхохотались; Кармела запрокинула голову и вытирала слезы костяшками кулаков.

— Ну да, — подтвердил Шай. — Но дело-то не в этом.

— А ты-то отдашь жизнь за Ирландию, а? — обиженно спросил меня Кевин.

— Ага, хрена лысого, — возразил я, отчего все снова заржали. — Я служил какое-то время в Мейо. Вы хоть раз бывали в Мейо? Крестьяне, овцы и пейзажи. За это я умирать не желаю.

— А за что тогда?

— Как говорит наш славный Шай, не это главное, — пояснил я Кевину. — Главное, чтобы я сам знал.

— Я умру за детей, — сказала Кармела. — Прости Господи.

— Я бы, наверное, отдала жизнь за Гэвина, — призналась Джеки. — Ну то есть, если очень надо будет. Слушай, Фрэнсис, какая-то жуткая тема. Давай поговорим о чем-нибудь другом, а?

— В то время я бы умер за Рози Дейли, — ответил я. — Вот что я пытаюсь вам втолковать.

Все замолкли.

— За все, ради чего мы готовы умереть, — провозгласил Шай, поднимая кружку. — Будем здоровы!

Мы чокнулись, сделали по большому глотку и поудобнее устроились на стульях. Я, конечно, на девять десятых упился, но присутствие моих родственничков — даже Шая — меня чертовски радовало. Более того, я был им благодарен. У них, разумеется, свои тараканы в голове, и кто знает, что они ко мне чувствовали, но эти четверо все бросили, мигом отложили свои дела и пришли помочь мне пережить этот вечер. Мы подходили друг другу как детали головоломки, меня словно окружило теплое золотое сияние; как будто я споткнулся, по счастливой случайности, в нужном месте. Впрочем, мне хватило трезвого ума не облекать подобные мысли в слова.

Кармела наклонилась ко мне и сказала, почти стыдливо:

— Знаешь, когда у Донны начались проблемы с почками, мы думали, что потребуется пересадка. Я сразу сказала — без вопросов, берите у меня хоть две, никаких сомнений не возникло. В конце концов Донна поправилась, да и почка требовалась только одна, но этого я не забуду. Ты понимаешь, о чем я?

— Ага, — сказал я, улыбнувшись Кармеле, — понимаю.

— Ой, Донна просто прелесть, — взвизгнула Джеки. — Симпампулечка; и хохочет все время. Тебе надо на нее взглянуть, Фрэнсис.

— А Даррен ужасно напоминает тебя, представляешь? — встряла Кармела. — Еще когда маленьким был — вылитый ты.

— Спаси его Боже, — сказали мы одновременно с Джеки.

— Да вы что?! Я в хорошем смысле. Он в колледж собирается. И это не мы с Тревором придумали — мы бы рады были, если б он водопроводчиком стал, как отец. Нет, Даррен сам все решил, нам даже слова не сказал: просто выбрал что ему нравится и работал как проклятый, чтобы нужные экзамены сдать. Упертый, все сам да сам. Совсем как ты. Я часто жалею, что не умею так.

На мгновение мне почудилось, что на лицо Кармелы наползает печаль.

— Помнится, ты вполне справлялась, если чего-то хотела, — сказал я. — Взять хоть Тревора.

Печаль улетучилась, Кармела коротко хихикнула и снова стала похожа на девчонку.

— Я могла, точно. Я его первый раз на танцах увидела: только взглянула и говорю Луизе Лейси: «Этот — мой». У него клеши были — последний писк.

Джеки засмеялась.

— Ну-ка, нечего смеяться, — велела ей Кармела. — Твой-то Гэвин вечно шлялся в этих своих драных джинсиках; мне нравится, когда парень следит за собой. У Тревора была такая аппетитная попка в этих клешах, что ты! И пах он восхитительно. Да что вы ржете, кони?

— Бесстыжая девица, — сказал я.

Кармела чопорно сделала глоток «Бэбишама».

— Вовсе нет. Тогда все было иначе. Если влюбилась в парня, лучше умереть, чем признаться ему. Он сам должен тебя добиваться.

— Господи! — взвилась Джеки. — Прямо гордость и долбаное предубеждение. Я Гэвину сама сказала, и все.

— Слушай меня! Это срабатывало; и получше, чем нынешняя пакость, когда девки без трусов по клубам бегают. Я-то получила своего парня, а? Обручились, когда мне двадцать один стукнуло. Ты ведь еще был тут, Фрэнсис.

— Ага, я через три недели уехал, — подтвердил я.

На вечеринке в честь помолвки оба семейства набились в нашу гостиную, мамочки пожирали друг друга глазами, как пара перекормленных питбулей. Шай изображал старшего братика и засыпал Тревора непристойностями (весь Тревор был — кадык и испуганно вылупленные глаза). Кармела — разрумянившаяся, торжествующая и втиснутая в розовый плиссированный ужас, походила на рыбину, вывернутую наизнанку. Я, заносчивый урод, сидел на подоконнике рядом со свиноподобным младшим братом Тревора, не обращая на него внимания и от души поздравляя себя с тем, что сваливаю и мне не грозит помолвка и бутерброды с яйцом. Будь осторожен в желаниях! Глядя на нашу четверку за столом, я словно ощущал, что лишился чего-то тем вечером; как будто вечеринка в честь помолвки, возможно, хотя бы в дальней перспективе, чего-то стоила.

— Все говорили, что я в розовом выгляжу сногсшибательно, — похвасталась Кармела.

— И это правда. — Я подмигнул ей. — Жаль, что ты моя сестра, а то я бы и сам за тобой приударил.

— Фу! Заткнись! — завизжали Кармела и Джеки, но я уже не слушал их. На другом конце стола Шай и Кевин говорили о своем, и виноватая нотка в голосе Кевина привлекла мое внимание.

— Такая работа. Что же тут плохого?

— Работа, где надрываешься, вылизывая зады этим яппи — «да, сэр, нет, сэр, чего изволите, сэр!» — и все ради благосостояния жирной корпорации, которая вышвырнет тебя на съедение волкам, как только их чуть прижмет. Ты приносишь им тысячи в неделю, а что получаешь?

— Мне платят. Следующим летом поеду в Австралию, буду нырять у Большого Барьерного рифа, есть кенгуриные бургеры, отрываться на барбекю в Бонди-Бич с великолепными австралиечками — и все благодаря этой работе. Что ж мне не любить ее?

Шай коротко рассмеялся — как скребком по стеклу.

— Лучше копи деньги.

— Да сейчас есть где заработать! — Кевин пожал плечами.

— Ага, обломайся. Вот и они хотят, чтобы ты так думал.

— Кто? Про кого ты говоришь?

— Времена меняются, приятель. Знаешь, почему П. Дж. Лавери…

— Сраная скотина, — сказали мы хором, только Кармела — она же теперь мамочка — сказала «драная скотина».

— Знаешь, зачем он ковыряется в этих домах?

— Да какая разница?! — рассерженно воскликнул Кевин.

— Да большая, черт подери, разница. Этот Лавери — тот еще шакал, соображает, откуда ветер дует. Купил три дома в прошлом году — за крутые деньги, разослал миленькие проспектики про роскошные винтажные квартиры, а теперь ни с того ни сего плюет на всю затею и собирается все сносить!

— И что? Может, он развелся или с налогами проблемы, да мало ли…

Шай уперся локтями в стол и ошалело разглядывал младшего брата, затем рассмеялся и покачал головой.

— Не врубаешься, да? — спросил он, потянувшись за кружкой. — Ни хрена не въезжаешь, вот ни на столько! Глотаешь все, что тебе подсовывают; думаешь — всегда будет тишь да гладь, да Божья благодать. Ох, погляжу я на твою физиономию…

— Ты пьян, — вмешалась Джеки.

Кевин и Шай никогда толком не ладили, но я понял, что пропустил целые эпохи. Я словно слушал радио с сильными помехами: хоть и уловил тон, но понять, в чем дело, не мог. И что было тому виной — двадцать два года или восемь кружек? Надо держать рот закрытым, а глаза открытыми.

Шай со стуком поставил кружку.

— Лавери не станет тратить деньги на сказочные квартиры, потому что очень скоро покупать их будет некому. Наша страна вылетит в трубу. Она на вершине утеса, и вот-вот рухнет со страшной скоростью.

— Ну не будет квартир, подумаешь! — Кевин пожал плечами. — Не приедут новые яппи — маме не о чем будет поговорить.

— Яппи — твой хлеб с маслом, приятель. Не будет их — и тебе конец. Кто будет покупать охрененные телики, если все окажутся на пособии? Как жить мальчику по вызову, если сортиры сломают?

— Ну-ка, прекрати! — Джеки шлепнула Шая по руке. — Гадости какие говоришь!

Кармела прикрылась ладонью и губами просигналила мне: «Пьяный» — выразительно и успокаивающе, хотя сама уже выпила три «Бэбишама» и рот прикрыла не с той стороны. Впрочем, Шай ни на кого не обращал внимания.

— Наша страна стоит на дерьме и рекламе. Один пинок — и все развалится на куски, и пинок этот близок.

— Не понимаю, что тебя так радует, — мрачно сказал Кевин. Он и сам уже капельку перебрал, но от этого не стал агрессивнее, а замкнулся в себе и сгорбился над столом, угрюмо глядя в кружку. — Если настанет крах, ты потонешь со всеми нами.

Шай с улыбкой покачал головой:

— Нет, приятель, не дождетесь. У меня есть план.

— Планы у тебя всегда есть. И куда они тебя привели?

Джеки шумно вздохнула.

— Стоят чудесные погоды… — пропела она мне тихонько.

— Времена изменились, — загадочно начал Шай.

— Ага, конечно.

— Поглядишь. Вот поглядишь.

— Все это замечательно, — твердо сказала Кармела, как хозяйка, берущая в руки бразды званого вечера. Она придвинула стул ближе к столу, выпрямилась и чопорно держала стакан, отставив мизинец. — А нам не расскажешь подробнее?

Шай, помедлив, перевел взгляд на Кармелу и откинулся на спинку стула.

— Ах, Мелли, — рассмеялся он. — Ты всегда умела меня приструнить. Между прочим, в детстве я сбежал из дому: наша Кармела надавала мне горячих за то, что я назвал Трейси Лонг шлюхой.

— И поделом, — строго сказала Кармела. — Так о девочках не говорят.

— Мелли, солнышко, эти обормоты тебя не ценят. Лучше держись меня, девочка. Я поведу тебя.

— Куда? — спросил Кевин. — В пункт выдачи пособий?

Шай с некоторым трудом перевел взгляд на Кевина.

— Вот чего тебе не говорят, — сказал он. — Во времена бума все стоящие возможности достаются большим шишкам. Рабочий человек может жить сносно, но только богатые становятся богаче.

— А рабочий человек может оторваться от кружки и поболтать со своими братьями и сестрами, а? — язвительно поинтересовалась Джеки.

— Когда все идет наперекосяк, вот тогда-то человек, у которого есть мозги и план, может кой-чего заполучить. А у меня есть и то и другое.

Когда-то Шай говорил: «Крутое свидание сегодня», изгибаясь перед зеркалом, чтобы пригладить волосы — но никогда не говорил с кем. Или: «Еще парочку шекелей заработал, Мелли, купи мороженого себе и Джеки» — но ни слова о том, откуда деньги.

— Старая песня, — заметил я. — Скажешь толком или так и будешь петушиться весь вечер?

Шай уставился на меня; я ответил широкой невинной улыбкой.

— Фрэнсис, — заговорил Шай, — наш человек в системе. Какое тебе дело, что собирается делать бунтарь вроде меня?

— А братская любовь?

— Думаешь, я несу чушь, да? Надеешься порадоваться, что меня победил? Ну давай, попробуй. Я покупаю велосипедный магазин, — гордо заявил он, залившись румянцем.

Кевин хрюкнул; у Джеки брови задрались выше обычного.

— Ты молодец, — сказала она. — Шай — предприниматель. Ух ты!

— Прекрасно, — сказал я. — Когда станешь Дональдом Трампом в мире велосипедов, буду покупать «би-эм-экс» только у тебя.

— Конахи в следующем году на пенсию выходит, а его сынку по барабану этот бизнес; он торгует шикарными машинами, а велосипеды для него — мелочь. Так что Конахи предложил мне право преимущественной покупки.

Кевин вынырнул из угрюмости, оторвал глаза от кружки.

— И где ты собираешься взять башли?

В глазах Шая вспыхнул огонь — стало понятно, что находили в нем девчонки.

— Я уже давно коплю, как раз на такой случай. Половина у меня есть, банк даст остальное. Они сейчас поприжались с кредитами, понимают, что нас ждут тяжелые времена, как и Лавери, — но я успел проскочить. Ровно через год, ребятки, я буду финансово независим.

— Класс, — сказала Кармела; но какая-то недомолвка в ее голосе зацепила меня. — Просто здорово! Молодец.

Шай отхлебнул пива и попытался изобразить каменное лицо, но уголки рта неудержимо расползались в улыбке.

— Вот я и говорю Кевину: незачем всю жизнь работать на чужой карман. Чего-то достичь можно, только если сам себе начальник. Я денежки буду класть в свою копилку.

— И что? — спросил Кевин. — Если правда то, что ты говоришь, и страна вылетит в трубу — или куда там, — ты же вылетишь вместе с ней.

— Вот тут ты ошибаешься, приятель. Когда нынешние богатеи окажутся в заднице, тогда-то у меня и появится шанс. В восьмидесятые ни у кого из наших знакомых не было денег на машину. Как мы обходились? На великах. Как только пузырь лопнет, папочка больше не согласится покупать детишкам «БМВ», чтобы проехать полмили до школы. Тут-то они и постучатся в мою дверь. Как я мечтаю увидеть рожи этих говнюков…

— Может быть, — кивнул Кевин. — Это замечательно, правда! — Он снова уставился в кружку.

— А жить будешь над магазином? — спросила Кармела.

Шай взглянул на нее — что-то сложное связывало их.

— Придется.

— И работать весь день. Никакого тебе гибкого графика.

— Мелли, — сказал Шай уже мягче, — все будет нормально. Конахи уйдет только через несколько месяцев. А к тому времени…

Кармела коротко вздохнула, словно собиралась с духом.

— Конечно, — сказала она, наполовину про себя, и поднесла стакан к губам.

— Слушай меня. Не беспокойся.

— Нет-нет, ты прав. Видит Бог, ты заслужил этот шанс. Последнее время мне по твоему виду, честное слово, казалось, что ты что-то придумал; но я даже… Очень рада за тебя. Поздравляю.

— Кармела, — сказал Шай, — посмотри на меня. Разве я могу с тобой так поступить?

— Эй, — вмешалась Джеки. — Что за дела?

Шай протянул руку и пальцем опустил стакан Кармелы, чтобы видеть ее лицо. Мне не приходилось видеть его нежным, и мне это показалось даже менее убедительным, чем Кармеле.

— Послушай. Все доктора говорят — несколько месяцев, максимум полгода. Как придет время покупать, он будет в приюте или в кресле, так что сил не хватит, чтобы…

— Прости нас, Господи, — тихо сказала Кармела.

— Что происходит? — спросил я.

На меня разом взглянули две одинаковые пары невыразительных голубых глаз. Впервые я увидел, как похожи Кармела с Шаем.

— Па все еще колотит ма?

Резкая судорога, словно электрический разряд, прокатилась над столом, Шай втянул ноздрями воздух.

— Занимайся своими делами, мы займемся своими.

— А кто тебя избрал долбаным спикером?

— Лучше, чтоб кто-то был рядом, если папа сорвется, — объяснила Кармела.

— Джеки говорила, что все прекратилось, — сказал я. — Много лет назад.

— Я же говорил тебе, Джеки понятия не имеет, — взорвался Шай. — Вы вообще никогда ничего не знали. Так что отцепись.

— Знаешь что? Я тут самую малость подустал от твоей манеры. Ты не единственный, кому доставалось от папаши.

Все затаили дыхание. Шай тихо и неприятно рассмеялся.

— Ты думаешь, тебе доставалось от него?

— Могу шрамы показать. Мы с тобой, приятель, жили в одном и том же доме, забыл? Разница между нами только в том, что я теперь большой мальчик и могу беседовать спокойно, а не хныкать всю дорогу.

— Ни хрена тебе не доставалось. Ни хрена. И мы не жили в одном и том же доме — ни единого дня. Ты жил в роскоши — ты, Джеки и Кевин — по сравнению с тем, что было у нас с Кармелой.

— Только не говори мне, что я легко отделался, — возразил я.

Кармела пыталась остановить Шая гневным взглядом, но он не замечал, уставившись на меня.

— Зажравшиеся баловни — вот вы кто, все трое. И еще жалуетесь? Это просто потому, что мы старались, чтобы вы никогда не узнали, что значит настоящая беда.

— Иди попроси у бармена рулетку, — сказал я. — Померяемся шрамами, или членами, или что там, блин, у тебя в трусах. Или можно просто провести милый вечер, если ты согласишься не изображать мученика и не учить меня жить.

— Ну конечно. Ты же всегда считал себя умнее всех нас?

— Только умнее тебя, солнышко. Я привык опираться на факты.

— А с чего же ты умнее нас? Мы с Кармелой свалили из школы, как только стукнуло шестнадцать, не потому, что тупые. — Шай вцепился в край стола, на скулах снова заалели пятна. — Надо же было кому-то приносить зарплату, когда па сидел на мели. Вас троих кормить, учебники покупать, школьную форму…

— Господи, — пробормотал Кевин своей кружке, — поехали.

— Если бы не я, фиг бы ты стал копом. Я положил жизнь за семью, ну почти. Свое обучение отдал, отказался от всего, что мне светило.

Я поднял бровь.

— А то бы стал профессором в колледже? Не смеши мои подметки. Ничего ты не потерял.

— Этого мы никогда не узнаем. А ты от чего отказался? Что ты отдал этой семье? Назови хоть что-нибудь. Одно.

— Эта сраная семья отняла у меня Рози Дейли, — заявил я.

Настала страшная, гнетущая тишина. Все уставились на меня. Джеки собралась отхлебнуть из кружки, да так и застыла с приоткрытым ртом. Я не сразу сообразил, что стою, чуть покачиваясь, что мой голос звучит на грани рева.

— Бросить школу — ерунда; пара подзатыльников — тоже ерунда. Я бы согласился на это все, я умолял бы, только бы не потерять Рози. А ее нет.

— Думаешь, она бросила тебя из-за нас? — спокойно спросила Кармела.

Я чувствовал, что сказал что-то не так — что-то перепутал, но уже не мог понять, что именно. Как только я поднялся с места, спиртное шандарахнуло мне под коленки.

— Кармела, ты вообще как себе представляешь? — завопил я. — Сегодня мы без ума друг от друга, вечная любовь навеки, аминь. Мы собираемся пожениться, купили билеты, были готовы на все, что угодно, лишь бы быть вместе. А назавтра она меня раз — и бросила!

Посетители с любопытством поглядывали на нас, разговоры умолкли, но я не мог заставить себя говорить тише — я, самый хладнокровный в любой схватке и самый трезвый в любом пабе. Сегодняшний вечер, конечно, спасать было поздно.

— Что же произошло накануне? Папаша закутил и решил вломиться к Дейли в два часа ночи, а потом вся ваша банда устроила первоклассный скандал с мордобоем посреди улицы. Ты же помнишь ту ночь, Мелли. Вся Фейтфул-плейс помнит ту ночь. Так почему бы Рози после такого не пойти на попятный? Кому сдались такие родственнички? Кому нужна такая кровь в жилах детей?

— Поэтому ты больше не появлялся? — тихо спросила Кармела. — Ты все время так думал?

— Если бы только па сдержался! — воскликнул я. — Если б он не напился. Если бы ма не была ма. Если бы Шай не искал приключений с утра до ночи. Если бы мы были другие.

— Но раз Рози никуда не уезжала… — озадаченно пробормотал Кевин.

Я не понял, что он говорит. День вдруг навалился на меня, и я почувствовал такое изнеможение, словно подо мной ноги тают.

— Рози бросила меня, потому что моя семья — скопище уродов, — вздохнул я.

— Так нельзя, Фрэнсис, — сказала Джеки с болью в голосе. — Ты не прав.

— Со мной у Рози Дейли не было проблем, — вмешался Шай. Он взял себя в руки, расслабился, румянец пропал со скул. В глазах мелькнула высокомерная искорка, в уголках губ затаилась ленивая тень ухмылки…

— Это ты о чем? — спросил я.

— Симпатичная была девочка Рози: дружелюбная, общительная — так, кажется, говорят?

Усталость мигом слетела с меня.

— Если собрался говорить гадости о девушке, которая не может тебе ответить, говори прямо, как мужчина. А если слабо, так заткни свою помойку.

Бармен грохнул кружкой о стойку.

— Эй, вы там! Хорош! Угомонитесь сейчас же, или выкину всех.

— У тебя хороший вкус, — надменно протянул Шай. — Классные сиськи, классная задница и вся классная. Маленькая давалка, да? Ать-два — ножки кверху.

Громкий голос на грани моего сознания твердил, чтобы я немедленно сматывался, но выпивка заглушала все.

— Рози бы к тебе и в перчатках не прикоснулась.

— Не тупи, парень. Еще как касалась! Ты, когда раздевал ее, ничего не чувствовал?

Я схватил его за грудки, сдернул со стула и занес кулак для удара, но остальные мигом вступили в дело — с привычным, отработанным мастерством, присущим только детям пьяницы. Кармела вклинилась между нами, Кевин обхватил мой занесенный кулак, а Джеки сдвинула посуду из опасной зоны. Шай оторвал мои пальцы от своей рубашки — что-то затрещало, — и мы качнулись друг от друга. Кармела схватила Шая за плечи, усадила его на место и держала, загораживая меня и бормоча что-то успокоительное ему в лицо. Кевин и Джеки схватили меня под руки, развернули и дотащили почти до двери, прежде чем я обрел равновесие и сообразил, что происходит.

— Отпустите меня! — завопил я и попытался стряхнуть их, но Джеки так надежно вцепилась в меня, что мне не удалось бы от нее избавиться, не ударив, а до такой степени опьянения я был еще далек. Шай орал что-то непотребное через плечо Кармелы, она пыталась перекрыть его успокаивающими звуками, и тут Кевин с Джеки грамотно пролавировали вместе со мной между столов, стульев и бледных физиономий завсегдатаев — и мы оказались на улице, под буйными порывами холодного ветра. Дверь за нами захлопнулась.

— Что за хрень? — спросил я.

Джеки сказала успокаивающе, словно ребенку:

— Ну, Фрэнсис, ты же понимаешь, что вам нельзя там драться.

— Этот урод напрашивался на плюху в рыло, Джеки. Просто упрашивал. Ты ведь слышала. Ну скажи, ведь он заслужил все, что я хотел ему предложить.

— Заслужил, конечно, но хулиганить нельзя. Прогуляемся?

— Чего вы меня утащили? Это же Шай…

Они взяли меня под руки и повели.

— Тебе лучше побыть на свежем воздухе, — стала уговаривать меня Джеки.

— Нет, я сидел тихо со своей кружечкой, никого не трогал, пока этот хрен не ввалился и не начал бузить. Слышала, что он сказал?

— Он в отрубе и повел себя как полный кретин, — ответил Кевин. — Это тебя удивляет?

— А почему же меня выволокли за ушко? — Я хныкал, как ребенок, но остановиться уже не мог.

— Шай там постоянный посетитель, — пояснил мой братишка. — Он тут через вечер сидит.

— Ну не купил же он всю хренову округу. У меня такие же права, как и у него… — Я попытался отпихнуть их и вернуться в паб, но усилие меня почти доконало. Холодный ветер хлестал и мутузил меня, так что звенело в ушах, но трезвости не добавлял.

— Такие же, конечно, — говорила Джеки, твердо подталкивая меня в нужном направлении. — Но если бы ты остался, он только доставал бы тебя. Тебе оно нужно? Лучше давай пойдем куда-нибудь еще.

Холодные иголки разума пробились сквозь туман «Гиннесса». Я остановился как вкопанный и затряс головой, так что она загудела на пару тонов ниже.

— Нет, — сказал я. — Нет, Джеки, не давай.

Джеки развернулась и озабоченно взглянула мне в лицо:

— Ты как себя чувствуешь? Тебя тошнит?

— Нет, ни хрена меня не тошнит. Фиг я снова пойду туда, куда ты позовешь.

— Перестань, Фрэнсис. Не будь…

— Помнишь, с чего все началось? Помнишь, Джеки? Ты позвонила и уболтала меня, что мне необходимо тащить задницу на эту Богом забытую помойку. Ей-богу, наверное, я шандарахнулся башкой об дверцу машины, иначе я объяснил бы тебе, куда засунуть эту гениальную идею. И как все обернулось, Джеки? Ты довольна собой, а? Тебя греет сознание хорошо выполненной работы? Ты счастлива?

Меня качало. Кевин попытался подпереть меня плечом, но я стряхнул обоих, с размаху приперся к стене и закрыл лицо руками. Под веками вспыхивали миллионы искр.

— А должен был знать, — пробормотал я. — Должен был знать, черт возьми.

Какое-то время никто ничего не говорил. Кевин и Джеки переглядывались и пытались о чем-то договориться, семафоря бровями.

— В общем, не знаю, как вы двое, а я уже сиськи отморозила, — заявила Джеки. — Пойду заберу пальто.

— И мое тоже возьми, — сказал Кевин.

— Хорошо. Только не уходите никуда. Ладно, Фрэнсис?

Она осторожно ущипнула меня за локоть. Я не отреагировал. Джеки вздохнула, и каблучки зацокали по асфальту к пабу.

— Драный чертов скотский день! — заорал я.

Кевин оперся о стену рядом со мной, чуть посапывая от холода.

— Ну, вроде бы неправда, что именно Джеки виновата, — заметил он.

— Это я учту, Кев. Впрочем, вот в эту минуту мне глубоко накласть.

Переулок вонял дерьмом и мочой. Где-то неподалеку два парня орали друг на друга, слов было не разобрать, только хриплый бессмысленный шум. Кевин прислонился к стене.

— Одно только хорошо, — сказал он. — Я рад, что ты приехал. Ну то есть, конечно, я не про Рози и все это… ну, понимаешь. Хорошо, что мы снова увиделись.

— Мне бы обрадоваться, но не получается.

— Знаешь, для меня семья что-то значит, — заявил Кевин. — И всегда значила. Я не стал говорить, что готов отдать жизнь — ну, как Шай. Не люблю, что он указывает мне, как думать.

— А кто любит? — Я убрал руки от лица и на пару дюймов отодвинул голову от стены — проверить, не стал ли мир стабильнее. Сильного крена не ощущалось.

— В детстве было проще, — вздохнул Кевин.

— Что-то не припоминаю.

— Да Господи, я не говорю — просто, но… правда, ведь? Мы хотя бы знали, что положено делать, даже если иногда было совсем в лом. Понимаешь, я скучаю по тем временам.

— Кевин, дружище, скажу тебе честно, вот ни капельки не понимаю.

Кевин взглянул на меня. Холодный ветер и выпивка сделали его румяным и сонным; чуть дрожащий, с модной, уже растрепанной стрижкой, он был похож на мальчика со старинной рождественской открытки.

— Ага, — сказал он со вздохом. — Ладно. Не важно.

Я осторожно отделился от стены, придерживаясь на всякий случай рукой — колени держали.

— Ни к чему Джеки тут бродить одной. Иди найди ее, — попросил я Кевина.

— А ты не… — Он растерянно заморгал. — Ты подождешь нас, да? Я мигом.

— Нет.

— А… — Кевин смотрел нерешительно. — А что насчет, допустим, завтра?

— А что завтра?

— Ты останешься?

— Сомневаюсь.

— А тогда… ну, когда-нибудь?

Он был такой молоденький и потерянный, умереть просто.

— Ищи Джеки. — Я поймал равновесие и зашагал.

Через несколько мгновений Кевин нерешительно пошел прочь.

8

Несколько часов я продремал в машине — таксисты от пьяных шарахались, а в дверь родного дома стучать не хотелось. Я проснулся с ощущением, словно во рту кошки нагадили, и минут двадцать разминал затекшую шею.

Холодным хмурым утром сырость пронизывала до костей. Мокрые и пустые улицы сверкали, колокола звонили к утренней мессе, и до меня никому не было дела. Я набрел на унылое кафе, набитое унылыми восточноевропейцами, и заказал питательный завтрак: непропеченные оладьи, горсть аспирина и ведро кофе. Несколько придя в себя, я поехал домой, швырнул в стиральную машину одежду, которую не снимал с самого утра пятницы, швырнул самого себя под горячий душ и задумался, что делать дальше.

Дело, вернее, мое в нем участие, завершилось окончательно и бесповоротно. Пусть Снайпер его расследует. Он даже в лучшие времена оставался занудным кретином, но сейчас его страсть побеждать была мне на руку: рано или поздно добьемся правосудия для Рози. Он будет держать меня в курсе главных событий — вряд ли из альтруизма, но мне плевать. Меньше чем за полтора дня я вдоволь нахлебался моей семейки, так что хватит еще на двадцать два года. Этим утром, стоя под душем, я бы поспорил с самим дьяволом, что ни за что на свете не появлюсь на Фейтфул-плейс.

Оставалось подчистить кое-какие мелочи и со спокойной совестью зашвырнуть все в тот круг ада, откуда оно явилось. На мой взгляд, «осознание утраты» — это вонючая куча дерьма среднего класса, придуманная, чтобы оплачивать «ягуары» мозгососов. Все равно: необходимо убедиться, что в подвале обнаружили именно Рози, необходимо выяснить, как она умерла, необходимо знать, нашел ли Снайпер со своими ребятами хоть намек — куда она шла в ту ночь, когда ее кто-то остановил. Всю свою сознательную жизнь я пытался залечить шрам в форме отсутствия Рози Дейли. Надежда избавиться от огромного рубца сделала меня легкомысленным и нервным и в результате довела до такого непотребного уродства, как пьянка с братьями и сестрами — от одной мысли о таком еще пару дней назад я бы с визгом в горы сбежал. Пора взять себя в руки, пока я не учудил чего-нибудь похлеще, что кончится ампутацией.

Я переоделся, вышел на балкон, закурил и набрал номер Снайпера.

— Фрэнк, чем могу помочь? — поинтересовался он с напускной вежливостью. Судя по всему, позвонил я не вовремя.

— Я знаю, ты занят, Снайпер, — с не менее напускной робостью начал я. — Будь другом, сделай одолжение…

— Я бы рад, старина, но у меня тут…

Старина?

— Да, я прямо к делу, — ответил я. — Мой любимый сотрудник Йейтс — знаешь его?..

— Встречались.

— Правда, забавный? Мы вчера посидели немного, я рассказал ему эту историю, так он меня заклевал. Коротко говоря — и оставляя в стороне смертельную обиду оттого, что мой коллега усомнился в моей сексуальной притягательности, — я поставил сотню на то, что Рози вовсе не собиралась меня бортануть. Если у тебя есть что-то в мою пользу — выигрыш пополам.

Йейтс выглядит так, словно грызет кирпичи на завтрак, он не слишком общителен; Снайпер не сможет проверить.

— Информация о ходе расследования является конфиденциальной, — строго напомнил Снайпер.

— Я же не собираюсь продавать ее в «Дейли стар». Йейтс такой же коп, как мы с тобой, только крупнее и уродливее.

— Коп не из моей группы. Как и ты.

— Брось, Снайпер. Хотя бы скажи, была ли это именно Рози в подвале. Если это склад трупов викторианской эпохи, отдам Йейтсу его бабки и умолкну.

— Фрэнк! — Снайпер добавил в голос сочувствия. — Я понимаю, тебе непросто, приятель. Но помнишь, о чем мы говорили?

— Как сейчас. Суть в том, что ты не хотел, чтобы я болтался под ногами. Так ведь речь идет о единовременной сделке, Снайпер. Ответь мне на малюсенький вопросик — и я отстану. А потом в честь завершения дела выставлю тебе кружечку.

Снайпер помедлил секунду.

— Фрэнк, мы не на рынке, — произнес он, решив, что до меня дошло, как глубоко он оскорблен. — Я не собираюсь заключать с тобой сделки или судить пари в вашем отделе. Мы расследуем убийство; моя группа должна работать без помех, а ты мешаешь. Ты меня разочаровал.

У меня перед глазами встала картина одного вечера в Темплморе, когда Снайпер упился вдрызг и по дороге домой предложил пари — кто выше написает на стену. Интересно, когда же он успел вырасти в самодовольного придурка среднего возраста? Или он всегда в душе был таким, а подростковый гормональный всплеск временно маскировал эту природную склонность?

— Ты прав, — сказал я, полный раскаяния. — Громила Йейтс решит, что победил, понимаешь? Аж с души воротит.

— Мм… — промычал Снайпер. — Знаешь, Фрэнк, стремление победить — ценная черта, пока она не ведет к поражению.

Для меня это звучало, как полная чушь, но Снайпер говорил тоном носителя высшего знания.

— Слишком сложно для меня, приятель, — заметил я. — Поразмыслю-ка я об этом на досуге. Увидимся!

Я повесил трубку, снова закурил и стал разглядывать отряды воскресных покупателей на набережной. Я люблю иммигрантов; красоток из разных стран сейчас в Ирландии больше, чем двадцать лет назад; и пока ирландки старательно превращают себя в пугающие сухофрукты, милые дамы в остальных частях земного шара это компенсируют. Пару раз мне встречались такие милашки, что хотелось не сходя с места жениться и настрогать для Холли дюжину братиков и сестричек — ма назвала бы их метисами.

На эксперта из бюро рассчитывать не стоило: он мне не дал бы свою мочу понюхать — после того как я оторвал его на целый вечер от интернетовской порнухи. Купер, наоборот, меня любит, работает по выходным и, если у него не накопилась масса срочных дел, вскрытие уже закончил. Вполне возможно, кости рассказали ему хоть что-то из того, что мне нужно знать.

Лишний час не добавит ничего к ярости Холли и Оливии. Я отбросил окурок и двинулся.

Купер ненавидит большинство людей, и это большинство считает, что он ненавидит наугад. Они не понимают главного: Купер ненавидит скучать и у него низкий порог чувствительности. Дойми его хоть раз — Снайперу, видимо, в какой-то момент это удалось, — и ты заклеймен навсегда. Заинтересуй его — и Купер весь твой. Меня можно назвать по-всякому, но только не занудой.

До городского морга от моей квартиры рукой подать по набережной. Он стоит за автобусной станцией; изящному зданию из красного кирпича больше ста лет. Я там бываю не часто, но вспоминаю с удовольствием, так же, как радуюсь тому, что отдел убийств работает в Дублинском замке: наша работа пронизывает сердце города, как река, мы достойны лучших образцов его истории и архитектуры. Впрочем, сегодня было иначе. Где-то внутри, среди весов, луп и линеек Купера, лежала девушка — возможно, Рози.

Купер вышел к регистратуре, когда я спросил о нем, но, как и многие в эти выходные, при виде меня не подпрыгнул до потолка от радости.

— Детектив Кеннеди особо информировал меня, — сообщил Купер, осторожно выговаривая фамилию, словно она была неприятной на вкус, — что вы не входите в группу, ведущую расследование, и не нуждаетесь в информации по этому делу.

А я-то его пивом угощал. Неблагодарный мелкий прыщ.

— Детектив Кеннеди много о себе воображает, — заметил я. — Не только его замечательной группе интересно это дело — непростое, между прочим. И кстати, вполне возможно, что я рос вместе с погибшей.

Как я и ожидал, глазки-бусинки Купера блеснули.

— Серьезно?

Я опустил глаза, всем своим видом изображая нерешительность и сосредоточенно ковыряя ноготь.

— Ну, в юности мы с ней встречались, — добавил я.

Как и следовало ожидать, Купер, не в силах унять распаленного любопытства, клюнул: брови задрались до шевелюры, бусинки заблестели ярче. Хорошо, что он нашел себе идеальную работу, иначе я бы извелся вопросом — чем парень занимается в свободное время.

— Понимаете, мне очень хочется выяснить, что с ней случилось — если, конечно, вы не слишком заняты. Кеннеди не узнает — и не будет переживать.

Уголок рта Купера дернулся в почти незаметной улыбке.

— Пошли, — пригласил он.

Длинные коридоры, элегантные лестницы, старинные акварели на стенах — между картинами развесили гирлянды из фальшивых еловых веток, чтобы соблюсти некоторое равновесие между радостью и печалью. Даже сам морг — длинная комната с лепниной на потолке и высокими окнами — смотрелся бы мило, если бы не мелочи: плотный холодный воздух, запах, строгая плитка на полу, ряды стальных ящиков вдоль стены. Между ящиками — аккуратная табличка с изящной надписью: «Ноги вперед. Бирка с фамилией у головы».

Купер, задумчиво поджал губы и повел пальцем вдоль рядов, прищурив глаз.

— Новенькая незнакомка… А, вот!

Он шагнул вперед и выдвинул ящик одним резким рывком.

В отделе спецопераций быстро привыкаешь пользоваться особым выключателем. С годами это становится все легче, возможно, чересчур легко: щелк, где-то в уголке мозга, — и все происходящее оказывается в отдалении, на маленьком цветном экранчике; так что можно наблюдать, и вырабатывать стратегию, и даже подгонять персонажей, не теряя внимания, сосредоточенности и рассудка — как правило. Те, кто не нашел выключателя, скоро оказываются в другом отделе или в могиле. Я щелкнул выключателем и стал смотреть.

Кости, аккуратно разложенные на стальной плите, выглядели почти красиво, как сложная головоломка. Купер со своими помощниками кое-как отчистил их, но они все еще были коричневые и склизкие на вид — исключая два ровных ряда зубов, «белизна Колгейт». Все вместе казалось настолько маленьким и хрупким, что не могло иметь ничего общего с Рози, и во мне на мгновение шевельнулась надежда.

Где-то снаружи, на улице, хохотала стайка девчонок; их повизгивания были еле слышны за толстыми стеклами. Свет в комнате горел слишком ярко; Купер придвинулся слишком близко, глядя на меня слишком пристально.

— Останки принадлежат молодой белой девушке, рост — от пяти футов шести дюймов до пяти футов девяти дюймов, телосложение — среднее или крупное. Судя по развитию зубов мудрости и неполному сращению эпифизов, возраст от восемнадцати до двадцати двух.

Купер выжидательно умолк, и мне пришлось задать вопрос:

— Вы можете с уверенностью сказать, что это Рози Дейли?

— Не удалось найти рентгеновских стоматологических снимков, но, судя по записям, у Рози Дейли была одна пломба, в правом нижнем моляре. У покойной тоже одна пломба, в том же зубе.

Большим и указательным пальцами Купер взял челюсть, открыл ее и показал мне.

— Как и у многих, — заметил я.

Купер пожал плечами.

— Маловероятные совпадения, как известно, случаются. К счастью, идентификация опирается не только на пломбу. — Он щелкнул по аккуратной стопке папок на длинном столе, вытащил два снимка, прикрепил их на световую панель один поверх другого и включил лампы. — Вот.

На фоне красной стены и серого неба возникла Рози, сияющая и смеющаяся, с задранным подбородком и вьющимися на ветру волосами. Сначала я видел только это. Потом разглядел крохотные белые крестики, испещрившие ее лицо, и увидел пустой череп, просвечивающий сзади.

— Как видно по отмеченным точкам, — пояснил Купер, — анатомические особенности найденного черепа — размер, положение и форма глазниц, носа, зубов, челюстей и так далее — точно соответствуют чертам Рози Дейли. Хотя это не гарантирует полной идентификации, но дает достаточную степень определенности, особенно в сочетании с пломбой и обстоятельствами. Я поставил в известность детектива Кеннеди, что он может известить семью: я без проблем покажу под присягой, что, по моему профессиональному мнению, это Рози Дейли.

— От чего она умерла?

— То, что вы видите, детектив Мэки, это все, что у меня есть. — Купер простер руку над костями. — Имея в наличии только скелетизированные останки, мы не можем точно определить причину смерти. Несомненно, имело место нападение, но нельзя полностью исключить, например, возможность смертельного сердечного приступа во время нападения.

— Детектив Кеннеди говорил что-то о переломе черепа.

Купер бросил на меня убийственно презрительный взгляд.

— Если я не заблуждаюсь, — процедил он, — детектив Кеннеди не дипломированный патологоанатом.

Я выдавил улыбку.

— Он и зануда не дипломированный, но дело свое знает.

— Действительно, детектив Кеннеди, совершенно случайно, прав. — Уголок рта Купера дрогнул. — Череп проломлен. — Патологоанатом вытянул палец и повернул череп Рози набок. — Вот.

В тонкой белой перчатке его рука казалась влажной и неживой, с отстающей кожей. Затылок Рози выглядел, как ветровое стекло, пробитое в нескольких местах клюшкой для гольфа: его густо покрывала паутина трещинок, пересекающихся и разбегающихся во все стороны. Волосы лежали рядом тусклой кучей, но на разбитой кости кое-где еще держались пряди.

— Если приглядеться, заметно, что края трещин расщепленные, а не четкие. — Купер аккуратно коснулся трещинок кончиком пальца. — Это позволяет предположить, что в момент нанесения повреждений кость была гибкой и влажной, а не сухой и ломкой. Иными словами, переломы не являются посмертным артефактом, а произошли в момент смерти или сразу после. Переломы вызваны несколькими сильными ударами — предположительно тремя или больше — о ровную поверхность, шириной четыре дюйма или более, без острых выступов и углов.

Я удержался от того, чтобы сглотнуть; Купер заметил бы.

— Ясно, — сказал я. — Я тоже не патологоанатом, но, по-моему, от такого можно умереть.

— Ага, — с самодовольной улыбкой ответил Купер. — Можно, но в данном случае ничего нельзя утверждать с определенностью. Взгляните. — Он пошарил у горла Рози, выудил два хрупких обломка кости и аккуратно соединил их в подковку. — Это подъязычная кость. Она расположена в верхней части горла, прямо под челюстью, поддерживая язык и защищая дыхательные пути. Как видите, один из больших рогов полностью сломан. Перелом подъязычной кости связан — настолько однозначно, что может служить диагностическим признаком — либо с автокатастрофой, либо с удушением.

— Значит, Рози задушили — если только в подвал не заехала невидимая машина.

— Это в значительной степени самый удивительный аспект этого дела, — сообщил Купер, махнув подъязычной костью Рози в мою сторону. — Как мы отметили вначале, нашей жертве было девятнадцать. У подростков очень редко встречается перелом подъязычной кости — благодаря ее гибкости; и все же данный перелом, как и остальные, несомненно, прижизненный. Единственное возможное объяснение — ее душили с огромным усилием, и нападавший обладал значительной физической силой.

— Мужчина, — сказал я.

— Мужчина — наиболее вероятно, но сильную женщину в состоянии эмоционального возбуждения тоже не стоит исключать. Всю совокупность повреждений можно объяснить одним предположением: нападавший схватил жертву за горло и несколько раз ударил об стену. Два противоположно направленных усилия — удар об стену и толчок нападавшего — привели к перелому подъязычной кости и сдавливанию дыхательных путей.

— Она задохнулась.

— Асфиксия, — сказал Купер, глядя на меня. — Так считаю я. Детектив Купер действительно прав, что повреждения головы привели бы к смерти в любом случае — из-за внутричерепного кровоизлияния и повреждения мозга, но это заняло бы несколько часов. Задолго до этого жертва почти наверняка умерла из-за гипоксии, вызванной или самим удушением, или вагальным торможением из-за удушения, либо перекрытием дыхательных путей из-за перелома подъязычной кости.

Я изо всех сил давил на мозговой выключатель. Перед глазами мелькнула шея смеющейся Рози.

Чтобы уж наверняка проесть мне мозг, Купер добавил:

— На скелете не обнаружено больше никаких прижизненных повреждений, но степень разложения не позволяет определить, имелись ли повреждения мягких тканей. Например, подверглась ли жертва сексуальному насилию.

— Вроде бы детектив Кеннеди говорил, что одежда была на ней. Если это что-то значит.

Купер поджал губы.

— Материи сохранилось очень мало. Эксперты действительно обнаружили ряд артефактов, относящихся к одежде, на скелете или рядом: застежку-молнию, металлические пуговицы, застежки — видимо, от бюстгальтера — и так далее; можно предположить, что она была закопана вместе с полным или почти полным комплектом одежды. Однако это не позволяет судить о том, что вся одежда находилась на месте в момент захоронения. Из-за естественного разложения и активности грызунов фрагменты оказались сдвинуты настолько, что невозможно установить, была ли одежда на жертве или просто рядом с ней.

— Молния застегнута или расстегнута?

— Застегнута. И бюстгальтер тоже. Это еще ничего не доказывает — погибшая могла заново одеться после нападения, — но, полагаю, в определенной степени это показатель.

— Ногти, — вспомнил я. — Ногти целы?

Рози должна была сопротивляться; бешено сопротивляться.

Купер вздохнул — ему наскучили эти стандартные вопросы, которые уже задавал Снайпер; нужно было его чем-то заинтересовать или убираться вон.

— Ногти разлагаются. — Он небрежно кивнул в сторону нескольких коричневых обрезков у кистей Рози. — В данном случае они, как и волосы, частично сохранились благодаря щелочной среде, но сильно деформированы. Я не волшебник и не могу угадать, в каком состоянии они находились изначально.

— Если не торопитесь, еще пара вопросов — и я убираюсь. Не знаете ли вы — эксперты нашли при ней еще что-то, кроме частей одежды? Например, ключи?

— Полагаю, в экспертном отделе об этом знают больше меня, — строго заметил Купер и положил руку на ящик, собираясь задвинуть его на место.

Если у Рози были ключи — может, сам папаша вернул, может, стащила, — то она могла выйти в ту ночь через парадную дверь, но не пошла. Единственное объяснение этому — она все-таки меня кинула.

— Разумеется, доктор, это не ваша забота, но половина работников убойного отдела не умнее дрессированной мартышки; они не сообразят даже, о каком деле я толкую, так что пользы от них не дождешься. Сами понимаете, в этом деле мне совсем не хочется полагаться на удачу.

Купер чуть приподнял бровь — он догадался, куда я клоню, но не возражал.

— В предварительном отчете указаны два серебряных кольца и три серебряные сережки-гвоздика, — ответил он. — Все опознано семьей Дейли как соответствующее украшениям, принадлежащим их дочери. Вдобавок обнаружен один ключик для обычного замка, который однозначно подходит к замкам чемоданчика, найденного ранее на месте преступления. В отчете больше нет упоминания еще о каких-либо ключах, аксессуарах или иных предметах.

Я снова вернулся к тому, с чего начал, впервые взглянув на этот чемоданчик: без ориентиров, словно запущенный в беспросветную невесомость — и ровным счетом не за что ухватиться. До меня вдруг дошло, что, возможно, я ничего не узнаю.

— Все? — спросил Купер.

Где-то в тишине морга урчал датчик температуры. Я не часто испытываю сожаление — не чаще, чем напиваюсь; но эти выходные были из ряда вон. Я смотрел на коричневые кости, разложенные под куперовскими лампами дневного света, и всей душой жалел, что не ушел и не оставил в покое спящую девочку. Не ради себя; ради нее. Теперь она принадлежала всем: Купер, Снайпер, жители Фейтфул-плейс могли глазеть на нее, показывать пальцем и использовать по своему разумению. Фейтфул-плейс уже наверняка начала не спеша, с удовольствием перемалывать ее в еще одну местную достопримечательность — смесь сказки о привидении с поучительной пьесой, городского мифа с жизненной историей. Пережуют всю память о Рози — как земля Фейтфул-плейс сжевала ее тело. Лучше было оставить ее в подвале. Тогда по крайней мере ее памяти касались бы только те, кто любил ее.

— Да, это все, — сказал я.

Купер задвинул ящик: стальные челюсти сомкнулись, и кости ушли, заняв свое место в плотных сотах среди остальных загадочных мертвецов. Последнее, что я увидел, выходя из морга, — светлое и прозрачное лицо Рози, все еще горящее на световой панели: яркие глаза и непобедимая улыбка, тонким слоем покрывающая гниющие кости.

Купер проводил меня. Я любезно расшаркался перед ним, рассыпаясь в благодарностях, пообещал ему бутылку его любимого вина на Рождество, он сделал мне ручкой в дверях и вернулся к своим занятиям — чем он там занимается, оставшись один в морге. Я повернул за угол и начал колотить кулаком в стену. Костяшки кулаков превратились в котлету, но пока я, согнувшись пополам, баюкал руку, боль иссушила мой мозг дочиста и добела.

9

Я вернулся к машине, в которой витало едкое амбре потного пьяницы, спавшего в салоне одетым, и направился в Долки. Позвонив в дверь Оливии, я услышал внутри неясные голоса, скрип отодвигаемого кресла и тяжелые шаги вверх по лестнице — Холли в дурном настроении весит тонну, — и, наконец, дверь захлопнулась с грохотом ядерного взрыва.

Оливия с непроницаемым лицом открыла дверь.

— Искренне надеюсь, что у тебя есть хорошее объяснение. — Она расстроена, сердита и разочарована — и, по-моему, имеет на это полное право. — Кстати, если тебе интересно, я тоже не рада, что остатки моих выходных разлетелись в пух и прах.

Иногда даже мне хватает соображения не протискиваться в дом и не совершать налет на холодильник Оливии. Я стоял на месте, позволяя последним каплям дождя срываться с карниза в мою шевелюру.

— Прости, пожалуйста, — сказал я. — Честное слово, я не нарочно. Непредвиденный случай.

Короткое, циничное движение бровей.

— Да что ты? Ну и кто же умер?

— Человек, которого я знал… Давным-давно.

Этого Оливия не ожидала.

— Другими словами, тот, кого ты двадцать с чем-то лет в глаза не видел, вдруг становится для тебя важнее дочери? Так что, мне заново договариваться с Дермотом, или с твоими прошлыми знакомцами еще что-нибудь произойдет?

— Вряд ли. Понимаешь, эта девушка была мне очень дорога. Ее убили в ночь, когда я ушел из дому, а тело обнаружили только сейчас.

Оливия вгляделась в меня.

— Эта девушка… — начала она. — «Дорога», говоришь? Твоя подруга, да? Первая любовь?

— Да. Вроде того.

Лив задумалась. В ее лице ничего не изменилось, но я уже видел в глубине ее глаз, что она готова дать задний ход.

— Мои соболезнования, — произнесла она. — Наверное, тебе следует объяснить это Холли, хотя бы в общих чертах. Она у себя.

Я постучался в комнату Холли.

— Уходи! — раздался визг.

Спальня Холли — единственное место в доме, где еще остались доказательства, что я существую. Среди гламура и рюшечек валяются купленные мной игрушки, нарисованные мной уродливые картинки, присланные мной забавные открытки. Холли лежала ничком на кровати, закрыв голову подушкой.

— Привет, крошка.

Холли прижала подушку к ушам и скорчилась.

— Я должен принести тебе извинения.

После секундного молчания приглушенно прозвучало:

— Три извинения.

— Как это?

— Ты вернул меня маме; сказал, что заберешь меня позже, но не забрал; обещал, что приедешь за мной вчера, но не приехал.

Точно под дых.

— Конечно же, ты права, — согласился я. — Если выберешься сюда, ко мне, я принесу три извинения, глядя тебе в глаза. Перед подушкой извиняться я не буду.

Она притихла, раздумывая, не продлить ли мне наказание. Впрочем, Холли не из таких; пять минут для нее — максимум.

— Еще я должен тебе объяснения, — ввернул я для ровного счета.

Любопытство победило; через мгновение подушка скользнула вбок, из-под нее появилось подозрительное личико.

— Прошу прошения — раз. Прошу прощения — два. И прошу прощения — три. От всей души, и сверху вишенка.

Холли вздохнула и села, смахивая волосы с лица. На меня она все еще не смотрела.

— Что случилось?

— Помнишь, я говорил, что у твоей тети Джеки проблемы?

— Ага.

— Умер один человек. Которого мы знали, давным-давно.

— Кто?

— Девушка по имени Рози.

— Почему она умерла?

— Неизвестно. Она умерла за много лет до твоего рождения, но мы узнали об этом только вечером в пятницу. Все очень расстроились. Ты понимаешь, что мне нужно было повидать тетю Джеки?

Холли коротко пожала плечами — вернее, одним плечом.

— Наверное.

— Тогда мы можем хорошо провести время — то, что осталось от выходных?

— Я собиралась пойти к Саре. Вместо… — обиженно сказала Холли.

— Птичка, я прошу тебя об одолжении. Мне было бы очень приятно, если бы мы могли начать эти выходные заново. Давай начнем оттуда, где закончили в пятницу вечером, и повеселимся на славу. Сделаем вид, что ничего в промежутке не было.

Холли искоса бросала на меня взгляды, подрагивая ресницами, но упрямо молчала.

— Я понимаю, что прошу слишком много, и понимаю, что не заслужил, но люди должны иногда давать друг другу поблажку. Иначе жить очень тяжело, согласна? — умоляюще произнес я.

Холли задумалась.

— Ты снова уедешь, если что-нибудь еще случится?

— Нет, дорогая. Там пара детективов за всем присматривают. Что бы ни произошло, вызовут именно их. Это больше не моя проблема. Ну что?

Через мгновение Холли, словно котенок, быстро потерлась головой о мою руку.

— Папа, какое несчастье, что твоя подруга умерла!

Я погладил ее волосы.

— Да, малышка. Врать не буду, выходные не сложились. Впрочем, все наладится.

Внизу прозвенел дверной звонок.

— Кого-то ждете? — спросил я.

Холли пожала плечами, и я уже начал корчить рожу пострашнее для Мотти, но в коридоре раздался женский голос — Джеки.

— Привет, Оливия, как же холодно на улице!

Неясный торопливый ответ Лив; пауза, тихо закрывается кухонная дверь и начинается приглушенная трескотня — женщины обмениваются новостями.

— Тетя Джеки! Можно, она с нами пойдет?

— Конечно, — ответил я и собрался поднять Холли с кровати, но она поднырнула под мой локоть и зарылась в шкаф, отыскивая любимую кофточку.

Джеки и Холли нашли общий язык в мгновение ока. К моему удивлению — и к некоторому беспокойству, — Джеки и Лив тоже. Какому мужчине захочется, чтобы женщины в его жизни завязывали приятельские отношения между собой: того и гляди, начнут обмениваться мнениями. Я долго не знакомил Лив с Джеки; уж не знаю, стыдился я или боялся, но мне было бы гораздо спокойнее, если бы Джеки настроилась против моих новых мелкобуржуазных родственников и исчезла из моей жизни. Джеки я люблю чуть ли не больше всех на свете, но четко нахожу ахиллесову пяту — и у посторонних, и у самого себя.

Восемь лет я жил припеваючи: покинул дом, держался вне зоны заражения, вспоминал о семье, пожалуй, раз в год, при виде пожилых теток, отдаленно напоминающих ма. Впрочем, долго так продолжаться не могло — город-то у нас невелик. Встречей с Джеки я обязан одному недоделанному эксгибиционисту, неудачно выбравшему жертву. Когда несчастный маломерок выскочил из переулочка, выставив свой стручок, и начал представление, Джеки нанесла ему непоправимый моральный и физический урон: расхохоталась в голос и врезала по яйцам. Ей было семнадцать, она только что покинула отчий дом; я тогда отрабатывал обязательную программу в отделе сексуальных преступлений — по пути к спецоперациям. В районе зафиксировали пару изнасилований, и начальник хотел, чтобы кто-нибудь снял с Джеки показания.

Я подвернулся случайно; собственно, я не должен был этим заниматься — нельзя брать дела, в которых фигурируют члены семьи. Завидев на бланке заявления имя «Джасинта Мэки», я все понял. Чуть не половина женщин Дублина носят или то же имя, или ту же фамилию, но только моим родителям пришло в голову назвать дочку Джеки Мэки. Можно было сразу сказать начальнику, чтобы кто-то другой записал ее описание комплекса неполноценности недомерка, — и остаток жизни я бы и думать не думал ни о своей семье, ни о Фейтфул-плейс, ни о «загадке загадочного чемоданчика». Но мне стало любопытно. Когда я ушел из дому, Джеки было девять; милая девочка ни в чем не провинилась. Вот я и решил посмотреть, что из нее вышло, думая, что особого вреда не будет. Только потом я сообразил, как ошибался.

— Пошли! — Я нашел вторую туфлю Холли. — Захватим тетю Джеки на прогулку, а потом купим пиццу, которую я обещал тебе вечером в пятницу.

В разводе есть и положительные стороны: я больше не обязан по воскресеньям прогуливаться по Долки, раскланиваясь с занудными парами, уверенными, что мой акцент сводит на нет мои достоинства. Холли любит качели в Герберт-Парке — насколько я понял из бурного невнятного монолога, если на них хорошенько раскачаться, они превращаются в лошадей, и еще там с какого-то боку Робин Гуд; значит, возьмем тетю Джеки туда. День выдался холодный и солнечный, еще чуть-чуть, и подморозило бы, так что идея погулять в парке пришла в голову целой куче разведенных папаш. Некоторые привели с собой шикарных подружек, так что рядом с Джеки в ее куртке под леопарда я не выделялся.

Холли унеслась к качелям, а мы с Джеки отыскали скамейку, с которой могли наблюдать за ней. Холли на качелях — лучшее лекарство от стресса. Хотя с виду она совсем пушинка, такое упражнение ей нипочем, и она может качаться без устали часами; а я могу смотреть и смотреть, убаюканный ритмом. Я почувствовал, как расслабляются плечи, и понял, до чего был напряжен. Я сделал несколько глубоких вздохов. Интересно, как держать давление в норме, когда Холли подрастет и на детской площадке ей станет неинтересно?

— Господи, она же еще на целую голову вымахала! Еще чуть-чуть — и меня перерастет.

— Еще чуть-чуть — и я запру ее до восемнадцатилетия, как только она научится без рвотных позывов произносить имя мальчика.

Я вытянул ноги, руки положил на затылок, повернулся лицом к слабенькому солнцу и стал мечтать о том, чтобы так и провести остаток дня. Мои плечи расслабились еще немного.

— Крепись. Они начинают теперь ужасно рано.

— Только не Холли. Я ей объяснил, что мальчики до двадцати лет не умеют пользоваться горшком.

Джеки рассмеялась.

— Тогда она просто примется за взрослых мужчин.

— Ну, взрослые быстро сообразят, что у папочки есть револьвер!

— Фрэнсис, а ты вообще как себя чувствуешь? — озабоченно спросила Джеки.

— Вот похмелье пройдет — и все будет в норме. Есть аспирин?

Джеки порылась в сумочке.

— Нету. Ничего, пусть голова поболит, тебе урок: будешь в следующий раз осторожнее с выпивкой. Но я ведь не об этом, ты же понимаешь. Как ты после вчерашнего? После вчерашнего вечера?

— Я отдыхаю в парке с двумя очаровательными дамами. Это ли не счастье?

— Знаешь, Шай и впрямь вел себя как придурок. Он не имел права на Рози наговаривать.

— Ей теперь от этого ни горячо, ни холодно.

— Да он к ней на пушечный выстрел не подходил! Он тебя позлить хотел, вот и все.

— Потрясающе, Холмс. Это же любимое занятие Шая!

— Он обычно не такой. То есть нет, святым он не стал, но здорово поостыл в последнее время. Он просто… не знает, как отнестись к твоему возвращению, понимаешь?

— Ладно, проехали. Сделай милость: наплюй, радуйся солнышку и смотри, какая у меня восхитительная дочка. Договорились?

— Прекрасно, — засмеялась Джеки. — Давай так.

Холли выглядела великолепно, лучшего я и пожелать не мог: пряди волос выбились из ее хвостиков и вспыхивали огнем на солнце, она довольно напевала что-то себе под нос. Один взгляд на изящный изгиб ее позвоночника, на небрежные взмахи ног постепенно расслаблял мои мышцы получше первоклассного косячка.

— Ну что, уроки мы сделали, — заметил я. — Давай, как поедим, сходим в кино?

— Меня дома ждут.

Эти четверо по-прежнему переживают еженедельный кошмар: воскресный вечер с мамочкой и папочкой, ростбиф и трехцветное мороженое, прочее веселье и игры, пока у кого-нибудь не поедет крыша.

— Так опоздай, — сказал я. — Взбунтуйся наконец.

— Я обещала встретиться с Гэвом — выпьем по кружечке, а потом он пойдет к ребятам. Я с ним и так мало времени провожу, того и гляди, решит, что я хочу завести любовника. Я просто заехала проверить, как ты.

— Давай и его возьмем с собой.

— На мультики?

— Как раз его уровень.

— Заткнись, — миролюбиво сказала Джеки. — Не любишь ты Гэвина.

— Во всяком случае, не так, как ты. Впрочем, сильно сомневаюсь, что ему это нужно.

— Ты мерзавец, вот ты кто. Слушай, а с рукой у тебя что?

— Я спасал рыдающую девственницу от банды нацистов-сатанистов на мотоциклах.

— Да я серьезно. Ты не упал тогда? Ну, когда ушел. Ты был немного… ну, не в стельку, конечно, но…

Тут зазвонил мобильник — тот, которым пользуются мои мальчики и девочки под прикрытием.

— Поглядывай за Холли, — сказал я и достал телефон из кармана. Имени нет, и номер незнакомый. — Алло!

Смущенный голос Кевина произнес:

— Э… Фрэнк?

— Прости, Кев. Ты не вовремя. — Я нажал отбой и спрятал телефон.

— Это Кевин?

— Ага.

— Ты не настроен с ним беседовать?

— Да. Не настроен.

Джеки с огромным сочувствием посмотрела на меня.

— Все будет хорошо, Фрэнсис. Правда.

Я не ответил.

— Послушай, — сказала Джеки с воодушевлением, — пойдем со мной к родителям, когда отвезешь Холли. Шай протрезвеет, захочет перед тобой извиниться, а Кармела приведет детей…

— Вряд ли, — ответил я.

— Ну, Фрэнсис, почему?

— Папа-папа-папа! — Разрумянившаяся Холли, как всегда вовремя, спрыгнула с качелей и поскакала к нам, высоко поднимая колени, как лошадка. — Я просто вспомнила, и пока не забыла: можно мне белые сапожки? Такие с мехом по краю, и две молнии, и мягкие, и вот досюда!

— У тебя есть обувь. Когда я считал в прошлый раз, у тебя было три тысячи двенадцать пар туфель.

— Не-е-е, они не такие! Эти особенные.

— Посмотрим. Чем они особенные? — Если Холли хочется чего-нибудь помимо необходимого и не на крупный праздник, я заставляю ее объяснять причину; я хочу, чтобы она усвоила разницу между необходимостью, желанием и фантазиями. И очень приятно, что, несмотря на это, она обращается ко мне чаще, чем к Лив.

— У Селии Бэйли такие есть.

— И что еще за Селия? Ты с ней танцами занимаешься?

Холли посмотрела на меня как на тупого.

— Селия Бэйли. Она знаменитая.

— Рад за нее. А чем?

Взгляд стал еще безнадежнее.

— Она звезда.

— Охотно верю. Актриса?

— Нет.

— Певица?

— Нет! — Я тупел на глазах. Джеки наблюдала это разоблачение, пряча улыбку.

— Астронавт? Гимнастка? Героиня французского Сопротивления?

— Папа, перестань! Она из телика!

— Точно так же, как и астронавты, и певцы, и те, кто умеет разговаривать подмышками. А эта дама чем занимается?

Холли угрожающе подбоченилась.

— Селия Бэйли — модель, — сообщила мне Джеки, решив спасти нас двоих. — Ты ее наверняка знаешь. Блондинка, пару лет назад — спутница владельца ночных клубов, потом он ей изменил, она раздобыла его переписку с его новой пассией и продала в «Стар». Теперь она знаменитость.

— А, эта… — сказал я. Джеки оказалась права, я действительно знал ее: местная фифа, чьи главные достижения — любовная связь с упакованным выше крыши маменькиным сынком и регулярные выступления в дневных телепрограммах, где она с душещипательной искренностью и со зрачками с булавочную головку рассказывала, как победила в схватке с героином. Вот что сегодня в Ирландии выдают за суперзвезду.

— Холли, милая, это не звезда, это ломтик пустого места в платье не по размеру. Что она вообще сделала стоящего?

Дочь пожала плечами.

— Что она умеет делать хорошо?

Дочь еще раз пожала плечами — с нескрываемым раздражением.

— Тогда за каким чертом она нужна? Почему ты хочешь быть на нее хоть в чем-то похожей?

Холли обессиленно закатила глаза.

— Она красивая.

— Господи! — Это меня действительно поразило. — Да у этой девицы не осталось ничего натурального цвета — уж не говоря о размерах. Она на человека-то не похожа!

У Холли чуть дым не пошел из ушей — от бессилия и краха надежд.

— Она модель! Тетя Джеки сказала же!

— Она даже не модель. Один раз снялась в дурацкой рекламе питьевого йогурта. Это совсем другое.

— Она звезда!

— He-а, не звезда. Кэтрин Хэпберн — звезда. Брюс Спрингстин — звезда. А эта Селия — громадное ничто. Талдычила, что она звезда, вот горстка кретинов в маленьком городишке ей и поверила. Это еще не значит, что ты должна быть среди этих кретинов.

Холли покраснела, упрямо выпятила подбородок, но пока сдерживалась.

— Все равно. Я хочу белые сапожки. Можно?

Я понимал, что распаляюсь сильнее, чем требует ситуация, но на попятный не пошел.

— Нет. Если начнешь восхищаться тем, кто действительно сделал что-то значительное, то я куплю тебе что захочешь. Я вовсе не желаю тратить время и деньги, чтобы превратить тебя в клон тупоголового чучела, которое считает главным достижением продажу своих свадебных фоток гламурному журналу.

— Я тебя ненавижу! — закричала Холли. — Ты тупой и ничегошеньки не понимаешь, и я тебя ненавижу!

Она от души пнула скамейку рядом со мной и бросилась прочь, не обращая внимания на боль в ноге. Какой-то мальчишка уже занял ее качели. Холли, кипя от злости, уселась по-турецки на газон.

— Господи, Фрэнсис, — вмешалась Джеки. — Не мне учить тебя воспитывать ребенка, я ничего в этом не смыслю, но ты полегче не можешь?

— Нет, не могу. Ты что, думаешь, я ради забавы решил испортить ребенку вечер?

— Она только хотела пару сапожек. Какая разница, где она их видела? Ну да, Селия Бэйли — идиотка, спаси ее Господи, но безвредная же!

— Вот уж нет. Селия Бэйли — живое воплощение всего, что неправильно в этом мире. Она так же безобидна, как бутерброд с цианидом.

— Ох, перестань, пожалуйста. Тоже мне, проблема! Через месяц Холли забудет про эту Селию напрочь, начнет фанатеть от какой-нибудь девочковой группы…

— Все не так просто, Джеки. Я хочу, чтобы Холли понимала, что есть разница между правдой и бессмысленным дерьмовым трепом. Со всех сторон ей непрерывно твердят, что реальность на сто процентов субъективна: если действительно веришь, что ты звезда, то заслуживаешь рекордного контракта — умение петь при этом не учитывается; если веришь в оружие массового поражения, то не важно, существует ли оно на самом деле; и что слава — суть и единственный смысл всего, потому что ты не существуешь, пока на тебя не обратят внимания. Моя дочь должна понять: не все на свете определяется тем, сколько об этом говорят; или насколько ей самой хочется, чтобы это было правдой; или сколько зрителей пялятся на экран. Где-то в глубине, за всем, что принято считать реальным, должна быть какая-то настоящая чертова реальность. Видит Бог, никто другой Холли этому не научит. Этому научу ее только я. Если по ходу дела она будет дуться — так тому и быть.

— Ты прав… — Джеки неодобрительно поджала губы. — Мне лучше заткнуться?

Мы с ней умолкли. Качели освободились, Холли вскарабкалась на сиденье и старательно вертелась, закручивая цепочки в жгут.

— Шай прав в одном, — сказал я. — Страна, где восхищаются Селией Бэйли, вот-вот вылетит в трубу.

— Не буди лиха… — цыкнула на меня Джеки.

— Да я-то что? Если хочешь знать, я совсем не против краха.

— Господи, Фрэнсис!

— Джеки, я воспитываю ребенка. От одного этого у любого поджилки затрясутся. Плевать даже на то, что я воспитываю ее в мире, где ей постоянно твердят: думай только о моде, славе и целлюлите, не замечай закулисных игр и вообще — купи себе что-нибудь симпатичное… Я столбенею на каждом шагу. Пока Холли была маленькая, я еще как-то справлялся, но с каждым днем она взрослеет — и мне все страшнее. Считай меня двинутым, но иногда мне просто хочется, чтобы она воспитывалась в стране, где людям приходится думать о чем-то более насущном, чем крутые тачки и Пэрис Хилтон.

— Не поверишь… — Джеки чуть улыбнулась. — Ты говоришь точно как Шай.

— Ну, блин! Тогда и впрямь осталось только вытащить пистолет и вышибить себе мозги.

— Я знаю, что с тобой не так, — сообщила Джеки, глядя на меня понимающим взглядом. — Ты вчера выпил лишнего, и у тебя потроха всмятку. Это всегда вгоняет в тоску.

Мой телефон зазвонил снова.

Кевин.

— Да чтоб тебя, — злобно рявкнул я. Эх, не стоило давать ему номер телефона. Ну и семейка — им чуть уступи, тут же на голову сядут. Отключать мобильный нельзя — мои ребята могут позвонить в любую секунду. — Если Кев всегда так плохо понимает намеки, то неудивительно, что у него нет подружки.

Джеки легонько хлопнула меня по руке.

— Не обращай внимания, пусть звонит. Я вечером спрошу, что за спешка приключилась.

— Спасибо, не надо.

— Наверное, хочет с тобой снова встретиться…

— Джеки, мне абсолютно по барабану, что он хочет. А если он и впрямь жаждет со мной снова встретиться, то передай ему, с любовью и поцелуями, чтобы не надеялся. Лады?

— Фрэнсис, перестань. Ты же не всерьез.

— Именно всерьез. Серьезнее некуда.

— Он же твой брат.

— Ну да, он отличный парень, которого обожают многочисленные друзья и знакомые. Вот только я не из их числа. Единственное, что связывает нас, — причуда природы, из-за которой мы провели несколько лет в одном и том же доме. Теперь мы там не живем, и у Кевина нет со мной ничего общего, в точности как у парня на соседней скамейке. То же могу сказать и про Кармелу, и про Шая, и уж точно — про маму с папой. Мы не знаем друг друга, разговаривать нам не о чем и чаи гонять вместе незачем.

— Сам подумай, — сказала Джеки. — Ты ведь понимаешь, что все не так просто.

Снова зазвонил телефон.

— He-а. Все просто, — произнес я.

Джеки поворошила ногой палую листву, дожидаясь, пока телефон не замолкнет.

— Вчера ты заявил, что Рози из-за нас тебя бросила.

Я глубоко вздохнул.

— Джеки, тебя-то мне винить не в чем, ты тогда из пеленок еще не вылезла.

— Ах, ты поэтому согласен со мной встречаться?

— Ты вообще ту ночь не помнишь!

— Знаешь, мы с Кармелой вчера говорили… Так вот, я помню только обрывки. Все перемешалось, сам понимаешь.

— Не для меня. Я все прекрасно помню.

Около трех ночи мой приятель Вигги закончил свою работу в ночном клубе и пришел на стоянку отстегнуть мне законные и достоять остаток смены. Я возвращался домой сквозь бурные, зыбкие остатки субботней ночи, негромко насвистывал что-то, и грезил о завтрашнем дне, и жалел любого, кто не был счастлив, как я. Поворачивая на Фейтфул-плейс, я словно по воздуху летел.

И тут же звериным чутьем понял — что-то случилось. Половина окон на улице, включая и наши, ярко светилась. В тишине улицы из-за окон доносилось напряженное жужжание возбужденных голосов.

Дверь нашей квартиры украшали свежие царапины и вмятины. В гостиной у стены валялся перевернутый кухонный табурет с перекошенными и расщепленными ножками. Кармела, в пальто поверх выцветшей ночнушки в цветочек, щеткой собирала в совок осколки разбитой посуды; руки сестры так тряслись, что осколков прибавлялось. Ма притулилась в уголке дивана, тяжело дыша и промокая разбитую губу влажной салфеткой; тут же на диване Джеки, завернутая в одеяло, сосала большой палец. Кевин сидел в кресле и грыз ногти, глядя в пространство. Шай, прислонившись к стене, переступал с ноги на ногу, засунув руки глубоко в карманы; белые глаза таращились, как у затравленного зверя, ноздри широко раздувались, на скуле наливался синяк. В кухне папаша со скрежещущим ревом блевал в раковину.

— Что случилось? — спросил я.

Они все аж подпрыгнули, Кармела подняла ко мне зареванное лицо, и пять пар глаз уставились на меня не моргая, без всякого выражения.

— Ты, как всегда, вовремя, — ядовито заметил Шай.

Остальные молчали. Я забрал у Кармелы совок, усадил ее аккуратно на диван — между мамой и Джеки — и начал подметать. Рев на кухне сменился храпом. Шай тихо зашел туда и вернулся с острыми ножами. По спальням мы расходиться не стали.

В ту неделю па предложили частную подработку: четыре дня штукатурных работ, и в агентство сообщать не надо. Папаша, как водится, отнес весь приработок в паб и налакался джина по самое не могу. От джина па начинает жалеть себя; от жалости к себе становится ужасен. Он дополз до Фейтфул-плейс и исполнил свой коронный номер у дверей Дейли, с ревом вызывая Мэтта Дейли на разборку, только на этот раз разошелся, начал биться о дверь и рухнул мешком на ступеньки, после чего стащил с ноги башмак и швырнул его в окно Дейли. Тут и появились ма и Шай и постарались затащить папашу домой.

Обычно па относительно спокойно принимал известие, что вечеринка заканчивается, но в ту ночь у него в баке еще было вдоволь горючего. Вся улица, включая Кевина и Джеки, наблюдала из окон, как он обзывал маму высохшей старой сучкой, Шая — бесполезным мелким педиком, а пришедшую на подмогу Кармелу — грязной шлюхой. Ма в ответ называла его никчемным транжирой и зверем, желала ему сдохнуть в мучениях и гореть в аду. Па велел всем троим убираться прочь, а то — пусть только заснут — он перережет им глотки. Всю дорогу он набрасывался на них с кулаками.

По большому счету ничего нового папаша не отчебучил. Разница, однако, состояла в том, что до тех пор он все это вытворял дома, а не прилюдно, а тут перешел все границы, словно на скорости восемьдесят миль в час отказали тормоза. Кармела устало проговорила тихим бесцветным голосом:

— Он совсем от рук отбился.

Никто не взглянул на нее.

Кевин и Джеки из окна умоляли папочку остановиться, Шай орал, чтобы они убрались в комнату, ма визжала, что это все из-за них, что они довели па до пьянства, папаша орал, что вот он сейчас до них доберется. В конце концов сестры Харрисон, счастливые обладательницы единственного на всю улицу телефона, вызвали полицию. Это было полное западло — примерно как совать героин малышам или материться при священнике. Моя семья вынудила сестер Харрисон переступить табу.

Ма и Кармела уговаривали полицейских не забирать папу — такой позор! — и они по доброте душевной согласились. Для копов в те времена домашнее насилие было чем-то сродни порче собственного имущества: полный дебилизм, но вроде как и не преступление. Они затащили па вверх по лестнице, свалили на пол кухни и ушли.

— Да, ужасно, конечно… — вздохнула Джеки.

— По-моему, это и решило все для Рози. Всю жизнь папаша предупреждал ее остерегаться стада грязных дикарей — Мэки. Она не слушала, влюбилась в меня, убеждала себя, что я другой. А за несколько часов до того, как она вручит мне свою жизнь, когда каждая крупица сомнения в ее мозгу выросла в тысячи раз, Мэки воочию доказывают папашину правоту: закатывают представление с воем и ревом на всю улицу, дерутся, кусаются и швыряют дерьмо, как стая накуренных бабуинов. Конечно, Рози задумалась: каков я за закрытыми дверями и когда все это вырвется наружу, если глубоко внутри я — один из этих дикарей.

— И ты ушел. Без нее.

— Я решил, что за все расплатился.

— Я все время думала об этом. Почему ты просто не вернулся домой?

— Хватило бы денег, взял бы билет до Австралии. Чем дальше, тем лучше.

— Ты по-прежнему винишь их? Или вчера это просто спьяну?

— Ага, — ответил я. — По-прежнему. Всех. Может, это несправедливо, но порой жизнь — просто кусок дерьма.

Мой телефон запищал — пришло новое сообщение: «Привет фрэнк, это кев, изв знаю много дел, сможешь звякни, ок? надо поболтать, пасиб».

Я стер сообщение.

— Ну а если она тебя не бросала вовсе? — не отставала Джеки.

У меня не было ответа — до меня и вопрос-то толком не дошел. И поздно, два десятка лет как поздно, искать этот ответ. Джеки рассеянно пожала плечами и принялась подкрашивать губы. Холли наворачивала безумные круги на раскручивающейся цепи качелей. Я старался думать только о простых вещах: не надеть ли Холли шарф, скоро ли она устанет и проголодается и какую пиццу заказывать.

10

Мы поели пиццы, Джеки отправилась ублажать Гэвина, а меня Холли уговорила отвести ее на рождественский каток в Боллсбридж. Холли катается, как фея, я катаюсь, как горилла с поражением центральной нервной системы, что, конечно, несказанно забавляет мою дочурку — она хохочет, когда я врезаюсь в стену. Когда я вез Холли к Оливии, мы оба стонали от счастливого изнеможения, ошалели от рождественских песнопений, и настроение у обоих поднялось. При виде нас, потных, грязных и счастливых, Лив не удержалась от улыбки. Я отправился в город, выпил с ребятами по паре кружек; пошел домой — мой «Твин-Пикс» никогда не выглядел так мило — и, вооружившись игровой приставкой, выжег несколько гнезд зомби; и улегся с радостной мыслью о прекрасном обычном рабочем дне — я просто готов был с утра облобызать дверь своего офиса.

Правильно я наслаждался нормальной жизнью, пока мог. Впрочем, когда я грозил кулаком небу и клялся никогда больше не ступать на булыжник этой чертовой дыры, мне, наверное, следовало понять, что Фейтфул-плейс примет вызов. Улица не выпускала из своих сетей и собиралась меня вернуть.

В понедельник, ближе к обеду, я представил новехонькую бабулю моему милому мальчику с капризными наркодилерами.

На столе зазвонил телефон.

— Мэки, — ответил я.

— Личный звонок вам, — сказал Брайан, наш администратор. — Примете? Я не стал бы беспокоить, но похоже… вроде бы срочно.

Снова Кевин, кто еще. После стольких лет — все тот же прилипала: один день покрутился вокруг меня и решил, что отныне он мой наилучшайший приятель, или кореш, или бог знает кто. Чем раньше я придавлю это в зародыше, тем лучше.

— Черт возьми, — сказал я, почесав место между бровями, где вдруг запульсировала жилка. — Давайте его сюда.

— Ее, — поправил Брайан. — Расстроенная. Я подумал, что вас лучше предупредить.

Джеки безудержно рыдала в трубку.

— Фрэнсис, слава Богу, умоляю, приезжай — я не знаю, что произошло, пожалуйста…

Ее голос перешел в стон, высокий и неудержимый. Холодок пробежал по моему загривку.

— Джеки! — ахнул я. — Говори, что происходит!

Я толком не разобрал ответ: что-то про Хирнов, полицию и сад.

— Джеки, пожалуйста, соберись для меня на мгновение. Сделай глубокий вдох и расскажи, что произошло.

Джеки судорожно вздохнула.

— Кевин. Фрэнсис, Фрэнсис… Боже… Кевин.

Снова ледяной спазм, уже сильнее.

— Ранен?

— Он… Фрэнсис, Господи… Он умер…

— Где ты?

— У мамы. Рядом с домом.

— Кевин там?

— Да! Нет! Не здесь, в заднем дворе, он… он… — Сестра захлебнулась рыданиями.

— Джеки, слушай меня: сядь, выпей что-нибудь, и пусть кто-то за тобой приглядывает. Сейчас буду. — Я надел куртку, швырнул трубку на рычаг и выбежал из кабинета.

У нас в спецоперациях никто не спрашивает, где ты пропадал утром.

И я снова на Фейтфул-плейс, словно никогда и не уезжал. Родная улица в первый раз отпустила меня на двадцать два года, прежде чем дернуть поводок. Второй раз она дала о себе знать через тридцать шесть часов.

Соседи снова высыпали на улицу, словно в субботний вечер; но день был будний. Дети — в школе, взрослые — на работе, так что собрались только старики, сидящие дома мамаши и типчики на пособии кутались от пронизывающего холода; толпы зевак вокруг не ходили. На крылечках и в окнах торчали бледные, ждущие лица, но по пустынной улице вышагивал с видом ватиканского гвардейца только мой старый приятель — болотный монстр. Полицейские на этот раз сработали на совесть, разогнав толпу еще до начала опасного зуда. Где-то плакал ребенок, но в остальном мертвую тишину нарушали лишь отдаленные звуки уличного движения, перестук каблуков полицейского и стук капель, срывающихся с мокрых после утреннего дождя навесов.

На этот раз не было ни фургончика экспертов, ни Купера, но между полицейской машиной и фургоном из морга приткнулся симпатичный серебристый «бумер» Снайпера. Номер шестнадцатый снова огораживала желто-черная полицейская лента, за которой приглядывал здоровый парень в штатском — судя по костюму, кто-то из ребят Снайпера. Что бы ни случилось с Кевином, речь шла не о сердечном приступе.

Болотный монстр меня игнорировал — и правильно делал. На ступеньках номера восьмого стояли Джеки, ма и па. Ма с Джеки ухватились друг за друга; казалось, если кто-то из них шевельнется, обе рухнут. Па яростно вцепился в сигарету.

Глаза родителей остановились на мне — ни искорки узнавания, словно они меня первый раз видели.

— Джеки, что произошло? — спросил я.

— Ты вернулся, — прохрипел па. — Вот что произошло.

Джеки мертвой хваткой вцепилась в лацканы моей куртки и уткнулась лицом в плечо. Я поборол желание отпихнуть ее.

— Джеки, лапочка, — мягко сказал я. — Продержись, пожалуйста, еще немного. Расскажи.

Ее затрясло.

— Ох, Фрэнсис, — начала она тихим удивленным голосом. — Фрэнсис! Как…

— Я понимаю, лапочка. Где он?

— За номером шестнадцатым, — мрачно ответила ма. — Во дворе. Все утро под дождем.

Ма тяжело опиралась на перила, и ее голос звучал хрипло и глухо, словно она рыдала часами, но острые глаза были сухи.

— Хотя бы известно, что произошло?

Никто не ответил. У ма задрожали губы.

— Ладно, — сказал я. — Это точно Кевин?

— Да, это он, драный тупица, — выпалила ма, сгорая от желания врезать мне по физиономии. — Думаешь, я не узнаю родное дитя? Ты что, совсем тронулся?

Мне захотелось столкнуть ее с крыльца.

— Понятно, — сказал я. — Кармела едет?

— Кармела едет, — ответила Джеки. — И Шай едет. Он должен… должен… должен…

— Он ждет, чтобы босс пришел приглядеть за магазином, — пояснил па, швырнул окурок через перила и глядел, как он шипит в луже у подвального окна.

— Хорошо, — сказал я. Ни за что не оставил бы Джеки с этими двумя, но с Кармелой они приглядят друг за другом. — Не торчите тут на холоде. Идите в дом, выпейте чего-нибудь горячего, а я попробую что-нибудь узнать.

Никто не двинулся с места. Я осторожно отцепил пальцы Джеки от своей куртки и пошел, оставив всех троих на крыльце. Под прицелом десятков пар немигающих глаз я возвращался к номеру шестнадцатому.

Здоровый парень скользнул взглядом по моему удостоверению.

— Детектив Кеннеди в саду. Прямо вниз по лестнице и наружу.

Его предупредили, что я появлюсь.

Распахнутая задняя дверь пропускала мрачный серый свет в подвал и на лестницу. Четыре человека в саду словно сошли с картины или вышли из наркотического сна. Крепкие ребята из морга в белоснежных одеждах терпеливо ждали, опершись на носилки, среди высоких сорняков, разбитых бутылок и толстых стеблей крапивы; Снайпер, неестественно четкий в своем черном пальто на фоне обшарпанной кирпичной стены, присел на корточки, вытянув палец в резиновой перчатке; а Кевин… Он лежал на спине, головой к дому, лицом от меня, неестественно раскинув ноги. Одна рука покоилась на груди; вторая оказалась под телом, как будто кто-то вывернул ее. Вокруг в грязи темнели какие-то пятна. Белые пальцы Снайпера аккуратно залезли в карман джинсов Кевина. Ветер, дувший через стену, завывал с дикой силой.

Снайпер сначала услышал меня, или почуял: он поднял глаза, отдернул руку от Кевина, выпрямился и подошел ко мне.

— Фрэнк, мои соболезнования, — произнес он и начал сдирать перчатку, чтобы пожать мне руку.

— Дай мне взглянуть, — потребовал я.

Снайпер кивнул и отошел в сторону. Я встал на колени, в грязь и траву, рядом с телом Кевина.

Смерть изменила лицо Кевина — щеки ввалились; он выглядел лет на сорок старше своего возраста. Щека, повернутая вверх, была белоснежной; на прижатой к земле скуле багровели трупные пятна. Из носа тянулась подсохшая нитка крови, передние зубы выбиты, волосы потемнели от дождя. Одно веко чуть прикрыло затуманенный глаз — получилось злобное, тупое подмигивание.

Меня словно пихнули под огромный беспощадный водопад, от которого перехватило дыхание.

— Нужен Купер, — с трудом выдохнул я.

— Он уже был.

— И что?

Короткая тишина. Ребята из морга переглянулись.

— По его словам, твой брат умер или от перелома черепа, или сломал шею, — сказал Кеннеди.

— Как?

— Фрэнк, дай ребятам его забрать. Пойдем внутрь, там поговорим. О нем позаботятся.

Снайпер протянул руку к моему локтю, но у него хватило ума не прикасаться ко мне. Я последний раз взглянул на лицо Кевина: на пусто подмигивающий глаз, на черную струйку крови, на приподнятую бровь — ее я видел первым делом каждое утро на соседней подушке, когда мне было шесть лет.

— Ладно, — согласился я.

С тяжелым рвущимся звуком полицейские расстегнули мешок для трупа.

Не помню, как снова оказался в доме, как Снайпер вел меня вверх по ступенькам, чтобы я не загораживал ребятам дорогу. Детские сопли вроде бокса со стеной тут уже не годились; от ярости я на минуту словно ослеп. Когда зрение прояснилось, мы были на верхнем этаже, в одной из задних комнат, которые мы с Кевином проверяли в субботу. В комнате было светлее и холоднее, чем тогда: кто-то поднял нижнюю половину замызганного окна, впустив поток ледяного света.

— Ты как? — осторожно спросил Снайпер.

Мне было необходимо, чтобы Снайпер говорил со мной как с копом, чтобы свел весь этот воющий ужас к четким и простым словам предварительного отчета.

— Что у нас есть? — Мой голос прозвучал тихо, словно издалека.

Несмотря на все свои возможные недостатки, Снайпер один из нас. Он понял, кивнул и, прислонившись к стене, начал:

— Твоего брата видели последний раз сегодня ночью примерно в двадцать минут двенадцатого. Он, твоя сестра Джасинта, твой брат Шимус, твоя сестра Кармела с семьей обедали у твоих родителей, как обычно, — останови меня, если я говорю то, что тебе уже известно.

Я помотал головой.

— Продолжай.

— Кармела и ее муж повезли детей домой около восьми. Остальные посидели еще какое-то время — смотрели телевизор и разговаривали. Все, кроме твоей матери, выпили за вечер по нескольку банок пива; все сходятся на том, что мужчины были навеселе, но не пьяны; Джасинта выпила только две. Кевин, Шимус и Джасинта вышли из квартиры твоих родителей вместе, сразу после одиннадцати. Шимус поднялся в свою квартиру, а Кевин проводил Джасинту по Смитс-роуд до угла с Нью-стрит, где у нее была припаркована машина. Джасинта предложила Кевину подвезти его, но он сказал, что хочет погулять, проветриться. Джасинта полагает, что он собирался вернуться той же дорогой, то есть по Смитс-роуд, мимо поворота на Фейтфул-плейс, затем срезать через Либертис и идти вдоль канала до своей квартиры в Портобелло, но, естественно, подтвердить этого она не может. Он посадил ее в машину, они помахали друг другу, и она уехала, увидев, как Кевин свернул на Смитс-роуд. И это последнее подтвержденное свидетельство.

К семи часам Кевин сдался и перестал мне названивать. Я достаточно явно его игнорировал, так что он решил больше не пробовать и попытался разрешить какую-то проблему своей собственной тупейшей персоной.

— До дому он не дошел, — резюмировал я.

— Похоже на то. Строители сейчас работают по соседству, и сюда никто не заходил до сегодняшнего позднего утра, когда два мальчика — Джейсон и Логан Хирны — залезли сюда поглазеть на подвал, выглянули в подвальное окно и нарвались. Им тринадцать и двенадцать лет — почему они в школу не пошли…

— Лично я доволен, что не пошли, — возразил я.

В четырнадцатом и двенадцатом никто не живет, так что никто не увидел бы Кевина из окна задней комнаты. Его бы несколько недель не обнаружили… Мне хорошо известно, как выглядит труп, пролежавший столько времени.

Снайпер искоса взглянул на меня, словно извиняясь; он увлекся.

— Да, действительно, — согласился он. — Одним словом, мальчуганы дали деру и позвали мать, которая вызвала нас и, похоже, половину соседей. Миссис Хирн, узнав в покойном твоего брата, поставила в известность твою мать, которая официально опознала его. К сожалению, ей пришлось увидеть тело.

— Ма — крепкая женщина, — ответил я. За моей спиной, где-то внизу, послышался стук, ворчание и скребущие звуки — ребята из морга ворочали носилки в узких коридорах. Я не обернулся.

— По словам Купера, ориентировочное время смерти — около полуночи, плюс-минус два часа. Если добавить показания твоих родственников и тот факт, что твой брат найден в той же одежде, в которой, по описаниям, был вчера вечером, то, полагаю, можно считать, что, проводив Джасинту до машины, он отправился прямо на Фейтфул-плейс.

— И что дальше? Как, черт подери, все кончилось сломанной шеей?

Снайпер перевел дыхание.

— По какой-то причине твой брат вошел в дом, поднялся в эту комнату и каким-то образом выпал из окна. Купер утверждает, что смерть наступила мгновенно.

Звезды вспыхнули перед глазами, словно меня грохнули по голове. Я запустил пальцы в волосы.

— Нет, он мог свалиться со стены сада — с одной из стен… — На мгновение я увидел Кевина шестнадцатилетним шустриком, скачущим по садам в погоне за сокровищем, скрытым в блузке Линды Дуайер. — Упасть отсюда — бессмысленно.

Снайпер покачал головой.

— Высота стен с обеих сторон — семь, максимум восемь футов. По словам Купера, повреждения соответствуют падению с высоты примерно в двенадцать футов. Он выпал вниз из этого окна.

— Нет, Кевин ненавидел это место. В субботу я его чуть не за шкирку сюда тащил, а он всю дорогу ныл про крыс, обваливающиеся потолки и всякие ужасы — при свете дня, между прочим, и нас было двое. Какого черта ему переться сюда одному среди ночи?

— Вот и нам это интересно. Допустим, он решил отлить по дороге домой и зашел в дом, ища уединения, но зачем так далеко забрался? Полить сад можно было и из окошка первого этажа. Не знаю, как ты, но я, если перебрал, по лестницам без особой нужды не карабкаюсь.

Только теперь я осознал, что пятна на раме окна — не грязь, а порошок для отпечатков, и наконец-то понял, почему вид Снайпера вызвал во мне такое неприятное чувство.

— Что вы тут делаете?

Веки Снайпера дрогнули.

— Сначала мы считали это несчастным случаем, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Твой брат поднялся сюда по неизвестной причине, а затем что-то заставило его высунуть голову из окна — возможно, услышал шум во дворе, а может, выпивка не пошла впрок, и он решил, что его сейчас стошнит. Он нагнулся, потерял равновесие и не успел ухватиться за что-нибудь…

В горле застрял холодный ком. Я стиснул зубы.

— Я провел небольшой эксперимент, — продолжил Снайпер. — Хэмилл — тот, внизу, у полицейского кордона — примерно такого же роста и сложения, что и твой брат. Я все утро заставлял его свешиваться из окна. Не получается, Фрэнк.

— О чем ты?

— Хэмиллу рама доходит вот досюда. — Снайпер приставил ладонь к ребрам. — Чтобы высунуть под рамой голову, ему нужно встать на колени, тогда зад опускается, и центр тяжести остается внутри комнаты. Мы десятки раз пробовали, по-всякому — одно и то же. Человеку размеров Кевина невозможно случайно выпасть из окна.

У меня во рту пересохло.

— Кто-то его толкнул, — выдавил я из себя.

Снайпер задрал полы пиджака, засунул руки глубже в карманы брюк.

— Мы не обнаружили следов борьбы, Фрэнк, — осторожно произнес он.

— То есть?

— Если бы его вытолкнули из окна, остались бы следы борьбы на полу, оконная рама сломалась бы при падении; потом — поломанные ногти, если он цеплялся за нападающего или за раму, возможно, порезы и синяки от ударов. Ничего этого мы не нашли.

— Ты хочешь сказать, что Кевин покончил с собой.

Снайпер отвел взгляд.

— Видишь ли, ничто не указывает на то, что его вытолкнули. Это не несчастный случай. По словам Купера, все повреждения вызваны падением. Кевин был крепкий парень и, судя по всему, возможно, в ту ночь был пьян, но не мертвецки. Он не дал бы себя сбросить без сопротивления.

Я перевел дыхание.

— Правильно и вполне справедливо, — согласился я. — Ты ухватил суть. Однако подойди сюда, взгляни.

Я повел Снайпера к окну.

— Что там? — недоверчиво поинтересовался он.

— Взгляни во двор, там, где стена примыкает к дому, — поймешь, о чем я.

Он оперся на подоконник и вытянул шею под оконной рамой.

— Где?

Я толкнул его сильнее, чем собирался. На какое-то мгновение мне показалось, что у меня не хватит сил втащить его обратно. И на самом донышке души я этому порадовался.

— Господи! — Снайпер отскочил от окна и вылупился на меня. — Совсем охренел?

— Никаких следов борьбы, Снайпер. Ни сломанной рамы, ни сломанных ногтей, ни порезов, ни синяков. Ты крупный парень, трезвый как стеклышко — и ты грохнулся бы, даже не пикнув. Пока-пока, спасибо за представление, Снайпер покинул здание.

— Ах ты… — Снайпер одернул пиджак и сильными ударами стряхнул с него пыль. — Это не смешно, Фрэнк. Ты меня напугал до чертиков.

— Вот и славно. Кевин о самоубийстве не помышлял, уж поверь мне. Он ни в коем случае не выпрыгнул бы сам.

— Прекрасно. Тогда скажи мне, кто хотел его убить?

— Никто из тех, кого я знаю, но это ничего не значит. Вдруг за ним охотилась вся сицилийская мафия?

Снайпер поджал губы, считая, что этого достаточно.

— Да, мы не были закадычными приятелями, — заявил я. — Однако мне незачем лезть в его жизнь, если и так ясно, что он здоровый молодой парень, без психических заболеваний, без любовных проблем, без финансовых проблем, довольный жизнью донельзя. И вот однажды ночью, ни с того ни с сего, он решает забраться в разрушенный дом и сигануть в окно?

— Всяко бывает.

— Покажи мне хоть одно доказательство, что так и было. Одно-единственное.

Снайпер пригладил волосы и вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Поделюсь с тобой как с коллегой-копом, не как с родственником жертвы. Ни словечка об этом за пределами этой комнаты. С этим ты согласен?

— Я буду паинькой, — ответил я. Мне уже стало понятно, что дело дрянь.

Снайпер нагнулся к своему пижонскому портфельчику и достал оттуда прозрачный пакет для улик.

— Не открывай, — предупредил он.

Внутри лежал маленький листок линованной бумаги, пожелтевший и поделенный на четыре части складками за долгое время. Сначала он показался мне чистым, но, перевернув его, я увидел выцветшую надпись шариковой ручкой; а потом, прежде чем мозг понял, что происходит, почерк нахлынул на меня изо всех темных углов и раздавил, как мчащийся поезд.

«Дорогие мама, папа и Нора!

Когда вы прочтете это, мы с Фрэнсисом уже будем на пути в Англию. Мы собираемся пожениться, найти хорошую работу — не на фабрике — и хотим прожить вместе блестящую жизнь. Я жалею только о том, что пришлось вам врать каждый день, хотя так хотелось посмотреть вам прямо в глаза и сказать: „Я выйду за него замуж“. Папа, я не знала, как поступить. Я знала, что ты с ума сойдешь, но Фрэнк — не никчемный бездельник и никогда меня не обидит. Я счастлива с ним. Это самый счастливый день в моей жизни».

— Ребята в отделе документов проведут нужные анализы, — сказал Снайпер, — но подозреваю, что мы с тобой прежде видели вторую половину этой бумажки.

За окном небо стало серо-белым, собирался снег. Порыв ледяного ветра влетел в окно, подняв над полом пылинки, блеснувшие на мгновение в тусклом свете. Где-то раздалось шуршание и стук осыпающейся штукатурки. Снайпер смотрел на меня — и я надеялся, ради его же здоровья, что во взгляде не было сочувствия.

— Откуда это у тебя? — поинтересовался я.

— Из внутреннего кармана куртки твоего брата.

Прекрасное завершение серии ударов сегодняшнего утра.

— Неизвестно, где он взял это, — с трудом возразил я. — И неизвестно, он ли положил это себе в карман.

— Да, — ласково согласился Снайпер. — Неизвестно.

Наступило молчание. Кеннеди протянул руку за пакетом с уликой.

— По-твоему, это доказывает, что Кевин убил Рози?

— Посмотрим. На этой стадии я только собираю улики.

Он потянулся к пакету; я отдернул руку.

— Продолжай собирать. Слышишь меня?

— Давай пакет.

— Презумпция невиновности, Кеннеди, помнишь? Это пока не доказательство.

— Мм… — неопределенно промычал Снайпер. — Не путайся у меня под ногами, Фрэнк. Я не шучу.

— Какое совпадение. Я тоже.

— И раньше было достаточно хреново. Но теперь… Ты лицо заинтересованное по самое некуда. Любое вмешательство с твоей стороны ставит под удар мое расследование, а этого я не допущу.

— Кевин никого не убивал, — возразил я. — Ни себя, ни Рози — никого. Продолжай собирать улики.

Снайпер моргнул и отвел глаза. Я вернул ему драгоценный пакетик и пошел прочь.

— Эй, Фрэнк! — окликнул меня Кеннеди. — По крайней мере мы точно установили, что она не собиралась бросать тебя.

Я не стал оборачиваться. Тепло письма Рози пробивалось сквозь снайперовский аккуратный ярлычок, окутывало мою руку, прожигало до костей.

«Это самый счастливый день в моей жизни».

Она шла ко мне — и почти дошла. До нашего дивного нового мира оставалось каких-то десять шагов. Я чувствовал себя в свободном падении, словно меня вытолкнули из самолета: земля стремительно приближается, а парашют не раскрыть.

11

Я толкнул скрипящую парадную дверь и шумно захлопнул ее, чтобы порадовать Снайпера; потом спустился по задней лестнице во двор и перелез через стену. На общение с семьей времени не оставалось. При нашей работе новости разлетаются быстро, особенно новости жареные. Я отключил мобильники и поспешил в отдел — заявить начальнику, что беру отгул, прежде чем это скажет он.

Джордж — здоровяк предпенсионного возраста, с обвислым усталым лицом, похожим на морду игрушечного бассет-хаунда. Мы любим начальника; подозреваемые часто ошибаются, считая, что тоже могут его полюбить.

— А, Фрэнк! — Он поднялся с кресла и протянул мне руку через стол. — Мои соболезнования.

— Мы не были близки, — ответил я, пожав протянутую руку, — но и в самом деле — это удар.

— Говорят, похоже, что он сам…

— Ага, — согласился я, заметив оценивающую искорку в глазах Джорджа. — Говорят. Голова кругом, серьезно. Босс, у меня скопилось несколько отгулов. Если не возражаете, я хотел бы получить их прямо сейчас.

Джордж провел рукой по лысой макушке и внимательно изучил ладонь.

— А работа позволит? — задумчиво осведомился он.

Я давно освоил жизненно важное умение читать вверх ногами. Перед боссом лежала папка с одним из моих дел, так что Джорджу все было прекрасно известно.

— Без проблем, — честно ответил я. — Ничего в критической стадии. Только присматривать. За час-два приведу в порядок бумажки и буду готов передать дела.

— Хорошо, — вздохнул Джордж. — Отдашь все Йейтсу. Ему как раз придется притормозить операцию с южным кокаином; времени у него навалом.

Йейтс толковый работник; дураков в спецоперациях не держат.

— Я введу его в курс дела, — пообещал я. — Спасибо, босс.

— Возьми пару недель. Проветри мозги. Чем займешься? С семьей посидишь?

Другими словами, не собираешься ли соваться на место преступления, задавая ненужные вопросы.

— Наверное, свалю из города. Может, в Вексфорд. Говорят, на побережье в это время года замечательно.

Джордж помассировал складки на лбу, словно они заныли.

— Один придурок из убойного навалился на меня ни свет ни заря и начал капать на тебя. Кеннеди, Кенни, или как его там… Заявил, что ты, мол, вмешиваешься в его расследование.

Мелкий писклявый драный козел!

— Это у него ПМС, — сказал я. — Подарю ему милый букетик, он и успокоится.

— Дари что хочешь, только не давай повода снова звонить мне. Я не люблю, когда придурки тревожат меня до завтрака: у меня в кишках свербит.

— Я же буду в Вексфорде, босс! Я не смогу залезть под юбку убойной малышке, даже если б захотел. Вот приберусь немного и уеду, чтобы не путаться под ногами.

Джордж внимательно осмотрел меня из-под набухших век и махнул большой усталой ладонью.

— Прибирайся не спеша.

— Пока, босс. Увидимся через пару недель. — Я направился к двери.

Вот за что мы любим Джорджа. Одно из качеств отличного начальника — знать, когда ничего не надо знать.

— Фрэнк! — окликнул он меня.

— Да, босс?

— Отдел хочет выделить пожертвование в честь твоего брата — куда направить? Благотворительность? Спортклуб?

Меня будто пронзило насквозь. Несколько секунд я вообще ничего не мог сказать. Я даже не знал, ходил ли Кевин в спортклуб — вряд ли, конечно. Мне пришло в голову, что нужно создать благотворительный фонд для тупиковых ситуаций, как у меня, посылать парней нырять у Большого Барьерного рифа и летать на парапланах над Большим Каньоном… Так, на всякий случай — вдруг иного шанса им не представится.

— В фонд помощи семьям жертв убийства, — сказал я. — Спасибо, босс. Я очень благодарен. И ребятам спасибо передайте.

В глубине души любой в отделе спецопераций считает коллег из убойного сборищем педиков. Есть исключения, но важно то, что отдел убийств — как боксеры-профессионалы: они дерутся всерьез, но у них перчатки, капы и рефери, который бьет в гонг, если нужно отдышаться и утереть кровь. В спецоперациях бьют кулаками, наш ринг — темные переулки, и деремся мы до нокаута. Если Снайперу требуется проникнуть в дом подозреваемого, он заполняет миллион бланков, ждет, пока их проштампуют всяческими разрешениями, и собирает подходящую группу захвата, чтобы никто не пострадал; а я по-детски хлопаю глазками, что-нибудь вру и проскальзываю внутрь, а если подозреваемый захочет вышибить из меня дух, я сам за себя.

Такой подход играл в мою пользу. Снайпер привык бороться по правилам и думал, что я, не считая мелкого мальчишеского жульничества, поступаю так же. Пока он сообразит, что его правила ничего общего не имеют с моими, пройдет немало времени.

Я рассыпал стопку документов по столу — пусть, если кому приспичит остановиться поблизости, увидит, как я готовлюсь сдавать дела. Потом я позвонил приятелю в отдел кадров и попросил прислать мне электронные копии личных дел всех, кто работает по убийству Рози Дейли. Он что-то буркнул насчет конфиденциальности, но пару лет назад его дочь избежала наказания за хранение наркотиков — в протоколе случайно забыли зафиксировать три пакетика кокаина, — так что, по моему разумению, за ним оставалось два больших или четыре маленьких одолжения. Несмотря на бурчание закоренелого язвенника, он разумел так же, и не успели мы завершить разговор, как документы пришли на мой ящик.

Снайпер выбил себе в группу пять человек — многовато для древнего висяка; очевидно, Кеннеди и его восемьдесят с чем-то процентов действительно вызывали уважение в убойном. Четвертый в списке оказался тем, кого я искал: Стивен Моран, двадцать шесть лет, домашний адрес в Норт-Уолле, хорошие выпускные оценки, после школы сразу в Темплмор, одна за другой отличные аттестации, всего три месяца как из патрульных. На фото — нечесаный рыжий задохлик, дублинский мальчик из пролетариев, смышленый и нацеленный на быстрый результат. Хвала небесам за «чайников» — судя по всему, парнишка так и рвался в бой, сомневаться в словах детектива не станет, так что мы с юным Стивеном отлично поладим.

Я положил в карман данные Стивена, удалил полученное письмо из ящика и пару часов приводил в порядок дела для Йейтса; мне совсем не хотелось, чтобы он не вовремя начал выяснять у меня какие-то мелочи. Мы замечательно быстро передали дела — у Йейтса хватило ума не выказывать мне сочувствия; он хлопнул меня по плечу и пообещал, что со всем разберется. Я собрал вещи, запер дверь кабинета и направился к Дублинскому замку, где размещается отдел по расследованию убийств, завоевывать Стивена Морана.

Если бы расследование вел не Снайпер, Стивена пришлось бы искать с собаками: начинающие детективы заканчивают работу и в шесть, и в семь, и в восемь, а если на выезде — то вообще не возвращаются в отдел отчеты писать, прежде чем идти домой. Но я знал Снайпера. Сверхурочные вызывают у начальства сердцебиение, а отчеты доводят до оргазма, так что мальчики и девочки Снайпера выскакивают ровно в пять, успев до этого заполнить все необходимые бумаги. Со скамейки в саду замка открывался хороший обзор двери, а кусты служили замечательным противоснайперным заграждением. Я закурил и стал ждать. Даже дождь перестал. Это был мой день.

Одна вещь упрямо не шла у меня из головы, заслоняя остальное: при Кевине не нашли фонаря. Иначе Снайпер упомянул бы — для подтверждения своей суицидальной версии. Кевин никогда не пошел бы на опасное дело без очень веской причины; принцип «а вот просто так» он оставлял мне и Шаю. Во всем Дублине не хватило бы баночного «Гиннесса», чтобы Кевин ради хохмы, в одиночку и в кромешной тьме отправился в номер шестнадцатый. Значит, он что-то увидел или услышал на обратном пути и решил, что обязан пойти и выяснить. Что-то слишком срочное — некогда было искать поддержку, — но незаметное, на что больше никто не обратил внимания. Или же кто-то его позвал туда — кто-то, волшебным образом прознавший, что Кевин в эти минуты окажется в верхнем конце Фейтфул-плейс. Или Кевин соврал Джеки и с самого начала собирался в этот дом, встретиться с кем-то, кто пришел подготовленный.

Уже стемнело, а я успел сложить у своих ног аккуратную кучку окурков, когда — в пять часов, тютелька в тютельку, — Снайпер и его кореша вышли из дверей и направились к стоянке. Снайпер пружинисто шагал задрав голову, помахивал портфелем и рассказывал какую-то историю, вызывавшую у мальчика с мордочкой хорька послушный смех. Они уже почти прошли, когда появился мой малыш Стивен, борясь с мобильником, рюкзаком, мотоциклетным шлемом и длинным шарфом. Паренек оказался верзилой с глубоким голосом, в котором звучали резкие, юношеские нотки. Судя по всему, Стивен профукал свои сбережения на дорогое серое пальто, чтобы наверняка подходить для убойного.

К счастью, меня ничто не останавливало. Возможно, Стивен неохотно пошел бы на разговор с братом жертвы, но его вряд ли предупредили держаться от меня подальше; Снайперу за миллион лет не пришло бы в голову признаться никчемному стажеру, что матерый детектив побаивается старого жалкого меня. Гипертрофированное чувство иерархии Снайпера неожиданно пришлось кстати. В мире Кеннеди патрульные — это дрессированные мартышки, стажеры — муравьи-трудяги, а уважения достойны только детективы отделов и вышестоящее начальство. Обычно это губительный подход — не только из-за расточительности, но и из-за множества слабых мест, которые сам себе создаешь. А я уже говорил, с каким удовольствием выискиваю уязвимые места.

Стивен закончил разговор и убрал мобильник в карман. Я отбросил сигарету и вышел из сада навстречу ему.

— Стивен?

— Ну?

— Фрэнк Мэки, — сказал я, протягивая руку. — Спецоперации.

Глаза парня чуть расширились: то ли от благоговения, то ли от страха, то ли еще от чего. Долгие годы я сеял и взращивал разные интересные легенды о себе — некоторые правдивые, некоторые не очень, — которые рано или поздно приносят урожай. Стивен очень старался скрыть свои чувства, и это мне понравилось.

— Стивен Моран, общий отдел, — представился он, усиленно пожимая мне руку и слишком пристально глядя в глаза; малыш из кожи лез, чтобы произвести впечатление. — Рад познакомиться, сэр.

— Зови меня Фрэнк. У нас в спецоперациях «сэры» не приняты. Я уже давненько к тебе приглядываюсь, Стивен. Много хорошего о тебе слышал.

Он сумел сдержать и румянец, и любопытство.

— Спасибо. Весьма приятно.

Малыш начинал мне нравиться.

— Прогуляемся? — предложил я и направился в сад — из здания могли выйти другие стажеры и другие ребята из убойного. — Стивен, ты стал детективом три месяца назад, верно?

Он шагал как подросток — длинно и чуть пружиня от переизбытка энергии.

— Именно так.

— Молодец. По-моему, ты не похож на человека, собравшегося всю карьеру проторчать в общем отделе, хватаясь каждую неделю за все, что прикажет детектив отдела. У тебя для этого слишком большой потенциал, рано или поздно захочется вести собственное расследование. Угадал?

— Да, план таков.

— И в какой отдел ты нацелился?

На сей раз легкий румянец все-таки появился.

— Убойный или спецопераций.

— У тебя есть вкус, — улыбнулся я. — Значит, расследование убийства — исполнение желаний, а? Ну как, нравится?

— Я многому учусь, — осторожно ответил Стивен.

— Учишься, как же! Снайпер Кеннеди помыкает тобой, как дрессированным шимпанзе. Что он велит делать — варить кофе, забирать вещи из химчистки или носки штопать?

Уголок рта Стивена непроизвольно дернулся.

— Я перепечатываю свидетельские показания.

— Какая прелесть. Сколько слов в минуту делаешь?

— Я не против, — запротестовал он, доблестно пытаясь отыскать правильные слова. — Ну, то есть, я же новичок, понимаете? Все остальные уже по нескольку лет отработали. А кому-то нужно…

— Стивен, остынь. Это не проверка. Ты тратишь время и силы на секретарскую работу. Ты это понимаешь, я это понимаю, и Снайпер тоже это поймет, если соизволит потратить десять минут на чтение твоего личного дела.

Я показал на скамейку — под фонарем, чтобы видеть лицо Стивена, и подальше от главных выходов.

— Присядем.

Стивен свалил рюкзак и шлем на землю и сел. Несмотря на мою лесть, его взгляд оставался настороженным — еще один хороший знак.

— Мы оба люди занятые, так что перейду прямо к делу, — заявил я. — Мне было бы интересно знать о ходе этого расследования. С твоей точки зрения, а не с точки зрения детектива Кеннеди — ведь мы оба понимаем, чего стоит его версия. К черту дипломатию — наш разговор строго конфиденциальный, один на один.

Напряженная работа мозга на лице Стивена не отражалась — с таким хорошо в покер играть, — и я не мог понять, к чему он склоняется.

— Знать о ходе расследования… — протянул он. — Что именно вы имеете в виду?

— Ну, будем встречаться время от времени, я тебя пивом угощу, а ты мне расскажешь, над чем работаешь, что думаешь по этому поводу, как бы ты поступил, будь ты начальником. Я составляю мнение о твоей работе. Устраивает?

Стивен подобрал со скамейки жухлый листок и принялся аккуратно складывать его вдоль прожилок.

— Можно говорить прямо? Как будто мы не на работе. Как мужчина с мужчиной.

— Мы и есть не на работе, дружище Стивен. — Я развел руками. — Ты не заметил?

— Я имел в виду…

— Понимаю. Расслабься, приятель, говори, что в голову придет. И никаких последствий.

Он оторвался от листа и спокойно взглянул на меня серыми умными глазами.

— Поговаривают, у вас личный интерес в этом деле. Теперь даже двойной.

— Вряд ли это государственная тайна. И что?

— По-моему, вы хотите, чтобы я шпионил за ходом расследования и докладывал вам.

— Можешь и так смотреть на это, если угодно, — радостно согласился я.

— Я не в восторге от того, как это звучит.

— Интересно. — Я достал сигареты. — Куришь?

— Нет, спасибо.

Не такой уж он зеленый, как я счел по документам. Как бы ни хотелось ему быть у меня на хорошем счету, он не собирался становиться шавкой. В другой ситуации я одобрил бы это, но в данную минуту мне было не до деликатного топтания вокруг да около. Я закурил и начал пускать колечки прямо в мутный желтый свет фонаря.

— Стивен, ты подумай хорошенько. Как я понимаю, тебя беспокоят три аспекта: объем работы, этика и возможные последствия — не обязательно в таком порядке. Так?

— Более или менее.

— Начнем с объема работы. Я не собираюсь спрашивать подробного ежедневного отчета обо всем, что происходит в стенах отдела. Я буду задавать только конкретные вопросы, на которые ты сможешь ответить, потратив минимум времени и сил. Будем встречаться два-три раза в неделю — не больше чем минут на пятнадцать, если у тебя есть еще чем заняться; плюс полчаса на подготовку перед каждой встречей. Такое тебе по силам — конечно, пока теоретически?

Стивен кивнул.

— Дело даже не в том, есть ли еще чем заняться…

— Молодец. Дальше — возможные последствия. Да, детектив Кеннеди скорее всего закатит невиданную истерику, если узнает, что мы разговаривали, но знать ему незачем. Думаю, тебе понятно, что я никогда и ни за что не проболтаюсь. А ты?

— Я не стукач.

— Я и не думал. Другими словами, риск того, что детектив Кеннеди поймает тебя и поставит в угол, минимален. Кстати, это не единственное возможное последствие. Вариантов масса.

— Например? — не выдержал Стивен.

— Я ведь не лапшу на уши вешал, говоря о твоем потенциале. Дело завершится, и тебя в тот же момент вернут в резерв. Ждешь с нетерпением?

— По-другому в отдел не попадешь. — Стивен пожал плечами. — Никуда не денешься.

— Заниматься угонами машин и разбитыми окнами — и ждать, когда кто-нибудь вроде Снайпера Кеннеди свистнет, чтобы пару недель подносить ему бутерброды. Да, никуда не денешься, но некоторые занимаются этим год, а некоторые — двадцать. Будь у тебя выбор, когда ты лично хотел бы перебраться оттуда в серьезный отдел?

— Чем раньше, тем лучше, разумеется.

— Ответ правильный. Между прочим, я действительно буду анализировать твою работу. Если в моем отделе появляется местечко, я вспоминаю о тех, кто поработал на меня. А вот за моего приятеля Снайпера я не поручусь. Скажи честно, он помнит, как тебя зовут?

Стивен промолчал.

— Что и требовалось доказать, — продолжил я. — Пожалуй, достаточно о возможных последствиях, перейдем к вопросу этики. Я прошу тебя о том, из-за чего может пострадать ход расследования?

— Пока — нет.

— Верно, не прошу и просить не собираюсь. В любой момент, как только почувствуешь, что наши отношения влияют на твою способность полностью отдаться твоему официальному заданию, просто скажи мне — и больше меня не увидишь. Даю слово. — Всегда надо оставлять человеку запасной выход, которым он никогда не сможет воспользоваться. — Так справедливо?

— Ага, — неуверенно ответил Стивен.

— Я прошу тебя нарушить чьи-либо приказы?

— Это уже казуистика. Ну да, детектив Кеннеди не запрещал мне говорить с вами, но только потому, что ему такая возможность в голову не приходила.

— Хотя должна была прийти, так? А раз не пришла, то это его проблемы, а не твои и не мои. Ты ему ничего не должен.

Стивен провел рукой по волосам.

— Пожалуй, должен, — сказал он. — Именно он взял меня на это дело. Он сейчас мой босс. По правилам я выполняю его приказы — и ничьи больше.

У меня челюсть отвисла.

— По правилам? Что за… Ты вроде бы говорил, что поглядываешь в сторону спецопераций. Так что ж мы тут онанизмом занимаемся? Ты меня не за того принял, Стивен. Совсем не за того.

— Нет-нет, — возмутился он. — Конечно же… Да что вы… Я правда хочу в спецоперации!

— Думаешь, мы целыми днями сидим и читаем правила? По-твоему, я три года продержался под глубоким прикрытием в наркосиндикате, потому что соблюдал правила? Скажи, что ты пошутил, малыш. Пожалуйста. Скажи, что я не потратил бездарно время, выбрав твое дело.

— А я не просил вас читать мое дело. Вы его до этой недели в глаза не видели, пока вам не понадобился свой человек в расследовании.

Браво, малыш!

— Стивен, я предлагаю тебе возможность, за которую любой из стажеров в полиции, любой из твоих однокурсников, любой из тех, кого ты завтра утром встретишь на работе, продаст свою бабушку. А ты отмахиваешься, потому что я не уделял тебе достаточно внимания?

Он покраснел так, что пропали веснушки, но не сдался.

— Нет. Я пытаюсь поступить правильно.

Господи, да он совсем ребенок.

— Если тебе еще неизвестно, приятель, то запиши и выучи наизусть: правильно — не всегда так, как написано в твоих любимых правилах. По сути и по-простому, правильно здесь то, что я предлагаю тебе спецоперацию. Некоторая моральная неопределенность — неизбежное приложение к работе. Если ты не готов к этому, самое время разобраться.

— Это же операция против своих.

— Солнышко, ты даже не догадываешься, как часто это случается. Впрочем, если тебе это не по плечу, об этом должен знать не только ты, но и я. Возможно, нам обоим придется поменять взгляды на твою будущую карьеру.

— Если я откажусь от вашего предложения, — напряженно сказал Стивен, — дорога в спецоперации мне закрыта.

— И не в отместку. Малыш, не валяй дурака. Парень может трахнуть сразу обеих моих сестер, выложить видео на «Ю-тюбе» — а я буду работать с ним с удовольствием, пока буду уверен, что он хорошо делает работу. Но если я пойму, что ты в принципе не годишься для работы под прикрытием, тогда — нет, я не стану рекомендовать тебя. Считай, что я псих.

— Я могу подумать — пару часов?

— Не-а, — сказал я, отшвыривая сигарету. — Если не дашь ответ сразу, то можно вообще не давать. У меня есть куда пойти и с кем поговорить, у тебя наверняка тоже. Короче, Стивен, следующие несколько недель можешь служить машинисткой у Снайпера Кеннеди, а можешь работать детективом у меня. На что ты скорее подпишешься?

Стивен прикусил губу и намотал конец шарфа на руку.

— Если мы договоримся, — начал он, — какого рода вопросы вы будете задавать? Просто для примера.

— Ну, для примера: как получите результаты дактилоскопии, мне интересно услышать, чьи отпечатки обнаружились на чемоданчике, на его содержимом и на окне, из которого выпал Кевин. Меня также интересовало бы полное описание его травм — лучше всего с диаграммами и отчетом о вскрытии. Возможно, этого мне хватит надолго; кто знает, может оказаться, что больше ничего и не понадобится. Я все верну через пару дней… Ну?

Через мгновение Стивен шумно выдохнул — пар заклубился в холодном воздухе — и поднял голову.

— Без обид, — сказал он, — но прежде чем сливать закрытую информацию по убийству совершенно незнакомому человеку, я хотел бы увидеть какое-нибудь удостоверение.

— Стивен, ты мне действительно по душе. — Я расхохотался, доставая удостоверение. — Мы с тобой друг другу очень пригодимся.

— Ага, — ответил Стивен, не слишком радостно. — Надеюсь.

Разлохмаченная шевелюра Стивена склонилась над моим удостоверением, и на секунду под бравурным торжественным маршем — «Обломись, Снайпер, теперь это мой мальчик» — стукнул пульс простой человеческой благодарности к малышу. Приятно было чувствовать, что кто-то на моей стороне.

12

Дальше оттягивать поездку домой возможности не было. Я попытался поднять себе дух обедом в рыбном ресторанчике Лео Бердока — одна мысль об этом могла меня примирить с возвращением в Либертис, — но даже великолепнейшая копченая треска с картошкой рано или поздно кончается. Как и большинство ребят в спецоперациях, я не очень-то умею бояться. Мне доводилось ходить на встречи с людьми, серьезно настроенными порубить меня на мелкие кусочки и художественно закатать в бетон, — и я даже не покрывался испариной. Но теперь, однако, на меня словно дом рухнул. Я повторял себе то же самое, что говорил юному Стивену: бесстрашный детектив Фрэнки, считай это наиопаснейшей операцией под прикрытием.

Квартира изменилась. Я толкнул незапертую входную дверь, вошел в коридор, и меня окатила волна тепла, голосов и запаха виски и пряностей, излившаяся из распахнутой двери родительской квартиры. Отопление работало на всю мощность, в переполненной гостиной люди плакали, обнимались, прижимались друг к другу головами, наслаждались всем этим ужасом, носили детей, упаковки пива и тарелки с бутербродами, накрытые полиэтиленовой пленкой. Даже Дейли пришли — смерть все уравнивает, хотя мистер Дейли чертовски напрягался, а миссис Дейли словно наглоталась транквилизаторов. Первым делом я автоматически начал выцеливать папашу, но они с Шаем и другими парнями застолбили мужской участок на кухне — с сигаретами, пивом и односложной беседой. Пока что па выглядел неплохо. На столе под статуей Иисуса, среди цветов, поминальных открыток и электрических свечей, стояли фотки Кевина: Кевин-младенец в виде розовой сосиски; на первом причастии в нарядном белом костюмчике а-ля сериал «Полиция Майами»; на берегу с бандой орущих, прожаренных солнцем парней, помахивающих разноцветными коктейлями.

— Ну наконец-то, — рявкнула ма, отодвигая кого-то локтем с дороги. Она переоделась в свой потрясающий лавандовый наряд, который, видимо, являлся хитом ее гардероба, и, судя по всему, серьезно наревелась с вечера. — Не больно-то ты торопился!

— Я приехал, как только смог. Ты как себя чувствуешь?

Она ухватила меня за мякоть руки — до ужаса знакомой хваткой омара.

— Ну-ка, иди сюда. Этот парень с твоей работы, который с челюстью, говорит, мол, Кевин выпал из окна.

Похоже, ма восприняла это как личное оскорбление — у нее под эту категорию подходит абсолютно все.

— Вроде бы.

— Что за чепуха?! Твой дружок договорился до бреда. Ты ему скажи, что Кевин никогда припадочным не был и никогда в жизни из окон не падал.

Бедняга Снайпер рассчитывал сделать одолжение приятелю, смягчив версию о самоубийстве до несчастного случая.

— Обязательно передам.

— Не желаю, чтобы люди думали, что я воспитала тупицу, который не умеет ноги переставлять. Сейчас же позвони этому придурку, объясни ему. Где твой телефон?

— Ма, рабочее время кончилось. Если я побеспокою его сейчас, он взбесится. Я утром позвоню, ладно?

— Нет, не ладно. И не надо меня успокаивать. Я тебя знаю, Фрэнсис Мэки: ты всегда лгал и всегда думал, что самый умный. Так вот, говорю тебе: ты не умнее родной матери. Звони сейчас же, чтобы я слышала.

Я пытался освободить руку, но ма только вцепилась сильнее.

— Боишься своего приятеля, да? Давай сюда телефон, я сама ему скажу, если у тебя кишка тонка. Ну-ка, живо!

— Что именно ты скажешь? — Зря я спросил — градус безумия повышался очень быстро и без моей накачки. — Просто интересно. Если Кевин не выпал из окна, то что, черт побери, с ним случилось?

— За языком следи, — рявкнула ма. — Разумеется, его сбила машина. Какой-то парень возвращался пьяным с рождественской вечеринки и сбил нашего Кевина, а потом — ты слушаешь? — потом, вместо того чтобы по-мужски ответить, отнес нашего бедного мальчика во двор и решил, что никто его не найдет.

Шестьдесят секунд с ма — и вынос мозга. Впрочем, в чем-то я с ней соглашался.

— Ма, не было этого. Травмы не соответствуют автомобильной аварии.

— Тогда оторви задницу от стула и выясни, что с мальчиком случилось! Это ведь твоя работа — твоя и твоего пижонского дружка, а не моя. Откуда мне знать, что случилось? Я что, по-твоему, детектив?

Из кухни вышла Джеки с подносом бутербродов. Я перехватил ее взгляд и послал супертревожный сигнал гибнущего брата. Джеки сунула поднос в руки ближайшему подростку и метнулась к нам. Ма еще бушевала («Не соответствуют — только послушайте его, ты кем вообще себя возомнил…»), но Джеки схватила меня под руку и торопливо начала объяснять нам вполголоса:

— Пошли, я обещала тете Консепте, что приведу Фрэнсиса, как только он появится; она свихнется, если мы заставим ее ждать. Лучше пойдемте.

Это был хороший ход: Консепта, мамина тетка, — единственная, кто может победить в психологической схватке без правил. Ма фыркнула и выпустила мою руку из клешни, впрочем, взглядом дав мне понять, что продолжение следует; мы с Джеки дружно вздохнули и вонзились в толпу.

Вне всякого сомнения, поминки выдались странные. Джеки водила меня по квартире, знакомила с племянником, племянницами и с прежними подружками Кевина — я получил водопад слез и большое мягкое объятие от Линды Дуайер; с новыми семьями моих старых приятелей; с четырьмя донельзя озадаченными студентами-китайцами, живущими в подвальной квартире, — они прижались к стене, вежливо держа непочатые банки с «Гиннессом», и старались делать вид, что все происходящее — процесс культурного обмена. Какой-то парень по кличке Красавчик долгих пять минут тискал мне ладонь, предаваясь милым воспоминаниям, как их с Кевином застукали за воровством комиксов. Приятель Джеки — Гэвин — неуклюже цапнул меня за руку и пробормотал что-то сочувственное. Дети Кармелы пялились на меня четырьмя парами голубых глаз, а потом Донна — та самая безудержная веселушка — горько, до икоты, разрыдалась.

Но это все были цветочки. В квартире собрались почти все, с кем мне хоть раз приходилось сталкиваться: мальчишки, с которыми я дрался и с которыми ходил в школу, женщины, которые давали мне шлепка за то, что наследил на свежевымытом полу, мужчины, которые посылали меня в магазин за парой сигарет; люди, которые, глядя на меня, видели юного Фрэнсиса Мэки, бесчинствующего на улицах и исключенного из школы за грубость — «вот увидите, он кончит, как папаша». Никого из них невозможно было узнать. Они выглядели как плод фантазии гримера, претендующего на «Оскар», — обвислые щеки, торчащие животы и линия волос, неприлично далеко убежавшая от когда-то знакомых настоящих лиц. Джеки подводила меня к ним и шептала на ухо имена. Пусть думает, что я не помню.

Живчик Хирн хлопнул меня по спине и объявил, что я должен ему пятерку: он все-таки сумел прижать Мору Келли, пусть для этого ему и пришлось на ней жениться. Мамаша Линды Дуайер впихнула в меня ее особые бутерброды с яйцом. Кое-кто из присутствующих бросал на меня удивленные взгляды, но в целом Фейтфул-плейс встретила меня с распростертыми объятиями; я, несомненно, правильно вел свою игру в эти выходные; разумеется, помогла и добрая порция тяжелой утраты, особенно присыпанная пряным скандалом. Одна из сестер Харрисон — усохшая до размеров Холли, но чудом все еще живая — вцепилась в мой рукав и, встав на цыпочки, сообщила мне, надрывая хилые легкие, что я вырос симпатягой.

Наконец я отделался от всех и с банкой холодного пива забился в укромный уголок, чувствуя себя так, словно прошел сюрреалистическую психическую полосу препятствий, специально разработанную, чтобы выбить меня из колеи и не дать прийти в себя. Я подпер стену, прижал банку к шее и избегал встречаться взглядом с гостями.

Настроение в комнате повышалось, как бывает на поминках: люди истомились от боли, им нужна передышка, чтобы потом продолжить. Разговоры стали громче, людей стало больше. Неподалеку от меня парни сбились в кучку.

— …И тут автобус отъезжает, вот, а Кев высовывается из верхнего окна, держит дорожный пластиковый конус, будто рупор, и через него орет копам: «На колени перед Зодом!»

Последовал дружный хохот. Кто-то отодвинул кофейный столик, освобождая место перед камином, кто-то выпихнул вперед Салли Хирн — петь. Салли как положено слегка запротестовала, но как положено кто-то предложил ей капельку виски — смочить горло, и началось: «Жили в Киммедже три славные подружки» — и половина комнаты ответила эхом — «подружки…» Любая вечеринка в моем детстве одинаково заканчивалась песнопениями — а Рози, Мэнди, Джер и я прятались под столами, чтобы нас не услали со всеми детьми в чью-то спальню. Сейчас сияющую лысину Джера можно использовать как зеркало для бритья.

Я оглядывал комнату и думал одно: «Кто-то из них». Он ни за что не пропустил бы. Это сразу бросилось бы в глаза, а мой приятель отлично, превосходно держал себя в руках и не высовывался. Кто-то в этой комнате пьет наше бухло, предается слезливым воспоминаниям и подпевает Салли.

Приятели Кевина продолжали оттягиваться; двое уже еле дышали.

— …Мы минут десять вообще ржали без умолку, да? И только потом сообразили, что со страху прыгнули в первый попавшийся автобус, так что ни хрена не знаем, куда едем…

— «Если вдруг начнется где-то заварушка, я была уж точно круче всех…»

Ма, с покрасневшими от слез глазами, надежно зажатая на диване между тетей Консептой и ее заклятой подругой Ассумптой, пела вместе со всеми и поминутно подносила платочек к носу, хотя исправно поднимала стакан и выпячивала все подбородки, словно на ринге. На уровне колен сновали малыши в выходных костюмчиках, вцепившись в шоколадные печенья, и крутили головами, выглядывая — не придет ли кому в голову, что для них уже слишком поздно. Еще минута — и они попрячутся под стол.

— …Ну, мы вылезли из автобуса — думали, что где-то в Ратмине, а вечеринка-то в Крамлине — ясно, теперь хрен доберешься. А Кевин говорит: «Парни, вечер пятницы, а тут кругом студенты — где-нибудь должна быть вечеринка!»

Комната нагревалась. Пахло богато, беспечно и знакомо: пары виски, дым, въедливый парфюм и пот. Салли между куплетами подобрала юбку и изобразила степ перед камином. У нее по-прежнему получалось здорово.

— «Если выпьет пару кружек, заведется…»

Парни подошли к сути истории.

— …К концу ночи Кевин отправился домой с самой симпотной девочкой на улице! — Они сложились пополам и зашлись от хохота, чокаясь банками в честь древней победы Кевина.

Любой работник под прикрытием знает, что нет ничего глупее, чем «включиться», но эта вечеринка засосала меня задолго до всех этих уроков. Я начал подпевать — «заведется…» — а когда Салли взглянула в мою сторону, одобрительно подмигнул и поднял банку.

Салли моргнула. Потом отвела взгляд и продолжала петь, чуть быстрее:

— «Он высокий и так ласково смеется, я его без памяти люблю…»

Мне-то всегда казалось, что я прекрасно лажу со всеми Хирнами. Я еще не успел ничего сообразить, как Кармела возникла у моего плеча.

— Слушай, это прекрасно. Когда умру, хочу, чтобы меня тоже так провожали. — Она держала в руке стакан винного кулера или другой какой-то дряни, а на лице появилось выражение одновременно мечтательное и решительное, что достигается точно отмеренным количеством выпивки. — Все переживают за нашего Кевина. И поверь мне: я их не виню. Он был лапочка, наш Кевин. Просто лапочка.

— Да, милый мальчик, — согласился я.

— И вырос прекрасным, Фрэнсис. Жаль вот, что ты не успел его узнать как следует. Я так просто была от него без ума.

Кармела бросила на меня быстрый взгляд, словно собиралась добавить что-то, но сдержалась.

— Нисколько не удивлен, — ответил я.

— Даррен однажды сбежал — один-единственный раз, ему было четырнадцать — и, поверишь, я даже не переживала; я точно знала, что он пошел к Кевину. Он просто в ужасе, то есть Даррен. Говорит, Кевин единственный из всех из нас нормальный был, а теперь вовсе незачем в этой семье оставаться.

Даррен, с совершенно несчастным выражением на лице, обтирал стены комнаты, теребя рукава мешковатого черного джемпера. Похоже, от расстройства он даже перестал стыдиться того, что его сюда привели.

— Ему восемнадцать, и он не в себе, — успокоил я Кармелу. — Он еще не разошелся. Не позволяй ему тебя обижать.

— Да я знаю, он просто расстроен, но… — Кармела вздохнула. — Слушай, иногда мне кажется, что он прав.

— И что? Сумасшествие — семейная традиция, сестренка. Он поймет, когда повзрослеет.

Кармела почесала нос и озабоченно взглянула на Даррена.

— Фрэнсис, как по-твоему, я плохая?

— Ты? — Я расхохотался. — Мелли, побойся Бога! Не знаю, конечно, может, ты превратила свой милый домик в бордель, но, по-моему, ты в полном порядке. Я злодеев навидался, ты к ним не относишься.

— Наверное, это ужасно… — Кармела неуверенно покосилась на стакан в руке, словно не понимая, откуда он взялся. — Наверное, мне не надо этого говорить, точно не надо. Но ведь ты мой брат, правда? И сестры и братья для этого и нужны?

— Ну конечно. Что ты натворила? Мне придется тебя арестовать?

— Да пошел ты! Ничего я не натворила. Я только думала. Но ты не смейся, ладно?

— Да ни за что. Ей-богу.

Кармела подозрительно осмотрела меня, не прикидываюсь ли я, но в конце концов вздохнула и отпила из стакана — питье пахло персиковой эссенцией.

— Я всегда ему завидовала, — призналась она. — Кевину. Всегда.

Такого я не ожидал и решил промолчать.

— Я и Джеки тоже завидую. И тебе.

— Мне показалось, что сейчас ты вполне счастлива.

— Да-да, конечно, я счастлива. У меня прекрасная жизнь.

— Тогда по какому поводу завидовать?

— Дело не в этом. Это… Фрэнсис, ты помнишь Ленни Уолкера? Я с ним совсем девчонкой гуляла, еще до Тревора.

— Смутно. У которого вся рожа рябая?

— Ну перестань. У бедняги были угри, потом все прошло. Меня, впрочем, его кожа не волновала; я так радовалась, что у меня есть парень, страшно хотела привести его домой и показать всем вам, но, сам понимаешь…

— Понимаю, — ответил я. Никто из нас никого в дом не приводил, даже в тех редких случаях, когда папаше полагалось быть на работе. Мы соображали, что лучше не рисковать.

Кармела быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не слышит.

— Но потом, — сказала она, — мы с Ленни как-то целовались на Смитс-роуд — и тут, конечно, папаша тащится домой из паба. Он, как нас увидел, просто взбеленился, наорал на Ленни, велел ему убираться, а потом схватил меня за руку и давай хлестать по щекам… А уж обзывал меня — я таких слов даже повторять не буду. В общем, дотащил меня до дома и пригрозил, что, если буду вести себя как шлюха, он отдаст меня в приют. Видит Бог, Фрэнсис, мы ведь с Ленни только целовались, и все… Я ведь ничего еще не знала. — Сколько лет прошло, но от одного воспоминания лицо сестры покрылось красными пятнами. — У нас с Ленни, конечно, все кончилось. При встречах он даже не смотрел на меня, слишком стыдно было. Нет, я, конечно, его не виню…

К подружкам Шая — и моим — па относился гораздо терпимее, если не сказать поощрительно. Еще когда мы с Рози гуляли в открытую, до того как пронюхал Мэтт Дейли и обрушился на Рози, па хлопал меня по спине и склабился в дикой ухмылке, от которой сводило скулы. «Это младшая Дейли, да? Молодец, сынок, такой цветочек ухватил! Ну и буфера у нее, Господи. Ты, поди, до них уже добрался?»

— Да, Мелли, это гадко. Подло и гадко.

Кармела глубоко вздохнула и похлопала ладонью по щекам; красные пятна стали бледнеть.

— Боже, на что я похожа! Подумают, у меня приливы начались… Я ведь не то чтобы в Пенни втрескалась по уши; мы, наверное, и так расстались бы — он совсем не умел целоваться. Но такого позора я больше никогда не испытывала. Ты, наверное, не помнишь, но я до того случая в карман за словом не лезла, родителям дерзила, та еще язва. А после — стала бояться собственной тени. Мы с Тревором собрались обручиться, а я целый год тянула… Тревор уже накопил денег на кольцо и все такое, а я как представлю, что наши две семьи в одной комнате на помолвку соберутся, так в ступор впадаю.

— Я тебя понимаю, — сказал я и пожалел, что не вел себя полюбезнее со свиноподобным младшим братом Тревора.

— И у Шая то же самое. Ну, он, конечно, не пугался, и па никогда не вмешивался в его дела с девочками, но… — Кармела посмотрела на Шая, который стоял в дверях кухни с банкой в руках, наклонившись к Линде Дуайер. — Помнишь, как он сознание потерял? Тебе, наверное, лет тринадцать было.

— Хотел бы забыть, — вздохнул я. — Тот еще номер.

Па размахнулся врезать маме, сейчас уже и не помню за что, а Шай вцепился ему в запястье. Па не любил, когда покушались на его авторитет; эту мысль он растолковал Шаю, схватив его за горло и шмякнув головой об стену. Шай отключился — наверное, на минуту, но казалось, что на час, и целый вечер не мог смотреть прямо. Ма не разрешила отвезти его в больницу — непонятно, кого она боялась: врачей, соседей или всех вместе, но от одной только мысли об этом у нее началась форменная истерика. Я всю ночь просидел, глядя, как спит Шай, уговаривал Кевина, что Шай не умрет, и гадал, что делать, если все-таки умрет.

— После этого Шай изменился, жестче стал, — сказала Кармела.

— Он и до этого не был мягким и пушистым.

— Да вы сроду не ладили, но, ей-богу, Шай был нормальным. Мы с ним иногда подолгу разговаривали, и в школе он здорово учился… А после того случая замкнулся.

Салли дошла до финала — «А покуда у мамули поживем!» Раздались восторженные возгласы и аплодисменты. Мы с Кармелой машинально захлопали. Шай поднял голову и оглядел комнату. Несколько мгновений он был похож на пациента ракового корпуса: серый и утомленный, со впавшими глазами. Потом он снова заулыбался тому, что рассказывала ему Линда Дуайер.

— А при чем тут Кевин? — поинтересовался я.

Кармела глубоко вздохнула и снова изящно отпила фальшивых персиков. Судя по ее поникшим плечам, она вступала в меланхолическую стадию.

— При том, что именно поэтому я ему завидовала. Кевин и Джеки… ну да, у них случались неприятности, но с ними не происходило ничего такого, что изменило бы их навсегда. Мы с Шаем следили за этим.

— И я.

— Да, и ты, — поразмыслив, подтвердила Кармела. — Мы и за тобой старались приглядывать. Знаешь, я всегда считала, что с тобой все в порядке: хватило духу уйти, и вообще. Ну и Джеки говорила, что у тебя все отлично… Значит, ты успел выбраться до того, как совсем рехнулся.

— Я был очень близок, — ответил я. — Впрочем, не вышло.

— Я и не подозревала, пока ты тогда, в пабе, не сказал. Мы хотели как лучше, Фрэнсис.

Я улыбнулся в ответ. Лоб Кармелы покрывала сеть маленьких озабоченных морщинок — от постоянного беспокойства за безумную семейку.

— Я знаю, солнышко. Лучше тебя никто бы не справился.

— Теперь понятно, почему я завидовала Кевину? Он и Джеки оставались вполне счастливы, а я такой была только в детстве. Конечно же, я не желала ему ничего плохого — Боже упаси. Я просто смотрела на него и хотела быть такой же.

— Мелли, это тебя плохой не делает. Ты же не срывала зло на Кевине, никогда в жизни не делала ему гадостей, всегда старалась, чтобы у него все было хорошо. Ты была ему отличной сестрой.

— Все равно грех, — сказала Кармела. Она угрюмо оглядывала комнату, совсем чуть-чуть покачиваясь на каблуках. — Зависть. Даже подумать об этом грешно; ты и сам знаешь. «Я согрешила мыслью, словом, делом и неисполнением долга…» Как теперь я буду исповедоваться? Кевин-то умер. Ох, какой позор, до конца жизни!

Я приобнял ее, легонько сжав плечо. Кармела на ощупь была мягкой и уютной.

— Послушай, детка, честное слово, ты не попадешь в ад за зависть к брату. Тут, скорее, совсем наоборот: Бог насчитает тебе дополнительные очки за то, что ты стараешься с этим бороться.

— Наверное… — ответила Кармела машинально (привыкла за годы утешать Тревора), но мои доводы ее не убедили. На секунду мне показалось, что я ее чем-то разочаровал. Внезапно она выпрямилась, напрочь забыв обо мне. — Господь милосердный, что это у Луизы — банка? Луиза! Немедленно ко мне!

Луиза, выпучив глаза от страха, метнулась в толпу с быстротой молнии. Кармела устремилась за ней.

Я прислонился к стене в своем уголке и замер. Комната снова изменилась. Святоша Томми Мерфи затянул «Старые года» голосом, некогда звучавшим дымно-медово. Годы стерли многое, но Святошу Томми по-прежнему заслушивались, обрывая разговоры на полуслове. Женщины подняли стаканы и раскачивались плечом к плечу, дети жались к ногам родителей и слушали, засунув палец в рот; даже приятели Кевина приглушили свой обмен историями до еле слышного бормотания. Святоша Томми прикрыл глаза и запрокинул лицо к потолку. «Взращенные на песнях и подвигах былого, отважные герои прославят Дублин снова…»

Нора слушала, прислонившись к оконной раме, и у меня чуть не остановилось сердце: она была точной копией Рози, ее темной, недоступной тенью с печальными глазами.

Я поспешно отвел взгляд и тут же заметил миссис Каллен, маму Мэнди, — она, стоя у алтаря Иисуса и Кевина, увлеченно беседовала с Вероникой Кротти, у которой, похоже, так и не прошел кашель. Миссис Каллен и я когда-то ладили: она любила посмеяться, а смешить я умел. Но сейчас, когда я поймал ее взгляд и улыбнулся, она подпрыгнула, как от укуса змеи, схватила Веронику под локоток и что-то зашептала ей на ухо с удвоенной энергией, искоса поглядывая в мою сторону. Каллены никогда не умели ничего скрывать. Тут уж я задумался, почему Джеки не подвела меня к ним поздороваться.

Я пошел искать Деса Нолана, брата Джули, с которым мы дружили и которого мы с Джеки тоже почему-то пропустили во время ознакомительной экскурсии. При виде меня лицо Деса забавно вытянулось, что пришлось бы очень кстати, будь у меня настроение смеяться. Он пробормотал что-то невнятное, помахал банкой пива и юркнул в кухню.

Джеки я обнаружил зажатой в угол, с ухом, повернутым к нашему дяде Берти. Я изобразил на лице последнюю стадию нервного стресса, оторвал Джеки от потных лап дяди, направил ее в спальню и захлопнул за нами дверь. Комната теперь была персикового цвета и все свободные поверхности оказались заставлены фарфоровыми безделушками — очень неосмотрительно с маминой стороны. Пахло сиропом от кашля и еще каким-то лекарством.

Джеки рухнула на кровать.

— Боже мой, — простонала она, обмахивая себя и отдуваясь. — Громадное спасибо. Господи, прости, нехорошо делать замечания, но неужели он не мылся с самого рождения?

— Джеки, что происходит?

— А что?

— Половина присутствующих со мной не разговаривают, даже в глаза не смотрят, но зато у них есть о чем поговорить, когда они думают, что я не вижу. Что за дела?

Джеки скорчила гримаску, одновременно невинную и лукавую, как ребенок по уши в оправданиях и шоколаде.

— Тебя ведь двадцать лет никто не видел, вот им и не по себе.

— Хрень. Это из-за того, что я коп?

— He-а. Ну может, самую малость, но… Ой, давай не будем про это, Фрэнсис? Это чисто паранойя!

— Я должен понять, что происходит, Джеки. И не надо полоскать мне мозги.

— Господи, тише на поворотах; я тебе не какой-нибудь подозреваемый. — Джеки встряхнула банку в руке. — Не знаешь, еще сидр остался?

Я протянул ей едва початую банку «Гиннесса».

— Ну же, — поторопил я сестру.

Джеки вздохнула, вертя банку в руках.

— Ты же знаешь Фейтфул-плейс. Хоть намек на скандал…

— …И все набросятся, как стервятники. Значит, сегодняшний подарок к обеду — это я?

Джеки неуверенно пожала плечами.

— Рози погибла в ту ночь, когда ты уехал. Кевин умер через две ночи, как ты вернулся. И ты отговаривал Дейли обращаться к копам. Некоторые… — Джеки осеклась.

— Это прикол такой, да? Что, Фейтфул-плейс считает меня убийцей Рози и Кевина?

— Не вся Фейтфул-плейс, только отдельные личности. Ох, Фрэнсис, послушай, они и сами в это не верят, просто им так интереснее: тебя не было, потом ты стал копом, ну и все остальное. Не обращай внимания, им же, как обычно, хочется кровавой трагедии.

Надо же… Такую подлянку мог бы подстроить Снайпер или остальные придурки из убойного, даже некоторые из нашего отдела, но чтобы родная улица… Я вдруг заметил, что смял в комок зажатую в руке пустую банку из-под сидра.

Джеки с беспокойством смотрела на меня.

— Ты понимаешь, о чем я? И потом, кто бы ни напал на Рози, он из наших. Кому интересно думать…

— Я сам местный.

Мы замолчали. Джеки нерешительно потянулась к моей руке; я отмахнулся. Комната казалась сумрачной и пугающей, по углам жались густые тени. За стеной, в гостиной, люди нестройно подпевали Святоше Томми: «Я старше стал и жестче, в мозгу от пива дым, меняется и Дублин; все стало здесь иным…»

— Люди при тебе такими обвинениями бросаются, а ты их в дом пускаешь? — взорвался я.

— Не тупи, — отрезала Джеки. — Мне никто ни слова не говорит, знают, что я их с дерьмом смешаю. Только намеки. Миссис Нолан сказала Кармеле, что ты всегда оказываешься вовремя, Салли Хирн напомнила маме, что ты всегда был вспыльчивым, нос Живчику разбил…

— Он дразнил Кевина, за что и схлопотал от меня. Нам тогда по десять лет было.

— Я знаю. Не думай о них, Фрэнсис. Не доставляй им такого удовольствия. Обычные идиотины. Уже насмотрелись представления под завязку, так нет же, всегда хочется еще. Фейтфул-плейс!

— Ага, — сказал я. — Фейтфул-плейс.

За стеной пение стало громче и стройнее — все больше народу подтягивали, некоторые довольно стройно: «Динь-динь-дон, гаснет свет, когда я вспоминаю Дублин в старые года…»

Я откинулся к стене и провел ладонью по лицу. Джеки искоса поглядывала на меня, допивая мой «Гиннесс».

— Пойдем обратно? — нерешительно спросила она.

— Ты так и не узнала, о чем Кевин хотел со мной поговорить?

Лицо Джеки застыло.

— Ох, Фрэнсис, прости — я бы спросила, но ведь ты сказал…

— Я помню, что я сказал.

— Он до тебя так и не дозвонился?

— Нет, не дозвонился.

Мы снова замолчали.

— Прости, Фрэнсис, — повторила Джеки.

— Ты не виновата.

— Нас будут искать.

— Я знаю. Еще одну минутку — и пойдем.

Джеки протянула мне банку.

Я помотал головой.

— Нет, мне нужно что-нибудь существеннее…

Под отставшей половицей у окна мы с Шаем прятали сигареты от Кевина; папаша, конечно, добрался и до этого тайника. Я вытащил полупустую бутылку водки, хорошенько глотнул и предложил Джеки.

— Господи, — удивленно ахнула она. — Ну что ж…

Она взяла у меня бутылку, деликатно отхлебнула и промокнула губы.

— Молодец! — Я как следует приложился к горлышку и вернул бутылку в тайник. — Пойдем навстречу линчевателям.

В этот самый момент звуки за стеной изменились. Пение прекратилось; через мгновение стихло жужжание беседы. Низкий мужской голос прорычал что-то сердитое, стул грохнулся о стену, и тут взвыла ма: что-то среднее между банши-плакальщицей и противоугонной сиреной.

Папаша и Мэтт Дейли уткнулись друг в друга подбородками в центре гостиной. Ма, в забрызганном сверху донизу лавандовом наряде, трещала без умолку:

— Я знала, скотина, знала! Всего один вечер, больше я ни о чем не просила…

Гости отшатнулись к стенам, чтобы не попасть под руку. Я через всю комнату поймал взгляд Шая — словно магнит сработал, — и мы принялись продираться через зрителей.

— Сядь! — рявкнул мистер Дейли.

— Па, — окликнул я отца, тронув его за плечо.

Он не заметил меня и завопил на Мэтта Дейли:

— Не смей мне указывать в моем доме!

— Па! — позвал Шай, с другого бока.

— Сядь, — повторил Мэтт Дейли, тихо и спокойно. — Не устраивай сцен.

Па ринулся вперед. По-настоящему важные навыки не угасают: я ухватил его, не отстав от Шая, пальцы привычно сомкнулись, спина напряглась в готовности, но па перестал сопротивляться, и колени его подогнулись. От жгучего стыда я покраснел до корней волос.

— Уберите его отсюда, — брезгливо бросила ма. Женщины с кудахтаньем сгрудились вокруг нее и принялись вытирать ее салфетками, но она от ярости ничего не замечала. — Вали, убирайся, иди в канаву, откуда пришел, я и не подумаю тебя вытаскивать оттуда — на поминках родного сына, скот, никакого уважения…

— Сука! — взревел па, пока мы выталкивали его в дверь. — Дешевая сраная шлюха!

— Во двор, — резко сказал Шай. — Пусть Дейли уходят через парадное.

— Имел я Мэтта Дейли, — сообщил нам па по дороге вниз. — И Тесси Дейли тоже. И вас обоих имел. Из вас троих один Кевин чего-то стоил.

Шай коротко рассмеялся неприятным горьким смехом. Он выглядел опасно измотанным.

— Вот тут ты, пожалуй, прав.

— Лучший из всех, — сказал па и зарыдал. — Сынок мой голубоглазенький!

— Ты хотел знать, как он? — спросил меня Шай. Мы смотрели друг на друга через папашину голову, и глаза братца горели, как бунзеновская горелка. — Вот и гляди. Наслаждайся… — Он ногой распахнул заднюю дверь, свалил папашу на ступеньку и направился вверх по лестнице.

Па, рыдая и жалуясь на несправедливость жизни, разошелся вовсю. Я прислонился к стене и закурил. Мутный оранжевый свет, лившийся непонятно откуда, придавал саду какую-то угловатую колючесть, в стиле Тима Бертона. Сарай, раньше служивший сортиром, стоял на месте, только утратил несколько досок и накренился под невообразимым углом. Позади, в доме, хлопнула дверь парадного: Дейли отправились домой.

Постепенно папаша начал истощаться, а может, задница замерзла. Он приглушил свою шарманку, вытер нос рукавом и заерзал, устраиваясь поудобнее на ступеньке.

— Дай закурить.

— Скажи «пожалуйста».

— Дай закурить! Отец я тебе или кто?!

— А, к черту! — Я вручил ему сигарету. — Я всегда соглашаюсь с разумными доводами. Получишь рак легких — вполне подходящая причина.

— Надменный придурок, — заявил мне па, но сигарету взял. — Надо было спустить твою ма с лестницы, как узнал, что она на сносях.

— Ну, ты небось так и сделал.

— Хрень. Я никого из вас пальцем не трогал — только если напрашивались.

Его так трясло, что не удавалось прикурить. Я сел рядом с ним на ступеньку, взял зажигалку и помог. От него несло застарелым никотином и «Гиннессом» с легким налетом джина. Мой позвоночник по-прежнему каменел в его присутствии. Из окна над нами снова послышался звук беседы, постепенно набиравшей обороты.

— Что у тебя со спиной? — спросил я.

Па выпустил громадный клуб дыма.

— Не твое дело.

— Я просто разговор поддержать.

— Ты никогда не говорил просто. Я не тупой. Не смей со мной так.

— Я и не считал тебя тупым, — ответил я совершенно искренне. Если бы па немного больше времени потратил на образование и немного меньше — на алкоголь, то мог бы рассчитывать на многое. Как-то в школе — мне было лет двенадцать — мы проходили Вторую мировую войну. Учитель — злобный, замкнутый мелкий урод — считал, что дети бедняков слишком тупые, чтобы понять такие сложные вещи, и даже не пытался объяснить. Па, по случайному совпадению трезвый на той неделе, усадил меня перед собой, нарисовал на кухонной скатерти схемы, принес оловянных солдатиков Кевина, показал расположение армий и все мне объяснил — так ясно, живо и доходчиво, что я до сих пор помню все, словно кино посмотрел. Самая страшная трагедия в жизни папаши — то, что ему хватает ума понять, как он профукал всю свою жизнь. Лучше уж быть тупой дубиной.

— А на кой тебе сдалась моя спина?

— Любопытно. Если мне придется частично оплачивать дом престарелых, лучше знать заранее.

— Я ни о чем тебя не просил. Не поеду я в дом престарелых. Лучше застрелиться.

— Разумно. И не стоит откладывать.

— Не дождетесь.

Он снова от души затянулся и наблюдал за струйками дыма, истекавшими из его рта.

— А из-за чего там все, наверху? — поинтересовался я.

— То да сё. Мужские дела.

— И что это значит? Он угнал твое стадо?

— Не стоило ему приходить в мой дом. И уж сегодня — точно не стоило.

Ветер рыскал по дворам, овевал стены сарая. На мгновение перед моими глазами возник Кевин — как прошлой ночью он лежал, лилово-белый, разбитый, во тьме, в четырех дворах отсюда. Как ни странно, я не ощутил злости, а только тяжесть — словно во мне двести кило и я буду торчать здесь всю ночь напролет, поскольку сдвинуться с места не светит.

— Помнишь ту грозу? — вдруг сказал па. — Тебе было тогда лет пять или шесть, я вас с Шаем во двор вытащил, а мамашу чуть родимчик не хватил.

— Да. Помню. — Это был вечер жаркого, как в духовке, лета. Страшная гроза разразилась ни с того ни с сего. Когда грохнул первый раскат грома, па хрипло расхохотался, одной рукой сгреб Шая, другой — меня и затопал вниз по лестнице, не обращая внимания на яростный мамин визг у нас за спиной. Он поднял нас, чтобы виднее были вспышки молний над дымовыми трубами, и объяснил, что не надо бояться грома — гремит оттого, что молния нагревает воздух быстро, как взрыв; и не надо бояться мамы, которая, высунувшись из окна, пронзительно верещала. Дождь хлынул на нас стеной, а па, задрав лицо к лилово-серому небу, таскал нас взад-вперед по опустевшей улице. Мы с Шаем визжали от восторга, как звереныши, крупные теплые капли дождя шлепали по лицам, электричество потрескиваю в волосах, гром тряс землю и перекатывался из папашиных костей в наши.

— Прекрасная гроза, — сказал па. — Отличная ночь.

— Я помню запах. И вкус.

— Ага. — Па затянулся в последний раз и швырнул окурок в лужу. — Знаешь, в ту ночь я хотел забрать вас обоих и дернуть в горы. Жили бы там припеваючи, палатку и ружье где-нибудь украли бы, на охоту ходили бы. Жена не ворчала бы, не указывала нам, какие мы плохие, не угнетала бы рабочего человека. Вы были отличные мальчишки, ты и Кевин; крепкие мальчишки, готовые на все. Наверное, мы бы жили прекрасно.

— В ту ночь были я и Шай, — напомнил я.

— Ты и Кевин.

— Не. Я еще совсем малец был — ты меня носил. Значит, Кевин был грудничком, а может, и вовсе не родился.

Па поразмыслил.

— Да пошел ты! — рявкнул он. — Знаешь, что ты сделал, засранец? Отнял у меня самое лучшее воспоминание о покойном сыне. А на хрена?!

— У тебя нет настоящих воспоминаний о Кевине, потому что к тому времени, как он появился на свет, твои мозги превратились в кашу. Если ты хочешь объяснить, почему это моя вина, я весь внимание.

Па набрал воздуху, намереваясь врезать мне от всей души, но так зашелся в кашле, что чуть не рухнул с крыльца. Я обалдел от происходящего: целых десять минут я нарывался на удар в морду и только сейчас сообразил, что выбрал соперника не по размерам. Пожалуй, еще три минуты поблизости от этого дома — и я свихнусь окончательно.

— Держи! — Я протянул ему еще одну сигарету. Па говорить не мог, но сигарету взял трясущейся рукой. — Наслаждайся, — добавил я и ушел.

Наверху Святоша Томми снова организовал пение. Вечер дошел до той стадии, когда «Гиннесс» сменяют крепкие напитки и люди начинают воевать с Британией. «Волынка молчит, и не стучит на заре барабан боевой; поднимет нас он — колокольный звон в тумане над Лиффи-рекой»…

Шай исчез. Между прочим, Линды Дуайер тоже нигде не было видно. Кармела оперлась о бок дивана и мурлыкала про себя, одной рукой обнимая дремлющую Донну, а другую положив на мамино плечо.

— Па во дворе, — тихо сказал я на ухо Кармеле. — Присмотри за ним, а? Мне пора.

Кармела повернула голову, но я приложил палец к губам и кивнул на маму.

— Ш-ш-ш. Увидимся. Обещаю.

Я вышел, прежде чем хоть кто-то нашелся что сказать. На темной улице горело только окно в доме Дейли и еще одно — в квартире волосатых студентов; все остальные обитатели Фейтфул-плейс или спали, или сидели у нас. Нестареющий голос Святоши Томми доносился через освещенное окно нашей гостиной: «И пока домой ехал сам не свой, грызла сердце мое беда: ведь, в конце концов, этих храбрецов не увижу уже никогда»…

Голос следовал за мной, пока я шел по Фейтфул-плейс, и, даже повернув на Смитс-роуд, я слышал сквозь шум проносящихся машин, как Святоша Томми выплескивает душу.

13

Я сел в машину и поехал в Долки. На темной и пугающе тихой улице в этот поздний час все уже спали, заботливо подоткнув атласные простыни. Я припарковался под изящным деревом и какое-то время сидел, глядя на окно спальни Холли и вспоминая ночи, когда я поздно возвращался с работы в этот дом, парковался на подъездной дорожке как положено и бесшумно поворачивал ключ в замке. Оливия обычно оставляла мне что-нибудь на барной стойке: впечатляющие бутерброды, записочки — и то, что нарисовала днем Холли. Я ел бутерброды у стойки, рассматривал рисунки при свете, лившемся в окно кухни, и слушал звуки в доме, укутанном тишиной: гудение холодильника, ветер по карнизам, легкое дыхание моих девочек. Потом я писал что-нибудь для Холли (ребенку полезно тренировать навыки чтения: «Привет, Холли, очень, очень хороший тигр! Нарисуй мне сегодня медведя. Обожаю, папа») и целовал ее на ночь по дороге в спальню. Во сне Холли, раскинувшись на кровати, захватывала все возможное пространство. Лив тогда спала, свернувшись клубком, освободив место для меня. Когда я ложился, она что-то бормотала, прижималась ко мне спиной и неловко тянула к себе мою руку — мол, обними.

Я решил позвонить на мобильный Оливии, чтобы не будить Холли. Когда три раза подряд включилась голосовая почта, я перезвонил на домашний.

Оливия взяла трубку с первого звонка.

— Ну что, Фрэнк?

— Мой брат умер, — сказал я.

Молчание.

— Мой брат Кевин. Его труп нашли сегодня утром.

Через мгновение загорелась лампа в спальне у кровати.

— Боже, Фрэнк! Но как же… Как он…

— Я под окном. Пустишь меня?

Снова молчание.

— Я не знаю, куда мне еще идти, Лив.

— Подожди. — Оливия вздохнула и повесила трубку. За шторами спальни мелькнула тень — накинула халат, пригладила волосы.

Оливия появилась на пороге в стареньком белом халате, из-под которого выглядывала синяя ночнушка; значит, я не вырвал ее из жарких любовных объятий Мотти. Оливия приложила палец к губам и ухитрилась отвести меня на кухню, даже не притронувшись.

— Что произошло?

— В конце нашей улицы есть полуразрушенный дом. Тот же самый, где мы нашли Рози.

Оливия подвинула стул и положила руки на барную стойку, приготовившись слушать, но я не мог сидеть. Я продолжал вышагивать по кухне, не в силах остановиться.

— Кевина обнаружили сегодня утром, на заднем дворе. Он выпал из окна верхнего этажа. Сломал шею.

Оливия судорожно сглотнула. Я уже четыре года не видел ее волосы распущенными — она распускает их только перед сном, — и реальность снова отозвалась резкой болью в костяшках пальцев.

— Тридцать семь лет, полдюжины подружек на примете, окончательно выбрать никак не мог. Большой Барьерный риф хотел повидать…

— Боже, Фрэнк. Это… Как?..

— Упал, выпрыгнул, кто-то пихнул — выбирай. Не представляю, какого черта его туда занесло, а уж тем более — как он из окна вывалился. Я не знаю, что делать, Лив. Не знаю.

— А тебе необходимо что-то делать? Расследование же ведется?

— Конечно, ведется, — невесело рассмеялся я. — Убойный отдел получил это дело — не то чтобы что-то указывало на убийство, но в связи с делом Рози: то же место, временные рамки. Теперь это под контролем Снайпера Кеннеди.

Лицо Оливии еще чуть-чуть помрачнело. Она знает Снайпера и не слишком его жалует, а еще не слишком любит, если я провожу время в обществе Кеннеди.

— И ты доволен? — вежливо поинтересовалась она.

— Нет. Не знаю. Сначала я решил — ага, прекрасно, могло быть хуже. Да, Лив, конечно, Снайпер — громадная заноза в заднице, но он не сдается, и сейчас это кстати. Вся история с Рози древняя, как динозавры; девять человек из десяти в убойном похоронили бы это дело ниже плинтуса, моргнуть не успеешь, занялись бы делами, где есть хоть какая-то надежда раскрыть убийство. Снайпер так не поступит. Мне казалось, это хорошо.

— Но теперь…

— Теперь… Этот чертов питбуль вовсе не такой талантливый, каким себя возомнил, но если вцепится во что, то не отпустит, даже если вцепился совсем не туда…

Я прислонился к раковине, провел рукой по лицу и через пальцы глубоко вдохнул открытым ртом. Экологические лампы разгорелись, и кухня стала яркой, жужжащей и опасной.

— Лив, полиция считает, что Кевин убил Рози. Снайпер так думает, хотя вслух об этом пока не говорит. В общем, они заявят, что Кевин убил Рози и покончил с собой, когда испугался, что к нему подбираются.

Оливия покусывала кончики пальцев.

— Боже. Почему? Они что… С чего… Почему?

— Рози оставила записку — точнее, половину записки. Вторую половину обнаружили в кармане Кевина. Тот, кто вытолкнул Кевина из окна, мог подложить записку ему в карман, но Снайпер вцепился в удобное объяснение, лежащее на поверхности. Прекрасная двойная разгадка: дело закрыто, не нужно никаких допросов и ордеров, никакого суда и прочих милых штучек. Зачем усложнять жизнь?

Я оторвался от раковины и снова принялся вышагивать по кухне, продолжая объяснение:

— Он из убойного. Убойный — толпа долбаных кретинов, которые в состоянии увидеть только то, что разложено у них под носом; попроси их посмотреть хоть на дюйм в сторону — хоть раз в их чертовой жизни, — они растеряются. В спецоперациях они не выжили бы и полдня.

Оливия нервно подергала пепельно-золотистый локон.

— Я полагаю, что чаще всего простое объяснение — самое верное.

— Ага. Правильно. Именно. Согласен. Понимаешь, Лив, на этот раз все не так. На этот раз простое объяснение — чертова обманка.

Несколько мгновений Оливия молчала. Я уже задумался — не догадалась ли она, кто главное действующее лицо этого простого объяснения.

— Ты ведь с Кевином очень давно не виделся, — заговорила Оливия, тщательно подбирая слова. — Ты уверен, что…

— Да, да, да! Совершенно уверен. Последние дни я провел с ним. Он остался тем же парнем, которого я помню. Шевелюра погуще, добавил по паре дюймов во все стороны, но в целом — тот же самый, ошибиться невозможно. Я знаю все главное, что стоит о нем знать: он не был ни убийцей, ни самоубийцей.

— Ты пытался объяснить это Снайперу?

— Конечно, пытался. Как об стенку. Этого он не хотел слышать, а значит, не слышал.

— А если поговорить с его начальником? Он послушает?

— Нет, конечно. Ни в коем случае. Только все испорчу. Снайпер предупредил меня, чтобы я не путался под ногами, и будет следить, чтобы я не путался. Если я полезу через его голову и суну любопытный нос, да еще если пострадает его драгоценный процент раскрываемости, Кеннеди только сильнее упрется. Что мне делать, Лив? Что? Что делать?

Оливия задумчиво смотрела на меня умными серыми глазами.

— Возможно, Фрэнк, лучшее, что можно сделать, — это отойти, хотя бы на время, — мягко сказала она. — Что бы ни говорили, Кевину уже ничего не повредит. А когда пыль осядет…

— Нет. Ни за что. Я не буду стоять и смотреть, как его превращают в козла отпущения только потому, что он умер и не может дать сдачи. Я, черт подери, дам сдачи за него.

— Папа? — тихо окликнула меня Холли.

Мы с Оливией подскочили до потолка. Холли, в ночнушке с Ханной Монтаной, стояла на пороге, держась за ручку двери и поджимая пальцы ног на холодных плитках пола.

— Иди спать, милая, — быстро сказала Оливия. — Маме и папе нужно поговорить.

— Ты сказал, кто-то умер. Кто?

Господи…

— Все в порядке, милая, — сказал я. — Просто человек, которого я знал.

Оливия подошла к дочке.

— Уже ночь. Иди спать, утром поговорим.

Она попыталась развернуть Холли к лестнице, но девочка вцепилась в дверную ручку и уперлась.

— Нет! Папа, кто умер?

— В постель. Немедленно. Завтра мы все…

— Нет! Я хочу знать!

Рано или поздно объяснять придется. Слава Богу, она уже знает про смерть: золотая рыбка, хомячок, дедушка Сары. Но как же это некстати!

— У твоей тети Джеки и у меня есть брат, — объяснил я — пусть будет по одному давно потерянному родственнику за раз. — Был. Он умер сегодня утром.

Холли уставилась на меня.

— Твой брат? — Ее голос чуть дрогнул. — Мой дядя?

— Да крошка, твой дядя.

— Который?

— Не из тех, которых ты знаешь. Это мамины братья. А это был твой дядя Кевин. Вы никогда не встречались, но наверняка подружились бы.

На секунду синие глаза расширились; личико Холли сморщилось, она откинула голову и завизжала диким криком, полным чистой муки.

— Мама, мама, мамочка!..

Визг перешел в бурные, жуткие рыдания, и Холли уткнулась лицом в живот Оливии, которая опустилась на колени и обхватила дочь руками, бормоча что-то утешительное.

— Почему она плачет? — растерянно спросил я. В последнее время мои мозги затормозились до скорости улитки. Перехватив быстрый взгляд Оливии — скрытый и виноватый, — я начал соображать, что дело нечисто. — Лив, почему она плачет?

— Потом объясню. Ш-ш-ш, милая, успокойся, все в порядке…

— Не-е-ет! Не в порядке!

Ребенок был прав.

— Нет, давай сейчас. Какого хрена она плачет?

Холли оторвала красное лицо от плеча Оливии.

— Дядя Кевин! — прокричала она. — Он показал мне «Супербратьев Марио» и хотел нас с тетей Джеки повести на представление!

Она пыталась еще что-то сказать, но все накрыла новая волна рыданий. Я грузно опустился на стул. Оливия прятала от меня глаза и качала Холли, поглаживая по голове. Я бы тоже не отказался, чтобы меня так утешили — и лучше, чтобы кто-нибудь с большущей грудью и облаком волос со всех сторон.

Постепенно Холли перешла к стадии отдельных всхлипываний; Лив повела ее наверх, спать. Глаза Холли уже закрывались. Пока они были наверху, я отыскал великолепную бутылочку кьянти на винной стойке и откупорил ее — после моего ухода Оливия не держит в доме пива. Я сел на стул, закрыл глаза, прислонился спиной к стене и слушал, как над моей головой Оливия бормочет слова утешения, — и пытался вспомнить, доводилось ли мне прежде так злиться.

Лив вернулась в доспехах любящей мамочки — новенькие джинсы и бежевый кашемировый свитер — и с уверенным выражением на лице.

— Итак, похоже, мне полагается объяснение? — с напускной веселостью спросил я.

Оливия взглянула на стакан, деликатно приподняв брови.

— Видимо, и стакан вина.

— И не один, а несколько. Я только начал.

— Надеюсь, ты понимаешь, что ночевать здесь я тебе не позволю.

— Лив, — сказал я, — в другой раз я бы с удовольствием ходил бы с тобой вокруг да около, но сегодня предупреждаю: я намерен перейти непосредственно к делу. Откуда Холли знает Кевина?

Оливия собрала волосы в хвост, накручивая резинку ловкими быстрыми движениями. Она вела себя спокойно, уверенно и собранно.

— Я решила, что Джеки может их познакомить.

— Так, с Джеки я еще побеседую. Ты-то, понятное дело, по своей наивности решила, что это замечательная идея, но Джеки прощения нет. Она Холли только с Кевином познакомила или со всей треклятой семейкой Аддамс? Лив, скажи, что только с Кевином. Пожалуйста.

Оливия сложила руки и прижалась спиной к стене: боевая стойка, мне ли не знать.

— С дедушкой и бабушкой, с дядями, тетей и кузенами.

Шай. Моя мать. Отец. Я никогда не бил женщин, но понял, что близок к этому, и изо всех сил вцепился в край табуретки.

— Джеки вечерами водила ее попить чаю, после школы. Она встречалась со своими родственниками, Фрэнк. Это ведь не конец света.

— С моими родственниками не встречаются, а открывают военные действия. Нужны огнеметы и бронежилеты. И сколько же вечерков Холли провела с моей семьей?

— Я же не записывала. — Оливия пожала плечами. — Десять, пятнадцать. Может, двадцать.

— И как долго?

Ее веки виновато дрогнули.

— Примерно год.

— Значит, дочь лгала мне целый год?

— Мы сказали ей…

— Год. Целый год я в выходные спрашивал у Холли, чем она занималась на неделе, и она вываливала на меня огромную кучу вонючего дерьма.

— Мы сказали ей, что это пока нужно хранить в тайне, потому что у тебя контрики с семьей. И все. Мы собирались…

— Да, называй «хранить в тайне», «лгать»… Черт подери, как хочешь называй. Это в моей семье умеют лучше всего. Это врожденное умение, Божий дар. Я собирался держать Холли как можно дальше от них и мечтать, что она как-то справится с генами и вырастет честным, здоровым, неиспорченным человеком. Это для тебя чересчур, Оливия? Считаешь, я просил слишком много?

— Фрэнк, ты снова ее разбудишь, если…

— Вместо этого ты швырнула ребенка в самую гущу. И — опаньки! «Сюрприз-сюрприз» — она тут же начинает вести себя точно как гребаные Мэки. Она во лжи, как рыба в воде, а ты поощряешь ребенка на каждом шагу. Это отвратительно, Лив. Гадко. Я не встречал ничего гаже, грязнее и подлее.

Оливия залилась краской стыда.

— Мы собирались сказать тебе, Фрэнк. Думали, что если ты увидишь, как все хорошо получилось…

Я заржал так, что Оливия вздрогнула.

— Господи, Лив! Ты называешь это «получилось»? Поправь меня, если я что-то путаю, но, насколько я понимаю, вся эта чертова хрень — совсем, совсем не значит «получилось».

— Ради Бога, Фрэнк; мы же не подозревали, что Кевин собирается…

— Я не хотел, чтобы она знакомилась с моими родственниками. Ты очень хорошо это знала. Какого хрена тебе еще нужно было?

Оливия опустила голову, и ее упрямый подбородок напомнил мне Холли. Я снова потянулся за бутылкой. Оливия сверкнула глазами, но ей хватило ума промолчать, так что я плеснул себе от души, пролив заодно прилично на великолепную барную стойку.

— Или ты специально — потому что знала, что я абсолютно против? Давай, Лив. Я переживу. Давай начистоту. Тебе нравилось делать из меня дурака? Ты повеселилась от души? Ты нарочно швырнула Холли в стаю буйных психов, чтобы досадить мне?

— Не смей! Я никогда не принесу вреда Холли, ты прекрасно знаешь. Никогда.

— Тогда почему, Лив? Почему? С какого такого перепугу ты решила, что это хорошая идея?

Оливия шумно втянула воздух и снова взяла себя в руки; вот что значит практика.

— Это и ее семья, Фрэнк. Холли постоянно задавала вопросы: почему у нее не две бабушки, как у всех ее друзей, есть ли у вас с Джеки братья и сестры, почему ей нельзя их увидеть…

— Чушь. Меня она спросила о моих родных, наверное, раз в жизни.

— Верно, и после твоей реакции решила больше не спрашивать. Зато она спрашивала меня, Фрэнк. Спрашивала Джеки. Она хотела знать.

— Да кого колышет, что она хочет? Ей девять лет, она хочет львеночка и диету из пиццы и шоколадного драже. Это ты ей тоже дашь? Мы ее родители, Лив. Мы должны давать ей то, что хорошо для нее, а не все, что она пожелает.

— Ш-ш-ш, Фрэнк. Ну почему это для нее обязательно плохо? Про свою семью ты говорил только, что не желаешь туда возвращаться. Это не значит, что они — банда потрошителей. Джеки — прелесть, она всегда добра с Холли. Джеки сказала, что твои родители — совершенно замечательные люди…

— И ты поверила ей? Джеки живет в своем счастливом мире, Лив. Она считает, что Джеффри Дамер стал серийным убийцей потому, что ему не повезло встретить хорошую девушку. С каких пор Джеки решает, как нам растить дочь?

Лив собралась ответить что-то, но я говорил без остановки, пока она не сдалась и не закрыла лицо.

— А теперь мне здесь плохо, физически плохо. Я думал, что могу положиться на тебя, что ты меня поддержишь. Ты никогда моих родственников за людей не считала, так какого черта решила, что они годятся для Холли?

Оливия вышла из себя.

— Когда я такое говорила, Фрэнк? Когда? — Она побледнела от гнева и, прижав ладони к двери, натужно дышала. — Если тебе не нравится твоя семья, если ты стыдишься их, это твоя проблема, а не моя. Не сваливай на меня. Я никогда такого не говорила. Даже не думала — никогда.

Она резко развернулась, дернула дверь. Чуть слышно щелкнул замок — если бы не Холли, от грохота содрогнулся бы весь дом.

Я немного посидел, тупо глядя на дверь и слушая, как клеточки в мозгу стукаются друг о друга, как машинки в аттракционе. Потом я подобрал бутылку с вином, нашел второй стакан и отправился за Оливией.

Она сидела на плетеном диване в оранжерее, поджав ноги и упрятав руки глубоко в рукава. На меня она не смотрела, но когда я предложил ей стакан, выпростала руку. Я щедро налил нам вина — хомячок бы точно утонул — и сел рядом с Оливией.

Все еще шел дождь, безжалостные капли упорно барабанили по стеклу, холодный сквозняк просачивался в щель и расползался по оранжерее, словно дым. Я вдруг поймал себя на том, что, как много лет назад, собираюсь отыскать чертову щель и замазать ее. Оливия потягивала вино, я рассматривал ее отражение в стакане. Потемневшие глаза уставились на что-то, что видела только она.

— Почему ты мне не рассказала?

Оливия не повернула головы.

— О чем?

— Обо всем. Давай начнем с того, почему ты ни разу не говорила, что моя семья тебя не волнует.

Она пожала плечами.

— Ты никогда особо не рвался обсуждать их. И мне казалось, что об этом не нужно говорить. Какие у меня могут возникнуть проблемы с людьми, которых я никогда не видела?

— Лив, — сказал я, — сделай одолжение: не валяй дурака. Я слишком устал. Мы с тобой сейчас в стране «Отчаянных домохозяек» — в оранжерее, прости Господи. И это не похоже на те оранжереи, где рос я. Моя семья больше напоминает героев фильма «Прах Анджелы». Твоя судьба — сидеть в оранжерее и пить кьянти, моя — торчать в многоквартирном доме и решать, на какую гончую грохнуть пособие по безработице.

Оливия слегка скривила губы.

— Фрэнк, я поняла, что ты из рабочих, стоило тебе открыть рот. Ты никогда этого не скрывал. И я все равно с тобой гуляла.

— Ага. Леди Чаттерлей со своим дикарем.

Неожиданно нас обоих словно пронзило. Оливия повернулась ко мне; в смутном свете, сочившемся из кухни, ее лицо было худым, печальным и очаровательным, как на праздничной открытке.

— Ты ничего такого не думал, — сказала она.

— Никогда, — подтвердил я, поразмыслив. — Наверное, никогда.

— Ты был мне нужен, только и всего.

— Только и всего — пока на горизонте не появилась моя семья. Может, я был тебе нужен, но вряд ли тебе нужен был мой дядя Берти, который обожает соревноваться, кто громче пукнет; или моя двоюродная бабка Консепта, которая расскажет, как сидела в автобусе позади индусов — «и вы бы видели их головы»; или моя кузина Натали, которая перед первым причастием семилетнего сына отвела ребенка в солярий. Конечно, лично я вряд ли доведу соседей до обширного инфаркта — разве что до сердцебиения, — но мы оба понимаем, как на мое семейство посмотрели бы партнеры твоего папы по гольфу или подруги, с которыми твоя мама любит ходить в рестораны. Просто классика «Ю-тюба».

— Не буду делать вид, что это неправда или что я об этом не думала, — сказала Оливия, вертя стакан в руках. — Да, сначала я считала, что раз ты с ними не видишься, то так проще. Не в том дело, что они недостаточно хороши; только… так проще. Но Холли… Она заставила меня по-новому взглянуть на все, Фрэнк. Я хотела, чтобы она познакомилась с твоими родственниками. Это ее семья. Это важнее любых соляриев.

Я сел на диван, сделал еще глоток и попытался освободить в голове место для новой информации. Не то чтобы я удивился, вовсе нет. Оливия всегда была для меня полной загадкой, в любой момент наших отношений, а особенно тогда, когда я начинал думать, что знаю ее насквозь.

Когда мы встретились, она работала юристом в прокуратуре, хотела отправить под суд мелкого наркодилера по кличке Крохотуля, захваченного в ходе облавы отдела по наркотикам. Мне требовалось оставить его на воле, потому что я потратил шесть недель, чтобы стать лучшим корешем Крохотули, и мы явно не исчерпали открывавшихся широких возможностей. Я явился в кабинет Оливии, чтобы лично уговорить ее. Мы спорили целый час, я сидел на ее столе, тратил ее время и смешил, а когда стемнело, пригласил ее поужинать, чтобы мы могли продолжить спор в комфортных условиях. Крохотуля получил несколько лишних месяцев свободы, а я — право на второе свидание.

Она была совершенно особая: элегантные костюмы и неброские тени для век, безупречные манеры и бритвенно-острый ум, длинные ноги, завидное упрямство и напор, который ощущался физически. О замужестве и детях она думала меньше всего, что — по крайней мере с моей точки зрения — служило залогом добрых отношений. Я только что расплевался со своей очередной — седьмой или восьмой по счету, не помню, — которая начала за здравие, но скатилась в занудство и истерики примерно через год, когда отсутствие моих серьезных намерений стало очевидным для нас обоих. Если бы таблетки давали стопроцентную гарантию, мы с Лив жили бы так достаточно долго. Но вместо этого случилось венчание в церкви со всеми причиндалами, свадебная церемония в роскошном имении, дом в Долки — и Холли.

— Я не жалел ни секунды. А ты?

Она на мгновение задумалась — то ли над вопросом, то ли над ответом.

— Нет. Я тоже никогда.

Я протянул руку и накрыл ее ладонь, лежавшую на колене. Кашемировый джемпер был мягкий и теплый, а форму ее руки я помнил, как свою. Я поднялся, принес из гостиной плед с дивана и накрыл плечи Оливии.

— Холли так хотела о них знать, — сказала она, не глядя на меня. — Они — ее семья, Фрэнк. Семья не пустой звук. Холли имеет право.

— А я имею право на свое мнение. Я пока еще ее отец.

— Знаю. Мне надо было сказать тебе, уважать твои желания. Но… — Оливия затрясла головой; полумгла наложила тени под ее закрытые глаза. — Я знала, что, если заведу разговор, все выльется в громадную перебранку. А у меня не было сил. И я…

— Моя семья — безнадежное болото, Лив. Со всех сторон, как ни взгляни. Я не хочу, чтобы Холли была на них похожа.

— Холли — веселая, общительная, здоровая девочка. Ты это знаешь. Это ей никак не навредило, ей нравилось там бывать. Такого никто не мог предвидеть.

Я лениво задумался, правда ли это. Лично я мог бы поспорить на деньги, что как минимум один из моих родственников кончит плохо и мутно, хотя на Кевина я бы не поставил.

— Я спрашивал, чем она занималась, а она рассказывала, как ходила на каток с Сарой, как они делали в лаборатории вулкан… Весело, как синичка, без запинки. Я ни разу не заподозрил, что она что-то недоговаривает. Это меня убивает, Лив. Просто убивает.

Оливия повернулась ко мне.

— Все не так страшно, Фрэнк. Холли не воспринимала это как ложь тебе. Я объяснила ей, что лучше немного подождать, не рассказывать тебе, потому что ты серьезно поссорился с родителями. Знаешь, что она мне ответила? «Когда я подралась с Хлоей, то всю неделю даже не хотела про нее думать, чтобы не плакать». Она все понимает.

— Я не хочу, чтобы она меня защищала. Никогда. Я хочу наоборот.

В лице Оливии появилось что-то чуть лукавое и печальное.

— Послушай, через несколько лет она станет подростком, все изменится…

— Знаю, — сказал я. — Знаю. — Я представил Холли, разметавшуюся в постели наверху, залитую слезами, и вспомнил ночь, в которую мы зачали ее: низкий торжествующий смех в горле Оливии, пряди ее волос, намотанные на мои пальцы, капельки пота на ее плечах.

— Утром с ней надо будет поговорить обо всем этом, — произнесла Оливия. — Лучше, если мы оба будем дома. Если хочешь, переночуй в гостевой спальне…

— Спасибо, — сказал я. — Было бы кстати.

Она поднялась, встряхнула плед и сложила его на руку.

— Постель готова.

Я поднял стакан:

— Сначала допью. Спасибо за стакан.

— И не один, а много… — В голосе Оливии сквозил призрак улыбки.

— За это тоже.

Она остановилась за спинкой дивана и осторожно опустила кончики пальцев мне на плечо.

— Кевин… Такое несчастье…

— Мой младший братишка… Не важно, выпал он из окна или как… Я должен был его поймать.

Лив задержала дыхание, словно решила сказать что-то важное, но вместо этого просто вздохнула.

— Фрэнк!

Ее пальцы соскользнули с моего плеча, оставив маленькие пятнышки холода там, где только что было тепло. Дверь с тихим щелчком захлопнулась.

14

Когда Оливия легонько постучала в дверь гостевой спальни, я вынырнул из глубокого сна и мгновенно впал в депрессию, даже еще не вспомнив толком всех подробностей. Слишком много ночей я провел в гостевой комнате, в период когда мы с Лив постепенно осознавали, что она не хочет оставаться за мной замужем. Сам запах этой комнаты — пустота с едва уловимым ароматом фальшивого жасмина — заставляет меня чувствовать себя больным, усталым и столетним, словно все мои суставы стерлись до крови.

— Фрэнк, половина восьмого, — тихо сказала Лив за дверью. — Поговори с Холли, пока она не ушла в школу.

Я спустил ноги с кровати и потер ладонями лицо.

— Спасибо, Лив. Я мигом.

Хотелось спросить, есть ли у нее какие-нибудь идеи, но за дверью уже слышался стук каблучков. Оливия ни за что не зашла бы в гостевую спальню — а вдруг я встречу ее в чем мать родила и попытаюсь соблазнить по-быстрому.

Мне всегда нравились сильные женщины, и это хорошо, поскольку после двадцати пяти лет других уже не встречаешь. То, что постоянно выпадает на их долю, любого мужчину расплющит и убьет, но женщина только ожесточается и идет дальше. Тот, кто утверждает, что не встречал сильных женщин, дурит сам себя: ему встречаются сильные женщины, которые умеют корчить гримаски и сюсюкать детским голоском, однако все равно упрячут его мужское достоинство в косметичку.

Я хочу, чтобы Холли была единственной и неповторимой. Чтобы в ней сохранилось все, от чего меня в женщинах с души воротит, чтобы была мягкой, как одуванчик, и хрупкой, как стеклянные нити. Никто не ожесточит мою девочку. Когда она родилась, мне хотелось ради нее кого-нибудь убить — просто так, доказать, что, если понадобится, я на это пойду. Вместо этого я окунул ее в семью, которая за год знакомства научила Холли лгать и разбила ей сердце.

Холли сидела по-турецки на полу спальни перед кукольным домиком, спиной ко мне.

— Привет, солнышко, — сказал я. — Как ты?

Холли пожала плечами, обтянутыми синим пиджачком школьной формы, — узенькими, впору ладонью обхватить.

— Можно к тебе?

Она снова пожала плечами.

Я закрыл за собой дверь и сел на пол рядом с Холли. Ее кукольный домик — произведение искусства, точная копия викторианского особняка с крошечной вычурной мебелью, миниатюрными гравюрами на стенах, и малюсенькими фигурками социально угнетенных слуг. Это подарок родителей Оливии. Холли вытащила обеденный стол и яростно протирала его обрывком бумажного полотенца.

— Солнышко, — сказал я, — ничего страшного, что ты расстроилась из-за дяди Кевина.

Холли опустила голову еще ниже. Косички она заплела сама: там и сям из них торчали прядки светлых волос.

— Ты хочешь меня спросить о чем-нибудь?

Полотенце задвигалось медленнее, самую малость.

— Мама говорит, он выпал из окна. — Холли все еще гундосила после долгих рыданий.

— Да.

Я сообразил, что Холли представляет себе эту картину, и мне захотелось обнять ее, заслонить от ужаса.

— Ему было больно?

— Нет, солнышко. Все случилось очень быстро. Он даже не понял, что произошло.

— Почему он упал?

Оливия наверняка рассказала про несчастный случай, но Холли — ребенок на два дома и обожает перекрестную проверку. Обычно я вру без колебаний, но для Холли у меня отдельная совесть.

— Никто еще точно не знает, милая.

Холли посмотрела на меня из-под распухших красных век. Взгляд разил, как удар.

— Но ты разберешься, правда?

— Да, — ответил я.

Дочь еще раз взглянула мне в глаза и снова склонилась над маленьким столиком.

— Он в раю?

— Да, — сказал я. Даже специальная совесть для Холли — не резиновая. Лично я считаю религию мурой, но когда пятилетняя рыдающая девочка спрашивает, что случилось с хомячком, начинаешь свято верить во что угодно, лишь бы стереть хоть немного горя с ее лица. — Определенно. Он сейчас именно там, сидит на пляже в миллион миль длиной, пьет «Гиннесс» из банки размером с ванну и заигрывает с красивой девушкой.

Послышался то ли смешок, то ли всхлип.

— Пап, я серьезно!

— И я тоже. Спорим, он прямо сейчас машет тебе рукой и просит не реветь.

— Я не хочу, чтобы он умер, — дрогнувшим голосом сказала Холли.

— Знаю, крошка. И я не хочу.

— Конор Малви в школе все время у меня ножницы забирал, а дядя Кевин сказал, что если еще раз возьмет, надо громко крикнуть «Ты их берешь, потому что втрескался в меня», и он весь покраснеет и перестанет приставать. Я так и сделала — и все получилось.

— Твой дядя Кевин — молодец. Ты ему рассказала?

— Ага. Он смеялся. Папа, это нечестно… — Она с трудом сдерживала рыдания.

— Это ужасно нечестно, милая. Очень хочется сказать что-нибудь в утешение, но нечего. Иногда бывает совсем плохо, и тогда ничего нельзя поделать.

— Мама говорит, что надо потерпеть немного — и я смогу вспоминать его и не плакать.

— Мама обычно права, — сказал я. — Будем надеяться, что и сейчас она права.

— Дядя Кевин один раз сказал, что я его любимая племянница, потому что ты всегда был его любимый брат.

Господи!

Я потянулся обнять ее за плечи, но Холли отодвинулась и с новой силой принялась за свой столик, ногтями раздирая бумажные полотенца в серпантин.

— Ты сердишься, что я ездила к бабушке с дедушкой?

— Нет, птичка. На тебя — нет.

— На маму?

— Чуть-чуть. Мы разберемся.

Холли бросила на меня быстрый взгляд искоса.

— Снова будете орать друг на друга?

Меня вырастила мама — обладатель черного пояса по перекладыванию вины на других, но ее лучшие приемчики блекнут рядом с тем, что Холли вытворяет без всякого усилия.

— Орать не будем, — сказал я. — Я расстроился потому, что мне никто ни о чем не рассказал.

Молчание.

— Помнишь, мы говорили насчет секретов?

— Ага.

— Хорошо, если ты и твои друзья храните секреты, но если что-то тебя беспокоит, то это плохой секрет. Значит, нужно поговорить об этом со мной или с мамой.

— Это не плохой секрет. Это мои бабушка и дедушка.

— Я знаю, солнышко. Понимаешь, бывают и другие секреты, в которых ничего плохого нет, но кто-то еще имеет право о них знать.

Холли не поднимала голову, но подбородок уже начал упрямо выпячиваться.

— Представь, что мы с мамой решим перебраться в Австралию. Мы должны предупредить тебя? Или просто засунуть в самолет посреди ночи?

Она пожала плечами.

— Предупредить.

— Потому что это касается и тебя. Ты имеешь право знать.

— Ага.

— То, что ты познакомилась с моей семьей, касается и меня. И скрывать от меня это было нехорошо.

Похоже, я еще не убедил Холли.

— Если бы я сказала, ты бы страшно расстроился.

— Теперь я расстроился гораздо больше, чем если бы мне сказали сразу. Холли, милая, мне всегда лучше рассказывать сразу. Всегда. Ладно? Даже о том, что мне не нравится. Прятать — будет только хуже.

Холли аккуратно вернула столик в игрушечную столовую, поправила кончиком пальца.

— Я стараюсь говорить тебе правду, даже если от нее больно, — сказал я. — Ты сама знаешь. И ты делай так же. Это справедливо?

Холли, обращаясь к кукольному домику, прошептала:

— Папа, я виновата.

— Ничего, милая. Все будет хорошо. Просто вспомни об этом в следующий раз, когда будешь решать, хранить ли секрет от меня, хорошо?

Холли кивнула.

— Ну вот, а теперь расскажи, как тебе понравилась наша семья. Бабушка делала к чаю бисквит с фруктами?

— Ага, — облегченно вздохнула дочь. — Она сказала, что у меня замечательные волосы.

Черт подери: комплимент. Я-то уже настроился опровергать критику всего и вся — от акцента Холли до выбора цвета носков, но, видимо, мамаша к старости сдулась.

— Так и есть. А как твои кузены?

Холли пожала плечами и достала из кукольной гостиной крохотный рояль.

— Здорово.

— Здорово — это как?

— Даррен и Луиза со мной особенно не говорят — они уже взрослые, но мы с Донной изображали всех наших учителей. Один раз мы так хохотали, что бабушка сказала: «Ш-ш-ш! Сейчас вас полиция заберет».

Не очень-то похоже на ту ма, которую я знал и опасался.

— А тетя Кармела и дядя Шай?

— Нормально. Тетя Кармела скучная, но когда дядя Шай дома, он помогает мне с уроками по математике, потому что я сказала, что миссис О'Доннел орет, если сделаешь неправильно.

А я-то радовался, что Холли наконец разобралась с делением.

— Какой он молодец, — сказал я.

— А почему ты к ним не ездишь?

— Это долгая история, цыпочка. Одного утра не хватит.

— А можно мне все равно ездить, хотя ты не ездишь?

— Посмотрим, — ответил я. На словах все выглядело настоящей идиллией, но Холли все еще не смотрела на меня. Что-то ее глодало, помимо проблем на поверхности. Если она видела моего папашу в его обычном состоянии, то нам предстоят священные войны — и, возможно, новые слушания по опекунству.

— Что тебя тревожит, солнышко? Кто-то из них тебя обидел?

Холли пробежалась ногтем по клавишам рояля.

— У бабушки и дедушки нет машины.

Я ждал вовсе не этого.

— Нет.

— Почему?

— Она им не нужна.

Непонимающий взгляд. Меня как громом поразило: Холли в жизни не встречала человека, у которого нет машины, даже если она не нужна.

— А как же они добираются куда-нибудь?

— Пешком или на автобусе. Их друзья живут в двух минутах ходьбы, а все магазины за углом. Что им делать с машиной?

Холли поразмыслила.

— А почему у них не весь дом?

— Они всегда там жили, бабушка родилась в той квартире и переезжать оттуда не собирается.

— А почему у них нет компьютера и даже посудомойки?

— Не у всех есть.

— Компьютер у всех есть.

Мне было противно признаться даже самому себе, но я постепенно начал догадываться, зачем Оливия и Джеки стремились показать Холли, откуда я родом.

— Не-а, — возразил я. — У многих просто нет денег на такие вещи, даже тут, в Дублине.

— Папа, бабушка с дедушкой — бедняки?

На щеках Холли вспыхнул легкий румянец, как будто она произнесла нехорошее слово.

— Ну, это смотря кого спросить. Сами они скажут — нет. Сейчас они живут гораздо лучше, чем когда я был маленьким.

— Значит, они были бедняки?

— Да, лапочка. Мы не голодали, конечно, но были бедными.

— Очень бедными?

— Сама посуди: в отпуск мы не ездили, на билеты в кино приходилось копить, я носил старые вещи твоего дяди Шая, твой дядя Кевин донашивал мои, а новых не покупали. Бабушка с дедушкой спали в гостиной, потому что не хватало спален.

Холли широко распахнула глаза, словно слушала страшную сказку.

— Честно?

— Ага. Очень многие так жили. И не считали, что это конец света.

— Но… — Румянец на щеках Холли стал пунцовым. — Хлоя говорит, что бедные — шваль.

Меня это ни капли не удивило. Хлоя — глупая, злобная и нудная дочь анорексичной, злобной и нудной мамаши, которая говорит со мной громко и медленно, подбирая слова попроще — еще бы, ведь ее семья выбралась из сточной канавы на поколение раньше моей, ведь ее жирный, злобный и нудный муж ездит на «тахо». Я всегда считал, что этой подлой компании следует отказать от дома, но Лив возразила, что придет время, и Холли сама забудет Хлою. Мысль об этом прекрасном моменте заставила меня сдаться.

— И что же имела в виду Хлоя? — ровным голосом спросил я.

Холли знает меня как облупленного, и ее глаза забегали по моему лицу.

— Это не плохое слово.

— Но уж точно не хорошее. Как ты думаешь, что оно значит?

— Ну ты же знаешь… — протянула дочь, неопределенно пожав плечами.

— Солнышко, если ты употребляешь слово, то нужно хоть немного представлять, что оно значит.

— Ну, вроде «тупые». Которые ходят в спортивных костюмах, и у них нет работы, потому что они лентяи, и говорить правильно они не умеют, потому что бедные.

— А я? По-твоему, я тупой и ленивый?

— Ты — нет!

— Моя семья была бедной как церковные мыши.

— Это другое! — встревоженно возразила Холли.

— Именно. И богатые, и бедные могут быть мерзавцами, а могут быть хорошими людьми. Деньги тут не играют никакой роли. Приятно, когда они есть, но не деньги делают человека человеком.

— А мама Хлои говорит, что если сразу не заявить, что у тебя полно денег, то ни от кого уважения не добьешься.

— От вульгарности семейки Хлои даже самая распоследняя шваль брезгливо поморщится, — заявил я, теряя остатки терпения.

— Что такое вульгарность?

Холли оставила в покое рояль и смотрела прямо на меня, озабоченно нахмурив брови, ожидая, что я все растолкую и все объясню. Пожалуй, впервые за всю ее жизнь я понятия не имел, что ей сказать. Ну как растолковать разницу между бедным рабочим и бедной швалью ребенку, который уверен, что компьютеры есть у всех, как объяснить, что такое «вульгарный», ребенку, который вырос на Бритни Спирс; как объяснить хоть кому-нибудь, почему вся ситуация — полное дерьмо. Почему Оливия не научила меня, что делать, но теперь ее это не касается; теперь отношения с Холли — только моя проблема. В конце концов я забрал из ее руки рояльчик, вернул его в кукольный домик и потянул Холли к себе на колени.

— Хлоя тупая, да? — Дочурка пристально посмотрела мне в глаза.

— Господи, ну конечно. Знаешь, если бы в мире не хватало тупости, Хлоя и ее семья исправили бы положение в один миг.

Холли кивнула и комочком прижалась к моей груди; я уперся ей в темечко подбородком.

— А ты потом покажешь, где дядя Кевин упал из окна? — попросила она.

— Если считаешь, что так надо, то, конечно, покажу.

— Только не сегодня.

— Ладно. Сегодня давай до конца дня доживем.

Мы сидели на полу, я качал Холли, она задумчиво посасывала кончик косички.

Потом пришла Оливия и напомнила, что пора в школу.

В Долки я взял гигантский стакан кофе и какой-то натурального вида кекс — Оливия решила, что я сочту домашний завтрак приглашением переехать обратно — и, присев на парапет, наблюдал, как разжиревшие бизнесмены на крутых тачках звереют оттого, что прочие машины не расступаются перед ними. Потом я набрал номер своей голосовой почты.

— А… э-э… Фрэнк… Привет. Это Кев. Да, ты говорил, что сейчас не время, но… Ну то есть не сейчас, ну, когда освободишься, позвони? Вечером сегодня, даже если поздно, это не страшно. Э-э… Спасибо. Пока.

Второй звонок — снова Кевин, но говорить он не стал. То же самое на третий раз — в это время мы с Холли и Джеки наворачивали пиццу. Четвертый звонок — незадолго до семи, предположительно по дороге к родителям.

— Фрэнк, снова я. Слушай… Мне, в общем, надо поговорить с тобой. Да, я знаю, что ты, наверное, и думать не хочешь про всю эту дрянь, но ей-богу, я не шучу, я только… Позвони мне? Ладно, наверное… пока.

Что-то изменилось между поздним вечером субботы, когда я отослал его обратно в паб, и полуднем воскресенья, когда начались звонки. Что-то могло произойти по дороге или в пабе — некоторые завсегдатаи «Блэкберда» лишь по чистой случайности никого до сих пор не пришили, — но это вряд ли. Кевин был на взводе задолго до того, как мы появились в пабе. Я надеялся припомнить что-нибудь полезное, но все говорило мне, что мой брат — спокойный парень. Тем не менее он места себе не находил начиная примерно с того момента, как мы направились в номер шестнадцатый. Я списывал встревоженное состояние Кевина на то, что обыватели в восторг от трупов не приходят; вдобавок моя голова была занята другим. Похоже, что за этой тревогой скрывалось что-то еще.

Что бы ни глодало Кевина, случилось оно не в эти выходные. Что-то таилось у него в глубине души все двадцать два года, а в субботу сорвалось с цепи и постепенно — наш Кевин никогда не отличался стремительностью — всплыло на поверхность, зудело все сильнее и сильнее. Он целые сутки пытался забыть — или разобраться и оценить последствия самостоятельно, а потом обратился за помощью к старшему брату Фрэнсису. Когда я велел проваливать, он выбрал кого-то еще — и выбор оказался самый неудачный.

По телефону голос Кевина звучал приятно, сразу слышно — хороший парень, с таким хотелось познакомиться. Даже сбитый с толку и расстроенный, он говорил легко.

Теперь предстояло сделать следующий ход, и выбор у меня был невелик. Идея мило поболтать с соседями потеряла привлекательность, когда до меня дошло, что половина улицы считает меня хладнокровным ниндзя-братоубийцей. Да и не стоило маячить на виду у Снайпера — хотя бы ради Джорджа и его кишок. С другой стороны, болтаться по улицам, стаптывать каблуки и поглядывать на мобильник, как сопливая девчонка после свидания — ну когда же позвонит Стивен! — меня тоже не прельщало. Когда я не делаю ничего, мне необходима цель.

Что-то покалывало мой загривок, словно кто-то выдергивал волоски один за другим. Я всерьез отношусь к этому ощущению; случалось и так, что не обрати я на него внимания — быть мне покойником. Что-то я пропустил; что-то видел или слышал — и не заметил.

В отделе спецопераций мы не пишем на видео лучшие моменты, как ребята из убойного, поэтому у нас очень хорошая память. Я поудобнее устроился на парапете, закурил и начал заново прокручивать каждую мелочь, которую узнал за последние несколько дней.

Всплыло вот что: я так и не выяснил, каким образом чемоданчик оказался в каминной трубе. Если верить Норе, он попал туда между днем четверга, когда она позаимствовала у Рози плейер, и вечером субботы. Однако, по словам Мэнди, у Рози в эти два дня не было ключей, что практически исключало возможность тайком вынести чемоданчик — слишком много неудобных садовых стен отделяли ее от номера шестнадцатого, — а Мэтт Дейли следил орлиным взором. Значит, и днем, и ночью вытащить что-то объемное было сложно. А еще, по словам Норы, по четвергам и пятницам Рози ходила на работу и с работы с Имельдой Тирни.

Вечером в пятницу Нора уходила с подружками в кино; спальня оставалась в распоряжении Рози и Имельды: хочешь — собирай вещи, хочешь — строй планы. На Имельду никто не обращал внимания, она могла бы запросто выйти из квартиры и вынести все, что заблагорассудится.

Теперь Имельда жила на Холлоус-лейн, подальше от Фейтфул-плейс, так что в периметр Снайпера не попадала. Что-то во взгляде Мэнди подсказывало мне: вполне возможно, что Имельда в разгар рабочего дня окажется дома. Отношения с соседями у нее сложные, так что она согласится приветить блудного сына, оказавшегося на распутье. Я допил остатки холодного кофе и направился к машине.

Мой приятель в электрокомпании нашел счет на имя Имельды Тирни с адресом: Холлоус-лейн, дом 10, квартира 3. Здание смахивало на ночлежку: на крыше оторванные шиферные плиты, краска на двери осыпается струпьями, за чумазыми окнами провисли тюлевые занавески. Соседи наверняка молятся, чтобы землевладелец продал дом уважаемому яппи или хотя бы спалил дотла ради страховки.

Я угадал: Имельда была дома.

— Боже мой, Фрэнсис! — воскликнула она, открыв дверь квартиры. В голосе слышались сразу удивление, облегчение и ужас.

Двадцать два года не пошли на пользу Имельде. Она никогда не считалась сногсшибательной, но высокий рост, отличные ножки и классная походка были при ней; всего этого могло хватить надолго. Таких, какой она стала теперь, ребята из отдела называют «спаскрик»: тело из «Спасателей», рожа из «Криминальных хроник». Фигуру она сохранила, но под глазами набухли мешки, а морщины на лице напоминали шрамы от ножа. Белый спортивный костюм усеивали кофейные пятна, а корни осветленных волос отросли дюйма на три. При виде меня Имельда кокетливо поправила прическу, словно этого было достаточно, чтобы мы снова превратились в беззаботных подростков, упивающихся субботним вечером. От этого жеста защемило сердце.

— Приветики, Мельда! — Я одарил ее своей лучшей улыбкой, напоминая о былой крепкой дружбе. Имельда мне всегда нравилась. Разумная, неугомонная девчонка, едкая и нервная — и неудивительно: постоянного отца сменила череда временных, зачастую женатых — и не на матери Имельды; в те времена это имело значение. В детстве Имельде постоянно приходилось заступаться за мать. Большинство из нас, так или иначе, жили в стеклянных домах, но безработный алкоголик в качестве отца считался куда меньшим злом, чем мать-потаскуха.

— Я слышала про Кевина, упокой Господи. Горе-то какое, Фрэнсис!

— Упокой Господи, — согласился я. — Вот, подумал, раз уж оказался в этих местах, навещу старых друзей.

Я замер на пороге. Имельда бросила беспокойный взгляд через плечо, но я не пошевелился, и деваться ей было некуда.

— У меня не прибрано… — предупредила она.

— Думаешь, меня это волнует? Посмотрела бы на мою берлогу. Я так рад тебя увидеть! — произнес я, скользнув в дверь.

Квартира не выглядела как загаженный хлев, но я понял, на что Имельда намекала. У Мэнди мне хватило одного взгляда, чтобы понять: вот довольная женщина; ее жизнь хоть и не вечный праздник, но такая, какая ей нравится. С Имельдой все иначе. Гостиная казалась даже меньше, чем была на самом деле, потому что повсюду валялось барахло: на полу у дивана — грязные пластиковые стаканы и картонки от китайской еды навынос, на батареях какие-то женские причиндалы разных размеров, запылившиеся стопки коробок от пиратских дисков по углам. Отопление работало на полную мощность, а окна давно не открывались; в воздухе стоял густой запах сигарет, еды и женщин. Все, кроме телика-переростка, следовало бы заменить.

— Замечательная квартирка, — сказал я.

— Дерьмо, — отрезала Имельда.

— Я рос в худшей.

— И что? — Имельда пожала плечами. — Эта все равно дерьмовая. Чаю хочешь?

— С удовольствием. Как поживаешь?

— Сам погляди, — бросила она, уходя на кухню. — Садись там.

Я нашел на диване непродавленный участок и уселся.

— Я слышал, у тебя дочки?

Имельда замерла с чайником в руках.

— А я слышала, ты теперь в полиции.

Я уже привык к беспричинным приступам гнева, накатывающим, когда мне сообщают, что я превратился в легавого; они бывают даже полезны.

— Имельда! — обиженно воскликнул я. — Ты серьезно? Ты решила, я пришел насчет твоих девчонок?

— Мало ли… — неопределенно заявила Имельда. — Они ни в чем не виноваты.

— Я не знаю даже, как их зовут. Я спросил без всякой задней мысли. Да вырасти ты хоть целый клан Сопрано! Надо же, я просто заглянул по старой памяти, приветики и все такое… А ты меня гнобишь, мол, я не тем на жизнь зарабатываю. Так бы сразу и сказала, я б свалил. Честно.

Губы Имельды неохотно дернулись, и она включила чайник.

— Фрэнсис, а ты все такой же, вспыльчивый, как порох! Трое у меня: Изабель, Шанья и Женевьева. Все три — кошмарный ужас, подростки… А у тебя? — Что характерно, ни слова про отца — или отцов.

— Девочка, — ответил я. — Девять лет.

— Ой, у тебя все еще впереди, спаси тебя Господь. Знаешь присказку: сыновья рушат дом, а дочки рушат голову? Чистая правда, скажу я тебе.

Имельда положила чайные пакетики в кружки. Глядя, как она двигается, я почувствовал себя старым.

— Ты все еще шьешь?

— Господи, да когда это было! — насмешливо фыркнула она. — Я ушла с фабрики двадцать лет назад. Сейчас перебиваюсь по мелочам. В основном уборкой подрабатываю.

Имельда искоса взглянула на меня — в боевой готовности, если я вдруг припас комментарии.

— Иммигрантки из Восточной Европы берут дешевле, но кое-где еще требуют, чтобы английский знали. Я в этом смысле подхожу.

Чайник закипел.

— Про Рози, наверное, слышала? — спросил я.

— Да, слышала. Кошмар какой! Все это время… — Имельда разлила чай и мотнула головой, словно пытаясь что-то отогнать. — Все это время я думала, что Рози в Англии. Когда узнала, поверить не могла. Никак. Честное слово, целый день ходила как зомби.

— И я тоже. В общем, неделя не задалась.

Имельда принесла пакет молока и сахар, освободила для них место на кофейном столике.

— А Кевин… Такой парень замечательный! Какое несчастье! Я так расстроилась, хотела зайти к вашим, но… — Она пожала плечами. Хлое с ее мамашей и за миллион лет не разобраться в тонкой, но отчетливой классовой пропасти, из-за которой Имельда считала (возможно, справедливо), что ей не будут рады в доме моей матери.

— Жаль, я так хотел тебя увидеть. Но погоди-ка, теперь мы правильно беседуем, да?

— Надо же, Фрэнсис, ты нисколько не изменился! — улыбнулась Имельда. — Всегда умел убалтывать!

— Зато теперь у меня прическа лучше.

— О Господи! Ирокез помнишь?

— Могло быть хуже — рыбий хвост, как у Живчика.

— Фу, прекрати. Вот голова была…

Имельда пошла в кухню за кружками. Даже будь у меня в запасе уйма времени, в дальнейших разговорах смысла не было: Имельда куда сообразительнее Мэнди и уже поняла, что у меня есть цель, хотя и не знала какая.

— Послушай, Мельда, я, конечно, лезу куда не надо, но на то есть свои причины… — начал я.

Имельда сунула заляпанную кружку мне в руку и села в кресло, хотя на спинку не откинулась и глядела по-прежнему настороженно.

— Говори.

— Когда ты отнесла чемоданчик Рози в номер шестнадцатый, где ты его оставила?

Совершенно пустой ответный взгляд — взгляд тупого мула — ясно напомнил мне, где я очутился. Врожденные инстинкты взяли свое: Имельда прекрасно помнила, что беседует с копом.

— Какой чемоданчик? — недоуменно спросила она.

— Да брось, Имельда, — сказал я ласково и с улыбкой — одна неудачная интонация, и вся поездка сюда коту под хвост. — Мы с Рози планировали все месяцами. Думаешь, она не рассказала, что делает?

Бессмысленная мина постепенно сползла с лица Имельды; впрочем, не до конца.

— Ты меня в это дело не впутывай. Если кто спросит, не видела я никакого чемоданчика.

— Не вопрос, цыпочка. Я тебя когда-нибудь подставлял? Ты сделала нам с Рози одолжение, за что огромное тебе спасибо. Понимаешь, мне нужно знать, трогал ли кто-нибудь чемоданчик после того, как ты его принесла. Помнишь, где ты его оставила? И когда?

Имельда пристально посмотрела на меня из-под тонких век, пытаясь понять, что к чему, и полезла в карман за сигаретами.

— За три дня до того как вы собирались уехать, Рози мне во всем призналась. До того она ни словечка не проронила; мы с Мэнди догадывались, что дело нечисто, но ничего определенно не знали. Ты Мэнди видел?

— Ага. Она в хорошей форме.

— Надутая корова, — пробормотала Имельда, щелкая зажигалкой. — Куришь?

— Да, спасибо. Я думал, вы с Мэнди подруги.

Имельда коротко прыснула и вручила мне зажигалку.

— Нет, она от меня нос воротит. Да мы никогда особо и не дружили, просто привыкли обе гулять с Рози, а стоило ей уехать…

— Ты для Рози всегда была ближе всех.

Имельда одарила меня взглядом, пояснившим, что мужчины получше меня пытались ее умаслить — и не смогли.

— Если бы мы и вправду дружили, она бы сразу призналась, что вы затеяли, а так рассказала только потому, что папаша за ней следил и в одиночку было не справиться. Мы вместе на фабрику ходили, говорили обо всем, ну, как обычно. А в тот день Рози попросила меня об одолжении…

— Как ты вынесла чемоданчик из квартиры Дейли?

— Запросто. В пятницу после работы я пришла к Рози, мы сказали родителям, что будем в комнате Рози слушать новый альбом «Юритмикс», нарочно громко крутили, чтобы никто не услышал, как Рози пакуется. — Имельда еле заметно улыбнулась, уперлась локтями в колени и словно превратилась в прежнюю остроязыкую девчонку. — Ты бы поглядел на нее, Фрэнсис. Она плясала по комнате, пела в расческу, схватила новые трусики, которые специально купила, чтобы ты не видел ее в старых, и крутила их над головой… И меня заставила плясать с ней; мы, наверное, выглядели как пара идиотин, ржали как лошади — и пытались все делать тихо, чтобы родители не пришли выяснять, что происходит. Понимаешь, Рози наконец-то поделилась своим секретом и была на седьмом небе от счастья.

Я мысленно захлопнул дверь перед этой картиной; как-нибудь в другой раз.

— Здорово как… А когда она закончила укладываться…

— Я просто взяла чемоданчик и пошла. Ей-богу! — Имельда хитро улыбнулась. — Накрыла его кофтой, но приглядись кто получше, сразу бы раскусили. Рози громко и отчетливо попрощалась со мной, я проорала «до свидания, мистер и миссис Дейли» — они в гостиной телик смотрели. Розин папаша повернулся, когда я проходила мимо двери, — проверял, чтобы Рози со мной не увязалась, а чемоданчика не заметил. Я и ушла.

— Вы молодцы, обе! — похвалил я. — Ты сразу пошла в номер шестнадцатый?

— Ага. Зима ведь: уже стемнело, холодина страшная и на улице никого. Никто меня не видел. — Имельда прикрыла глаза, вспоминая. — Слушай, Фрэнсис, мне до смерти было страшно туда идти. Я никогда в тот дом не заходила в темноте, да еще в одиночку. Хуже всего оказалось на лестнице; на первом этаже в комнатах еще какой-то свет из окон, а на лестнице сплошная темень. Я поднималась ощупью, вся в паутине… Половина ступенек шатаются, как будто сейчас весь дом рухнет, со всех сторон какие-то шорохи и скрипы… Ей-богу, казалось, кто-то следит за мной… Может, привидение? Если бы до меня кто-нибудь дотронулся, я бы так заорала! Я и так выскочила оттуда как ошпаренная…

— Ты помнишь, где оставила чемоданчик?

— Мы с Рози заранее договорились, что я спрячу его за камином в первой комнате на верхнем этаже… Ну, ты помнишь. Если бы он не влез, я бы засунула его под кучу досок, железок и прочего дерьма в углу подвала — но это уже самый крайний случай, я бы туда не пошла ни за что. Чемоданчик-то влез за камин как миленький.

— Спасибо за помощь, Имельда! — Я вздохнул. — Надо было давным-давно тебя поблагодарить, но лучше позже, чем никогда.

— Слушай, а можно, я спрошу — или вся игра в одни ворота?

— Как в гестапо — «фопросы здесь задаю йа»? Нет, крошка, играем честно: дашь на дашь. Спрашивай.

— Ходят слухи, что Рози и Кевина убили. Обоих. Это просто болтают ради скандала или так и есть?

— Рози убита, да, — подтвердил я. — Насчет Кевина пока никто не уверен.

— Как ее убили?

— Мне не говорят.

— Ну да, конечно, — разочарованно протянула Имельда.

— Слушай, если хочешь, считай меня копом, только сейчас даже в полиции так не считают. Я не расследую это дело; мне даже близко к нему нельзя подходить. Я рискую вылететь с работы из-за того, что сюда приехал. На этой неделе я не коп, а нудный прилипала, который не уходит, потому что любил Рози Дейли.

Имельда прикусила губу.

— Я тоже ее любила, прям обожала!

— Поэтому я и тут. Не представляю, что с ней случилось, и не верю, что копы это выяснят. Мне нужна помощь, Мельда.

— Зачем ее убили? Гады этакие… Рози в жизни никому ничего не сделала, она только и хотела… — Имельда умолкла и нервно курила, ковыряя пальцами дыру в ветхой обшивке дивана. Мне не хотелось прерывать ее размышления. — А я-то думала, что она вырвалась…

Я вопросительно поднял бровь. Морщинистые щеки Имельды покрыл легкий румянец, как будто она смутилась, сказав глупость.

— Ну посмотри хоть на Мэнди… Вся в мать: выскочила замуж при первой возможности, бросила работу, посвятила себя семье, женушка, мамочка, хозяюшка, живет в том же доме и даже одевается, как родная матушка когда-то. Все наши приятели выросли такими же — копия родителей, — хотя в юности твердили, что будут другими. — Имельда раздавила сигарету в переполненной пепельнице. — На меня посмотри… До чего я дошла? Трое детей от трех папаш — Мэнди небось уже доложила? Изабель я родила в двадцать. И — прямиком на пособие. С тех пор у меня ни разу не было нормальной работы, замуж не вышла, ни с кем не встречалась дольше года — да и то все женатики. В юности я строила грандиозные планы, и все они рухнули. Я и пикнуть не успела, как превратилась в родную мать. Проснулась однажды утром — и нате вам.

Я вытащил две сигареты из своей пачки, прикурил одну для Имельды.

— Спасибо. — Она повернула голову, выпустила дым в сторону. — Только Рози в собственную мамочку не превратилась. Знаешь, когда жизнь прижимала, я всегда думала, что Рози где-то в Лондоне, в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, занимается сногсшибательным делом, которое мне и не снилось. Единственная, кто вырвался.

— Я не превратился в свою мамочку. Или, точнее, в папочку, — заметил я.

Имельда бросила на меня недоверчивый взгляд — службу в полиции благом не назовешь.

— Шанья беременна, а кто отец — не знает, — вздохнула она. — А ей всего семнадцать.

Даже Снайпер не смог бы перевернуть такое в позитив.

— Ну, ей-то мама поможет, — заметил я.

— Ага… — Плечи Имельды бессильно поникли, словно она ожидала услышать от меня совет, как все исправить. — Хоть что-то.

Кто-то из соседей врубил Фифти Сента, из-за стены тут же заорали, мол, сделайте потише. Имельда словно ничего не заметила.

— Слушай, у меня еще один вопросик имеется… — начал я.

Что-то в моем голосе насторожило Имельду, и бессмысленный взгляд вернулся на место.

— Ты никому не говорила, что мы с Рози уезжаем?

— He-а. Я не стукачка какая-нибудь. — Она оскорбленно выпрямилась, готовая к бою.

— Я и не думал. Знаешь, есть куча способов вытянуть из человека информацию. Тебе было… сколько — восемнадцать, девятнадцать? Девчушку легко подпоить или еще как язык развязать, хоть на намек.

— Я не тупая.

— Я тоже. Понимаешь, в ту ночь кто-то поджидал Рози в номере шестнадцатом. Ее там встретили, убили и спрятали тело. Всего три человека в мире знали, что Рози придет туда за чемоданчиком: я, Рози и ты. От меня никто этого не узнал. Сама говоришь, Рози держала рот на замке; ты была ее лучшей подругой, но она даже тебе призналась в самый последний момент. Никогда не поверю, что она разболтала об этом кому-то еще, просто для прикола. Хрень. Остаешься ты.

Имельда вскочила с кресла и выбила кружку у меня из руки.

— Наглая скотина, обзывать меня треплом в моем же доме! Тебя и на порог нельзя было пускать. И наболтал тут — встретиться со старой подружкой! Подружкой, твою мать, ты хотел выведать, что я знаю… — Она метнулась в кухню и швырнула кружки в раковину.

Такой силы залп из всех орудий может вызывать только чувство вины.

— Это ты тут наболтала про любовь к Рози, — не отставал я, решив додавить Имельду. — Про то, как хотела, чтобы она вырвалась… как же, хрень все это!

— Ты понятия не имеешь, о чем ты говоришь. Тебе легко: приперся после стольких лет, весь из себя крутой, и смотаешься, как только пожелаешь, — а мне здесь жить. Моим детям здесь жить.

— По-твоему, я собрался канать отсюда? Я тут, Имельда, нравится мне или нет. И никуда не собираюсь.

— А вот собираешься! Вали из моего дома. Забирай свои расспросы и засунь себе в задницу. Пошел вон!

— Скажи, кому ты говорила, и я уйду.

Я прижал Имельду к подоконнику; ее взгляд, полный безумного страха, заметался по кухне в поисках путей к отступлению.

— Имельда, я тебя не ударю, — осторожно начал я. — Я просто спрашиваю.

— Пошел вон, — повторила она, вцепившись во что-то у себя за спиной.

Я запоздало сообразил, что ее страх был не рефлекторным, не остался на память от урода, который поколачивал ее, — нет, боялась она именно меня.

— Ты что себе думаешь? — спросил я. — Что, по-твоему, я с тобой сделаю?

— Меня насчет тебя предупредили, — еле слышно ответила она.

Не помня себя, я шагнул вперед — и увидел занесенный над головой хлебный нож, перекошенный рот, из которого вот-вот вырвется крик… Я ушел. Имельда, собравшись с силами, перегнулась через перила и заорала мне вслед, к радости соседей:

— И не смей возвращаться, черт бы тебя побрал!

Дверь ее квартиры захлопнулась.

15

Я углубился в Либертис, подальше от толчеи; центр города запрудили рождественско-шопинговые лемминги, распихивающие друг друга в бешеном стремлении оплатить кредиткой все, что попадется, и чем дороже, тем лучше; рано или поздно кто-нибудь подвернулся бы мне, как повод для драки. Один добрый человек по прозвищу Дэнни Спичечник неоднократно предлагал мне свою помощь в организации поджога. Я вспомнил Фейтфул-плейс, алчный взгляд миссис Каллен, неопределенное выражение лица Деса Нолана, ужас в глазах Имельды и подумал, что стоит позвонить Дэнни.

Я шагал, пока желание пришибить любого, кто подойдет поближе, не поугасло. Улочки и переулки выглядели как гости на поминках Кевина, — пиратские копии знакомых предметов, дурацкая шутка: новенькие «БМВ», сгрудившиеся перед бывшими многоквартирными домами, мамочки подросткового возраста, орущие на крох в дизайнерских колясках, пыльные лавочки на углу, превратившиеся в сверкающие фирменные магазины. У собора Святого Патрика я наконец сбавил шаг и присел на скамейку в парке, спокойно разглядывая то, что простояло на одном месте восемь столетий, и слушая, как накручивают себя водители, по мере того как близится час пик и растут пробки.

Я сидел и курил — Холли бы не одобрила, — и тут звякнул мобильник: пришло сообщение от малыша Стивена. Судя по всему, текст он переписывал раз десять, пока не вышло правильно. «Привет, детектив Мэки, у меня есть нужная вам информация. Всего наилучшего, Стивен Моран (дет.)».

Умничка. Время близилось к пяти. Я отправил ответ: «Молодец. Встречаемся в „Космо“ немедленно».

«Космо» — жалкая закусочная, притаившаяся в паутине аллей неподалеку от Графтон-стрит. Никто из убойного в жизни не сунет свой нос туда — это первый плюс. Второй плюс — «Космо» остается одним из немногих заведений, где еще нанимают ирландцев, а это значит, что никто не вперится в тебя взглядом. Иногда это очень кстати. Порой я встречаюсь тут со своими информаторами.

Когда я добрался до «Космо», Стивен уже сидел за столиком с чашкой кофе и рисовал узоры на рассыпанном сахаре.

— Рад видеть, детектив, — сказал я. — Спасибо, что связался.

— А как же… — Стивен пожал плечами. — Я ведь обещал.

— Ага. Есть о чем поговорить?

— Не уверен, правильно ли я поступаю.

— Солнышко, утром я по-прежнему буду тебя уважать.

— В Темплморе нам говорили, что полиция — наша семья, — сказал Стивен. — Я, знаете ли, запомнил и воспринимаю это всерьез.

— И правильно. Это твоя семья. Так в семьях и ведут себя, никогда не замечал?

— Нет.

— Ну, старик, значит, тебе повезло. Счастливое детство — великое дело. Впрочем, везет не всем. Что ты мне принес?

Стивен прикусил губу. Я с интересом разглядывал его, предоставив решать вопросы совести самостоятельно; наконец, как и следовало ожидать, он не подхватил рюкзак и не свалил из «Космо», а нагнулся и извлек тонкую зеленую папку.

— Отчет о вскрытии, — сказал он, протягивая папку мне.

Я быстро пролистал страницы. Диаграммы травм Кевина прыгнули на меня: вес органов, повреждения мозга — не самое подходящее чтиво над чашечкой кофе.

— Отличная работа, — сказал я. — Спасибо огромное. Изложи вкратце — тридцать секунд, не более.

Стивен застыл. Возможно, ему уже приходилось извещать родственников — но без технических подробностей. Я смотрел в упор, и Стивен начал:

— Э-э… Ладно. Он — то есть покойный, — э-э… ваш брат… упал из окна, головой вперед. Не обнаружено следов защиты или борьбы — ничего, что указывало бы на постороннего. Падение произошло с высоты примерно двадцать футов, на твердую землю. Он ударился о поверхность земли боком теменной части головы, примерно вот тут. Падение вызвало перелом черепа, приведший к повреждению мозга, и перелом шеи, парализовавший дыхание. То или другое привело к смерти. Очень быстрой.

Собственно, я это и готовился услышать, но все равно чуть не влюбился в расфуфыренную официантку за то, что она появилась как раз в этот момент. Я заказал кофе и какой-то бутерброд. Она записала все неправильно, потом еще раз — чтобы показать, что она выше такой работы, закатила глаза от моей тупости и чуть не опрокинула чашку Стивена ему на колени, забирая у меня меню. Когда она ушла, я уже был в состоянии шевелить челюстью.

— Тут ничего особенного, — небрежно заметил я. — Есть отчет по отпечаткам?

Стивен кивнул и достал еще одну папку, потолще. Снайпер всерьез поднажал на экспертов, и результаты доставили срочно. Судя по всему, он собирался поскорее закрыть дело и забыть.

— Расскажи самое главное, — попросил я.

— Снаружи на чемоданчике — месиво: после стольких лет в дымоходе стерлось почти все, что было, зато добавились рабочие и семья, которая… ваша семья. — Спохватившись, Стивен опустил голову. — Однако сохранились отпечатки, принадлежащие Рози Дейли и ее сестре Норе, плюс три отпечатка неизвестного — судя по расположению, пальцы одной руки. Внутри приблизительно то же самое: на сохранившихся вещах — отпечатки Рози; на плейере — отпечатки Норы; на самом чемоданчике изнутри — отпечатки Терезы Дейли, что естественно, потому что чемоданчик раньше принадлежал ей; и множество членов семьи Мэки, по большей части — Джозефины Мэки. Это ведь… э… ваша мать?

— Ага, — сказал я. Ясное дело, чемоданчик распаковывала ма. Я почти слышал гневную тираду: «Джим Мэки, убери свои грязные лапы от вещей, это ж трусики, ты что — извращенец?»

— Есть неопознанные?

— Внутри нет. Еще мы обнаружили, гм, несколько ваших отпечатков на конверте, где лежали билеты.

Оказывается, после всех событий последних дней у меня еще осталось место, куда можно больно ударить: мои отпечатки с того невинного вечера в «О'Ниле» — свеженькие, как вчерашние, двадцать лет пролежавшие во тьме, вот вам, играйте, эксперты.

— Разумеется. Мне не пришло в голову надеть перчатки, когда я покупал билеты. Что-нибудь еще?

— Не про чемоданчик. Похоже, записку аккуратно протерли. На второй странице, которую нашли в восемьдесят пятом году, есть отпечатки Мэтью, Терезы и Норы Дейли, трех парней, которые нашли и принесли записку, и ваши. Ни одного отпечатка Рози. На первой странице, из кармана Кевина, нет ничего. Вообще нет отпечатков. Чисто, как в бане.

— А окно, из которого он выпал?

— Тут наоборот: слишком много отпечатков. Эксперты почти уверены, что отпечатки Кевина остались на верхней и нижней рамах — там они и должны быть, если он открывал окно; на подоконнике — отпечаток его ладони, там, где он нагнулся. Впрочем, гарантии они не дают: слишком много слоев отпечатков внизу, детали пропадают.

— Что-нибудь еще?

Стивен покачал головой:

— Ничего выдающегося. Нашли отпечатки Кевина на парадной двери и на двери комнаты, из которой он выпал, а так — ничего неожиданного. По всему дому — сплошь отпечатки неизвестных; эксперты все еще работают. Пока выплыли несколько правонарушителей, они все местные, так что могли просто околачиваться в доме. Причем давным-давно.

— Отлично! — Я закрыл папку и убрал ее в портфель. — Этого я не забуду. А теперь хотелось бы услышать краткое изложение теории детектива Кеннеди о происшедшем.

Стивен следил за моими манипуляциями.

— Скажите еще раз, что все это нормально с этической точки зрения.

— Это нормально с этической точки зрения, потому что это сделано и забыто, малыш. Рассказывай.

Помедлив, он посмотрел меня и сказал:

— Я не знаю, как говорить с вами об этом деле.

Официантка грохнула на стол мои бутерброды и чашку кофе и метнулась прочь, готовиться к закрытию. Мы не обратили на нее внимания.

— Потому что я связан почти со всеми и со всем, что имеет отношение к делу?

— Да. Это и так нелегко, не хочу усугублять.

Еще и врачебный такт. Дайте мальчику пять лет — он будет нами командовать.

— Ценю твою заботу, Стивен, — похвалил я. — Однако сейчас мне нужна не чуткость, а объективность. Представь, что дело не имеет никакого отношения ко мне. Я — посторонний, который проходил мимо и хочет узнать основное. Сможешь?

— Да, — кивнул Стивен.

Я поудобнее устроился в кресле и подвинул к себе тарелку.

— Замечательно. Валяй.

Стивен не торопясь приводил мысли в порядок, и мне это понравилось. Он полил бутерброды кетчупом и майонезом, передвинул пакетик с чипсами и наконец заговорил:

— Ладно. Теория детектива Кеннеди сводится к следующему. Поздно вечером пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Фрэнсис Мэки и Рози Дейли договорились о встрече на Фейтфул-плейс, чтобы вместе уехать из дому. Брат Мэки, Кевин, узнав об этом…

— Каким образом? — Не представляю себе Имельду, изливающую душу пятнадцатилетнему пацану.

— Это неясно, но очевидно, что кто-то узнал. Кевин подходит лучше остальных. Это один из краеугольных камней теории детектива Кеннеди. Все, с кем мы беседовали, утверждают, что Фрэнсис и Рози хранили предстоящий отъезд в полнейшем секрете, никто даже не подозревал, что они затеяли. А Кевин, который делил спальню с Фрэнсисом, мог что-то увидеть.

Моя крошка Мэнди не проболталась.

— Закрыли тему. В той комнате нечего было видеть.

— Я из Норт-Уолла. — Стивен пожал плечами. — В Либертис наверняка все то же самое, по крайней мере было в те времена: народ как сельди в бочке, все что-то говорят, секретов не существует. Странно, если бы никто не прознал о побеге. Очень странно.

— Разумно. Оставим пока эту часть. Что дальше?

Стивен, сосредоточившись на отчете, немного успокоился.

— Кевин решил перехватить Рози, прежде чем она встретится с Фрэнсисом. Может, он назначил ей встречу, может, знал, что Рози надо забрать чемоданчик, но в любом случае они встречаются — скорее всего в номере шестнадцатом по Фейтфул-плейс. Начался спор, Кевин разъярился, схватил ее за горло и ударил головой о стену. По словам Купера, все произошло очень быстро; возможно, за несколько секунд. Кевин пришел в себя, но уже поздно.

— Мотив? Для начала: с чего ему перехватывать ее, не говоря уж о споре?

— Неизвестно. Все утверждают, что Кевин был очень привязан к Фрэнсису — может, он не хотел, чтобы они с Рози уезжали. Возможно, сыграла роль ревность — в подростковом возрасте это сильно проявляется. Все говорят, что Рози была настоящей красавицей. Возможно, она отвергла Кевина, возможно, между ними что-то произошло… — Стивен вдруг вспомнил, с кем разговаривает, покраснел, заткнулся и с испугом взглянул на меня.

«Я помню Рози, — сказал Кевин. — Волосы, и смех, и походку…»

Я покачал головой.

— Разница в возрасте великовата — не забудь, пятнадцать и девятнадцать лет. Навоображать себе он мог, это правда. Давай дальше.

— Так. Мотив не обязательно должен быть значительным; то есть из того, что нам известно, Кевин убийства не планировал. Больше похоже на случайность. Когда Кевин осознал, что Рози мертва, он затащил тело в подвал — если они уже не находились там — и спрятал под бетонной плитой. Тем летом он подрабатывал на стройке подсобным рабочим, так что силенок у него хватило и он вполне бы справился… — Стивен осекся и снова бросил на меня взгляд.

Я ласково посмотрел на малыша, выковыривая ветчину из зубов.

— В какой-то момент Кевин нашел записку, которую Рози собиралась оставить семье, и сообразил, что ее можно использовать. Он спрятал первую страницу, а вторую оставил на месте. Идея такова: если Фрэнсис все равно уедет, все поверят в изначальный план — парочка упорхнула вместе, и записка предназначена родителям. Если Фрэнсис в итоге, не дождавшись Рози, вернется домой или позже каким-то образом свяжется с семьей, все решат, что записка для него и Рози уехала одна.

— Вот именно. Двадцать два года так все и было, — подтвердил я.

— Ага. Потом обнаружили тело Рози, началось расследование — и Кевин запаниковал. Все, с кем мы говорили, утверждают, что последние дни он ходил подавленный, и с каждым днем все хуже. Наконец он не выдержал напряжения, достал первую часть записки из тайника, провел последний вечер с семьей, а потом возвратился на место, где убил Рози, и… Вот.

— Ну-ну. Прочел молитву и сиганул головой вперед из окна верхнего этажа. Справедливость восторжествовала.

— По-моему, примерно так. — Стивен смотрел на меня из-за чашки кофе, пытаясь определить, не переборщил ли.

— Отлично, детектив. Четко, кратко и объективно.

Стивен коротко, облегченно выдохнул, словно вышел с устного экзамена, и вгрызся в бутерброд.

— Как думаешь, сколько осталось времени до того, как все это превратится в каноническое Евангелие от Кеннеди и оба дела закроют?

Стивен покачал головой.

— Похоже, несколько дней. Он еще не отправил документы наверх; мы продолжаем собирать улики. Детектив Кеннеди очень основателен. То есть у него есть теория, но это не значит, что он пришлепнет ее на чемоданчик и отправит прочь. Мы — я и остальные стажеры — остаемся в убойном по крайней мере до конца недели.

Значит, у меня в запасе дня три. Никто не любит оглядываться. Как только дело официально закроют, причин для дальнейшего расследования не останется, разве что всплывет нотариально заверенная видеозапись убийцы, признающегося в обоих преступлениях.

— И все будет в шоколаде, — подвел итог я. — А что лично ты думаешь о теории детектива Кеннеди?

От неожиданности Стивен замер с недожеванным куском бутерброда во рту.

— Я?

— Ты, солнышко. Я и так знаю, как работает Снайпер. Мне интересно, что можешь предложить ты, помимо сумасшедшей скорости машинописи.

— Не мое дело… — Он пожал плечами.

— Нет, твое. Я спрашиваю тебя; значит, это твое дело. Тебя его теория греет?

Стивен откусил еще кусок бутерброда, чтобы было время подумать, и уставился в тарелку.

— Безусловно, Стив, не стоит забывать, что я могу оказаться чертовым придирой, или свихнулся от горя, или свихнулся сам по себе — короче, возможно, я не тот человек, которому нужно поверять потаенные мысли. И все равно тебе наверняка приходило в голову, что детектив Кеннеди не обязательно прав.

— Я думал об этом.

— Ну естественно, думал, если ты не идиот. А кто-нибудь еще из команды об этом думал?

— Никто не говорил.

— И не скажут. Они все об этом думали, они ведь тоже не идиоты, но держат рот на замке, потому что боятся попасть в черный список Снайпера.

Я навис над столом, и ему волей-неволей пришлось взглянуть на меня.

— Остаешься ты, детектив Моран. Ты и я. Кроме нас двоих, никто не станет искать убийцу Рози Дейли. Теперь тебе понятно, почему наша игра этически правильна?

— Кажется, да.

— Этически она чиста со всех сторон, потому что твоя главная ответственность — не перед детективом Кеннеди, и даже не передо мной, если на то пошло, а перед Рози Дейли и Кевином Мэки. Мы — все, что у них есть. Так что хватит терять время, как девица, цепляющаяся за трусики; расскажи, что ты думаешь о теории детектива Кеннеди.

— Я не в восторге.

— Почему же?

— Дело даже не в дырах: неизвестен мотив, неясно, как Кевин узнал о побеге, и прочее. Такие дыры неизбежны — столько лет прошло. Меня беспокоят результаты по отпечаткам.

Я верил, что он зацепит.

— А что с ними не так?

Стивен слизнул майонез с пальца и помолчал.

— Для начала — пальцы неизвестных снаружи чемоданчика. Может, они не значат ничего, однако, будь это мое расследование, я бы идентифицировал отпечатки, прежде чем закрывать дело.

Я почти наверняка знал, чьи там отпечатки, но неохота было делиться.

— Я бы тоже, — согласился я. — Что еще?

— А еще — почему нет отпечатков на первой странице записки? Протирать вторую часть смысл есть: Кевин не хотел, чтобы копы обнаружили его пальчики на прощальном письме, если возникнут подозрения и Рози объявят в розыск. Но первая страница? Кевин достал ее из тайника, где она пролежала годы, хотел использовать ее как прощальную записку самоубийцы и признание — допустим; но начисто протирать ее и класть в карман рукой в перчатке? Чтобы никто не связал его с запиской?

— А что на это говорит Кеннеди?

— Он называет это мелким отклонением — ничего важного, такое бывает в любом деле. Кевин протирает обе страницы в первую ночь, прячет половину, а когда достает из тайника, не оставляет отпечатков — они остаются не всегда. В общем-то это похоже на правду, вот только… Мы говорим о человеке, который собирается покончить с собой. Он фактически признается в убийстве. И плевать, какой ты крутой, ты будешь потеть, как су… как сумасшедший. А если потеешь, оставляешь отпечатки. — Стивен покачал головой. — Так что на этой странице отпечатки должны были быть, и точка.

— Давай представим на секундочку, что мой старый друг детектив Кеннеди впервые в жизни лопухнулся и Кевин Мэки не убивал Рози Дейли. Что мы тогда имеем?

Стивен посмотрел на меня.

— Мы считаем, что Кевина тоже убили?

— Сам решай.

— Если не он вытер записку и положил ее в карман, это сделал за него кто-то еще. Значит, убийство.

Внезапно меня окатила предательская волна приязни, я готов был обнять мальчонку за шею и взъерошить ему волосы.

— Очко в мою пользу, — сказал я. — И что нам известно об убийце?

— Мы считаем, что это был один и тот же человек?

— Искренне надеюсь на это. Да, райончик у нас еще тот, однако два убийцы на одной улице — это уже перебор.

Начав излагать собственные соображения, Стивен куда меньше стал меня бояться. Он подался вперед, положив локти на стол, и так увлекся, что напрочь забыл об остатках бутерброда. В его глазах вспыхнул новый, жесткий огонек — такой жесткости я не ждал от милого робкого новичка.

— Ладно, тогда, если верить Куперу, это, вероятно, мужчина. Возраст, допустим, от тридцати с лишним до пятидесяти; значит, ему было от пятнадцати до тридцати, когда умерла Рози; в хорошей форме — и тогда, и сейчас. Значит, парень с мышцами.

— С Рози — да, — согласился я. — С Кевином — не обязательно. Если придумать, как заставить его наклониться над подоконником — а Кев не страдал подозрительностью, — одного легкого толчка хватило бы. Мышцы не нужны.

— Значит, если нашему мужчине было от пятнадцати до пятидесяти, когда он добрался до Рози, значит, теперь ему от тридцати с лишним до семидесяти.

— Увы. Что еще можно придумать, чтобы сузить круг поисков?

— Убийца вырос в окрестностях Фейтфул-плейс, — напомнил Стивен. — Он знает номер шестнадцатый изнутри: когда он понял, что убил Рози, то здорово офигел, но вспомнил о бетонных плитах в подвале. И, по общему мнению, с номером шестнадцатым лучше всех знакомы те, кто подростком жил на Фейтфул-плейс или по соседству. Возможно, сейчас он там больше не живет — узнать, что обнаружено тело Рози, можно было разными путями, — но когда-то жил.

Впервые за всю мою карьеру я вдруг сообразил, почему ребята из убойного так любят свою работу. Когда выходишь на охоту под прикрытием, хватаешь все, что попадается в невод; и чуть ли не самое главное умение — решить, что использовать как наживку, что швырнуть обратно в море и что шандарахнуть по башке и отнести домой. А тут все иначе. Эти ребята выслеживают гнусного хищника и сосредоточиваются на нем, как на любимой женщине. Они отлавливают во тьме нужный силуэт, а все остальное, что попадается в невод, — ненужная дрянь. Это, конечно, круто и очень лично: вот я — а вот он, где-то там, и мы ждем, когда он сделает неверный шаг. В этот вечер в убогой забегаловке я впервые ощутил эту тесную связь.

— Главный вопрос не в том, как он узнал, что нашли Рози, — сказал я. — Сам же говоришь, об этом сообщили всем, кто жил когда-то в Либертис. Главный вопрос — как он после стольких лет узнал, что Кевин для него опасен. По-моему, об этом убийце мог сказать только один человек — сам Кевин. Или они поддерживали связь, или столкнулись в эти безумные выходные, или Кевин сдуру сам попытался вычислить убийцу. Если сможешь, попробуй выяснить, кому Кевин звонил в последние сорок восемь часов — по мобильному, по домашнему, кому посылал сообщения; кто звонил и писал ему. Я ведь правильно понимаю, что детектив Кеннеди запросил все распечатки?

— Конечно, запросил, только они еще не пришли.

— Если мы узнаем, с кем Кевин разговаривал в эти выходные, мы найдем нашего парня…

Я понес чемоданчик Снайперу, а Кевин взвился и сбежал, увиделись мы с ним уже в пабе. В промежутке он мог встретиться с кем угодно.

— И вот еще, — продолжил Стивен. — По-моему, это жестокий человек. Ну, то есть понятно, склонность к насилию и все такое, но я имею в виду не только эти два случая… Велика вероятность, что на него есть протокол или по крайней мере данные.

— Интересная теория. Это почему же?

— Эти убийства отличаются друг от друга. Второе — спланированное, пусть даже всего за несколько минут, а вот первое — почти наверняка случайное.

— И что? Сейчас он старше, лучше держит себя в руках, думает наперед. В первый раз он просто ошалел.

— Ну да, но к этому я и веду: он ошалел, и это с ним осталось навсегда.

Я поднял бровь — мне-то все было понятно, но хотелось послушать его доводы. Стивен нерешительно чесал ухо, подбирая слова.

— У меня две сестры, — начал он. — Одной восемнадцать, и если ее разозлить, она орет так, что всей улице слышно. Другая — ей двадцать, — если входит в раж, швыряет в стену что попало — ручки и прочую мелочь. И так было всегда, с самого раннего детства. Если младшая швырнет что-нибудь об стену, или старшая начнет визжать, или кто-то из них нападет на человека, я удивлюсь. Люди шалеют так, как привыкли.

Я выдавил в ответ одобрительную улыбку — мальчик заслужил похвалу — и собрался спросить, как он сам шалеет, но тут меня накрыло.

…Тупой стук головы Шая о стену, распахнутый рот, обмякшее тело под папашиными руками. Крик ма: «Смотри, скотина, что ты наделал, ты его чуть не убил». Хриплый папашин голос: «Будет знать». И Купер: «Нападающий схватил ее за шею и несколько раз ударил о стену…»

Что-то в моем лице напугало Стивена; наверное, я уставился страшным взглядом.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответил я, набрасывая куртку.

…И уверенный голос Мэтта Дейли: «Люди не меняются…»

— Отлично работаешь, детектив. Серьезно. Свяжись со мной, как только придут телефонные распечатки.

— Ладно, свяжусь. Но вы точно…

Я достал двадцатку и протянул через стол Стивену.

— Вроде как гонорар. Дай знать, как только эксперты найдут неизвестных с отпечатками на чемоданчике или если детектив Кеннеди сообщит, когда собирается закрыть расследование. И помни, детектив: все исключительно между нами.

Я ушел.

Стивен держал в руках двадцатку и смотрел мне вслед разинув рот.

16

Следующие несколько часов я снова шагал — вдоль по Смитс-роуд, мимо поворота на Фейтфул-плейс — так, вероятно, шел Кевин, когда проводил Джеки до машины в субботу вечером. Почти всю дорогу я видел задние окна верхнего этажа номера шестнадцатого, откуда Кевин совершил свой прыжок, иногда через стену виднелись даже окна первого этажа; я миновал дом и верхний конец Фейтфул-плейс, обернулся и увидел фасад целиком. Горели уличные фонари, так что мое приближение стало заметно любому, притаившемуся внутри, зато для меня окна заливал мутный оранжевый свет — не разберешь, что происходит в доме. Если бы кто-нибудь окликнул меня, ему пришлось бы орать так, что слышала бы вся улица. Кевин пошел в номер шестнадцатый не потому, что заметил что-то блестящее, а потому, что кто-то назначил моему братишке встречу.

На Портобелло я сел на скамейку у набережной канала и долго изучал отчет о вскрытии. Юный Стивен обладал талантом к составлению кратких справок: никаких сюрпризов, если не считать пары фоток, к которым, правду сказать, следовало быть готовым. Здоровье у Кевина было отменное; согласно Куперу, Кевин мог бы жить вечно, если б только держался подальше от высоких зданий. В графе «Род смерти» значилось: «Не определен». Сомневаться не приходилось: если даже Купер проявляет тактичность, значит — я по уши в дерьме.

Я двинулся обратно в Либертис и пару раз прошелся по Коппер-лейн, внимательно глядя под ноги. Примерно в половине девятого, когда все занялись ужином, или теликом, или укладывали детей спать, я перелез через стену и через задний двор Дуайеров попал во двор к Дейли.

Мне нужно было узнать — и узнать немедленно, — что произошло между моим отцом и Мэттом Дейли. Меня не прельщала мысль стучаться во все соседские двери подряд, а кроме того, если есть выбор, я обращаюсь к первоисточнику. Нора Дейли всегда питала ко мне слабость. Джеки говорила, что Нора теперь живет то ли в Бланчардстауне, то ли в каком-то другом пригороде, но нормальные семьи — не такие, как моя, — собираются вместе, если случится беда. После субботы Нора наверняка оставила мужа и ребенка присматривать друг за другом и на несколько дней застряла в родном гнездышке, у мамы и папы Дейли.

Я спрыгнул со стены во двор, гравий хрустнул под подошвами, и я замер, но никто не выглянул из дома. Постепенно глаза привыкли к темноте. В этом дворе я не бывал никогда — слишком боялся, что поймают. Дворик выглядел так, как и следовало ожидать от Мэтта Дейли: садовые прибамбасы, аккуратно постриженные кусты, на клумбах — колышки с табличками, сортир превратился в крепкий садовый сарай. В уютном тенистом уголке нашлась удобная чугунная скамейка; я протер ее посуше и уселся ждать.

В окошке первого этажа — на кухне — горел свет, на стенах виднелись аккуратные сосновые шкафчики. Примерно через полчаса вошла Нора, усталая и бледная, в мешковатом черном свитере, с волосами, собранными в небрежный пучок. Она налила стакан воды из-под крана и прислонилась к раковине. Без выражения глядя в окно, Нора помассировала шею, неожиданно крикнула что-то через плечо, быстро ополоснув стакан, поставила его на сушилку, схватила что-то из буфета и ушла.

Я продолжал сидеть как прикованный, ожидая, когда Нора Дейли решит, что пора спать. Закурить я не решался: вдруг огонек заметят. С Мэтта Дейли станется выйти на охоту на мародеров с бейсбольной битой, и все на благо общественности. Впервые за долгое время — казалось, месяцы прошли — я сидел спокойно.

Улица затихала, готовясь к ночи. Телевизор бросал дрожащие отблески на стену Дуайеров; откуда-то сочилась музыка — сладкий и страстный женский голос нес свою боль над садами. В окне номера седьмого мелькали разноцветные рождественские огоньки и пухлые Санта-Клаусы; один из нынешнего выводка подростков Салли Хирн проорал «Ненавижу!» и грохнул дверью. На верхнем этаже номера пятого яппи укладывали ребенка: гордый отец принес его из ванной в спальню, подкидывал к потолку свое сокровище в белом халатике и фыркал младенцу в животик; счастливая мать смеялась и, нагнувшись, встряхивала одеяльца. Через дорогу мои родители, вероятно, немигающе уставились в телик, и каждый по отдельности погрузился в глубокую думу: как досидеть до сна, чтобы при этом не пришлось разговаривать.

В тот вечер мир пропитался смертью. Обычно я получаю удовольствие от опасности, она идеально помогает сосредоточиться, но теперь было иначе. Земля подо мной пульсировала и сокращалась, как громадная мышца, сбрасывая нас, снова ясно показывая, кто командир, а кого в этой игре уже накрыло с головкой. Коварная дрожь в воздухе напоминала: все, во что ты веришь, доступно любому желающему, любое железное правило может измениться в мгновение ока и банкующий всегда в выигрыше. Я бы и бровью не повел, если б номер седьмой вдруг обрушился на головы Хирнов и на их Санта-Клаусов или номер пятый пропал в один миг в огненном смерче и облаке разноцветной пыли. Я подумал о Холли, которая в своей башне из слоновой кости пытается разобраться, как может существовать мир без дяди Кевина; подумал о маленьком добром Стивене в новехоньком пальто, который пытается не верить тому, что я вдалбливаю ему про его работу; подумал о своей матери, которая пошла к алтарю с отцом, носила его детей и верила, что это хорошо. Я подумал о себе и Мэнди, об Имельде и Дейли — каждый тихо сидел этой ночью в своем уголке, пытаясь разобраться, как их изменили двадцать два года без Рози.

Весной нам исполнилось по восемнадцать, и однажды субботним вечером мы сидели в «Галлигане». Там Рози и заговорила впервые про Англию. У каждого из моего поколения найдется история про «Галлиган», а у кого нет своей — заимствуют у других. Любой солидный дублинец среднего возраста с восторгом расскажет, как он сдернул оттуда, когда в три утра началась облава; или как угощал выпивкой «Ю Ту», еще когда они не были знаменитыми; или встретил будущую жену; или потерял зуб в толкотне у сцены; или так нажрался, что заснул в сортире и никто не нашел его до выходных.

Это жутковатое местечко без окон и с выкрашенными в черный цвет стенами — смесь крысиной дыры и ловушки в случае пожара — украшали трафареты с изображением Боба Марли, Че Гевары и прочих тогдашних кумиров. В баре, который работал допоздна, не было лицензии на пиво, так что приходилось выбирать из двух сортов липкого немецкого вина, причем от любого ты чувствовал себя изнеженным и незаслуженно ограбленным придурком; была там и живая музыка — своего рода лотерея: никогда не знаешь, что услышишь. Нынешние детишки к такому месту на пушечный выстрел не подойдут, а нам нравилось.

Мы с Рози пошли взглянуть на новую глэм-роковую группу с названием «Губная помада на Марсе» — Рози слышала, что неплохую, — и на всех, кто еще там будет. Мы пили лучшее немецкое белое и танцевали до упаду — я любил смотреть, как Рози танцует, как двигает бедрами, как взметаются ее волосы, и слушать, как она смеется: она никогда не танцевала с каменным лицом, как другие девчонки, она танцевала с выражением. Вечер обещал быть замечательным. Группа оказалась не «Лед Зеппелин», но у них были приличные стихи, клевый ударник и бесшабашность, как почти у всех групп в те времена — когда нечего терять, когда наплевать, что нет ни малейшего шанса подняться высоко, зато, отдав группе всю душу, перестаешь быть безработным, обреченно сидящим в своей комнатенке и получаешь капельку магии.

Бас-гитарист от усердия порвал струну и пока менял ее, мы с Рози подошли к бару — взять еще вина.

— Фигня это ваше вино, — сказала Рози бармену, обмахиваясь топиком.

— Да знаю я! Его гонят из сиропа от кашля: открываешь бутылку, оставляешь на пару недель в буфете, пусть немного выветрится, и — полный вперед.

С барменом мы ладили.

— Фиговей, чем обычно. Наверное, неудачную партию взял. Что, совсем ничего приличного нет, что ли?

— И так сойдет, нет, что ли? А хочешь, бортани своего, погоди, пока закроемся, — я предложу кое-что получше.

— Мне самому тебе врезать, или пусть твоя герла этим займется? — поинтересовался я. Подруга бармена щеголяла прической-ирокезом и бицепсами в наколках. С ней мы тоже ладили.

— Лучше ты. Она бьет сильнее. — Бармен подмигнул нам и отправился за сдачей.

— У меня новости, — сказала Рози.

Она говорила серьезно. Я сразу забыл про бармена и с перепугу начал бешено подсчитывать в уме даты.

— Да? И какие?

— В следующем месяце кто-то увольняется с конвейера на «Гиннессе». Па расхватил меня там как мог, так что работа моя — если захочу.

Я перевел дыхание.

— Ух, круто. — Сложно радоваться за кого-нибудь другого, особенно если замешан мистер Дейли, но Рози была моей девочкой. — Блестяще. Ты молодец.

— Я отказалась.

Бармен швырнул по стойке сдачу; я поймал.

— Почему?

Она пожала плечами:

— Не хочу ничего брать у отца. Я всего добьюсь сама. И в любом случае…

Группа снова врубилась с радостным оглушающим грохотом барабанов, и конец фразы я не услышал. Рози улыбнулась и показала в дальний угол зала, где обычно можно было расслышать хотя бы собственные мысли. Я взял ее за руку и повел вперед, через стайку прыгающих девчонок в перчатках без пальцев и с размалеванными глазами. Вокруг девчонок стояли замороженные парни — в надежде, что если стоять достаточно близко, то наверняка об кого-нибудь потрешься.

— Ну вроде нормальная группа, — заметила Рози, усаживаясь на подоконник заложенного окна.

— Классные ребята…

Всю неделю я прочесывал город в поисках работы, и почти везде меня поднимали на смех. В самом грязном ресторане мира открылась вакансия «младшей посудомойки», и я воспрянул духом в уверенности, что ни один нормальный туда не сунется, но менеджер охладил мой пыл, едва узнав мой домашний адрес, который недвусмысленно сообщал, что будет пропадать инвентарь. Вот уже несколько месяцев Шай не пропускал ни дня без замечания о том, что мистер Аттестат со всем своим образованием не в состоянии принести в дом зарплату. Бармен только что пустил кровь моей последней десятке. И меня устраивала любая группа, лишь бы играла погромче — мозги прочистить.

— Ну, до классных им далековато, а так нормально, хотя наполовину из-за этого… — Рози подняла бокал к потолку. Осветительные прожекторы и лампы в «Галлигане» крепились к балкам упаковочной проволокой. За свет отвечал парень по имени Шейн. И если сунуться к его пульту со стаканом в руке, можно было схлопотать.

— Из-за света? — недоуменно переспросил я.

Шейн выжал из прожекторов какое-то бегающее серебристое мерцание, и группа обрела хоть и слабый, но почти гламур. Слава Богу, хоть кто-то прилично выполнял свою работу.

— Ага. Вот Шейн классный! Это он ребят делает, создает атмосферу; убери свет и костюмы — останутся четыре парня, выставляющих себя на посмешище.

— Как и любая другая группа, — засмеялся я.

— Ну да. Наверное. — Рози взглянула на меня искоса, почти робко, поверх бокала. — Фрэнсис, знаешь что…

— Что?

Я всегда восхищался умом Рози. Если бы я мог попасть внутрь ее, я бы с радостью всю оставшуюся жизнь просто бродил и смотрел.

— Вот чем мне хотелось бы заниматься, — уверенно произнесла она.

— Светом? Для групп?

— Ага. Я же обожаю музыку. С детства мечтаю работать в этом бизнесе.

Я знал об этом, вся наша улица знала… Подумать только: Рози потратила все подаренные на конфирмацию деньги на альбомы! А вот про свет она никогда раньше не говорила.

— Петь я не умею ни хрена, и все это искусство не для меня — песни сочинять, на гитаре бацать, ничего такого. А вот это мне нравится… — Она ткнула подбородком в перекрестие лучей света.

— Почему?

— Да потому, что это делает группу лучше. Не важно, удачный у них вечер или нет, может, наберется с десяток зрителей, может, вообще никто не обратит на них внимания; что бы ни случилось, придет вот такой Шейн и сделает их лучше. А настоящий мастер своего дела может сделать их во много раз лучше — и так каждый раз. Мне это нравится.

Сияние ее глаз вознесло меня на седьмое небо. Я пригладил локоны Рози, растрепавшиеся от танцев.

— Да, это действительно здорово.

— Понимаешь, многое зависит от того, здорово ли он делает свою работу. У меня такого еще никогда не было. Всем плевать, хорошо ли я шью; главное — не напортачить. На «Гиннессе» будет то же самое. Я хочу что-то делать блестяще, по-настоящему здорово, и чтобы от меня что-то зависело.

— Хочешь, проведу тебя за кулисы в «Гайети», подергаешь рубильники, — предложил я, но Рози не засмеялась.

— Господи, только посмотри. Здесь аппаратура — дешевое дерьмо; представь, что можно сделать с настоящим оборудованием, как на больших площадках. Если работать с приличной группой, которая ездит в туры, каждые пару дней будешь работать на новой аппаратуре…

— Я не отпущу тебя в тур с бандой рок-звезд, — запротестовал я. — Кто знает, на чем еще ты будешь работать.

— Ты тоже поедешь, с техническим персоналом.

— Прекрасно. Накачаю такие мускулы, что даже «Роллинги» не посмеют сунуться к моей чувихе! — Я напряг бицепс.

— Ты согласишься?

— А мне дадут обкатывать фанаток?

— Скотина, — радостно ответила Рози. — Ни за что. Только если я начну объезжать рок-звезд. Но серьезно: согласишься? Технический персонал или что-нибудь еще?

Она спрашивала всерьез и хотела услышать ответ.

— Да, конечно. Без разговоров. Лучше и придумать нельзя: постоянно в разъездах, каждый день хорошая музычка, ни секунды скуки… Впрочем, у меня не получится.

— Почему это?

— Да ладно тебе. Сколько групп в Дублине могут платить техническому персоналу? Думаешь, вот эти могут? — Я кивнул в сторону «Помады на Марсе». Они, похоже, не могли оплатить автобус до дома, не говоря о группе поддержки. — Уверяю тебя, их техперсонал — чей-нибудь младший брат, который запихивает ударную установку в фургончик чьего-нибудь папаши.

Рози кивнула.

— Похоже, со светом то же самое: есть несколько мест, и только для людей с опытом работы. Нет никаких обучающих курсов, никакого стажерства, ничего подобного — я узнавала.

— Ничего удивительного.

— Допустим, ты захотел во что бы то ни стало в это ввязаться. Где бы ты начал?

Я пожал плечами:

— Только не здесь. В Лондоне; ну, может, в Ливерпуле. В любом случае — в Англии. Найти группу, которая хотя бы сможет тебя кормить, набраться с ними опыта, а там — пробиться наверх.

— Вот и я так думаю. — Рози отхлебнула вина и откинулась к стенке, глядя на музыкантов. Потом сказала как бы между прочим: — Ну, давай поедем в Англию.

Сначала я решил, что ослышался, и уставился на Рози. Она сидела как ни в чем не бывало.

— Ты серьезно? — недоуменно спросил я.

— Да, серьезно.

— Господи, совсем серьезно? Без балды?

— Серьезнее не бывает. А что?

Внутри меня жахнул целый склад фейерверков. Финальное соло ударника пробежало по моим костям словно серия взрывов; я ничего не видел перед собой.

— Твой па с ума сойдет, — заметил я. Больше ничего на ум не пришло.

— Да он и так сойдет, если узнает, что мы все еще вместе. Так хоть по крайней мере он будет далеко, когда узнает. Еще один довод за Англию: чем дальше, тем лучше.

— Конечно. Правильно. Господи. Но как мы… У нас нет денег. Ведь нужно на билеты, на крышу, на… Боже мой.

Рози качала ногой и внимательно смотрела на меня.

— Я знаю, дурачок, — улыбнулась она. — Мы же не сегодня уезжать собрались. Накопим.

— На это уйдут месяцы.

— А у тебя есть еще чем заняться?

Может, было виновато вино; зал распахнулся, стены окрасились в невиданные цвета, пол содрогался от биения моего сердца. Группа изобразила изящный финал, певец шандарахнул себя микрофоном по лбу, и публика обезумела. Я машинально захлопал. Музыка затихла, и все, включая музыкантов, потянулись к бару.

— Ты на самом деле? — ошалело спросил я.

— Это я и пытаюсь втолковать.

— Рози… — Я поставил бокал и придвинулся к Рози, лицом к лицу, втиснув ноги между ее коленями. — Ты думала об этом? Ты продумала все?

Она снова отпила вина и кивнула:

— Конечно. Я уже несколько месяцев об этом думаю.

— Я не знал. Ты же не говорила.

— Не была уверена. А теперь уверена.

— Почему?

— Из-за работы на «Гиннессе», — ответила Рози. — Пока я здесь, па будет меня туда пристраивать, и рано или поздно я сдамся — потому что он ведь прав, Фрэнсис, это отличный шанс, за него глотки перегрызут. А если я туда попаду, обратно уже не выйду.

— А если мы уедем, то уже не вернемся. Никто не возвращается.

— Знаю. В том-то и дело. Как нам еще быть вместе — по-настоящему? Не знаю, как ты, но мне не хочется, чтобы мой па висел над моим плечом и исходил дерьмом еще лет десять, сводя нас с ума при каждой возможности, пока не убедится, что мы счастливы. Я хочу, чтобы у нас с тобой все началось правильно: чтобы мы делали то, что хотим, вместе и чтобы наши семьи не командовали всей нашей чертовой жизнью. Только мы вдвоем.

Свет изменился: все заволокла глубоководная дымка — и за моей спиной низким, гортанным, сильным голосом запела девушка. В свете медленно вращающихся зеленых и золотых лучей Рози стала похожей на русалку, на мираж, сотканный из света; на мгновение я страстно захотел схватить ее и с безумной силой прижать к себе, пока она не ускользнула из моих рук. У меня дух захватило. В нашем возрасте девушки всегда намного старше парней, а парни взрослеют, изо всех сил пытаясь выполнить то, что нужно девушкам. Я знал с самого худосочного детства, что хочу чего-то большего, чем предрекают нам учителя — фабрики и очереди за пособием, — но мне никогда не приходило в голову, что действительно можно вырваться и своими руками построить это нечто большее. Я давным-давно понимал, что моя семья свихнулась и восстановлению не подлежит; что каждый раз, как я, стиснув зубы, захожу в нашу квартиру, очередная часть моего разума рассыпается в прах; но и в самые тяжкие моменты мне в голову не приходило, что я смогу уехать. Я понял только тогда, когда Рози понадобилось, чтобы я был рядом.

— Поехали, — сказал я.

— Господи, Фрэнсис, придержи коней! Я же не говорю, что нужно сегодня же решить. Подумай.

— Я подумал.

— Но… — сказала Рози, помолчав. — Твоя семья… Ты сможешь ее оставить?

Мы прежде никогда не говорили о моей семье. Что-то Рози себе представляла — вся улица что-то представляла, — но никогда даже не упоминала их, и я был ей благодарен. Рози внимательно смотрела на меня.

Я выбрался из дома, обменяв у Шая тот вечер — с большой выгодой для него — на весь конец недели. Когда я уходил, ма визжала на Джеки: «Что за дерзкая девчонка!» Даже па не выдержал и отправился в паб.

— Теперь ты — моя семья, — заявил я.

В самой глубине глаз Рози сверкнула далекая улыбка.

— И теперь навсегда — где угодно, — добавила она. — Даже здесь, если не сможешь уехать.

— Нет. Ты правильно говоришь: это значит, что мы должны уехать.

Тогда Рози улыбнулась по-настоящему, широко.

— Какие у тебя планы на всю мою оставшуюся жизнь?

Мои ладони скользнули по ее мягким бедрам; я придвинул Рози по подоконнику к себе. Она обвила ногами мою талию и поцеловала меня губами, сладкими от вина и солеными после танцев. Прижавшись к моим губам, она все еще улыбалась, и музыка залила нас, и поцелуй стал крепче, и улыбка растаяла.

«Единственная, кто не превратился в собственную мать, — сказал в темноте у меня над ухом голос Имельды, хриплый от миллиона сигарет и бесконечной печали. — Единственная, кто вырвался». Имельда и я — мы оба лжецы, по рождению и по воспитанию, но Имельда не лгала о своей любви к Рози, и я не врал, когда говорил, что она была ближе всех. Имельда, спаси ее Бог, поняла.

Ребенок у яппи заснул в спокойном свете ночника. Его мамочка медленно-медленно поднялась и выскользнула из комнаты. Один за другим гасли огни на Фейтфул-плейс: Санта-Клаусы Салли Хирн, телевизор Дуайеров, знак «Будвайзер», криво висящий на доме волосатых студентов. В номере девятом было темно: Мэнди и Джер уже прижались друг к другу; возможно, ему завтра с рассветом на работу — готовить бизнесменам поджарку с бананами. У меня замерзли ноги. Луна висела низко над крышами, мутная и заляпанная тучами.

Ровно в одиннадцать Мэтт Дейли сунул голову в кухню, внимательно оглядел все, проверил, закрыта ли дверца холодильника, и выключил свет. Минуту спустя свет зажегся в комнате на верхнем этаже, и появилась Нора; одной рукой она распутывала резинку из волос, второй прикрывала зевок. Нора тряхнула кудрями и потянулась задернуть шторы.

Я не стал ждать, пока она начнет переодеваться в ночнушку — если Нора почувствует себя беззащитной, то вполне может позвать папашу разобраться с незваным гостем, — и бросил мелкий камешек в окно. Стекло звякнуло, но ничего не произошло; Нора решила, что это птицы, ветер или осадка дома. Я бросил еще камешек, посильнее.

Лампа погасла. Штора сдвинулась, совсем чуть-чуть. Я зажег фонарик, направив луч себе в лицо, и помахал рукой. Решив, что Нора меня узнала, я приложил палец к губам и жестом поманил ее.

Через мгновение лампа снова зажглась. Нора отодвинула штору и помахала рукой, но это могло означать что угодно: то ли «убирайся», то ли «погоди». Я энергично закивал и ободряюще улыбнулся, надеясь, что луч фонаря не превратит улыбку в гримасу Джека Николсона. Нора задумчиво пригладила волосы; потом — находчивая, как сестра, — оперлась на подоконник, подышала на стекло и написала пальцем: «ЖДИ». Она даже написала задом наперед, чтобы я понял. Я показал ей большие пальцы, выключил фонарик и стал ждать.

Уж не знаю, в чем заключался у Дейли ритуал отхода ко сну, но задняя дверь открылась только около полуночи, и Нора — торопливо, но на цыпочках — двинулась ко мне. Поверх юбки и свитера она накинула длинное шерстяное пальто.

— Господи, ну и дверь! — Нора, запыхавшись, прижала руку к груди. — Я тянула изо всех сил, а она за мной как захлопнется — грохот будто автокатастрофа, слышал? Я чуть в обморок не упала…

Я улыбнулся и вернулся к скамейке.

— Ни звука не слышал. Ты прирожденная домушница. Садись.

Она словно приросла к месту и пыталась отдышаться, бросая на меня осторожные взгляды.

— Я на минутку, вышла посмотреть… Ну то есть… Как ты вообще?

— Теперь в полном порядке — как на тебя посмотрел. У тебя вид, как будто чуть сердечный приступ не случился.

Нора неохотно улыбнулась:

— Ну почти. Я думала, сейчас па выскочит… Чувствую себя так, будто мне шестнадцать и я по водосточной трубе слезла.

В темно-синем холодном дворе Нора, растрепанная и умытая на ночь, и впрямь выглядела на шестнадцать.

— Вот как ты проводила бурную юность? — засмеялся я. — Ах ты, бунтарка!

— Я? Господи, нет, конечно, ни капельки; с моим-то папашей. Я была хорошей девочкой. Все это прошло мимо меня; я только от подруг слышала.

— В таком случае у тебя есть полное право наверстать все, что можно. Попробуй, раз уж на то пошло. — Я распечатал пачку сигарет и изящно предложил Норе. — Отравишься?

Нора посмотрела с сомнением.

— Не курю.

— Тогда и начинать не стоит. Впрочем, один раз не считается. Сегодня ночью тебе шестнадцать и ты — дерзкая бунтарка. Жаль, я не догадался прихватить бутылку сидра.

Уголок рта Норы снова пополз вверх.

— А почему бы и нет? — хмыкнула она, уселась радом со мной и взяла сигарету.

— Вот и умничка. — Я наклонился к ней и дал прикурить, с улыбкой глядя в глаза.

Нора затянулась слишком резко и зашлась в кашле — я обмахивал ее, мы оба придушенно хихикали и, показывая в сторону дома, шикали друг на друга, и от этого заходились только сильнее.

— Господи! — Нора утерла выступившие на глазах слезы. — Я не создана для этого.

— Маленькими затяжками, — объяснил я. — А можно вообще не затягиваться. Помни, ты — подросток и никотин тебе не нужен; главное — круто выглядеть. Учись у мастера.

Я сгорбился на скамейке, изображая Джеймса Дина, взял сигарету в угол рта, прикурил и выпятил челюсть, пустив длинную струйку дыма.

— Вот так. Поняла?

— Ты похож на гангстера, — хихикнула Нора.

— То-то и оно. Впрочем, если хочешь изобразить изысканную старлетку, тогда так. Сядь прямо, положи ногу на ногу. Теперь опусти подбородок, посматривай на меня искоса, надуй губки, и…

Нора затянулась, изящно повернула кисть руки и пустила дым к небу.

— Прекрасно, — похвалил я. — Теперь ты — официально наикрутейший сорванец квартала. Поздравляю.

Нора засмеялась и повторила трюк.

— Могу ведь, а?

— Ага. Как рыба в воде. Я всегда знал, что внутри тебя прячется плохая девочка.

— А вы с Рози встречались тут? — поинтересовалась Нора.

— Не. Я слишком боялся вашего папашу.

Нopa кивнула, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

— Я думала о тебе. Сегодня вечером.

— Да ну? Почему?

— Рози. Кевин. Ты ведь поэтому и пришел?

— Ага, — осторожно сказал я. — Более-менее. Я все выясняю: знает ли кто-нибудь, как проходили последние дни…

— Я скучаю по ней, Фрэнсис. Ужасно.

— Знаю, крошка. Знаю. И я тоже.

— Я даже не ожидала… Раньше мне ее не хватало очень редко: когда я родила, а она не пришла посмотреть на моего сына, когда ма или па меня доводили и ужасно хотелось позвонить Рози и пожаловаться. Все остальное время я о ней почти не думала — почти. У меня было о чем подумать. А как выяснилось, что она умерла, я плачу не переставая.

— Я плакать не привык, но понимаю, о чем ты.

Нора стряхнула пепел — в гравий, чтобы папа с утра не заметил.

— А муж не понимает, — обиженно заметила она. — Не понимает, почему я расстроена. Двадцать лет я ее не видела, а все равно в ужасе… Он говорит, чтобы я взяла себя в руки, а то напугаю маленького. Ма глотает валиум, а па считает, что я должна за ней приглядывать — ведь она потеряла ребенка… Я думала о тебе. Ты единственный, кто не посчитает меня идиоткой.

— Мы с Кевином виделись несколько часов за последние двадцать два года, а боль ужасная. Я вовсе не считаю тебя идиоткой.

— Мне кажется, я теперь другая. Понимаешь? Всю жизнь, когда меня спрашивали, есть ли у меня братья и сестры, я говорила «Да! Да, у меня есть старшая сестра». А теперь я буду говорить: «Нет, я одна». Как будто я единственный ребенок.

— Ты все равно можешь про нее рассказывать.

Нора так замотала головой, что пряди волос хлестнули по лицу.

— Нет, я не буду врать про это. Представляешь, какой ужас: оказывается, я все время врала, хотя и сама не знала. Когда я говорила, что у меня есть сестра, я говорила неправду. Я все эти годы была единственным ребенком…

Я вспомнил, как Рози, тогда в «О'Ниле», уперлась от одной мысли, чтобы изображать женатых: «Ни за что, я не буду врать про это. И дело не в том, что думают другие…»

— Я не предлагаю врать, — осторожно пояснил я. — Только она не должна исчезнуть. Ты можешь говорить: «У меня была старшая сестра. Ее звали Рози. Она умерла».

Нора неожиданно сильно вздрогнула.

— Холодно? — спросил я.

Она покачала головой и затушила сигарету о камень.

— Нормально. Спасибо.

— Давай сюда. — Я взял у нее окурок и сунул его в пачку. — Хорошая бунтарка не оставляет улик подростковых развлечений, чтобы папа не нашел.

— Не важно. Не соображу никак, с чего я вообще переживаю. Папа ведь не может меня задавить, я взрослая женщина; уеду, если захочу.

Она больше не глядела на меня. Я ее терял. Еще минута — и Нора вспомнит, что она на самом деле почтенная дама тридцати с чем-то лет, с мужем, ребенком и солидным запасом здравого смысла, и что все это несовместимо с курением на заднем дворе в полночь в компании чужого человека.

— Это родительское вуду, — сказал я, сдобрив слова кривой ухмылкой. — Две минуты поговоришь с ними — и ты снова ребенок. Моя ма все еще нагоняет на меня страх Божий — хотя, учти, она и на самом деле может врезать мне деревянной ложкой, будь я хоть какой взрослый. Ей наплевать.

Нора неохотно рассмеялась.

— Я нисколько не удивлюсь, если па вдруг попытается на меня надавить.

— И ты заорешь, чтобы он прекратил обращаться с тобой как с маленькой девочкой, как орала в шестнадцать. Я же говорю — родительское вуду.

Теперь Нора рассмеялась по-настоящему и свободно откинулась на спинку скамейки.

— А когда-нибудь мы сами так же будем обращаться с собственными детьми.

Мне не хотелось, чтобы она думала о своем ребенке.

— Кстати, по поводу твоего отца, — сказал я. — Я хотел бы извиниться за поведение моего папаши в ту ночь.

Нора пожала плечами:

— Оба хороши.

— Ты видела, с чего началось? Я болтал с Джеки и много пропустил. С какого перепугу они собрались изобразить сцену боя из «Рокки»?

Нора поправила пальто, плотнее запахнула тяжелый воротник.

— Я не видела.

— Но ты хотя бы представляешь, по какому поводу?

— Да оба они выпили лишку… Сам ведь знаешь, дни тяжелые, а повод сгодится любой.

— Нора, я полчаса потратил на то, чтобы успокоить папашу, — с болью в голосе признался я. — Рано или поздно, если так будет продолжаться, у него случится приступ. Не знаю, из-за меня ли вся их вражда, из-за того, что я встречался с Рози, а твой отец был против; но если дело в этом, мне хотелось бы точно знать, как это поправить, иначе мой отец в могилу сойдет.

— Господи, Фрэнсис, прекрати! Ты тут ни при чем! — Нора, вытаращив глаза вцепилась в мою руку; я точно отмерил пропорции обвиняемого и обвинителя. — Ей-богу, ни при чем. Они никогда друг с другом не ладили. Еще когда я была маленькой, задолго до того, как вы начали встречаться с Рози, па никогда… — Она осеклась и отбросила фразу, как горящий уголь.

— Никогда доброго слова не говорил о Джимми Мэки, — закончил я. — Ты это хотела сказать?

— В ту ночь ты был не виноват. Вот все, что я хотела сказать.

— Тогда кто же виноват, черт подери? Я не понимаю, Нора. Я как в тумане, я тону — и никто пальцем не пошевелит, чтобы мне помочь. Рози нет. Кевина нет. Половина Фейтфул-плейс считает меня убийцей. Я будто с ума схожу. Я пришел к тебе, потому что ты должна знать подсказки к тому, что со мной происходит. Умоляю тебя, Нора, скажи, в чем дело?

Я многозадачный; хотя я сознательно давил на жалость, все же говорил при этом почти чистую правду. В полумраке Нора смотрела на меня огромными испуганными глазами.

— Я не видела, с чего у них началось, Фрэнсис. Если гадать, я бы подумала, что из-за того, что твой па говорил с моей мамой.

Ну конечно. Мгновенно, как сцепленные шестеренки, множество мелочей из самого детства завертелись, зашумели и улеглись на место. Я рассматривал сотни возможных объяснений, куда более запутанных и неправдоподобных, чем последнее — то ли Мэтт Дейли настучал на одно из не самых законных занятий моего папаши, то ли тут потомственная вендетта по поводу того, кто у кого спер последнюю картошку в голодный год, — но мне и в голову не приходила самая очевидная причина, по которой начинается почти каждая потасовка… Женщина.

— Между ними что-то было, — сказал я.

Ресницы Норы дрогнули быстро и смущенно. Даже в темноте я заметил, что она покраснела.

— Похоже на то. Прямо никто никогда мне не говорил, но… Я почти уверена.

— Когда?

— Ой, давным-давно, еще до того, как они поженились — тут никакой измены, ничего такого. Детские шалости.

От времени — мне такое хорошо известно — эти шалости не утрачивают значения.

— Я не знаю, Фрэнсис. Не знаю. — Нора покачала головой. — Со мной никто об этом не говорил; я сама додумалась, собирая по крупицам.

Я нагнулся и смял свой окурок в гравии, потом убрал его в пачку.

— Надо же, я и не ожидал. Позор на мою голову.

— А разве… Я думала, тебя это не колышет.

— В смысле, с какой стати меня интересует, что происходит, если я носа сюда не казал двадцать с лишним лет?

Нора смотрела настороженно и озадаченно. Луна вышла из-за туч; в ее холодном неярком свете двор казался девственным и ненастоящим, неким аккуратным преддверием захолустного ада.

Я чуть не свихнулся, так мне хотелось услышать «нет», иначе впору было убираться — я узнал все, что могла сказать мне Нора.

— Нет, что ты, ничего такого я не имела в виду, — ответила она.

Что-то внутри меня перевернулось.

— Однако многие считают именно так, — возразил я.

— Когда-то, когда я была совсем еще крохотулькой — лет пять-шесть, — я вышла на улицу поиграть с котенком Салли Хирн, а большие мальчишки отняли его у меня — подразнить. Они перекидывали котенка друг другу, а я визжала… Ты пришел и заставил их прекратить: отдал мне котенка и велел отнести обратно Хирнам. Ты и не помнишь, наверное…

— Помню, — ответил я. В ее глазах светилась безмолвная мольба: Нора хотела, чтобы у нас было это общее воспоминание. Только эту мелочь я и мог ей подарить. — Конечно, помню.

— Тот, кто поступил так, не может никому причинить вред — нарочно. Может, я идиотка.

Во мне снова что-то перевернулось, на этот раз больнее.

— Никакая ты не идиотка, а просто милая девушка. Самая милая.

В неясном свете она походила на девчонку, на призрак, словно сногсшибательный черно-белый вариант Рози выскользнул на зыбкое мгновение из мерцающего старого кино или из сна. Стоит коснуться ее, и в мгновение ока она снова превратится в Нору, растает, исчезнет навеки. От ее улыбки сердце выскакивало из груди.

Я тронул ее волосы кончиками пальцев, ощутил на запястье ее быстрое теплое дыхание.

— Где ты была? — спросил я тихо, у самых ее губ. — Где ты была все это время?

Мы прижались друг к другу как потерянные дети, страстно и безнадежно. Мои руки помнили мягкие горячие изгибы ее бедер наизусть, они словно всплыли мне навстречу из каких-то глубин мозга, казалось, давно закрытых. Не знаю, кого искала Нора; она поцеловала меня с такой силой, что я почувствовал вкус крови. Нора пахла ванилью. Рози обычно пахла лимонными леденцами, солнцем и растворителем, которым на фабрике счищали пятна с одежды. Я запустил пальцы в густые кудри Норы и почувствовал, как ее грудь прижимается к моей — на секунду мне показалось, что она плачет.

Нора отодвинулась первой и, тяжело дыша, одернула свитер. Ее щеки пылали.

— Мне пора, — сказала она.

— Останься, — попросил я и снова обнял ее.

Она задумалась, покачала головой и сняла мои руки со своей талии.

— Я рада, что ты пришел.

«Рози осталась бы».

Я чуть не сказал это вслух; и сказал бы, если бы верил, что это хоть как-то поможет. Вместо этого я откинулся на спинку скамейки, глубоко вздохнул и слушал, как сердце потихоньку успокаивается. Тогда я взял руку Норы и поцеловал ее ладонь.

— И я рад. Спасибо, что вышла ко мне. Теперь иди, пока не свела меня с ума. Сладких снов.

Ее волосы растрепались, мягкие губы опухли от поцелуя.

— Счастливо добраться, Фрэнсис.

Она поднялась, запахнула пальто и прошла по двору, ни разу не оглянувшись. Потом скользнула в дом и закрыла за собой дверь. Силуэт Норы двигался по подсвеченным шторам в спальне, а я сидел на скамейке, пока колени не перестали трястись. Тогда я перебрался через стену и ушел домой.

17

На автоответчике меня ждало сообщение от Джеки с просьбой позвонить.

«Ничего важного, так. Просто… ну, сам понимаешь. Пока».

Усталый голос сестры казался старше, чем когда-либо. Я и сам так развинтился, что не мог решить: страшно перезванивать завтра, учитывая, что произошло, когда я не ответил на сообщения Кевина, но Джеки с Гэвином хватит удар от телефонного звонка в несусветную рань. Я отправился спать. Ворот свитера пах волосами Норы.

В среду я проснулся поздно — около десяти, чувствуя себя более истощенным, чем накануне вечером. Уже несколько лет я не испытывал запредельной боли — ни физической, ни душевной — и стал забывать, сколько она отнимает сил. С помощью холодной воды и черного кофе я счистил пару слоев шелухи с мозгов и позвонил Джеки.

— А, приветик, Фрэнсис.

Голос звучал хмуро, если не сказать хуже. Даже если бы у меня хватило времени и сил напрягать ее по поводу Холли, у меня бы язык не повернулся.

— Привет, милая. Я только что прослушал твое сообщение.

— Ох… да. Я потом подумала, что не стоило… Ну, не хотела тебя пугать — еще подумаешь, что стряслось что-нибудь. Я просто хотела… узнать, как дела.

— Прости, вечером в понедельник я рано ушел. Надо было еще поторчать.

— Может быть. Да все равно, дело прошлое. В любом случае ничего страшного не случилось: выпили, попели — и разошлись по домам.

В трубке слышался густой шум: болтовня, «Герлз Элауд» и фен.

— Ты на работе? — спросил я.

— Ну да. А что? Гэв не мог взять еще один отгул, а мне не улыбается торчать в квартире одной… И вообще — если вы с Шаем правы насчет положения страны, мне лучше не бросать постоянных клиентов, а?

Подразумевалась шутка, но Джеки не сумела выдать ее с блеском.

— Не насилуй себя, крошка. Если вымоталась, иди домой. Постоянные клиенты не бросят тебя ни за какие коврижки.

— Кто знает, кто знает. Нет, все нормально — мне приносят чай и разрешают перекур, когда пожелаю. Я уж лучше тут. А ты где? Не на работе?

— Взял отгул на пару дней.

— Это правильно, Фрэнсис. Ты слишком много работаешь. Устрой себе праздник, своди Холли куда-нибудь.

— Вообще-то, пока у меня свободное время, собираюсь поболтать с ма. Наедине, пока папаши нет рядом. Можно подгадать как-нибудь? Ходит ведь он в магазин или в паб?

— Обычно — да. Но… — Джеки усиленно пыталась сосредоточиться. — Он вчера страшно мучился со спиной. Сегодня, кажется, тоже еле с постели встал. А когда у него прихватывает спину, он обычно просто спит.

Да, знакомая картина… Доктор прописал обезболивающее, а папаша залил таблетки водкой из-под половицы и отключился на ближайшее будущее.

— Мама будет дома весь день, пока Шай с работы не вернется, на случай если папе что-то понадобится. Ты позвони ей; она рада будет тебя видеть.

— Позвоню. А ты скажи своему Гэву, пусть бережет тебя изо всех сил.

— Он просто прелесть! Не знаю, что бы я без него делала… Слушай, хочешь к нам сегодня вечером? Может, поужинаешь с нами?

Рыба с картошкой под соусом «жалость». Звучит изысканно.

— Я занят. Спасибо за приглашение, милая, но лучше в другой раз как-нибудь. Давай-ка иди работать, пока мелированные пряди не позеленели.

Джеки неловко изобразила смех.

— Ага, пойду. Будь умничкой, Фрэнсис. Маме привет передай, — сказала она и ушла в мир гудящего фена, болтовни и сладкого чая.

Джеки оказалась права: когда я позвонил, парадную дверь открыла ма. Она тоже выглядела обессиленной и похудела — одна из складок на животе исчезла. Мать несколько мгновений разглядывала меня, потом бросила:

— Па спит. Иди на кухню и не шуми.

Она повернулась и потопала, морщась, обратно по лестнице. Ей не мешало бы причесаться.

Густая смесь запахов — пролитое пойло, освежитель воздуха и жидкость для чистки серебра. Иконостас Кевина при свете дня выглядел даже еще более угнетающим; цветы почти завяли, поминальные открытки попадали, а электрические свечи мигали. Из-за двери спальни доносился приглушенный довольный храп.

Ма разложила на кухонном столе все имеющееся в доме серебро: столовые приборы, брошки, рамки для фотографий, загадочные абстрактные поделки, сменившие множество владельцев в подарочной карусели, прежде чем осесть в маминой кухне. Я вспомнил, как Холли, опухшая от слез, яростно терла кукольную мебель.

— Давай помогу, — сказал я, взяв тряпку.

— Ты все только испортишь, криворучка.

— Дай попробовать. Скажешь, если буду делать неправильно.

Ма бросила на меня подозрительный взгляд, но от такого предложения грех отказываться.

— Может, и пригодишься, в конце концов. Выпьешь чаю.

Это был не вопрос. Я придвинул стул и взялся за столовые приборы, пока мама шуровала в буфетах. Разговор, на который я рассчитывал, лучше всего пошел бы в доверительной беседе мамы с дочкой; поскольку я не был должным образом экипирован, на нужную волну нас могла бы настроить совместная работа по дому. Если бы мама не занялась серебром, пришлось бы чистить что-нибудь еще.

Ма дала первый залп.

— В понедельник вечером ты как-то внезапно ушел.

— Дела возникли. Как все прошло?

— А тебе-то что? Хотел бы знать, остался бы.

— Даже представить не могу, каково тебе, — сказал я; отчасти это была фигура речи, но отчасти — чистая правда. — Чем тебе помочь?

Ма бросила чайные пакетики в чайник.

— У нас все хорошо, большое спасибо. Соседи помогли: принесли обедов на две недели, а Мэри Дуайер разрешила все держать у нее в морозилке. Жили как-то без твоей помощи, проживем и дальше.

— Мама, если вдруг вспомнишь что-нибудь, дай знать. Ладно? Что угодно.

Она развернулась и ткнула в меня ложкой.

— Я вот что скажу: пойди к своему приятелю, как его там, с челюстью, передай ему, пусть вернет брата домой. А то выдумал: о помещении для панихиды не договориться, к отцу Винсенту насчет службы не пойти, людям не объявить, когда похороны сыночка, потому что какой-то щенок с физиономией моряка Попайя не говорит мне, когда он соизволит «выдать тело». Ишь, как выражается, наглая морда! Словно Кевин — его собственность.

— Ма, я сделаю все, что в моих силах, обещаю. Он ведь не специально портит тебе жизнь, он просто делает свою работу…

— Его работа — его проблема. Если он заставит нас ждать, придется хоронить в закрытом гробу. Об этом ты подумал?

Я мог бы ответить, что закрытый гроб понадобится в любом случае, но мы и так уже чересчур далеко уклонились от того разговора, который был мне по душе.

— Говорят, ты встречалась с Холли, — заметил я.

Женщина послабее приняла бы виноватый вид или хотя бы вздрогнула, но только не моя мама.

— Давно пора! — Ма грозно выпятила подбородок. — Девочка выросла бы, замуж вышла и правнуков мне подарила, а ты бы все равно ее к нам не привез. Надеялся дождаться, пока я умру, только бы не знакомить, да?

Такая мысль меня посещала.

— Ты ей очень понравилась, — сказал я. — Что думаешь про нее?

— Вылитая мамочка. Симпатичные девочки обе, ты таких не заслуживаешь.

— Ты встречалась с Оливией? — Я мысленно снял шляпу перед Лив. Эту подробность она обошла весьма изящно.

— Два раза всего. Она привозила Холли и Джеки. Девочки из Либертис для тебя были недостаточно хороши?

— Мама, ты же знаешь, я всегда прыгаю выше головы.

— И куда это тебя привело?! Вы двое в разводе или просто разъехались?

— Развелись пару лет назад.

— Хм… — Мама плотно поджала губы. — Я никогда не разводилась с твоим папой.

На это было нечего ответить — по многим соображениям.

— Это верно, — только и сказал я.

— Теперь тебе к причастию ходить нельзя.

Я понимал, что ввязываться глупо, но кто еще достанет человека так, как его семья?

— Ма, если бы я хотел причащаться — а я не хочу, — развод мне не помешал бы. Я могу разводиться до посинения, а церковь заботит только одно — чтобы я ни с кем, кроме Оливии, не трахался. Проблемой стали бы милые дамы, с которыми я кувыркался после развода.

— Не хами, — отрезала ма. — Я не такая всезнайка, как ты, всех тонкостей не знаю, но отец Винсент к причастию тебя не пустит. В той церкви, где тебя крестили. — Ма уставила на меня торжествующий палец. Видимо, это означало победу.

Я напомнил себе, что беседа важнее, чем последнее слово.

— Наверное, ты права.

— Конечно, права.

— По крайней мере я не ращу из Холли язычницу. Она ходит к мессе.

Я надеялся, что упоминание о Холли снова успокоит маму, но на сей раз она только раззадорилась; с ней никогда не угадаешь.

— А хоть и язычница, для меня все едино. Я пропустила ее первое причастие! Первое причастие моей первой внучки!

— Ма, Холли твоя третья внучка. У Кармелы две девочки старше ее.

— Первая с нашей фамилией. И последняя, судя по всему. Я не знаю, что там затевает Шай — у него, может быть, десяток подруг сразу, а мы и не узнаем, он в жизни ни одну не привел познакомиться, ей-богу, у меня на него уже сил нет. Мы с твоим отцом думали, что только Кевин…

Она прикусила губу и принялась усердно организовывать чай, грохая чашки на блюдца и шлепая печенье на тарелку.

— А теперь мы и Холли больше не увидим, — раздраженно заметила она.

— Гляди, — сказал я, подняв вилку. — Так нормально?

Ма едва взглянула.

— Нет. Между зубцами чисть.

Мама принесла все необходимое к чаю, налила чашку и подвинула ко мне молоко и сахар.

— Я Холли к Рождеству замечательное бархатное платьице присмотрела.

— Еще две недели, — ответил я. — Там видно будет.

Ма искоса взглянула на меня — я не понял взгляда, — но промолчала. Она взяла другую тряпку, села напротив меня и подобрала что-то серебряное — возможно, затычку для бутылок.

— Пей свой чай, — сказала она.

Чай оказался такой крепкий, что мог выбраться из чайника и надавать тумаков. Соседи ушли на работу, на улице стояла тишина, только барабанили капли дождя и где-то слышалось оживленное движение. Мама перебирала серебряные безделушки; я разобрался со столовыми приборами и взял рамку для фото — затейливые цветочки, украшавшие ее, я никогда не отчистил бы до маминых стандартов, но хотя бы знал, что это такое. Когда напряжение в комнате отпустило, я сказал:

— Скажи мне, па крутил с Терезой Дейли, до того как тебя встретил?

Ма уставилась на меня, не меняя выражения лица, однако в глазах пронеслось многое.

— Это где ж ты такое услышал? — строго спросила она.

— Значит, гулял он с ней.

— Твой па — чертов идиот. Ты и сам это знал, или ты еще хуже.

— Знал, да. Я только не знал, что и в этом он был чертов идиот.

— От нее всегда одни неприятности, от этой. Всегда вертела хвостом по улице, с подружками трещала как сорока.

— И папа клюнул.

— Все клевали! Парни — идиоты; они от таких штук с ума сходят. И твой па, и Мэтт Дейли, и половина парней Либертис — все вились вокруг задницы Тэсс О'Бирн. Девка отрывалась от души: крутила с тремя-четырьмя одновременно, бросала их через неделю, если ей не хватало внимания. А они приползали обратно.

— Мы сами не понимаем своего счастья, — сказал я. — Особенно в молодости. Па ведь тогда совсем юнцом был?

Ма хмыкнула.

— Соображал поди. Я, хоть на три года моложе, и то могла сказать, что он наплачется.

— Ты тогда уже глаз на него положила?

— Ну да. О Господи, и ведь не подумаешь… — Ее пальцы забегали медленнее. — Сейчас и представить трудно, каким твой па красавцем был. Шикарные кудри, глаза голубые-голубые, а смех… Никто больше так не смеялся.

Мы оба непроизвольно взглянули в дверной проем, в сторону спальни. Ма произнесла таким тоном, словно имя отца на вкус лучше любого мороженого:

— Джимми Мэки мог выбрать любую девушку в округе.

Я улыбнулся ей:

— И он направился прямиком к тебе?

— Когда он начал ухлестывать за Тэсс О'Бирн, мне всего пятнадцать стукнуло, совсем девчонка, но не то что нынешние, которые в двенадцать выглядят на все двадцать. Я ни фигурой похвастать не могла, ни косметикой, ни о чем понятия не имела, только все время пыталась поймать его взгляд, когда он на работу утром шел. А он ни разочка не обернулся на меня, все с ума сходил по Тэсси. И ей он нравился больше других.

Я ни словечка об этом не слышал раньше, и Джеки наверняка не слышала, иначе давно передала бы мне. Ма не из тех, кто охотно распахивает душу; спроси я ее об этом неделей раньше или неделей позже, получил бы шиш. Кевин оставил ей страшную незаживающую рану. Приходится пользоваться тем, что есть.

— Так почему они расстались? — спросил я.

Ма поджала губы.

— Если взялся чистить серебро, чисть нормально. В бороздки залезай. Что толку, если мне потом все придется переделывать.

— Прости. — Я принялся тщательнее демонстрировать свое усердие.

— Я не говорю, что твой па был святым праведником. Тэсс О’Бирн та еще бесстыдница, но тут они друг друга стоили.

Я ждал, натирая серебро. Ма схватила мое запястье и потянула руку к себе, чтобы проверить блеск рамки; потом недовольно кивнула и отпустила руку.

— Так лучше. В те времена все было иначе. Тогда соблюдали какие-то приличия и не бросались на все, что шевелится, как в телике делают.

— Па кувыркался с Тэсси О'Бирн в телике? — поинтересовался я с невинным видом и получил удар по руке.

— Нет! Ты вообще слушаешь, что я говорю? Они оба и по отдельности были психованные, а вместе друг друга только подзуживали. Как-то летом твой па взял напрокат у друга машину и повез Тэсс на все воскресенье в Пауэрс-корт, водопад посмотреть. Только на обратном пути машина сломалась.

Или так рассказывал па. Ма посмотрела на меня со значением.

— И?.. — спросил я.

— И они остались там! На всю ночь! Тогда ведь мобильных не было; позвонить в техпомощь они не могли, не могли даже сообщить кому-нибудь, в чем дело. Подумывали идти пешком, но застряли на проселке, где-то в Уиклоу, а уже темнело. Они остались в машине, а на следующее утро мимо проезжал фермер, они завели машину от его аккумулятора. Пока они добрались до города, все уже считали, что они упорхнули.

Ма повернула серебряную безделушку к свету — проверить, что очищено идеально, и потянуть время; она всегда отличалась пристрастием к драме.

— Ну вот. Твой па всегда говорил мне, что спал тогда на переднем сиденье, а Тэсс — на заднем. Я не знаю, но Фейтфул-плейс думает иначе.

— Кто бы сомневался… — сказал я.

— Девушки в те времена не оставались у парней. Только потаскушки. Ни одна девчонка на такое бы не пошла до замужества.

— После этого им следовало пожениться, чтобы спасти ее репутацию.

Мама придвинулась ко мне.

— Я-то думаю, твой па и женился бы на ней, он от нее с ума сходил, чертов идиот, — презрительно объяснила она. — Но О'Бирнам он не годился — они всегда много о себе воображали. Отец Тэсси и ее дядья избили Джима; я на следующий день его еле узнала. Ему велели и близко к ней не подходить. Сказали, он и так достаточно напортачил.

— И он сделал, как велено.

Мне это очень нравилось. Звучало ободряюще. Вот меня Мэтт Дейли со своими дружками мог бы избить до смерти, а я, едва выйдя из больницы, со всей возможной скоростью заковылял бы к Рози.

— У него не было особого выбора, — гордо и удовлетворенно заявила ма. — Отец Тэсс прежде позволял ей все, что угодно — и глянь, к чему это привело, — но после того случая он запретил ей за дверь высовываться, на работу провожал. Трудно его винить, все так говорили — мальчишки ее обзывали; те, кто постарше, думали, что у нее живот на нос полезет. Ее подругам запретили с ней разговаривать, чтобы она их в шлюх не превратила; отец Ханратти прочитал проповедь о том, как падшие женщины предают родину и что не за это умирали мужчины в шестнадцатом. Имен он, конечно, не называл, но все поняли, о ком он. Так Тэсс и приструнили.

С расстояния почти в полвека я отчетливо представил себе пир стервятников: бурлящая истерия, удвоенный выброс адреналина, едва Фейтфул-плейс почуяла запах крови и изготовилась к атаке. Вполне возможно, что именно эти дни заронили семена безумия в разум Тэсси Дейли.

— М-да, дела, — заметил я.

— Да так ей и надо! Чтобы поняла, что к чему. Путаться с парнями она — пожалуйста, а отвечать — нет? — Ма выпрямилась и приняла добродетельное выражение лица. — С Мэттом Дейли она начала встречаться сразу после этого — он ей годами глазки строил, но она на него ноль внимания. А тут пригодился. Он был приличным парнем, этот Мэтт; папаша Тэсс не возражал, чтобы она с ним гуляла. Только с ним ей и позволяли выходить из дома.

— И за это па злится на Мэтта Дейли? За то, что девушку увел?

— По большей части. Да они и с самого начала друг другу не нравились… — Мама положила перед собой какую-то серебряную штуковину и рядом еще три такие же, стерла мелкое пятнышко на боку, выдернула из приготовленной груды изящную елочную игрушку. — Мэтт всегда ревновал к твоему па. Джим был в тыщу раз симпатичнее Мэтта, честное слово, и гораздо популярнее — не только у девчонок, парни тоже считали его крутым, а как он смеялся… А Мэтт был мелким драным занудой, вообще никакой был…

В ее голосе переплелись звуки былых побед, поражений и ненависти.

— И когда Мэтт получил девчонку, это только разбередило рану?

— Если бы только это! Твой па пытался устроиться на «Гиннесс» водителем. Он говорил, что работа, считай, его — вот только прежний водитель уволится. Но отец Мэтта Дейли прежде там работал, знал кого надо, сынка туда загодя пристроил. После всех этих дел с Тэсс Мэтт пошел к мастеру и сказал, что Джимми Мэки не годится для «Гиннесса». А за каждое место по двадцать парней колотились. В общем, не захотели брать человека с проблемами.

— И так па стал штукатуром?

— Мой дядя Джо взял его в ученики. Мы обручились вскоре после всей этой муры с Тэсс, собирались пожениться, твоему па нужна была профессия.

— Ты времени не теряла.

— Появился шанс, и я воспользовалась. Мне семнадцать стукнуло, мальчишки вовсю засматривались. А твой па… — Мама закусила губы и углубилась в изгибы елочной игрушки. — Я знала, что он еще сохнет по Тэсс…

На долю секунды я разглядел девчонку со вздернутым подбородком, которая глядит в окно кухни на Джимми Мэки и думает: «Мой!»

— Впрочем, меня это не волновало. Я думала, что смогу все изменить, как только заполучу его. Мне немногого хотелось, я себя высоко не ставила. Всего-то и нужно было, что собственный домик, несколько детишек — и Джимми Мэки.

— Ну, детей ты получила, и своего мужчину тоже.

— Ага, получила, объедки после Тэсс и Мэтта. Тогда-то Джим и начал пить.

— Но все равно ты его хотела, — мягко заметил я, стараясь не осуждать.

— Я запала на него. Моя мама, спаси Господь ее душу, недаром говорила: близко не подходи к пьющему. Но я же не соображала. Мой-то папа — ты, Фрэнсис, его не помнишь, замечательный был мужчина — капли в рот не брал; я не представляла, что такое пьяница. Я знала, что Джимми употребляет, ну так ведь все парни пили. Я думала, он как все — да так и было, когда я впервые его заприметила. А потом Тэсси О'Бирн свернула ему башку.

Я поверил. Правильная женщина в правильный момент может и не такое сотворить с мужчиной — впрочем, Тэсс тоже не осталась безнаказанной. Некоторым людям лучше не встречаться. Последствия будут сказываться долго, и осколки разлетятся широко.

— Все вокруг говорили, что из Джимми Мэки ничего путного не выйдет, — продолжала ма. — Его родители — пара старых алкашей — в жизни не проработали ни единого дня; он еще совсем мелким шатался по улицам за полночь да мыкался по соседям, просил разрешения остаться на обед, ведь дома шаром покати… Все считали, что он закончит так же, как родители. — Ма взглянула на струи дождя за окном. — Я знала, что они не правы, но… Он, Джимми, был неплохой, просто дикий. И он не тупой. Из него могло бы что-то получиться. И без «Гиннесса» он обошелся бы, открыл бы свое дело — чтобы не отчитываться каждый день перед начальником, это он ненавидел. Он любил шоферить; он мог заниматься доставкой, будь у него фургон… Если бы эта женщина его не зацапала.

А вот и подарочек, в яркой упаковке, ленточкой перевязанный и с этикеткой «Мотив». Только что Джимми Мэки гулял с классной девчонкой и нацелился на классную работу, раскрашивал будущее в свои цвета и посылал куда надо любого, кто смел усомниться. А потом — одна-единственная ошибка, и мелкий надутый Мэтт Дейли не моргнув глазом прикарманивает себе всю жизнь Джимми. К тому времени как в голове у Джимми прояснилось, он был женат на девочке, которую не хотел, перебивался кое-как на случайной работе без перспектив и пил столько, что Питер О'Тул загнулся бы. Двадцать с лишним лет он наблюдал, как его потерянная жизнь проходит в чужом доме, через улицу. А потом, за одни выходные, Мэтт Дейли унижает его перед всей улицей и чуть не подводит его под арест — в одурманенном алкоголем мозгу всегда виноват кто-то другой, — и тут же выясняется, что Рози Дейли окрутила его сына и заставила плясать под свою дудку.

Но все могло быть еще хуже, так что дальше некуда. Па улыбается мне и подмигивает, ожидая ответа: «Это младшая Дейли, да? Молодец, сынок, такой цветочек ухватил! Ну и буфера у нее, Господи…» Моя девочка, Рози, прямо копия его Тэсс О'Бирн.

Возможно, он прекрасно слышал, как я на цыпочках крадусь через гостиную, считая себя неуязвимым. Я сотни раз видел его как бы спящим. Может быть, он всего лишь хотел сказать ей, чтобы не совалась к нашей семье; может, хотел чего-то еще, но внезапно с яростью осознал, что его желания никому не интересны: перед ним стояла дочь Тэсс О'Бирн, неотразимая и недоступная, дочь Мэтта Дейли, запросто отнимающая все, что было у Джимми. А в те годы сил у него хватало… Может быть, он протрезвел, когда осознал, что наделал.

В ту ночь не спали не только мы: скорее всего Кевин в сортир захотел, проснулся и увидел, что нас обоих нет. Тогда-то он и внимания не обратил: папа регулярно пропадал почти с концами, Шай и я то и дело по ночам исчезали по своим надобностям. Но в эти выходные Кевин понял, что Рози убили в ту ночь — и вспомнил.

Мне чудилось, словно я давно знал всю историю в мельчайших подробностях, хранил ее в какой-то потайной расщелине мозга, с той самой секунды, как услышал голос Джеки на автоответчике. Казалось, что ледяная черная вода заполняет мои легкие.

— Ему бы подождать, пока я вырасту… — задумчиво произнесла ма. — Конечно, Тэсси была красавица, но когда мне исполнилось шестнадцать, многие считали и меня симпатичной. Да, девчонка девчонкой, но я росла и хорошела. Нет бы ему, дураку, отвести от нее глаза, заметить меня хоть на минуту — и ничего бы такого не произошло.

Грусти в ее словах было столько, что хватило бы потопить корабль. Тут я и понял, что у нее на уме: ма решила, что Кевин перепился до поросячьего визга, научившись у папаши, и именно из-за этого выбросился из окна.

Внезапно ма шлепнула себя по губам, взглянула на часы на подоконнике и охнула:

— Святый Боже, только посмотри, уже час! Мне надо поесть, а то грохнусь.

Она отшвырнула безделушку и отодвинулась от стола.

— Съешь бутерброд.

— Может, па отнести?

Мать взглянула на дверь спальни и продолжила рыться в холодильнике.

— He-а, не буди.

Бутерброды с маслом и баночной ветчиной на треугольничках белого хлеба тут же вернули меня в далекие времена, когда я, сидя за тем же столом, не доставал ногами до пола. Ма заварила еще чайник зверского чаю и начала размеренно и яростно жевать бутерброды: судя по всему, она где-то разжилась новой вставной челюстью. Когда мы были маленькими, мама часто говорила, что у нее из-за нас не хватает зубов: «Родишь — и зуб долой». Ма отставила кружку, вытащила застиранный синий платок из кармана кофты, промокнула подступившие слезы, высморкалась и снова взялась за бутерброд.

18

Отчасти мне хотелось остаться с мамой, кипятить чайник каждый час и подкладывать ей новые порции бутербродов. Ма — неплохая компания, пока держит рот на замке. Впервые ее кухня показалась мне убежищем, особенно если вспомнить, что ждало меня за дверью. Как только я выйду отсюда, мне придется искать веские доказательства. Само по себе это несложно — я прикинул, что на все хватит примерно суток. И вот тогда начнется кошмар. Имея на руках доказательства, надо будет решить, что с ними делать.

Примерно в два часа из спальни послышался шум: заскрипели пружины кровати, раздался бессловесный — просто для прочистки горла — рык, бесконечный, сотрясающий все тело кашель с рвотными позывами. Я счел эти звуки сигналом и двинулся к выходу. Ма тут же выдала залп сложных вопросов по поводу рождественского ужина: «Если вы придете вместе с Холли, то она будет белое мясо или темное? Или вообще не будет, а то она говорит, что ей мама дает индейку, только выращенную на свободном выгуле…»

Я шел к выходу, опустив голову. Вынырнув за дверь, я услышал:

— Рада была тебя видеть, приходи скорее!

В глубине квартиры па захрипел, булькнув мокротой:

— Джози!

Я даже представил, откуда он знал, куда собралась Рози той ночью. Эту информацию он мог получить только через Имельду, и существовало одно-единственное объяснение тому, как мой па вообще оказался рядом с ней. Вроде бы само собой разумелось, что если папаша исчез на пару дней, то его интересует выпивка. Даже после всех его выходок мне и в голову не пришло бы, что он изменяет маме, — задумайся я над этим, решил бы, что па от алкоголя просто ни на что не способен. Моя семья полна сюрпризов.

Имельда могла рассказать своей матери о том, что узнала от Рози — просто для укрепления семейных уз или чтобы привлечь мамино внимание, — или могла бросить в присутствии моего папаши намек — малюсенький, только чтобы почувствовать себя умнее мужчины, который трахает ее мать. Мой па не идиот и легко сложил два и два.

На сей раз, когда я нажал кнопку звонка в квартире Имельды, мне не открыли. Я отступил назад и посмотрел на окно: за кружевными шторами кто-то шевелился. Я давил на звонок добрые три минуты, пока Имельда не схватила трубку.

— Что?

— Приветики, Имельда. Это Фрэнсис. Сюрприз!

— Отвали.

— Ну что ты, Имельда, будь паинькой. Надо поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Ладно! Мне больше заняться нечем, так что подожду через дорогу, в машине: серебряный «мерс» девяносто девятого года. Когда надоест играть, спустись ко мне, мы поболтаем, и я оставлю тебя в покое навсегда. Если мне надоест ждать первому, я начну расспрашивать о тебе соседей. Понимаешь?

— Отвали.

Она отключилась. Имельда отличалась громадным запасом упрямства; я прикинул, что пройдет часа два, а то и три, прежде чем она спустится ко мне. Я вернулся в машину, врубил Отиса Реддинга и открыл окно, чтобы поделиться с окружающими. Неизвестно, за кого меня приняли соседи — за копа, наркодилера или головореза по выбиванию долгов, — но Имельде это аукнется.

На тихой Холлоус-лейн старичок на ходунках и старушка, полировавшая медяшки на двери, долго и с неодобрением обсуждали меня, пара симпатичных мамашек искоса поглядывали в мою сторону, возвращаясь из магазина. Какой-то тип в блестящем спортивном костюме — и, похоже, с большими проблемами — сорок минут проторчал перед домом Имельды и в последнем усилии мозговых клеточек каждые десять секунд орал «Деко!», обращаясь к окнам верхнего этажа. У Деко были занятия поинтереснее, и в конце концов парень свалил, пошатываясь. Примерно в три часа девочка — очевидно, Шанья — втащилась по ступенькам номера десятого и вошла в дверь. Изабель пришла домой вскоре после этого. Она оказалась точной копией Имельды из восьмидесятых, вплоть до дерзкой линии подбородка и длинноногой походки «зашибись»; я так и не понял, огорчила она меня или обнадежила. Каждый раз, как шевелилась замызганная тюлевая занавеска, я махал рукой.

В четыре с мелочью — уже начинало темнеть — из школы пришла Женевьева. Я переключился на Джеймса Брауна, как вдруг кто-то постучал в окно у пассажирского сиденья.

Снайпер.

«Я не расследую это дело, — сказал я Имельде. — Мне даже близко к нему нельзя подходить. Я рискую вылететь с работы из-за того, что сюда приехал…» Я несколько опешил: то ли презирать ее за стукачество, то ли восхищаться изобретательностью. Я выключил музыку и опустил окно.

— Чем могу помочь?

— Открой дверь, Фрэнк.

Я поднял брови, удивленный строгим тоном, но потянулся и открыл. Снайпер уселся на сиденье и с чувством хлопнул дверью.

— Поехали, — сказал он.

— Ты в бегах? Если хочешь, спрячься в багажнике.

— Я не расположен шутить. Я уберу тебя отсюда, пока ты не начал запугивать бедных девушек.

— Я просто человек в машине, Снайпер. Сижу и предаюсь ностальгии, глядя на родные места. Что тут пугающего?

— Поехали.

— Я поеду, только сделай одолжение — остынь. Если по моей вине у тебя случится удар, моя страховка этого не покроет.

— Не заставляй меня арестовывать тебя.

— Снайпер, ты просто прелесть, — расхохотался я. — А я все забываю, с чего это я так тебя люблю. Мы вроде бы оба можем друг друга арестовать?

Я вывернул машину и влился в поток.

— Только скажи мне, кого я запугиваю?

— Имельду Тирни и ее дочерей. Тебе это прекрасно известно. Миссис Тирни сказала, что вчера ты пытался к ней вломиться, а она пригрозила тебе ножом.

— Имельда? Это ее ты называешь девушкой? Ей сорок с лишним, Снайпер. Прояви уважение. В наше время правильно говорить «женщина».

— А ее дети — девочки. Младшей всего одиннадцать. Они говорят, ты сидел там весь день и показывал непристойные жесты.

— Не имею чести быть с ними знакомым. Они симпатичные? Или в мамочку пошли?

— Когда мы виделись последний раз, что я говорил? Что от тебя требуется?

— Не путаться у тебя под ногами. Это я понял, ясно и отчетливо. Но не понял, когда ты успел стать моим начальником. Последний раз, когда я видел босса, он был гораздо тяжелее тебя и совсем не такой симпатичный.

— Мне ни черта не нужно быть твоим начальником, чтобы запретить тебе соваться в мое дело. Я веду расследование, Фрэнк; я командую. А ты не слушаешься.

— Ну и напиши рапорт. Назвать номер моего удостоверения?

— Очень смешно, Фрэнк. Я знаю, что правила для тебя — полный пшик, а сам ты считаешь себя неприкосновенным. Черт, может, ты и прав; не знаю, как там у вас в спецоперациях… — Снайперу не к лицу ярость; челюсть выросла еще больше, вены на лбу опасно вздулись. — Но все-таки учти, я из кожи вон лезу, чтобы сделать одолжение тебе. Я ради тебя бросил все. А теперь я вообще не припоминаю, с чего я надрываюсь. Если ты не прекратишь меня доставать по полной программе, я могу и передумать.

Я подавил в себе желание врезать по тормозам, чтобы Снайпер ткнулся физиономией в стекло.

— Одолжение? Объявить, что с Кевином произошел несчастный случай?

— Не только объявить. Это пойдет и в свидетельство о смерти.

— Как замечательно! Ух ты! Меня переполняет благодарность, Снайпер. Просто восторг.

— Дело не в тебе, Фрэнк. Даже если тебя не волнует, несчастный случай это или самоубийство, то твоей семье, разумеется, не все равно.

— Ну уж нет, про это сразу забудь. Приятель, у тебя нет ни малейшего понятия, с чем ты столкнулся. Во-первых, как ни прискорбно, в мирке моей семьи ты не главный: все они верят в то, во что желают верить, что бы вы с Купером ни понаписали в свидетельстве; моя мама, например, просила передать тебе, что произошло дорожно-транспортное происшествие. Я не шучу. Во-вторых, если почти вся моя семья загорится ясным пламенем, я мочи пожалею, чтобы залить пожар. Мне глубоко накласть, что они думают о смерти Кевина.

— А похоронят самоубийцу в освященной земле? Что священник говорит о самоубийстве в проповедях? А что соседи скажут? Как это аукнется твоим родственникам? Не прикидывайся, Фрэнк, тебе вовсе не наплевать.

Мое терпение дошло до опасного предела. Я въехал в узенький проулочек между двумя домами — задним ходом, чтобы сразу газануть, если придется выкинуть Снайпера из машины, — и выключил зажигание. Над нами нависали балконы, выкрашенные по милости архитектора в синий цвет, но средиземноморское настроение пропадало, поскольку они почти упирались в кирпичную стену и группу мусорных баков.

— Значит, — сказал я, — дело Кевина закроется как «несчастный случай», все мило и замечательно. Скажи мне, а что с делом Рози?

— Убийство. Очевидно.

— Очевидно? А кто убийца — неизвестный или неизвестные?

Снайпер молчал.

— Или Кевин?

— Ну, тут все несколько сложнее.

— Что именно?

— Если наш подозреваемый мертв, то мы свободны в выборе. Здесь есть тонкость: с одной стороны, раз нет ареста, начальство не будет рвать и метать, что отвлекаются люди. С другой стороны…

— С другой стороны, существует всемогущий процент раскрываемости…

— Смейся-смейся. Это не игрушки. Думаешь, я смог бы столько народу привлечь для твоей подруги, если бы мой процент раскрываемости был ниже плинтуса? Замкнутый круг: чем больше я получу от этого дела, тем больше я смогу вложить в следующее. Прости, Фрэнк, я не желаю рисковать надеждами следующей жертвы на справедливость — и собственной репутацией, — только чтобы разделить твои чувства.

— Переведи. Что именно ты намерен сделать по делу Рози?

— Я все сделаю правильно. Еще пару дней мы поанализируем улики, закончим сбор свидетельских показаний, а потом, если ничего неожиданного не случится… — Снайпер пожал плечами. — Я сталкивался с похожими делами. Обычно мы стараемся разрулить ситуацию как можно деликатней. Дело отправляется в прокуратуру, но без шумихи; никакого обнародования, тем более если речь не о рецидивисте. Никто не станет трепать имя человека, если он не в состоянии защититься. Если прокурор сочтет нашу версию обоснованной, мы проведем беседу с семьей жертвы, дадим понять, что полной определенности нет, но они получат утешение и катарсис. И на этом все — родственники жертвы живут дальше, семья убийцы не сходит с ума, мы считаем дело закрытым. Обычная процедура.

— У меня такое чувство, будто ты пытаешься меня запугать, — заметил я.

— Брось, Фрэнк. Ты драматизируешь.

— А что тогда?

— Я бы сказал — пытаюсь предупредить. А ты не хочешь помочь.

— О чем конкретно предупредить?

Снайпер вздохнул.

— Если мне придется тщательнее расследовать причины смерти Кевина, я сделаю это. Имей в виду, газетчики налетят как бешеные. И уже не важно, что ты думаешь о самоубийствах; мы оба знаем пару журналюг, которым вынь да положь бесчестного копа. И не мне тебе говорить, каким бесчестным ты будешь выглядеть, попади эта история в дурные руки.

— А вот это и впрямь звучит как угроза, — лениво процедил я.

— Я ведь вроде понятно объяснил, что не хочу идти по этому пути. Но если ты не желаешь прекратить игру в детектива… Фрэнк, я тебя по-дружески предупреждаю, других способов у меня не осталось.

— Снайпер, вспомни, что я сказал тебе при нашей последней встрече?

— Что твой брат — не убийца.

— Правильно. Ты обратил на это хоть какое-то внимание?

Снайпер опустил противосолнечный козырек и полюбовался в зеркало на свою щетину. Он откинул голову и провел большим пальцем по подбородку.

— В каком-то смысле я должен быть тебе благодарен, — признался он. — Я вряд ли вышел бы на Имельду Тирни, если бы ты не отыскал ее для меня. А она оказалась очень полезной.

Пронырливая сучка…

— Охотно верю. Очень услужливая — ну, ты понимаешь…

— Нет-нет. Сама-то она и не пыталась доставить мне удовольствие. А вот ее показания очень пригодятся, если на то пошло.

Снайпер самодовольно ухмыльнулся и умолк.

— Ну давай, порази меня, — подначил я, сообразив, в чем дело. — Что она заявила?

Кеннеди поджал губы, изображая раздумье.

— Если придется, она выступит свидетелем. Если ты собираешься ее переубеждать, я не расскажу тебе о ее показаниях. Мы же оба понимаем, как плохо это может кончиться…

Я не торопился. Несколько долгих секунд я разглядывал Снайпера; потом откинул голову на спинку сиденья и провел ладонями по лицу.

— Знаешь, Снайпер, это самая длинная неделя в моей жизни.

— Как я тебя понимаю, старик! Впрочем, для всех будет лучше, если ты найдешь более мирное применение своей энергии.

— Ты прав. Начать с того, что не стоило мне искать Имельду. Они ведь с Рози дружили, вот я и подумал: если уж кто и знает что-то…

— Надо было назвать ее имя мне. Я бы поговорил с ней вместо тебя. Результат тот же — и никаких осложнений.

— Да, ты снова прав. Только… Трудно выбросить из головы, когда нет никакой ясности, понимаешь? Я люблю быть в курсе того, что происходит.

— В прошлый раз ты вроде бы знал, что происходит, — сухо заметил Снайпер.

— Думал, что знаю. Правда, думал.

— А теперь?..

— Устал я, Снайпер. Убитые бывшие подруги, убитые братья и ударная доза моих родителей — и все это за неделю. Сейчас я просто раздавленный щенок. Может, в этом все дело. Я теперь вообще ни в чем не уверен.

По возвышенному выражению лица Кеннеди я понял, что он вот-вот начнет меня просвещать, и это обязательно поднимет ему настроение.

— Рано или поздно наша уверенность получает хорошего пинка, — сообщил мне Снайпер. — Такова жизнь. Фокус в том, чтобы превратить этот пинок в ступеньку к новому уровню уверенности. Понимаешь?

Я, как послушный мальчик, проглотил причитающуюся мне порцию винегрета из рваных метафор.

— Ага. Мне чертовски неприятно признаваться тебе, что без посторонней помощи я на следующий уровень не поднимусь. Так что, приятель, прекрати мои муки. Что говорит Имельда?

— Чтобы ты ей это при случае припомнил?

— Снайпер, я буду счастлив, если никогда больше не увижу Имельду Тирни.

— Дай мне честное слово, Фрэнк. И без уверток.

— Снайпер, честное слово, я близко не подойду к Имельде — ни по поводу Кевина, ни по поводу Рози, ни вообще.

— Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось.

— Поверь, я не хочу портить тебе жизнь, и не стану — главное, чтобы ты не испортил мою. Не вынуждай меня применять силу.

— Не буду.

Снайпер пригладил волосы и поднял противосолнечный козырек.

— В каком-то смысле ты был прав, что пошел к Имельде, — заявил он. — Методы у тебя хреновые, приятель, но чутье на высоте.

— Она что-то знала.

— Она знала много чего. У меня для тебя сюрприз, старик. Ты считал, что вы с Рози Дейли держите ваши отношения в глубокой тайне; но скажу по собственному опыту — если женщина обещает, что не скажет ни единой душе, это всего лишь значит, что она скажет двум лучшим подругам. Имельда Тирни знала обо всем — и об отношениях, и о плане побега.

— Боже мой! — Я смущенно потряс головой и сдавленно хмыкнул. Снайпер надулся от удовольствия. — Значит… она… Ох, я такого не ожидал.

— Ты был еще ребенком и не знал правил игры.

— Все равно. Наивный болван!

— Ты пропустил и еще кое-что: Имельда сказала, что Кевин тогда здорово запал на Рози. Согласись, это совпадает с тем, что ты сам говорил о ней: красотка района, в которую влюблялись все парни.

— Да, конечно. Ага. Но Кевин? Ему только пятнадцать стукнуло.

— Вот именно. Гормоны бурлили, он даже в клубы ухитрялся пролезать, хотя его и не пускали. Однажды вечером Имельда сидела в «Брюсселе», к ней подкатил Кевин, предложил угостить ее выпивкой. Они разговорились, и он просил Имельду — умолял — замолвить за него словечко перед Рози. Имельда чуть со смеха не лопнула, но Кевин так искренне страдал, что, отсмеявшись, она объяснила, что дело не в Кевине: просто Рози занята. Больше она не собиралась ничего говорить, но Кевин продолжал донимать ее расспросами, что да кто, и покупать ей выпивку… — Снайпер тщетно пытался скрыть свой триумф за серьезной миной, но из-под напускной строгости проглядывал прежний, пропитанный дезодорантом подросток с поднятым кулаком и шипением «Гол!» — В конце концов она вывалила ему все, и не видела в том вреда: Кевин был миленьким мальчиком, а Имельда рассудила, что он сразу отвалит, как только узнает, что речь идет о его собственном брате, — так ведь? Нет, не так. Кевин ошалел, начал орать, колотить в стены, бить стаканы. Вышибалам пришлось выкинуть его прочь.

Такое поведение Кевину вообще-то не свойственно — когда он выходил из себя, то в ярости убегал, — но все остальное укладывалось в картину как нельзя лучше. К моему удивлению, Имельда прекрасно владела принципами бартера. Прежде чем вызвать Снайпера, она сообразила: просто так он меня с улицы не уберет, придется взамен дать ему то, что он хочет. Возможно, она даже обзвонила старых приятелей и выяснила, что именно нужно Снайперу. Ребята из убойного, обходя население, наверняка растолковали, что их интересуют любые связи между Кевином и Рози; Фейтфул-плейс без труда домыслила остальное. Мне, пожалуй, повезло, что Имельде хватило ума провести расследование, вместо того чтобы просто психануть и подставить меня.

— Господи! — Я сложил руки на рулевом колесе и разглядывал машины, медленно проезжавшие мимо выезда из проулка. — Кто бы подумал… Когда это было?

— За пару недель до смерти Рози, — гордо ответил Снайпер. — Имельда чувствует себя виноватой во всем этом — когда поняла, к чему это привело. Поэтому она и согласилась дать официальные показания.

«Ага, согласилась», — злорадно подумал я и сказал:

— Да, похоже, это веская улика.

— Извини, Фрэнк.

— Ничего страшного. Спасибо тебе.

— Конечно, это не то, что ты хотел услышать…

— Это точно.

— Но ты ведь сам сказал, что любая определенность лучше. Даже если сейчас ты с этим не согласен. По крайней мере у тебя появилась некоторая завершенность. Когда ты будешь готов, сможешь включить этот факт в свою картину мира.

— Снайпер, а ты ходишь к психиатру?

Он ответил взглядом, одновременно смущенным, самоуверенным и агрессивным.

— Да. А что? Хочешь, порекомендую?

— Нет-нет, я просто интересуюсь.

— Отличный специалист. Помог мне узнать много интересного: как привести внешний мир в соответствие со своим внутренним миром и прочее.

— Звучит очень заманчиво.

— Так и есть. Он бы тебе здорово помог.

— У меня старомодные взгляды: я все еще считаю, что внутренний мир должен приходить в соответствие с внешним. Впрочем, я подумаю над твоим предложением.

— Ага. Подумай… — Снайпер по-отечески погладил приборную доску, как лошадь, выучившую урок. — Приятно было поговорить, Фрэнк. Мне пора возвращаться к работе, но ты звони, если поболтать захочется.

— Обязательно. А сейчас, наверное, мне нужно какое-то время побыть в одиночестве, все обдумать. Мне ведь многое предстоит осознать.

Снайпер исполнил многозначительный номер с киванием и подниманием бровей — видимо, подцепил у психиатра.

— Подбросить до отдела? — предложил я.

— Нет, спасибо. Пешочком пройдусь — для талии полезно. — Он похлопал себя по животу. — Береги себя, Фрэнк. Еще поговорим.

В узком проулке Снайперу пришлось ужом выбираться из едва приоткрытой двери, так что выход лишился должного блеска. Впрочем, лоск вернулся, едва Снайпер зашагал своей «убойной» походкой, пробираясь сквозь толпу усталых торопливых пешеходов, — человек с портфелем и с целью. Я вспомнил, как несколько лет назад мы пересеклись в очередной раз и выяснили, что оба принадлежим к клубу разведенных. Наш выпивальный марафон длился четырнадцать часов и финишировал в Брэе, в каком-то офигительно футуристическом клубе, разрисованном летающими тарелками; там мы со Снайпером пытались убедить двух безбашенных красоток, что мы русские миллионеры и приехали покупать Дублинский замок, только все время сбивались и беспомощно хихикали в кружки, как два пацана. Я понял, что вроде бы даже привязался к Снайперу Кеннеди и что буду по нему скучать.

Меня обычно недооценивают — и это одно из моих преимуществ, но Имельда меня несколько удивила, упустив из виду не самые приятные стороны человеческой натуры. На ее месте я бы на пару дней заручился помощью вооруженного громилы-телохранителя, но утром в четверг дом Тирни, судя по всему, вернулся к будничным делам. Женевьева отправилась в школу с «Кит-Катом» во рту, Имельда сходила на Нью-стрит и вернулась с двумя пластиковыми пакетами, Изабель пошагала куда-то, где требовались собранные в хвост волосы и белоснежная блузка; ни намека на телохранителя, хоть вооруженного, хоть безоружного. Вдобавок меня никто не заметил.

Около полудня парочка девиц-подростков с парочкой младенцев позвонили в звонок, Шанья спустилась к ним, и компания отправилась глазеть на витрины, или воровать с прилавков, или куда там еще. Как только я убедился, что Шанья не вернется за сигаретами, я вскрыл замок парадной двери и поднялся к квартире Имельды.

По телевизору гремело какое-то ток-шоу, участники рычали друг на друга, а зрители требовали крови. Дверь ощетинилась замками, но, рассмотрев щель, я увидел, что заперт только один. Я вскрыл его за десять секунд, и телевизор заглушил звук открывшейся двери.

Имельда сидела на диване, упаковывая рождественские дары — картину несколько портило ток-шоу и тот факт, что в качестве подарков выступали контрафактные «Берберри». Я осторожно приблизился, но Имельда неожиданно обернулась — ее спугнула то ли моя тень, то ли скрипнувшая половица — и приготовилась завизжать. Я ловко накрыл ей рот ладонью, другой рукой прижал запястья к коленям и удобно устроился на диванном подлокотнике.

— Ах, Имельда, — ласково пожурил я. — Ведь на этом самом месте ты клялась, что не стукачка. Ты меня разочаровала.

Она нацелилась локтем мне в живот; а когда я прижал ее крепче, попыталась укусить меня за руку. Я оттянул ей голову назад: шея Имельды выгнулась, губы прижались к зубам.

— Я уберу руку, а ты подумай о двух вещах. Первое: сейчас я ближе к тебе, чем кто-то еще. Второе: что подумает Деко на верхнем этаже, если узнает, что тут живет информатор, — а ему будет очень легко об этом узнать. Как думаешь, он примется за тебя или решит, что Изабель сочнее? Или Женевьева? Скажи, Имельда, я ведь не знаю его вкусов.

Ее глаза полыхнули яростью, как у загнанного зверя. Если бы она могла, то перегрызла бы мне глотку.

— Итак, что решим? — поинтересовался я. — Будешь орать?

Через секунду ее мышцы ослабли, и Имельда покачала головой. Я отпустил ее, скинул кучу псевдо-«Берберри» с кресла на пол и уселся.

— Вот, — сказал я. — Правда, удобно?

Имельда аккуратно потерла челюсть и выпалила:

— Сучонок!

— Крошка, так разве я виноват? Я дважды предлагал тебе поговорить как цивилизованные люди, но нет; ты захотела так.

— Мой приятель придет с минуты на минуту. Он в охране работает, с ним лучше не связываться.

— Ох, не смеши меня, лапочка. Вчера он дома не ночевал и вряд ли вообще существует.

Я отодвинул «Берберри» в сторону и вытянул ноги.

— С чего вдруг тебе понадобилось врать, Имельда? И не говори, что ты меня боишься.

Она съежилась в углу дивана, плотно поджав руки и ноги, но тут встрепенулась.

— И не мечтай, Фрэнсис Мэки. Я дерьмо выбивала из мужиков покруче тебя.

— Не сомневаюсь. А если не можешь сама выбить из кого-то дерьмо, то бежишь и жалуешься тому, кто может. Ты настучала на меня Снайперу Кеннеди… Ну-ка заткни чертову пасть и не пытайся снова врать — я очень недоволен. Но дело поправимое. Расскажи мне, кому ты протрепалась про меня и Рози, — и ать-два, все прощено.

Имельда пожала плечами. Телебабуины продолжали колошматить друг друга студийной мебелью; я откинулся назад, не сводя глаз с Имельды — на всякий случай, — и выдернул вилку из розетки.

— Не слышу, — объяснил я.

Имельда снова пожала плечами.

— По-моему, я бесконечно терпелив, — добавил я. — Но сейчас ты видишь остатки моего терпения, милая. Присмотрись внимательно. Это все цветочки по сравнению с тем, что будет дальше.

— И что?

— Тебя вроде бы предупреждали обо мне.

Ее лицо исказил страх.

— Я знаю, о чем они говорят. И кого, по-твоему, я убил, Имельда? Рози или Кевина? Или что — обоих?

— Я никогда не говорила…

— Знаешь, я бы поставил на Кевина. Угадал? Я решил, что он — убийца Рози, и вышвырнул его из окна. Именно так ты думаешь?

У Имельды хватило мозгов не отвечать. Мой голос становился все громче, но мне было наплевать, что Деко и его друзья-наркоманы могут услышать хоть слово. Я целую неделю ждал возможности выйти из себя.

— Скажи мне, какой же тупой нужно быть, какой невероятно глупой, чтобы играть с человеком, который сотворил подобное с собственным братом? Я сейчас не в том настроении, чтобы меня дурили, Имельда, а ты вчера весь вечер меня дурила. По-твоему, это разумно?

— Я просто хотела…

— Опять ты за свое. Ты пытаешься меня распалить еще больше? Хочешь, чтобы я вспылил, да?

— Нет…

Я выскочил из кресла, вцепился в спинку дивана по обе стороны головы Имельды и так придвинулся к ее лицу, что ощутил запах чипсов с сыром и луком в ее дыхании.

— Имельда, сейчас я тебе кое-что объясню, по-простому, чтобы твою тупую голову не напрягать. В следующие десять минут, Богом клянусь, ты ответишь на мой вопрос. Догадываюсь, ты охотно скормила бы мне историю, которую рассказала Кеннеди, но у тебя нет выбора. Так что решай, говорить после тумаков или вместо них.

Я обхватил ладонью ее подбородок и повернул лицом к себе.

— А прежде чем решить, подумай вот о чем: трудно ли мне будет выйти из себя и свернуть тебе шею, как цыпленку? Меня и так уже все вокруг держат за Ганнибала Лектера, так что терять мне нечего.

Имельда готова была заговорить, но я не дал ей возможности.

— Твой приятель, детектив Кеннеди, хоть и не самый большой мой поклонник, но он коп, такой же, как и я. Если тебя изметелят в лепешку или, Боже упаси, найдут твой труп, Кеннеди будет прикрывать собственную задницу. Неужели ты всерьез полагаешь, что его волнует тугодумная драная шалава, за чью жизнь никто в мире не даст и пятерки? Он тебя мигом забудет, Имельда, как кусок дерьма.

Я узнал выражение ее лица, отвисшую челюсть, невидящие черные глаза, распахнутые так, что даже не моргают. Сотни раз я видел такое выражение на лице матери, в миг, когда она понимала, что сейчас ее ударят. Мне было наплевать. Представив, как тыльная сторона моей ладони крошит зубы Имельды, я чуть не задохнулся — так мне этого хотелось.

— Ты охотно разевала свою пасть для любого, кто попросит. А теперь, Богом клянусь, ты разинешь ее для меня. Кому ты рассказала обо мне и Рози? Кому, Имельда? Кто это был? Твоя мать-шлюха? Кому ты, сука…

Я уже почти что слышал, как она выплюнет мне, словно большие порции яда: «Твоему папаше-алкашу, твоему грязному драному вонючему папаше»; я подобрался, представляя, как ударят меня эти слова, но тут ее красные губы широко распахнулись и она почти провыла мне в лицо:

— Я сказала твоему брату!

— Врешь, грязная сука. Это дерьмо ты скормила Снайперу Кеннеди — и он проглотил. Неужели похоже, что я такой же тупой? А?

— Не Кевину, тупая скотина, на что мне сдался Кевин? Я сказала Шаю.

Наступила тишина, огромная полнейшая тишина, как во время снегопада, словно в мире пропали все звуки. Через некоторое время я осознал, что снова сижу в кресле и окоченел, как будто кровь застыла в жилах. Еще через какое-то время я услышал, как у кого-то наверху работает стиральная машина. Имельда вжалась в подушки дивана. Ужас на ее лице подсказал мне, на кого я похож.

— Что ты ему сказала?

— Фрэнсис… Прости. Я не думала…

— Что ты ему сказала, Имельда?

— Только… про тебя и Рози. Что вы собрались уехать.

— Когда ты ему сказала?

— Вечером субботы, в пабе. Накануне вашего отъезда. Честное слово. Я подумала, что никакого вреда не будет, что вас никто не успеет остановить…

Три девчонки стоят, облокотившись на перила, и потряхивают гривами, гладкие и неугомонные, как молодые кобылки, с нетерпением ждущие начала вечера, когда возможно все. Как оказалось, действительно все.

— Если ты еще раз начнешь оправдываться, я пробью ногой этот ворованный телевизор.

Имельда заткнулась.

— Ты сказала ему, когда мы уезжаем?

Короткий, еле заметный кивок.

— И где оставила чемоданчик?

— Да. Ну, не в какой комнате, а только… что в шестнадцатом номере.

Грязно-белый свет через тюлевые занавески не красил Имельду. Сваленная в углу дивана, в этой перетопленной комнате, воняющей жиром, сигаретами и помойкой, она походила на полупустой мешок из серой кожи, набитый костями. Я не мог представить, что эта женщина хотела получить: что-то более ценное, чем то, чем она пожертвовала.

— Почему, Имельда? Ну почему, черт возьми?

Она пожала плечами. До меня постепенно стало доходить, только когда на ее щеках появились бледные пятна румянца.

— Да ты прикидываешься… Ты влюбилась в Шая?

Она снова пожала плечами, отчетливее и резче.

В памяти всплыла картинка: нарядные девчонки визжат и в шутку переругиваются.

«Мэнди говорит, чтобы я спросила, не захочет ли твой брат пойти в кино…»

— Я думал, это Мэнди на него запала.

— И она тоже. Мы все — не Рози, нет, но большинство. Он мог выбирать.

— А ты, значит, сдала Рози, чтобы завоевать его внимание. Ты это имела в виду, когда говорила о своей любви к Рози?

— Так нечестно, черт побери. Я ни за что бы…

Я швырнул пепельницу в телевизор. Тяжелая пепельница, пущенная со всей силы, пробила экран с эффектным грохотом. Тучи пепла, окурки и стеклянные осколки разлетелись по всей комнате. Имельда сдавленно ахнула и отшатнулась от меня, одной рукой заслоняя лицо. Пепел взвился в воздух, закрутился смерчиками и покрыл ковер, кофейный столик, брюки от спортивного костюма.

— Я тебя предупреждал…

Имельда затрясла головой, дико глядя на меня, и прижала руку к губам: кто-то научил ее не визжать.

Я стряхнул блестящие крошки стекла и взял сигареты Имельды с кофейного столика, из-под мотка зеленой ленты.

— Расскажи мне все, что говорила ему, слово в слово, как можно точнее. Ничего не пропускай. Если что-то не помнишь точно, так и скажи. Не дури, понятно?

Имельда резко кивнула, не убирая ладонь ото рта. Я закурил и откинулся на спинку кресла.

— Ну, вперед, — поторопил ее я.

Впрочем, я и сам рассказал бы не хуже.

Паб находился где-то в районе Вексфорд-стрит, название Имельда не вспомнила.

— Мы собирались пойти танцевать — я, Мэнди и Джулия; а Рози нужно было пораньше домой: за дискотеку она платить не хотела, а тут еще и папа ее вышел на тропу войны. Так что мы решили сначала пойти попить пива…

Имельда подошла к бару — была ее очередь — и столкнулась с Шаем. Она заговорила с ним — я словно своими глазами видел, как она потряхивает шевелюрой, поигрывает бедром, пытаясь закадрить. Шай машинально игриво ответил, но ему по вкусу симпатичные, мягкие и не такие болтливые девчонки. Когда появились кружки, он подхватил их и развернулся к своим приятелям за столиком в углу.

Она хотела удержать его и не знала как.

«Что, Шай, ты больше по мальчикам? Значит, Фрэнсис не врет?» «Да кто бы говорил, — ответил мой старший братец. — Когда у этого мелкого придурка последний раз была подружка?» «Много же ты знаешь!» — парировала Имельда.

Это его остановило.

«Ну?» — «Парни ждут пива. Иди, иди…» — «Я мигом. Подождешь тут?» — «Может быть. А может, нет…»

Конечно, она его ждала. Рози засмеялась, когда Имельда торопливо поставила на стол выпивку, а Мэнди изобразила яростное рычание («Моего парня воруешь»), но Имельда показала им средний палец и помчалась обратно к бару, сидела там со скучающим видом и с расстегнутой верхней пуговкой, потягивала пиво, ожидала возвращения Шая. Сердце бешено колотилось. Раньше он никогда не задерживал на ней взгляд.

Шай наклонился к ней, одарил манящим взглядом голубых глаз, сел на стул, вставив свое колено между ее колен, купил ей еще выпивку и, передавая кружку, пробежал пальцем по костяшкам ее руки. Она раскручивала историю как можно дольше, чтобы Шай оставался рядом, но в конце концов весь план оказался на стойке бара между ними: чемоданчик, место встречи, паром, комнатенка в Лондоне, работа в музыкальном бизнесе, скромное венчание; все подробности тайны, которые мы с Рози выстраивали месяцами, по кусочку, и бережно хранили у самого сердца. Имельду с души воротило от того, что она делала; она даже не могла посмотреть в сторону Рози, которая вместе с Мэнди и Джулией хохотала над чем-то до упаду. Прошло двадцать два года — и краска стыда до сих пор заливала ее щеки.

Простая трогательная история, пустячок; девчонки-подростки переживают такие каждый день и забывают. Нас простая история довела до этой недели — и до этой комнаты.

— Скажи мне, — поинтересовался я, — он в результате хоть сунул тебе по-быстрому?

Имельда не взглянула на меня, но румянец на щеках сгустился.

— Да ладно. У меня сердце кровью обливается: ты так старалась продать меня и Рози с потрохами — и все впустую. В результате, правда, двое погибли и многие жизни разбиты на осколки, но, черт, ты хоть поимела кого хотела.

— В смысле… — напряженно начала Имельда. — Я рассказала Шаю, и это убило Рози?

— Ты охренительно проницательна!

— Фрэнсис. Неужели… — Имельда вздрогнула, как испуганная лошадь. — Неужели Шай…

— Я этого не говорил.

Она затрясла головой.

— Вот именно. Имельда, предупреждаю, если ты понесешь это дерьмо дальше, если скажешь хоть единому человечку, то будешь жалеть всю оставшуюся жизнь. Тебе удалось очернить имя одного моего брата; я не дам тебе пачкать имя другого.

— Я никому ничего не скажу. Клянусь, Фрэнсис.

— То же относится и к твоим дочерям. Вдруг стукачество передается по наследству. — Имельду передернуло. — Ты никогда не говорила с Шаем. Меня здесь не было, поняла?

— Да. Фрэнсис… Прости, прости меня, пожалуйста! Мне и в голову не приходило…

— Что ты натворила… — Слов у меня не осталось. — Господи Боже, Имельда, что ты натворила!

И я ушел, оставив ее посреди пепла, разбитого стекла и пустоты.

19

Ночь тянулась долго. Я уж чуть не позвонил своей милой подруге из техотдела, но рассудил так: самое губительное для веселого перетраха — партнерша, которой слишком много известно о том, как умерла твоя бывшая. Идти в паб не имело смысла, если не ставить целью упиться в хлам, а эту идею я отмел как вовсе дерьмовую. Мне даже пришло в голову — на полном серьезе — позвонить Оливии и попросить разрешения приехать, но я понял, что и без того излишне испытывал удачу на этой неделе. В итоге я отправился в «Нед Келли» на О'Коннелл-стрит — играл без устали в бильярд в задней комнате с тремя русскими парнями, которые не сильно говорили по-английски, зато понимали международные признаки горя. Когда «Нед» закрылся, я отправился домой и, усевшись на балконе, курил одну за другой, пока не отморозил задницу; тогда я зашел внутрь и стал смотреть, как бредовые белые парни обмениваются рэперскими жестами в каком-то реалити-шоу, — наконец занялась заря и наступило время завтрака. Каждые пять минут приходилось изо всех сил давить переключатель в мозгу, чтобы не видеть лиц Рози, Кевина — и Шая.

Ко мне не являлся взрослый Кевин; только ребенок с замурзанными щеками, который спал со мной на одном матрасе так долго, что я до сих пор словно чувствую, как он прижимает ступни к моим икрам, чтобы согреться зимой. Он получился, без сомнения, самым симпатичным из нас — круглощекий белокурый ангелочек с рекламы хлопьев; Кармела и ее подруги таскали его за собой, как тряпичную куклу, меняли ему наряды, пихали в рот сладости — в общем, изо всех сил готовились к будущему материнству. Он привык лежать в их кукольных колясках, со счастливой улыбкой до ушей, и быть центром внимания. Уже в том возрасте наш Кевин любил дам. Надеюсь, кто-нибудь сообщил его многочисленным подружкам — и деликатно, — почему его больше не стоит ждать.

И перед моим мысленным взором не вставала Рози, сияющая от первой любви и грандиозных планов; я видел Рози разъяренную, семнадцатилетнюю. Однажды осенним вечером Кармела, Шай и я курили на ступеньках — Кармела тогда курила, а я во время школьного года стрелял сигареты у нее; я еще не работал и свои покупать было не на что. Воздух пах торфяным дымом, туманом и «Гиннессом»; Шай тихонько насвистывал сквозь зубы «Возьми меня в Монто». И тут поднялся крик.

Ревел мистер Дейли, совершенно обезумевший. Подробности не сохранились, но вкратце все сводилось к тому, что он не потерпит обмана в собственном доме и что кое-кто мигом получит от него горячих, если не остережется. У меня внутри все застыло.

— Спорим, он застукал свою женушку в объятиях молодого жеребчика, — заявил Шай. — Ставлю фунт.

— Не говори гадости! — цыкнула на него Кармела.

— Заметано, — с напускным спокойствием сказал я.

Мы с Рози встречались чуть больше года. Близкие друзья знали, но мы не светились, чтобы слухи не расползались: просто для смеха, просто валяем дурака, ничего серьезного. С каждой неделей мне это все больше казалось хренью, но Рози утверждала, что ее папаше это не понравится. И я весь год подспудно ждал, что однажды вечером получу по зубам.

— У тебя и фунта-то нет, — засмеялся Шай.

— Мне и не понадобится.

Повсюду уже открывались окна — у Дейли драки случались реже всех на Фейтфул-плейс, так что скандал был первостатейный.

Рози закричала: «Да ты понятия не имеешь!»

Я затянулся сигаретой последний раз, до самого фильтра.

— Фунт, — напомнил я Шаю.

— Отдам с получки.

Рози выскочила из номера третьего, грохнула дверью так, что любопытные сплетницы попрятались по берлогам — втихомолку радоваться безобразию, — и направилась к нам. Под серым осенним небом ее волосы пылали так, будто сам воздух сейчас вспыхнет и вся улица взовьется пеплом.

— Приветик, Рози, — обратился к ней Шай. — Выглядишь, как всегда, великолепно.

— А ты по-прежнему выглядишь как мешок гаечных ключей. Фрэнсис, можно с тобой поговорить?

Шай присвистнул; Кармела разинула рот.

— Ну конечно, — ответил я и поднялся. — Прогуляемся?

Мы свернули за угол на Смитс-роуд, а нам в спины летел издевательский смех Шая.

Рози засунула руки глубоко в карманы джинсовой куртки и шагала так стремительно, что я едва поспевал за ней.

— Па узнал, — объяснила она.

Я всегда догадывался, что этим кончится, но сердце ушло в пятки.

— Вот черт! Ну, я так и подумал… А что случилось-то?

— Помнишь, мы были в «Неари»? Я не сообразила, что там небезопасно. Моя кузина Ширли пила там с подругами, а у нее рот шире церковных врат. Эта коровища нас видела, сказала своей маме, ее мама донесла моей маме, а моя мама, уж будь спок, сообщила папе.

— И он взъярился.

Рози вспыхнула.

— Скотина, чертова скотина, увижу Ширли — на куски порву! Он ни слова не стал слушать, как об стенку…

— Рози, успокойся…

— Он сказал, чтобы я не бежала к нему плакать, если забеременею и останусь брошенной и в синяках. Господи, Фрэнсис, я его убить готова, ей-богу…

— Но чего ты сюда пришла? Он знает?!

— Да, знает, — ответила Рози. — Он послал меня порвать с тобой.

Я не сразу сообразил, что застыл посреди тротуара — Рози обернулась посмотреть, куда я пропал.

— Да не собираюсь я, идиотина! Ты правда думаешь, что я могу тебя бросить только потому что папа велел? Ты спятил?

— Господи, — выдохнул я. Сердце медленно возвращалось на законное место. — Ты хочешь, чтобы меня удар хватил? Я подумал… Господи!

— Фрэнсис… — Рози подошла ко мне и сцепила свои пальцы с моими — так, что даже стало больно. — Не хочу. Ясно? Я просто не знаю, что делать.

Я бы продал почку за то, чтобы придумать какой-нибудь волшебный ответ, и с рыцарской галантностью предложил:

— Давай я поговорю с твоим папой? По-мужски. Объясню ему, что никогда не обижу тебя.

— Это я ему уже говорила. Сотни раз. Он уверен, что ты мне лапшу на уши вешаешь, хочешь в трусики залезть, а я, дура, всему верю. Меня он не слушает, а тебя послушает?

— Я докажу ему. Когда он увидит, как я с тобой обхожусь…

— У нас нет времени! Он велел мне порвать с тобой сегодня, или он выкинет меня из дому — а он так и сделает. Это разобьет маме сердце, но ему плевать. Он даже навсегда запретит ей видеться со мной, и она — спаси ее Господи — послушается.

Семнадцать лет жизни в моей семье научили меня единственному выходу из положения: рот на замок.

— Так скажи ему, что ты послушалась и бросила меня. Никто и знать не будет, что мы все еще вместе.

Рози замерла, лихорадочно обдумывая это предложение.

— И надолго? — спросила она через секунду.

— Пока не изобретем что-нибудь получше, или пока твой папа не остынет… Если мы какое-то время продержимся, что-нибудь да изменится.

— Возможно. — Рози все еще думала, склонив голову над нашими сцепленными руками. — Думаешь, получится? Здесь такие языки…

— Ну да, будет непросто. Мы всем объявим, что расстаемся — так, чтобы поверили. И на выпускной вместе пойти не сможем: ты будешь беспокоиться, что папа узнает и выкинет тебя.

— Мне наплевать. А ты-то как? Тебе-то прятаться ни к чему; твой па не собирался записать тебя в монашки. Зачем тебе?

— О чем ты? — ответил я. — Я люблю тебя.

Меня словно оглушило: я никогда не произносил этих слов и знал, что больше никогда в жизни не скажу этого всерьез; такой шанс дается только раз. Мой выпал мне ни с того ни с сего туманным осенним вечером, под уличным фонарем, усыпавшим мокрый тротуар желтыми полосами.

Сильные, гибкие пальцы Рози переплелись с моими, она шевельнула губами и сказала только:

— Ох!

Это прозвучало словно милый, беспомощный, чуть слышный смех.

— Иди уже, — сказал я.

— Ну ладно. Значит, все хорошо, да?

— Хорошо?

— Ага. Я тоже тебя люблю. Значит, мы что-нибудь придумаем. Правда?

Я не мог произнести ни слова и не знал, что делать, — только с силой прижал Рози к себе. Старик, выгуливающий собаку, с трудом обошел нас и пробормотал что-то про возмутительные безобразия, но я не мог шевельнуться, даже если бы захотел. Рози с силой уткнулась лицом в мою шею; ее ресницы щекотали мне кожу, а потом шее стало мокро.

— Мы придумаем, — сказал я в теплые волосы Рози; я точно знал, что говорю правду — ведь мы вытащили козырную карту, джокера, который побивает все остальное. — Мы что-нибудь придумаем.

Мы отправились домой, нагулявшись и наговорившись вдосталь, начинать тщательный, сложный процесс убеждения Фейтфул-плейс в том, что между нами все кончено. Той же ночью, наплевав на уговор мудро выждать какое-то время, мы встретились в номере шестнадцатом. На время нам было наплевать. Мы лежали, обнявшись, на скрипучих половицах, и Рози завернула нас — грудь к груди — в мягкое синее одеяло, которое всегда носила с собой; и той ночью она не говорила мне «остановись».

Память о том вечере не давала мне даже предположить, что Рози может умереть. Ее пылкая ярость, наверняка заметная на всю Вселенную, как вспышка сверхновой, могла залить ярким светом все рождественские елки. И после такого уйти в никуда, исчезнуть насовсем представлялось немыслимым.

Дэнни Спичечник спалит велосипедный магазин и аккуратно устроит так, что все улики недвусмысленно укажут на Шая, стоит мне только вежливо попросить. С другой стороны, есть ребята, рядом с которыми Дэнни — слабак; они прекрасно справятся с задачей, гарантируя именно тот уровень болевых ощущений, который я закажу, — и ни кусочка Шая больше никто не увидит.

Проблема состояла в том, что меня не устраивали ни Дэнни Спичечник, ни зубодробительная бригада, ни кто-то еще. Снайпер пусть себе забавляется: хочет он представить Кевина главным злодеем — на здоровье. Оливия права, никакие слова Кевину уже не повредят; правосудие откатилось в самый конец моего списка рождественских пожеланий. Все, что мне нужно, — Шай. Глядя через Лиффи, я видел Шая в его окне, где-то в путанице огней, — он курил, глядел через реку и ждал, что я приду за ним. Никогда, ни одной девушки — даже Рози — я не жаждал так, как жаждал его.

Днем в пятницу я отправил сообщение Стивену: «В то же время, на том же месте». Шел дождь, слякотный, пронизывающий насквозь и холодящий до костей; усталые посетители «Космо» пересчитывали сумки с подарками и верили, что, просидев подольше, смогут согреться. Сегодня я заказал только кофе, понимая, что много времени не потребуется.

Стивен недоумевал, что мы тут делаем, но вежливость не позволяла ему задавать вопросы.

— Записи телефонных разговоров Кевина еще не получены, — сказал он.

— Да я и не ждал. Когда завершается расследование?

— Скорее всего во вторник. Детектив Кеннеди говорит… то есть он полагает, что у нас достаточно улик, чтобы оформить дело. Теперь мы только приводим в порядок бумаги.

— Похоже, ты слышал о милой Имельде Тирни, — заметил я.

— Ага. Слышал.

— Детектив Кеннеди считает, что ее рассказ — последняя деталь головоломки, самая главная, и теперь можно все заворачивать в подарочную упаковку, обвязывать ленточками и отправлять прокурору. Я прав?

— Ну, примерно так.

— А ты что думаешь?

Стивен почесал макушку, оставив торчащие хохолки.

— Исходя из того, что говорит детектив Кеннеди, по-моему, Имельда Тирни имеет на вас большой зуб.

— Да уж, сейчас я не вхожу в число ее любимчиков.

— Вы с ней знакомы с детства. Как по-вашему, она может выдумать подобное, если ее разозлить?

— В одно мгновение. Считай меня предвзятым.

— Пусть даже так, все равно остается прежняя проблема с отпечатками пальцев, — задумчиво произнес Стивен. — Пока Имельда Тирни не объяснит, почему кто-то протер записку, отпечатки перевешивают ее рассказ — с моей точки зрения. Люди лгут; улики — нет.

Мальчик стоил десяти Снайперов и одного меня в придачу.

— Мне нравится твой подход, детектив. К сожалению, с уверенностью могу сказать, что Снайпер Кеннеди не начнет так думать в обозримом будущем.

— А если мы предложим ему альтернативную версию, такую, которую он не сможет проигнорировать? — Стивен все еще лукаво говорил «мы», как подросток в разговоре со своей первой подружкой. Работа со мной много для него значила. — На этом я и сосредоточился. Я долго обдумывал это дело, искал, что мы пропустили, — и вчера вечером меня осенило.

— Да ну?

Стивен глубоко вздохнул: к этому моменту он тщательно подготовился и намеревался произвести на меня впечатление.

— До сих пор все оставили без внимания то, что тело Рози Дейли спрятали. Мы пытались осмыслить, почему его спрятали в номере шестнадцатом, но не тот факт, что его вообще спрятали. Вот я и подумал: это о чем-то говорит. Все согласились, что это выглядит как незапланированное преступление, мол, убийца вспылил, вышел из себя…

— Похоже на то.

— Тогда у него голова должна была кругом пойти, когда он увидел, что наделал. Я бы просто дал деру из этого дома. А наш убийца — нет. Он взял себя в руки, нашел подходящее место, спрятал тело под тяжелой бетонной плитой… Это отняло и время, и силы — и немало. Он хотел спрятать тело во что бы то ни стало. Зачем? Почему не оставить его на месте, чтобы кто-нибудь наткнулся утром?

Да, малыш всех нас еще построит.

— Ну и почему? — поинтересовался я.

Стивен навис над столом, упершись в меня взглядом, захваченный своей версией.

— По-моему, он знал, что кто-то сможет связать его с Рози или с номером шестнадцатым. И наверняка свяжет. Если бы тело нашли на следующий день, этот некто сказал бы: «Погодите, я видел, как такой-то шел в номер шестнадцатый вчера вечером» или «Кажется, такой-то собирался встретиться с Рози Дейли». Убийца не мог допустить, чтобы тело обнаружили.

— Это прямо-таки обо мне.

— Так что нам нужно найти эту связь. Мы не принимаем историю Имельды, но у кого-то есть другая история — очень похожая, только правдивая. Может, они уже и думать про это забыли, потому что никогда не придавали значения, но если встряхнуть их память… Я бы сначала опросил самых близких Рози — сестру, лучших подруг — и тех, кто жил тогда на четной стороне Фейтфул-плейс. В ваших показаниях вы отметили, что слышали, как кто-то проходил по тем дворам; его могли видеть в заднее окно.

Еще несколько дней работы в этом направлении — и он что-нибудь нароет. Стивен светился такой надеждой, что мне ужасно не хотелось осаживать беднягу — это как ударить щенка ретривера, который принес тебе любимую резиновую игрушку, — но другого выхода не было.

— Отличный ход мыслей, детектив. Все прекрасно увязывается. На этом и закончим.

Стивен ошарашенно взглянул на меня:

— Что?.. Вы что говорите?

— Как ты думаешь, зачем я сегодня с тобой встречаюсь? Я знаю, что телефонные записи еще не готовы, про Имельду Тирни мне уже известно, я прекрасно понимаю, что в экстренном случае ты со мной немедленно свяжешься. Так для чего, по-твоему, мы здесь сидим?

— Я просто думал… Новости.

— Можно и так назвать. Вот тебе новости: с данного момента мы оставляем расследование в покое. Я снова в отпуске, а ты снова машинистка. Наслаждайся.

Чашка Стивена опустилась с глухим стуком.

— Как? Почему?

— Тебе мама никогда не говорила «Потому что я так сказала»?

— Вы мне не мама. Что за черт… — Внезапно его осенило: — Вы что-то нашли? В прошлый раз вы чуть не бегом отсюда выскочили — что-то поняли. Пару дней расследовали, и теперь…

Я покачал головой.

— Еще одна милая версия, но неверная. Конечно, хорошо бы, если бы дело разрешилось само собой в порыве вдохновения, но вынужден тебя огорчить: такое случается очень редко.

— …вы нашли и оставляете это себе. Прощай, Стивен, мы славно поиграли, ступай в свою коробку. Я должен гордиться тем, что вы меня вытаскивали, да?

Я вздохнул, откинулся на спинку и размял мышцы шеи.

— Малыш, выслушай совет от человека, который делает эту работу гораздо дольше, чем ты. Почти всегда самое простое объяснение — самое верное. Нет «обетов молчания», нет большого заговора, правительство не вживляло тебе чип за ухом. За два дня я выяснил только одно: нам с тобой пора бросать это дело.

Стивен смотрел мне в глаза так, будто у меня вторая голова выросла.

— Минуточку. А куда же делась наша ответственность перед жертвами? Куда пропало «Только ты и я — это все что у них есть»?

— Это не имеет смысла, малыш, — отмахнулся я. — Снайпер Кеннеди прав: у него дело — конфетка. На месте прокурора я бы мигом дал ему зеленую улицу. Черта с два он выбросит всю свою версию и начнет с нуля, пусть хоть архангел Гавриил спустится с небес и скажет, что Снайпер не прав. А на телефонные распечатки Кевина и на наше с тобой мнение насчет истории Имельды ему плевать. Не важно, что случится до вторника; дело окончено.

— И вас это устраивает?

— Нет, солнышко, не устраивает. Ни капельки не устраивает. Однако под пули я брошусь только за что-то очень важное, а хвататься за безнадежное дело — пусть это и романтично — совершенно ненужная потеря. Вот и для тебя будет потерей отправиться в регулировщики или всю жизнь заниматься канцелярией в какой-нибудь глуши, если всплывет, что ты сливал мне никому не нужную информацию.

Малышу не хватало выдержки: рука на столе сжалась, и Стивен, похоже, изготовился обрушить кулак на мою физиономию.

— Это мое решение. Я большой мальчик и могу за собой присмотреть.

— Не обманывай себя, — засмеялся я. — Я вовсе тебя не защищаю. Я бы с радостью позволил тебе разрабатывать эти направления до две тысячи двенадцатого года, а не то что до вторника, если бы хоть на мгновение поверил, что это что-нибудь даст. Но не поверю.

— Вы меня втянули в это дело, и теперь я втянулся — и не уйду. Вы не можете передумывать каждые пару дней: принеси палку, Стивен, брось палку, Стивен, принеси палку, Стивен… Я не ваша шавка — не больше, чем детектива Кеннеди.

— Вообще-то, — сказал я, — именно моя. Я буду приглядывать за тобой, дружище Стиви; если мне только покажется, что ты продолжаешь совать нос куда не надо, я отнесу отчеты о вскрытии и об отпечатках пальцев детективу Кеннеди и расскажу, откуда они у меня. Ты попадешь в его черный список, в мой черный список — и будешь работать за столом у черта в заднице. Говорю еще раз: отвали. Понял?

По молодости и от растерянности Стивен не следил за выражением своего лица; в застывшем взгляде парня отчетливо светилась ярость, удивление и отвращение. Именно этого я и добивался: чем я противнее для него, тем дальше он окажется от предстоящих разнообразных мерзостей. Впрочем, от боли меня это не избавляло.

— Я не понимаю вас! — воскликнул Стивен, мотая головой. — Совсем не понимаю.

— Это уж само собой, — сказал я и полез за бумажником.

— И не покупайте мне кофе. Я сам расплачусь.

Если бы я ранил его слишком глубоко, он мог остаться в деле из принципа — доказать себе, какой он крутой.

— Как хочешь. Да, вот еще, Стивен… — начал я.

Он сидел, опустив голову, роясь в карманах.

— Детектив, посмотри на меня.

Стивен неохотно поднял на меня глаза.

— Ты отлично поработал. Я знаю, мы оба не хотели, чтобы все так кончилось, но скажу тебе одно: я не забуду. Если подвернется удобный случай — а такое время придет, — я сделаю все возможное.

— Я расплачусь, — упрямо повторил он.

— Конечно, расплатишься, но я тоже привык платить по счетам, так что за мной должок. С тобой приятно работать, детектив. Уверен, еще поработаем.

Я даже не пытался пожать ему руку. Стивен бросил на меня угрюмый, ничего не выражающий взгляд, хлопнул на стол десятку — широкий жест для человека с зарплатой новичка, — набросил куртку и гордо удалился.

Я остался за столиком.

И вот я снова там же, где и неделю назад, паркуюсь перед домом Лив, чтобы забрать Холли на выходные. Казалось, прошли годы.

На Оливии было элегантное бежевое платье — вместо элегантного черного платья на прошлой неделе, но смысл был тот же: псевдопедофил Мотти уже в пути и вот-вот появится. Впрочем, на сей раз Оливия не пыталась преградить дорогу, а широко распахнула дверь и быстро затащила меня в кухню. Прежде, когда мы были женаты, меня пугали эти сигналы «нам надо поговорить», но в нынешних условиях я им только порадовался. Гораздо лучше, чем привычное и бесцветное «мне не о чем с тобой говорить».

— Холли готова? — спросил я.

— Она в ванной. У Сары в студии хип-хопа проводили День открытых дверей; Холли только что вернулась, потная насквозь. Будет готова через несколько минут.

— Как она?

Оливия вздохнула и легко коснулась рукой безукоризненной прически.

— С виду все нормально. Ночью ей приснился кошмар, и она очень тихая, но не похоже… Не знаю. Хип-хоп ей понравился.

— Она ест? — спросил я. Когда я съехал, Холли на какое-то время объявила голодовку.

— Ест. Впрочем, ей уже не пять лет; чувства у нее не нараспашку. Впрочем, это не значит, что их нет. Попробуй с ней поговорить, а? Вдруг ты лучше поймешь, как она справляется.

— Значит, она все держит в себе… — с затаенной злобой произнес я. — Интересно, откуда она этого набралась?

Оливия едва заметно поджала губы.

— Я совершила ошибку. Серьезную. Я признала это, попросила прощения и стараюсь ее исправить. Поверь, мне очень плохо оттого, что я причинила Холли боль.

Я подтащил барный стул и тяжело плюхнулся на него — сейчас вовсе не для того, чтобы злить Оливию, просто был так разбит, что хоть две минутки посидеть в комнате, где пахнет тостами и клубничным вареньем, было большим облегчением.

— Люди причиняют боль друг другу, так уж сложилось. Ты хотела сделать что-то хорошее. Гордись этим.

Плечи Лив напряженно застыли.

— Людям не обязательно причинять друг другу боль.

— Обязательно, Лив. Родители, возлюбленные, братья, сестры, можешь сама продолжить. Чем ближе человек, тем больнее бьет.

— Да, конечно. Но нельзя представлять дело так, будто это непреложный закон природы… Это отговорка, Фрэнк, и ты сам это понимаешь.

— Позволь предложить тебе добрую порцию освежающей реальности. Большинство людей с радостью свернут друг другу шею. А тех немногих, кто трогательно пытается этого избежать, мир прижмет как следует — и все равно заставит.

— Иногда мне очень жаль, — холодно сказала Оливия, — что ты сам себя не видишь со стороны. Ты рассуждаешь как подросток, который наслушался Моррисси и погряз в жалости к себе, любимому.

Оливия пошла к выходу, а мне больше всего на свете хотелось, чтобы она осталась в теплой кухне и продолжила перепалку со мной.

— Я рассуждаю так, потому что знаю по опыту, — возразил я. — Может быть, где-то есть люди, которые никогда не делали ближнему ничего вреднее чашки горячего какао с зефиром, но я лично таких не встречал. Если ты встречала, обязательно просвети меня. Я с удовольствием послушаю. Приведи хоть один пример отношений, которые никому не причинили боли.

Я не могу заставить Оливию делать все, что захочу, но умею втянуть ее в спор. Лив отпустила ручку двери, прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди.

— Прекрасно, — сказала она. — Эта девушка, Рози, когда-нибудь причиняла тебе боль? Не убийца, а она сама?

К сожалению, вторая сторона наших с Лив отношений — то, что я, как правило, откусываю больше, чем могу прожевать.

— Пожалуй, мне на этой неделе уже хватит разговоров о Рози Дейли, если ты не возражаешь.

— Она не бросала тебя, Фрэнк. Не бросала. Рано или поздно тебе придется это признать.

— Дай угадаю: об этом тебе сообщила Джеки. Вот балаболка, язык без костей!

— Я и без Джеки прекрасно понимаю, что какая-то женщина обидела тебя, вернее, что ты так считаешь. Я знала это с самой первой нашей встречи.

— Лив, как ни прискорбно, но твои навыки телепатии сегодня не на высоте. Удачи в следующий раз.

— И телепатия мне ни к чему. Спроси любую, с которой у тебя были отношения: гарантирую, она знала, что она на втором месте, на замену, пока не вернется та, которую ты в самом деле хочешь.

Внезапно Оливия замолкла. Ее глаза смотрели испуганно, почти затравленно, как будто она только что поняла, на какую глубину заплыла.

— Давай, скинь камень с души, — подбодрил я. — Раз начала, то договаривай.

Лив, подумав мгновение, едва заметно пожала плечами.

— Как скажешь. Это была еще одна причина, почему я попросила тебя уехать.

Я громко рассмеялся.

— Ага. Понятно. Ладно, пусть так. Значит, все эти бесконечные схватки насчет моей работы и отлучек — это что, обходной маневр? Просто чтобы я мучился догадками?

— Не увиливай, я говорю о другом. Тебе прекрасно известно, что у меня хватало поводов дойти до ручки — я никогда не знала, означает ли твое «буду в восемь» сегодня или следующий вторник, я спрашивала, чем ты занимался на работе — и в ответ слышала «работал», и…

— Я знаю одно: надо было в брачном контракте записать, что этот разговор больше не повторится. И Рози Дейли тут ни при чем…

Оливия старалась не повышать голос, но говорила с такой мощью, что меня чуть не смело со стула:

— Она тут очень даже при чем. Я всегда понимала: у нас все связано с тем, что я — не та самая женщина. Позвони она в три часа ночи узнать, почему ты не дома, ты бы взял чертову трубку. А вернее, ты уже был бы дома.

— Если бы Рози позвонила мне в три часа ночи, я бы сколотил миллионы на горячей линии с потусторонним миром и поехал жить на Барбадос.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты никогда и ни за что не обращался бы с ней так, как обращался со мной. Фрэнк, иногда мне казалось, что ты специально отгораживаешься от меня, наказываешь за то, что совершила она, или просто за то, что я — не она. Ты пытался меня прогнать, чтобы она, вернувшись, не застала другую на своем месте. Вот что я чувствовала.

— Послушай еще раз: ты вышвырнула меня, потому что хотела этого, — упрямо заявил я. — Не скажу, что это стало невероятным сюрпризом, и даже не буду говорить, что этого не заслуживал. Скажу одно: Рози Дейли, особенно учитывая то, что ты даже не знала о ее существовании, не имеет к этому ни малейшего касательства.

— Имеет, Фрэнк. Имеет. Ты согласился на наш брак, нимало не сомневаясь в том, что он будет кратким. Я поняла это гораздо позже. Но когда я разобралась, то в браке больше не осталось смысла.

Она выглядела такой милой — и такой усталой. Кожа потускнела, жиденький свет на кухне подчеркивал морщинки в уголках глаз. Я подумал о Рози, круглой и крепкой, сочной, как спелый персик, и о том, что ей навсегда предстояло оставаться идеальной. Будем надеяться, что Дермот понимает, как прекрасны морщинки Оливии.

Мне только и нужна была от нее уютная тихая перебранка. Где-то на горизонте набухала гроза, которая сметет все плохое, что мы с Оливией принесли друг другу, и превратит в ничтожную кучку безобидной чепухи. Весь мой гнев до последней пылинки всосался в эту воронку; я уже и помыслить не мог о серьезном и значительном сражении с Лив.

— Слушай, давай я схожу наверх, за Холли, — предложил я. — Если мы оба останемся тут, я, пожалуй, продолжу быть злобной тварью, пока дело не дойдет до настоящей свары, — и я испорчу тебе настроение и испорчу свидание. Я уже сделал это на прошлой неделе; не хотелось бы становиться предсказуемым.

Оливия рассмеялась — удивленно и внезапно.

— Не удивляйся, я не безнадежный придурок, — напомнил я.

— Я знаю. И всегда знала.

Я скептически поднял бровь и начал сползать со стула, но Оливия остановила меня.

— Я сама схожу. Холли не захочет, чтобы ты входил, пока она в ванной.

— Что? Это с каких пор?

Легкая, чуть печальная улыбка тронула губы Оливии.

— Она растет, Фрэнк. Она даже меня в ванную не впускает, пока не оденется; пару недель назад я хотела что-то взять оттуда, открыла дверь — а Холли завизжала, как банши, и прочитала мне гневную лекцию по поводу уважения к частной жизни. Если сунешься к ней, она наверняка объявит тебе строгое предупреждение.

— Господи, — пробормотал я. Я помнил, как двухлетняя Холли голышом прыгала на меня прямо из ванны, разбрызгивала вокруг воду и хихикала как сумасшедшая, когда я щекотал ее нежные ребра. — Тогда беги наверх и веди ее скорее, пока она не отрастила волосы в подмышках или еще что.

Лив снова чуть не засмеялась. Раньше я смешил ее без передышки; теперь две улыбки за вечер — своего рода рекорд.

— Я быстро.

— Не торопись. Мне все равно больше нечем заняться.

— Кофеварка включена, если хочешь, — неохотно предложила она. — У тебя вид усталый.

Оливия закрыла за собой дверь, словно скомандовала мне не сходить с места — а то вдруг Мотти появится, а мне приспичит встретить его у парадной двери в одних трусах. Я отлепился от стула и приготовил двойной эспрессо. Лив таила в себе еще много интересного, важного и ироничного, но этому придется подождать, пока я не решу, что делать с Шаем, — и не сделаю.

Наверху шумела вода в душе, Холли щебетала, изредка прерываемая комментариями Оливии. Мне вдруг захотелось — до боли — взбежать наверх, обнять их обеих, повалиться всем вместе на нашу с Лив двуспальную кровать, как когда-то по воскресным вечерам, и валяться, тискать друг друга и хихикать, пока Мотти не дозвонится у двери до припадка и «ауди» не уедет в закат; а потом заказать горы еды с доставкой и не подниматься с места все выходные — и половину следующей недели. На мгновение я ошалел и чуть не бросился выполнять желание.

Холли не сразу завела разговор о последних событиях. За обедом она рассказывала про занятия в студии хип-хопа и при этом все демонстрировала и беспрерывно стрекотала задыхающимся голоском; потом говорила про домашнюю работу — и жаловалась меньше обычного; а потом свернулась на диване, плотно прижавшись ко мне, и мы стали смотреть «Ханну Монтану». Холли посасывала кончик косички, чего уже давно не делала, и я чувствовал, что она размышляет.

Я не торопил.

Она забралась под одеяло, я обнял ее — горячее молоко допито, сказка на ночь прочитана, — и тут Холли сказала:

— Папа…

— Что, солнышко?

— Ты собираешься жениться?

Что за черт?

— Нет, милая. Ни в коем случае. Я был женат на твоей маме — и мне достаточно. С чего ты взяла?

— А у тебя есть подруга?

Ма, это наверняка ма; что-нибудь насчет развода и повторного венчания в церкви.

— Не. Я же говорил тебе на прошлой неделе, помнишь?

Холли помолчала.

— А эта девушка, Рози… Ну, которая умерла? Которую ты знал до того, как я родилась.

— А что с ней?

— Она была твоей подругой?

— Ага. Мы еще не встретились с твоей мамой.

— Ты собирался на ней жениться?

— Да.

Холли удивленно моргнула, сдвинула четкие бровки и продолжала напряженно размышлять.

— А почему не поженились?

— Рози умерла, прежде чем до этого дошло.

— Но ты говорил, что даже не знал, что она умерла, только теперь узнал.

— Это верно. Я думал, она меня бросила.

— А почему ты не выяснил?

— Однажды Рози исчезла — оставила записку, где написала, что уезжает в Англию; я нашел записку и решил, что она меня бросила. А оказалось, я ошибся.

— Папа…

— Да?

— Ее кто-то убил?

Я только что выгладил белую пижаму Холли, усеянную розовыми цветочками, — дочурка любит свежевыглаженные вещи. Холли усадила Клару на торчащие вверх колени и в мягком золотом сиянии ночника выглядела акварельной иллюстрацией в старой детской книжке. Дочь меня пугала. Я бы руку дал отрезать, чтобы только узнать, что говорю все правильно или хотя бы не совершаю непоправимых ошибок.

— Похоже, что могло случиться и так, — осторожно начал я. — Это было очень давно, и сейчас ничего нельзя знать наверняка.

Холли задумалась, глядя в глаза Кларе. Прядка волос вернулась в рот.

— Если бы я пропала, ты бы подумал, что я убежала?

Оливия говорила что-то о кошмаре.

— Не важно, что я подумал бы, — сказал я. — Даже если бы я подумал, что ты улетела в космическом корабле на другую планету, я бы отправился тебя искать и искал бы, пока не найду.

Холли глубоко вздохнула, и я почувствовал, как ее плечо чуть двинулось ко мне. Мне даже показалось, что я нечаянно что-то исправил.

— Если бы ты женился на этой Рози, я бы не родилась?

Я вытащил прядь волос изо рта Холли и вернул на законное место. Ее волосы пахли детским шампунем.

— Я не знаю, как это все происходит, птичка. Это очень загадочно. Я только знаю, что ты — это ты; и мне кажется, что ты сумела бы стать собой, что бы я ни делал.

Холли спряталась под одеяло и заявила непререкаемым тоном:

— Вечером в воскресенье я хочу поехать к бабушке.

Прекрасно, а я мило поболтаю с Шаем.

— Хорошо, — неуверенно сказал я. — Мы подумаем и посмотрим, как это совпадает с нашими прочими планами. А что, какой-то особый повод?

— Донна всегда ездит к бабушке с дедушкой по воскресеньям, когда ее папа возвращается после гольфа. Она говорит, бабушка готовит замечательный обед с яблочным пирогом и мороженым на десерт, а иногда тетя Джеки делает девчонкам прически, а иногда все смотрят видео — Донна, Даррен, Эшли и Луиза выбирают по очереди. Тетя Кармела сказала, что, если я когда-нибудь приеду, я буду выбирать первая. Я никогда не ездила, потому что ты не знал, что я ездила к бабушке, но теперь ты знаешь, и я хочу поехать.

«Интересно, — подумал я, — ма и па заключили какой-то договор по поводу воскресных вечеров? Или мама просто крошит горсть счастливых таблеток в обед папе, а потом запирает в спальне в компании тайника под половицей?»

— Посмотрим, как получится.

— Один раз дядя Шай взял их всех в магазин и разрешил попробовать велосипеды. А иногда дядя Кевин приносит свою игровую приставку, и у него есть лишние пульты, а бабушка охает, потому что все прыгают вокруг без остановки, а она говорит, что из-за них дом обвалится.

Я всмотрелся в глаза Холли. Она обнимала Клару как-то чересчур крепко, но по лицу было невозможно ничего прочесть.

— Солнышко, ты ведь знаешь, что дяди Кевина не будет в это воскресенье, правда?

Холли ткнулась лицом в Клару.

— Да. Потому что он умер.

— Правильно.

— Иногда я забываю… — Дочка бросила на меня быстрый взгляд. — Мне Сара вчера анекдот рассказала, а я хотела рассказать ему и только потом вспомнила.

— Понимаю. У меня тоже так бывает. Голова должна привыкнуть. Потом это пройдет.

Холли кивнула, пальцами расчесывая гриву Клары.

— Понимаешь, у бабушки все будут грустные в эти выходные. Такого веселья, как рассказывала Донна, не будет.

— Я понимаю. Я просто хочу поехать.

— Хорошо, птичка. Посмотрим, что получится.

Молчание. Холли заплела косу из гривы Клары и внимательно ее изучала.

— Папа… — начала она немного погодя.

— Что?

— Когда я думаю про дядю Кевина — иногда я не плачу.

— Это нормально, солнышко. И я тоже.

— Но если мне не все равно, я ведь должна плакать?

— Знаешь, нет особых правил, что делать, когда умирает родной человек. Я думаю, ты и сама со временем разберешься. Иногда хочется плакать, иногда не хочется, а иногда ты ненавидишь человека за то, что он от тебя ушел. Просто помни, что все это нормально. Как и вообще все, что придет в голову.

— А в «Американском идоле» всегда плачут, если вспоминают про тех, кто умер.

— Конечно, только не стоит всему этому верить. Это телевидение.

Холли решительно затрясла головой — волосы хлестали ее по щекам.

— Папа, это же не кино, это настоящие люди. Они рассказывают свои истории, какая замечательная была бабушка, как она в них верила, а потом умерла, — и всегда плачут. Иногда и Пола сама плачет.

— Ну еще бы. Только это не означает, что и ты должна плакать. Все люди разные. И скажу тебе по секрету: в этом шоу сильно притворяются, чтобы получить больше голосов.

Холли все еще сомневалась. Я вспомнил, как сам первый раз видел смерть: мне было семь, какого-то четвероюродного брата хватил удар, и ма потащила нас всех на поминки. Все происходило почти так же, как на поминках Кевина: слезы, смех, истории, кучи бутербродов, выпивка, пение и танцы ночь напролет — кто-то принес аккордеон, кто-то знал наизусть весь репертуар Марио Ланцы. В качестве пособия для начинающих «Как справиться с утратой» все это гораздо здоровее, чем что угодно с участием Полы Абдул. Я даже задумался: даже с учетом папашиного вклада в веселье может и стоило привезти Холли на поминки Кевина?

От мысли, что я буду находиться в одной комнате с Шаем и не смогу измочалить его в лепешку, у меня закружилась голова. Я вспомнил, как был человекообразным подростком и взрослел головокружительными скачками, потому что этого хотела Рози; вспомнил, как па говорил мне: «Мужчина должен знать, за что готов умереть». Ты делаешь то, чего хочет твоя женщина и твои дети, даже если это гораздо труднее, чем умереть.

— Послушай, днем в воскресенье мы поедем к бабушке, пусть даже ненадолго. Там будут говорить про дядю Кевина, но каждый будет вспоминать его по-своему. Никто все время плакать не будет, никто не решит, что если ты не плачешь, то поступаешь неправильно. Может, так тебе будет проще успокоиться?

Холли подняла голову и посмотрела на меня, а не на Клару.

— Да. Наверное.

— Ну вот и ладно, — сказал я. По загривку пробежал холодок, но я собрался вытерпеть все, как большой мальчик. — Значит, договорились.

— Правда?

— Да. Я позвоню тете Джеки прямо сейчас, пусть скажет бабушке, что мы приедем.

— Хорошо… — Холли глубоко вздохнула, и ее плечи расслабились.

— А пока что поспи. Утром все будет гораздо лучше.

Холли легла на спину и уткнула Клару в подбородок.

— Подоткни мне одеяло, — попросила она.

Я заботливо подоткнул края пухового одеяльца.

— И никаких кошмаров сегодня, ладно, птичка? Разрешаются только сладкие сны. Это приказ.

— Ладно. — Глаза закрылись, пальцы в гриве Клары расслабились. — Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, солнышко.

Я так ничего и не заметил, а следовало бы, давным-давно. Почти пятнадцать лет я и сам оставался в живых, и берег жизнь своих мальчиков и девочек, потому что никогда не пропускал ни единого признака опасности: острый запах горелой бумаги в комнате, грубые нотки в голосе во время обычного телефонного разговора. Ужасно, что я пропустил эти признаки у Кевина; и был просто обязан заметить их у Холли. Я должен был заметить их, словно зарницу вокруг мягких игрушек, словно отравляющий газ, заполняющий маленькую уютную спальню… Опасность!

Вместо этого я осторожно поднялся с кровати, выключил лампу и переложил сумку Холли, чтобы не загораживала ночник. Дочь подняла ко мне лицо и что-то пробормотала; я наклонился, поцеловал ее в лоб, и Холли с удовлетворенным вздохом сдвинулась глубже под одеяло. Светлые кудри разметались по подушке, острые тени от ресниц легли на щеки. Я тихо вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

20

Каждый коп, работавший под прикрытием, знает: ничто не сравнится с днем накануне начала операции. Наверное, астронавты во время обратного отсчета испытывают похожее чувство — и парашютисты, выстроившиеся перед прыжком. Свет становится ослепительным и прочным, как алмаз; все лица красивы до умопомрачения; мозг кристально чист, каждая секунда растягивается перед глазами в огромную панораму; то, что месяцами сбивало с толку, внезапно становится предельно ясным. Можешь пить весь день и оставаться трезвым как стеклышко; зубодробительные кроссворды решаются, как детские головоломки. Такой день длится сто лет.

Я уже давным-давно не работаю под прикрытием, но, едва открыв глаза утром в субботу, узнал это чувство — на дне кофейной чашки, в качании теней на потолке спальни. Медленно и верно — пока мы с Холли запускали воздушного змея в Феникс-парке, пока я помогал ей делать домашнюю работу по языку, пока мы готовили себе на обед гору макарон с горой сыра — картина складывалась в моем мозгу. Ранним воскресным утром, когда мы вдвоем сели в машину и отправились за реку, я уже знал, что мне делать.

Фейтфул-плейс, залитая до краев ясным лимонным светом над щербатым булыжником, выглядела чистенькой и невинной, как сказка. Холли крепко ухватилась за мою руку.

— Что случилось, птичка? Передумала?

Она покачала головой.

— Ну хочешь, не пойдем? — добавил я. — Найдем себе видеодиск с кучей сказочных принцесс и ведро поп-корна больше твоей головы.

Она даже не хмыкнула; даже не взглянула на меня. Наоборот — вскинула рюкзак повыше на плечи и потащила меня за руку. Мы шагнули с тротуара в это странное бледно-золотое сияние.

Ма превзошла себя, пытаясь правильно организовать этот вечер. Она напеклась до исступления — имбирные пряники и пирожки с джемом занимали все свободные поверхности, — подняла войска ни свет ни заря и отправила Шая, Тревора и Гэвина в поход за елкой, которая с трудом уместилась в гостиной. Когда появились мы с Холли, по радио пел Бинг Кросби, дети Кармелы живописно расположились вокруг елки, развешивая украшения, каждому вручили по кружке с горячим какао; и даже папа, усаженный на диван с одеялом на коленях, выглядел почтенно и весьма трезво. Мы словно попали в рекламную картинку пятидесятых годов. Это гротескное шоу долго продолжаться не могло — все взирали на мир с несчастным видом, а пустой взгляд Даррена ясно говорил, что бедняга вот-вот взорвется, — но я понял, что пытается изобразить ма, и едва не растрогался. Впрочем, она тут же завела привычную шарманку: мол, новые морщины меня не красят, и вообще — лицо превратилось черт знает во что.

От Шая я не мог оторвать глаз. Его лихорадило; дерганый и покрасневший, с обострившимися скулами и с опасным блеском в глазах, он развалился в кресле, подрагивая коленом, и завел с Тревором бурную дискуссию о гольфе. Люди меняются, однако, насколько мне известно, Шай презирал гольф немногим меньше, чем Тревора. Единственной причиной, по которой он связался сразу с обоими, могло быть отчаяние. Шай — это я отметил как полезную информацию — был не в своей тарелке.

Мы сосредоточенно развешивали елочные игрушки — об украшении рождественской елки с ма лучше не спорить. Я тихонько спросил Холли, прикрываясь Сантой-малюткой:

— Как тебе — нормально?

— Замечательно, — отважно ответила она и юркнула в кучку кузенов, прежде чем я успел задать следующий вопрос. Дети быстро усваивают местные обычаи. Я начал репетировать про себя мозгопрочищательную лекцию.

Когда ма решила, что уровень безвкусицы достиг оранжевого уровня, Гэвин и Тревор повели детей в Смитфилд, смотреть на Рождественский городок.

— Растрясем пряники, — объяснил Гэвин, поглаживая живот.

— А что пряники? — резко заявила мама. — Если ты толстеешь, Гэвин Кио, то не сваливай на мою выпечку.

Гэвин что-то забормотал и бросил на Джеки взгляд, полный отчаяния. Он старался, хоть и неуклюже, тактично дать нам немного времени для семейного единения в тяжелый момент. Кармела укутала детей в пальто, шарфы и шерстяные шапки; Холли вписалась в шеренгу между Донной и Эшли, словно родная дочь Кармелы, и стайка двинулась по улице. Холли — они с Донной шли под ручку, словно сиамские близнецы, — даже не обернулась помахать.

Семейное единение проходило не так, как представлял себе Гэв: мы все плюхнулись перед телевизором и сидели молча, пока ма не остыла после украшательского блицкрига и не потащила Кармелу на кухню возиться с выпечкой и пластиковыми пакетами. Я тихо сказал Джеки, пока ее не зацапали:

— Пошли покурим.

Джеки взглянула на меня осторожно, как девочка, которая понимает, что получит заслуженную взбучку, как только останется с мамой один на один.

— Прими это как взрослая, детка, — успокоил я ее. — Чем раньше покончишь с этим…

Погода стояла холодная, ясная и тихая, небо над крышами из бело-голубого стало сиреневым. Джеки процокала к своему месту на нижней ступеньке и вытянула длинные ноги в лиловых лаковых сапожках.

— Выдай сигарету, — попросила она. — Гэв наши унес.

Я прикурил сигарету для Джеки и взял одну себе.

— Скажи мне, о чем вы с Оливией думали? — вежливо поинтересовался я.

Подбородок Джеки изготовился к спору, и на секунду она превратилась в точную копию Холли.

— Я подумала, что для Холли будет замечательно познакомиться со всеми. Кажется, Оливия тоже так подумала. А что, не правда? Видел ее с Донной?

— Ага, видел. Очень мило. Еще я видел ее жутко расстроенной из-за Кевина. Она плакала так, что чуть не задыхалась. И это уже не так мило.

Завитки дыма от сигареты Джеки поднимались над крыльцом.

— Мы все тоже расстроены, — ответила она. — Даже Эшли, а ей только шесть. Такова жизнь. Ты сам беспокоился, что Холли видит мало реальности. Вот уж реальность во всей красе.

Возможно, Джеки была права, но какая разница, права она или нет, если Холли в опасности.

— Детка, когда моей дочери требуется дополнительная порция реальности, я предпочитаю сам все организовать. Или по крайней мере хочу, чтобы меня предупредили, если этим займется кто-то другой. Тебе это кажется неразумным?

— Прости, что я тебе не сказала! — взмолилась Джеки. — Мне нет оправдания…

— Так почему ты молчала?

— Я хотела признаться, ей-богу, но… Сначала решила, что не стоит тебя беспокоить — мало ли что получилось бы. Я подумала, что свожу Холли один разок, а тогда уж мы расскажем…

— И я пойму, как вы замечательно придумали, и примчусь домой с огромным букетом цветов для мамочки в одной руке и букетом для тебя — в другой, и мы закатим большой пир, и будем жить долго и счастливо. Так, по-твоему?

Джеки виновато втянула голову в плечи.

— Видит Бог, все равно было бы мерзко, — продолжил я, — но гораздо лучше, чем так. Почему ты передумала? Как вытерпела — погоди, подберу отвисшую челюсть — целый год?

Джеки, все еще не глядя на меня, заерзала по ступеньке, как по горячим камням.

— Только ты не смейся.

— Уж поверь, Джеки, мне не до смеха.

— Я испугалась. Понимаешь? Поэтому и не сказала ничего.

Я не сразу поверил, что она не дурит меня.

— Да перестань. Какого хрена — что, по-твоему, я бы с тобой сделал? Избил до полусмерти?

— Я не говорю…

— А что тогда? Выкладывай, а то — шандарахнула бомбу и замолчала. Хоть раз в жизни я дал тебе повод бояться меня?

— Да ты посмотри на себя! Как ты на меня глядишь, как ты говоришь — словно ненавидишь меня до глубины души! Я не выношу людей, которые вспыхивают, орут, взрываются, ты же знаешь.

— Ты меня сравниваешь с папой? — взорвался я.

— Что ты! Нет, Фрэнсис, я не это имела в виду.

— Даже не пытайся, Джеки!

— Не буду. Я только… У меня духу не хватило сказать тебе. И это моя вина, а не твоя. Прости, я виновата.

Над нами с треском поднялось окно, и ма высунула голову.

— Джасинта Мэки! Так и собираешься сидеть там, как царица Савская, пока мы с твоей сестрой не принесем тебе ужин на золотом блюде?

— Это я виноват, ма, что вытащил Джеки поболтать. Давай мы за это посуду помоем, ладно?

— Хм. Вернулся, как к себе домой, командует направо и налево — серебро он почистит, посуду помоет! Агнец невинный выискался… — Впрочем, ма не решилась устраивать серьезный скандал — вдруг я заберу Холли и уеду, — втянула голову обратно, но продолжала недовольно бурчать, пока окно не захлопнулось.

На улице зажглись фонари. Не одни мы всерьез ударили по рождественским украшениям; дом Хирнов наводил на мысль, что кто-то влепил в него из базуки весь запас подарков Санты: мишура, северные олени, электрогирлянды, свисающие с потолка, безумные эльфы и ангелы с умильными взглядами, по всей стене, на окне — надпись «С Рождеством!», облепленная искусственным снегом. Даже яппи выставили изящную стилизованную елку из светлого дерева, с тремя украшениями в шведском стиле.

Я представил, каково это: возвращаться сюда в каждый воскресный вечер, наблюдать за привычными ритмами Фейтфул-плейс круглый год. Весна — и дети после первого причастия бегают от дома к дому, хвастаясь нарядами и сравнивая добычу; лето — звенят фургоны с мороженым, а девушки выставляют напоказ декольте; через год — снова восхищаться новыми северными оленями Хирнов, через год — опять. От такой мысли у меня голова пошла кругом, как будто я слегка поддал или грипп подхватил. Возможно, ма будет выдавать что-то новенькое каждую неделю.

— Фрэнсис, — неуверенно окликнула Джеки, — ты что?

Я уже заготовил первоклассную отповедь, но при одной мысли о возвращении сюда весь мой пыл иссяк. Сначала Оливия, теперь это: к старости я становлюсь сентиментальным.

— Ничего, — ответил я. — Когда у тебя будут дети, я подарю каждому ударную установку и щенка сенбернара.

Джеки бросила на меня недоверчивый взгляд — явно не надеялась отделаться так легко, — но решила не смотреть дареному коню в зубы.

— Давай-давай. А я выгоню их из дома и дам им твой адрес.

За нашими спинами открылась парадная дверь — вышли Шай и Кармела. А я уже про себя делал ставки — сколько Шай выдержит без разговора, не говоря уж о никотине.

— О чем болтаете? — спросил он, плюхаясь на свое место на верхней ступеньке.

— О Холли, — ответила Джеки.

— Я намыливал Джеки шею за то, что привозила сюда Холли, не спросив меня, — пояснил я.

Кармела уселась на ступеньку надо мной.

— Уф! Царица Мать Небесная, они все жестче; хорошо, что я уплотнилась, а то бы синяк набила… Слушай, Фрэнсис, не нападай на Джеки. Она собиралась привезти Холли только раз, повидаться с нами, но мы в нее влюбились и заставили Джеки привезти ее снова. Девочка просто прелесть!

Я прижался спиной к перилам, так чтобы видеть всех сразу, и вытянул ноги по ступеньке.

— Ну да.

— И наша компания не превратила ее в скотину, — заметил Шай. — С ума сойти, правда?

— Ну, это не от недостатка старания, — сказал я.

— Донна ужасно боится, что больше не увидится с Холли, — полувопросительно произнесла Кармела, глядя на меня исподлобья.

— А с чего бы им больше не видеться? — поинтересовался я.

— Фрэнсис! Ты серьезно?

— Конечно. Я не настолько сдурел, чтобы разлучать девятилетних девочек.

— Ох, здорово! Они так сдружились; Донна не выдержит. То есть, значит… — Кармела любимым с детства жестом неуклюже потерла нос. — Ты будешь приезжать? Или только разрешишь Джеки привозить Холли?

— Я ведь тут… — напомнил я.

— А, ну да. Я очень рада тебя видеть. Но вы же… То есть — ты сейчас дома?

— И я очень рад тебя видеть, Мелли, — улыбнулся я. — Да, я буду рядом.

— Боже мой, давно пора! — Джеки округлила глаза. — А ты не мог этого решить пятнадцать лет назад? Сэкономил бы мне столько нервов!

— Потрясно, — сказала Кармела. — Просто потрясно, Фрэнсис. Я думала… — Она снова смущенно потерла нос. — Я, наверное, истеричка. Я думала, как только все тут кончится, ты снова уедешь. Ну, то есть совсем.

— Так я и собирался, да только уехать оказалось трудно. Наверное, ты права: дома хорошо.

Шай уставился на меня пустым взглядом голубых глаз. Я посмотрел на него и широко улыбнулся: пусть понервничает, не бешено, а так, чтобы к неприятному вечеру добавился еще один повод для беспокойства. В мозгу Шая легкой иголочкой покалывало осознание того, что все только начинается.

Стивен отстал от меня, скоро пропадет и Снайпер. Когда они займутся очередным делом, останемся только мы с Шаем — навсегда: хоть целый год играй с ним, как с йо-йо, пока он не убедится окончательно, что мне известно; хоть целый год намекай на варианты, имеющиеся в моем распоряжении. Времени у меня — вагон.

С другой стороны, с Шая много не возьмешь. Не обязательно любить свою семью, не обязательно даже проводить с ней время, чтобы знать всех как облупленных. Шай родился нервным, всю жизнь прожил в таком окружении, где далай-лама превратился бы в бессвязно бормочущую развалину, поступал так, что мозг окутывали кошмары, которых на всю жизнь хватит. Безусловно, он приближался к катастрофе. Многие говорили мне — и некоторые даже в качестве комплимента, — что у меня талант от Бога клепать мозги людям; а по отношению к чужим не сделаешь и десятой доли того, что можно сотворить с родственником. Со временем, если постараюсь, я заставлю Шая сунуть голову в петлю на перилах лестницы номера шестнадцатого и нырнуть в пролет.

Шай наклонил голову и смотрел, прищурившись, как Хирны мечутся по складу Санты.

— Ты так говоришь, будто уже снова поселился тут.

— Да, серьезно?

— Говорят, ты недавно к Имельде Тирни заходил.

— Да, у меня есть друзья в высших сферах. Наверное, как и у тебя.

— И чего тебе нужно было от Имельды? Поболтать или поиметь?

— Ну что ты, Шай, за кого ты меня держишь? У некоторых вкус получше, понимаешь, о чем я? — Я подмигнул Шаю; глаза брата блеснули — он уже начал подозревать.

— Ну-ка, прекратите, — вмешалась Джеки. — Нечего обзываться. Ты и сам не Брэд Питт — тебе еще никто не говорил?

— Ты давно видела Имельду? Она и в старые времена не брала призов за красоту, но, Боже, на что она стала похожа!

— Мой приятель однажды поимел ее, — лениво протянул Шай. — Пару лет назад. Говорит, стащил с нее трусы — и ей-богу, чуть не сказал: «О! Зи Зи Топ!»

Я захохотал, и Джеки разразилась неправедным ржанием, но Кармела к нам не присоединилась. По-моему, она вообще не слышала половины нашего разговора. Она собирала складки на юбке и рассматривала их, словно в трансе.

— Мелли, что с тобой? — спросил я.

Она, словно очнувшись, посмотрела на меня:

— А, ничего. Я просто… Да сами знаете. Какое-то безумное чувство. Нет?

— Да, точно, — подтвердил я.

— Мне все время кажется, вот взгляну, а он там… Кевин. Вон там, ниже Шая. Когда я его не вижу, хочется спросить, где он. У вас не так?

Я потянулся и сжал ей руку.

— Тупой щенок! — с неожиданной яростью воскликнул Шай.

— Ты о чем, черт подери? — спросила Джеки.

Шай покачал головой и вытащил сигарету.

— Мне тоже было бы интересно узнать, — заметил я.

— Он ничего не имел в виду, — запротестовала Кармела. — Правда, Шай?

— Думайте что хотите.

— А ты притворись, что мы тоже тупые, и растолкуй нам, — подначил я.

— А мне и притворяться не надо.

Кармела заплакала.

Шай сказал — не грубо, но словно уже в сотый раз:

— Не надо, Мелли. Перестань.

— Я не могу. Ну чего мы все время грыземся? После всего, что случилось? Бедный Кевин умер, его уже не вернуть. Почему же мы сидим тут и собачимся?

— Ну, Кармела, милая, — возразила Джеки, — мы же не всерьез, так, прикалываемся.

— Говори за себя, — отрезал Шай.

— Мы семья, крошка, — объяснил я. — В семьях так и бывает.

— Болван правду говорит, — сказал Шай. — Впервые в жизни.

Кармела зарыдала взахлеб.

— А в прошлую пятницу мы сидели здесь, все пятеро… Я была на седьмом небе от счастья. Кто же знал, что это последний раз? Я думала, это только начало.

— Я знаю, — ответил Шай. — А теперь соберись, ладно? Для меня.

Кармела утерла глаза, но слезы текли ручьями.

— Прости Господи, я знала, что с Рози могло что-то случиться, мы все знали… Только я старалась об этом не думать. Как думаете, это возмездие?

Тут уж мы все вместе ахнули:

— Да ты что, Кармела!

Она попыталась сказать что-то еще, но вместо этого не то вздохнула, не то зашмыгала носом.

Подбородок Джеки начал подрагивать — того и гляди разразится великий фестиваль рыданий.

— Знаете, что меня больше всего убивает? — вмешался я. — Что меня тут в прошлое воскресенье вечером не было. В ту ночь, когда он… — Я осекся и, откинув голову к перилам, обратился к мутному небу: — Последний шанс упустил.

Шай, судя по циничному взгляду, на чушь не купился, но девочки уже вытаращили глаза, прикусили губы и сочувствовали мне изо всех сил. Кармела достала платок и отложила свои рыдания на потом — мужчине нужно внимание.

— Ох, Фрэнсис! — Джеки похлопала меня по коленке. — Ну откуда тебе было знать?

— Это не важно. Важно то, что сначала я пропустил двадцать два года его жизни, а потом и последние часы — самые главные… — Я помотал головой, нащупал новую сигарету, с трудом зажег ее и несколько раз затянулся, успокаиваясь. — А, не важно! Лучше расскажите мне все про тот вечер. Что я пропустил?

Шай фыркнул, и девушки сердито взглянули на него.

— Погоди, надо вспомнить, — задумчиво промолвила Джеки. — Обычный вечер, понимаешь. Ничего особенного. Правда, Кармела?

Они уставились друг на друга, напряженно вспоминая.

Кармела высморкалась.

— Мне казалось, Кевин немного не в духе, — сказала она. — Вы не заметили?

Шай презрительно покачал головой и отвернулся, отгораживаясь от всего происходящего.

— Да нет, все нормально было, — возразила Джеки. — Кевин с Гэвином на улице играли с детьми в футбол.

— А после обеда он курил… Кевин курил, только если на взводе, это точно.

Ну разумеется. Уединиться для разговора тет-а-тет невозможно, пока мама неподалеку («Кевин Мэки, о чем это вы там вдвоем шепчетесь, раз это так интересно, мы все хотим послушать…»). Если Кевин хотел перекинуться парой слов с Шаем — а несчастный дурачок хотел именно этого, поскольку я его отшил, — ничего умнее в голову не пришло — отправился на крыльцо, покурить с Шаем.

Кев, конечно, суетился, крутил сигарету, мямлил и бормотал, пытаясь состыковать осколки и обрывки, засевшие в мозгу, и, понятное дело, пока он тянул время, Шай пришел в себя и расхохотался: «Боже милостивый, ты что, парень, всерьез думаешь, что я убил Рози Дейли? Да ты все перепутал! Если хочешь знать, что случилось на самом деле… — Быстрый взгляд на окна, окурок гасится в ступеньку. — Впрочем, не сейчас; мне некогда. Давай позже встретимся, ладно? Как все разойдутся, вернись, только ко мне домой не ходи, а то ма захочет узнать, чем мы занимаемся. Пабы уже закроются, но я подожду тебя в номере шестнадцатом. Это ненадолго».

Я бы на месте Шая именно так и поступил, это совсем просто. Вряд ли Кевина привлекала идея снова отправиться в номер шестнадцатый, особенно в темноте, но Шаем двигало отчаяние, а Кевина убедить ничего не стоило. Ему бы и в голову не пришло опасаться родного брата. От его наивности у меня ныли зубы.

— Ей-богу, Фрэнсис, ничего не случилось, — сказала Джеки. — День был как сегодня. Они все играли в футбол, потом мы обедали, телик смотрели… С Кевином все нормально было, не кори себя почем зря.

— Он кому-нибудь звонил? — спросил я. — Ему кто-нибудь звонил?

Шай бросил на меня быстрый взгляд, острый и оценивающий, но не раскрыл рта.

— Он обменивался сообщениями с какой-то девицей — с Эшлинг, что ли… Я ему говорила, чтобы не морочил девушке голову, а он сказал, что я понятия не имею, как теперь дела делаются. Очень грубо сказал, да. Поэтому я и говорю — не в духе. Тогда я видела его в последний раз, и… — Голос Кармелы задрожал, она чуть снова не расплакалась.

— Больше ни с кем?

Девчонки покачали головами.

— Гм-м… — задумчиво протянул я.

— А что такое, Фрэнсис? — спросила Джеки. — Что это меняет?

— Тео Коджак идет по следу, — сообщил Шай сиреневому небу. — «Кто спасет тебя, крошка?»

Я пожал плечами.

— Понимаете, я слышал кучу разных объяснений того, что случилось с Рози, и того, что случилось с Кевином. Мне не нравится ни одно из них.

— Да никому не нравится, — заметила Джеки.

Кармела подцепила ногтем пузырь краски на перилах и сказала:

— Бывают несчастные случаи. Иногда случается ужасная несправедливость; и в этом нет ни смысла, ни правил. Так ведь?

— Нет, Мелли, не так, — возразил я. — Для меня это такое же объяснение, как и остальные, которыми меня пытаются накормить: огромная вонючая куча дерьма, совершенно не касающаяся ни Рози, ни Кевина. И глотать эту кучу мне неохота.

— Теперь уже ничем не поможешь, Фрэнсис, — глухо произнесла Кармела. — Мы все убиты горем, и никакие объяснения в мире этого не исправят. Оставь все в покое, а?

— Да я бы рад, но ведь многие не оставят, а в одной из версий я играю роль ужасного злодея. По-твоему, не стоит обращать на это внимания? Ты же сама хочешь, чтобы я приезжал сюда. Значит, я каждое воскресенье должен приезжать на улицу, где меня считают убийцей?

— Дураки всякое болтают, это пройдет… — Джеки заерзала на ступеньке.

— А если я не злодей и Кевин не злодей, объясните мне, что произошло?

Все надолго замолкли. Внезапно послышался нестройный хор детских голосов, быстрое неразборчивое бормотание, где-то там, за ярким светом вечерних фонарей, в верхнем конце улицы, показалось сплетение черных теней — силуэты мужчин ростом с фонарный столб, детские силуэты в постоянном движении и мелькании. Голос Холли окликнул: «Папа!» — и я помахал в ответ рукой, хотя так и не разобрал, где в этой массе Холли. Тени прыгали по дороге перед ними и рисовали таинственные фигуры у наших ног.

— Все, — тихо сказала Кармела, перевела дыхание и утерла глаза, чтобы не осталось никаких следов слез. — Все.

— Потом, если будет время, доскажете, что случилось в прошлое воскресенье, — попросил я.

— А потом ма с па и я пошли спать, а Кев и Джеки отправились домой. — Шай швырнул окурок через перила и поднялся. — Конец истории.

Мы вернулись в дом, и ма подняла обороты, наказывая нас за то, что бросили ее в ужасном одиночестве. Она с особой жестокостью расправлялась с овощами и бесперебойно отдавала приказы:

— Эй, Кармела… Джеки… Кармела… да кто-нибудь, займитесь уже картошкой! Шай, поставь сюда, да не сюда, простофиля, туда! Эшли, милая, помоги бабушке вытереть стол! Фрэнсис, ступай, поговори с папой, он снова прилег, и ему нужна компания. Давай! — Ма шмякнула меня кухонным полотенцем по затылку — для скорости.

Холли, которая, уткнувшись мне в бок, показывала раскрашенные керамические поделки, купленные в Рождественском городке для Оливии, и подробно описывала встречу с эльфами Санты, тут же ловко растворилась среди кузин — я счел это весьма разумным. Я и сам бы так поступил, но ма умеет так долго пилить человека, словно у нее внутри вечный двигатель, да и полотенце снова нацелилось в мою сторону. Я поспешил убраться.

В тихой холодной спальне па сидел в кровати, опираясь на подушки, и прислушивался к голосам из других комнат. В этой вычурной и мягкой обстановке — персиковый интерьер, бахрома повсюду, мягкий свет торшера — па выглядел необычайно неуместным и почему-то особенно сильным и свирепым. Неудивительно, что в молодости девчонки за ним увивались: уверенная челюсть, надменно выступающие скулы, неугасимый голубой огонь в глазах. На мгновение, в обманчивом свете, он стал похож на прежнего неукротимого Джимми Мэки.

Его выдавали только ужасные руки: распухшие и скрюченные пальцы с грубыми побелевшими, словно отмирающими ногтями непрерывно двигались по кровати, нервно выдергивая из одеяла торчащие нитки. Комната провоняла болезнью, лекарствами и потными носками.

— Ма говорит, что ты хочешь поболтать.

— Дай сигарету.

Па выглядел вполне трезвым, но ведь он всю жизнь устойчивость к спиртному вырабатывал, так что явных признаков опьянения с ходу не заметишь. Я придвинул стул от маминого туалетного столика к кровати — впрочем, не слишком близко.

— Ма не разрешает тут курить.

— Пусть идет в задницу, сучка.

— Приятно, что романтика по-прежнему жива.

— Ты тоже иди в задницу. Дай сигарету.

— Ни за что. Зли ма сколько хочешь; я останусь у нее на хорошем счету.

От такого заявления па улыбнулся — не слишком ласково.

— Ну, удачи тебе… — Он вздрогнул и внимательно посмотрел на меня. — Почему?

— А почему нет?

— Ты никогда в жизни ее не слушал.

Я пожал плечами.

— Моя дочь обожает бабушку. Если это значит, что мне нужно один день в неделю, стиснув зубы, подлизываться к маме — чтобы Холли не видела, как мы рвем друг друга на части, — я готов. Если вежливо попросишь, я и к тебе буду подлизываться — по крайней мере в присутствии Холли.

Па откинулся на подушки и рассмеялся так, что все закончилось приступом глубокого, мокрого кашля. Он замахал рукой, тяжело дыша, и показал на коробку салфеток на комоде. Я подал ему коробку. Па прокашлялся, сплюнул в салфетку, бросил ее в ведро и промахнулся; я не стал поднимать. Наконец он произнес:

— Хрень.

— А поподробнее?

— Тебе не понравится.

— Переживу. Когда мне нравилось то, что исходило из твоих уст?

Па, болезненно морщась, потянулся к прикроватному столику за стаканом с водой — или с чем еще — и стал не спеша пить.

— Все эти разговоры про твою мелкую, — заговорил он, вытирая губы, — гребаная хрень. Нормальный ребенок. Ей совершенно наплевать, как ты ладишь с матерью, и тебе это известно. У тебя какие-то свои причины задабривать мать.

— Иногда, па, люди хорошо друг к другу относятся без всякой причины. Я понимаю, тебе трудно такое представить, но так бывает.

Он покачал головой. Жесткая улыбка снова появилась на его губах.

— Только не ты, — сказал он.

— Это как посмотреть. Между прочим, ты не знаешь обо мне ровным счетом ничего.

— И знать не хочу. Я знаю твоего брата, и знаю, что вы всегда были как две горошины в стручке.

Похоже, речь шла не о Кевине.

— Никакого сходства, — возразил я.

— Как две капли. Ни один из вас ничего в жизни не сделал без очень серьезной причины, и ни один никогда не рассказывал, что это за причина, пока не прижмет. Но отказаться от вас обоих я не мог, это точно.

Он наслаждался самим собой. Мне бы помалкивать, но я не сдержался.

— Я не такой, как остальные в семье. Совсем. Я ушел из дому, чтобы быть другим, и всю жизнь старался этого добиться.

Па язвительно поднял брови.

— Только послушайте. Мы недостаточно хороши для тебя? Двадцать лет под нашей крышей жил, и ничего…

— И что тут сказать? Благодарить за бесплатный садизм я не собираюсь.

Папа снова засмеялся, словно густо залаял.

— Да что ты? Я-то знаю, что я скотина. А ты, думаешь, нет? Погляди мне в глаза и скажи, что ты не рад видеть меня в таком состоянии.

— Это другое. С хорошим человеком такого не случилось бы.

— Ну вот! Я — развалина, и тебя это радует. Это кровь, сынок, родная кровь.

— Я никогда не бил женщину, ни разу в жизни не ударил ребенка. И моя дочь никогда не видела меня пьяным. Да, гордиться этим станет только больной на всю голову придурок, но я не могу удержаться: все это доказывает, что у нас с тобой нет ничего общего.

Па уставился на меня.

— По-твоему, из тебя отец лучше, чем из меня?

— Дело не в том, хорош ли я. Бездомные дворняги и те пекутся о своих щенках лучше, чем ты о детях.

— А если ты весь из себя святой, а мы — куча дерьма, то какого хрена ты прикрываешься своей родной дочерью, чтобы приехать сюда?

Я направился к двери.

— Сядь! — воскликнул он прежним, полным сил голосом.

Этот голос схватил меня пятилетнего за горло и отбросил на стул, прежде чем я осознал, что происходит. Оказавшись на стуле, я решил изобразить дело так, будто сел сам.

— Мы, кажется, уже закончили.

Вспышка отняла у па последние силы: он нагнулся вперед и тяжело дышал, вцепившись в одеяло.

— Закончим, как я скажу, — ответил он, хватая ртом воздух.

— Скажи. Но только если это недолго.

Па задвинул подушки дальше за спину — я даже не предложил помочь: от одной мысли, что наши лица окажутся вплотную, у меня по коже мурашки побежали. Трещина, похожая на гоночную машину, по-прежнему виднелась на потолке — я по утрам смотрел на нее, лежа в полудреме и прислушиваясь, как Кевин с Шаем дышат, ворочаются и бормочут во сне. Золотое свечение погасло; за окном небо над черными садами окрашивалось в глубокий синий цвет.

— Послушай, мне уже недолго осталось, — начал па.

— Это оставь для мамы. У нее лучше получается. — Ма стояла на пороге смерти сколько я себя помню, в основном из-за загадочных болезней, связанных с ее утробой.

— Она всех нас переживет, просто назло. А я вряд ли увижу следующее Рождество.

Он цедил слова, лежа на спине и прижав руку к груди, но что-то в его голосе подсказывало, что говорил он серьезно — хотя бы отчасти.

— И от чего ты собираешься умереть?

— Тебе-то что за дело? Перед тобой хоть заживо гори, ты не потушишь — мочи пожалеешь.

— Твоя правда. Знаешь, мне любопытно: неужели от идиотизма умирают?

— Спина все хуже, — сказал па. — Ног вообще не чувствую. Тут недавно два раза упал, пока трусы надевал утром; ноги подкашивались. Врач говорит, что к лету буду в инвалидном кресле.

— Хм, а он не говорил, что спине станет лучше, или хотя бы не будет хуже, если ты завяжешь с выпивкой?

Папино лицо перекосило от отвращения.

— Этот педик меня в гроб загонит! Нет чтобы оторваться от мамкиной титьки и попробовать настоящего пойла. Пара кружек никому не повредит.

— Ага, кружек пива, а не водки. Если выпивка тебе на пользу, то от чего ты умираешь?

— А зачем настоящему мужчине калекой жизнь доживать? Не хочу, чтобы меня заперли в доме престарелых, чтобы кто-то подтирал мне задницу, клал и вынимал из ванны; у меня нет времени на эту хрень. Если до этого дойдет, я сдохну.

Под жалостью к себе слышались серьезные нотки. Может быть, па переживал, что в доме престарелых нет мини-бара, но я был с ним согласен в широком смысле: смерть раньше подгузников.

— Каким образом?

— Есть мыслишка.

— Что-то я не пойму: от меня ты чего ждешь? Если сочувствия — уволь. А если помощи — наверное, уже очередь выстроилась.

— Ничего я от тебя не жду, хрен тупой. Заткнись на минуточку и послушай, я тебе важные вещи говорю. Или тебе звук своего голоса дороже?

Пожалуй, это был самый трогательный момент за долгие годы: в самой глубине души я верил, что па скажет хоть что-то стоящее. Он оставался моим отцом. В детстве я считал его самым лучшим в мире: самым умным — он знал все обо всем; самым сильным — он мог надавать даже Халку одной левой, а правой в это время качать бицепс с роялем вместо гантели; его улыбка превращала день в праздник. И сегодня вечером мне хотелось услышать перл отцовской мудрости.

— Слушаю, — сказал я.

Па, морщась, сел в кровати.

— Настоящий мужчина понимает, когда нужно оставить все как есть, — заявил он и внимательно посмотрел на меня, словно ждал какой-то реакции. Судя по всему, сказанным исчерпывались все премудрости, которые мне предназначались. Я готов был врезать себе по зубам за то, что надеялся на что-то большее.

— Здорово, — сказал я. — Огромное спасибо. Буду помнить об этом.

Уродливая рука протянулась и цепко ухватила меня за запястье. От прикосновения к папиной коже волосы встали дыбом.

— Ну-ка сядь и слушай меня: я в жизни натерпелся всякого дерьма и никогда не думал руки на себя наложить. Я не слабак, но как только на меня первый раз наденут подгузник, мне конец. Если победа не стоит усилий, нет смысла бороться. Нужно понимать — с чем бороться, а что оставить как есть.

— Ты мне вот что скажи, — попросил я. — С какого перепугу ты вдруг это несешь?

Как ни странно, папаша не стал увиливать. Он отпустил мое запястье и принялся разминать костяшки пальцев, глядя на руку, как на чужую.

— Знаешь, заставлять тебя я не могу и не собираюсь. Жаль, меня давным-давно не научили оставлять все как есть. Было бы лучше для всех: и для меня, и для моих близких.

— Потрясающе! — захохотал я. — Ты берешь на себя ответственность? Значит, ты точно умираешь.

— Издеваешься, да? Вы уже взрослые; раз решили пустить свою жизнь коту под хвост, то сами и виноваты.

— Тогда какого черта ты тут болтаешь?

— Как полвека назад пошло наперекосяк, так до сих пор и продолжается. Пора положить конец. Если бы у меня хватило ума много лет назад оставить все как есть, много изменилось бы. К лучшему.

— Ты про Тэсси О'Бирн?

— Тебя это не касается. И какая она тебе Тэсси? А вот твоей ма совершенно незачем постоянно разбивать сердце на пустом месте, понимаешь?

В его глазах, горящих голубым огнем, таились секреты, которых мне не разгадать. Па никогда прежде не волновало, что кто-то пострадает; в воздухе спальни скопилось нечто огромное и опасное.

— Не очень, — помедлив, ответил я.

— Тогда погоди, пока поймешь, а то натворишь глупостей. Я знаю своих сыновей; они вечно спешат. Я точно знаю, что ты приехал сюда по своим причинам. Держи их подальше от этого дома, пока не будешь чертовски уверен, что прав.

За дверью ма что-то рявкнула, послышался успокаивающий голос Джеки.

— Интересно, о чем ты думаешь, — сказал я.

— Я умираю и перед смертью пытаюсь хоть что-то исправить. Говорю тебе: оставь. Нам только от тебя неприятностей не хватало. Занимайся тем, чем занимался, и оставь нас в покое.

— Па… — растерянно начал я.

Он вдруг осунулся, лицо приобрело цвет мокрого картона.

— Меня тошнит от твоего вида, — прохрипел он. — Убирайся и скажи ма, пусть чаю несет — и покрепче, а не ту мочу, которой утром поила.

Спорить было бессмысленно. Хотелось одного: схватить Холли и дать с ней деру отсюда. Ма, конечно, желчью изойдет, что мы ужин пропустим, но я уже Шая завел, на неделю ему хватит. Похоже, я серьезно переоценил свой порог терпимости к семье. Я уже начал прикидывать, где лучше остановиться по пути к дому Лив — чтобы покормить Холли и смотреть на ее прекрасное личико, пока пульс не придет в норму.

— Увидимся через неделю, — сказал я в дверях.

— Говорю тебе, уезжай! И не возвращайся, — бросил он, не поворачивая головы, откинулся на подушки и вперил взгляд на темное окно, судорожно выдергивая скрюченными пальцами нитки, торчащие из одеяла.

Ма на кухне отчаянно сражалась с огромным полупропеченным окороком и давала Даррену выволочку — через Кармелу («…и на работу его нигде не примут, пока он разъезжает повсюду, одетый, как драный извращенец, и не говори потом, что я не предупреждала, возьми его, тресни как следует по заднице и купи нормальные штаны…»). Джеки, Гэвин и остальное семейство Кармелы застыли с отвисшими челюстями перед телевизором, глядя, как парень без рубашки поедает что-то копошащееся, со множеством усиков. Холли не было. Шая тоже.

21

— Где Холли? — спросил я, не заботясь, нормально ли звучит мой голос.

У телевизора никто даже не обернулся.

— Она вроде потащила дядю Шая наверх, помочь ей с математикой! — крикнула ма из кухни. — Фрэнсис! Если пойдешь к ним, скажи, что ужин через полчаса, никто их ждать не будет… Кармела О'Рейли, слушай меня! Его на экзамен не пустят, если он придет, похожий на Дракулу…

Я летел по ступенькам, как будто ничего не весил. Лестница тянулась бесконечно. Высоко надо мной слышался голос Холли — она болтала о чем-то, милая, довольная и ничего не подозревающая. На верхней площадке, перед квартирой Шая, я глубоко вздохнул, сгруппировался и выставил вперед плечо, собираясь вломиться внутрь.

— А Рози была красивая? — раздался голос Холли.

Я затормозил так резко, что чуть не расплющил физиономию о дверь.

— Красивая, — подтвердил Шай.

— Красивее мамы?

— Я с твоей мамой не встречался, но если судить по тебе, то Рози была почти такая же красивая. Не такая же, но почти.

Я будто наяву увидел, как Холли слегка улыбнулась. Эти двое разговаривали по-дружески, свободно, как дядя и любимая племянница. Шай, наглая скотина, говорил вполне мирно.

— Папа хотел на ней жениться, — сказала Холли.

— Возможно.

— Точно.

— Но ведь не женился. Давай-ка, пока решим вот что: если у Тары сто восемьдесят пять золотых рыбок, а в каждый аквариум можно сажать только семь, сколько понадобится аквариумов?

— Он не женился, потому что Рози умерла. Она написала своим родителям записку, что уезжает в Англию с моим папой, а потом Рози убили.

— Это было давным-давно. И не меняй тему. Рыбки сами в аквариумы не запрыгнут.

Смешок, потом долгая пауза — Холли сосредоточилась на делении — и изредка одобрительное бормотание Шая. Я прислонился к стене рядом с дверью, отдышался и попробовал рассуждать спокойно.

Я каждой клеточкой тела рвался влететь в комнату и схватить дочку в охапку, однако, похоже, Шай еще не окончательно свихнулся, и опасность Холли не грозит. Более того, девочка пытается раскрутить моего братца на разговор о Рози. Я на собственной шкуре убедился, что Холли кого угодно раскрутит. Все, что она вытянет из Шая, станет моим оружием.

— Двадцать семь! — торжествующе произнесла Холли. — И в последнем будет только три рыбки.

— Точно. Молодец!

— Рози убили, чтобы она не вышла замуж за моего папу?

Секунда молчания.

— Это он так говорит?

Вонючая скотина. Я до боли вцепился в перила.

— Я не спрашивала, — небрежно ответила Холли.

— Никто не знает, за что убили Рози Дейли, а теперь выяснять поздно. Что было, то прошло.

Холли сказала с обезоруживающей, незыблемой уверенностью девятилетнего ребенка:

— Папа выяснит.

— Да ну, серьезно? — спросил Шай.

— Ага. Он так сказал.

— Хорошо… — Надо отдать брату должное — в его голосе почти не было злобы. — Твой папа — полицейский. Это его работа — так думать. Теперь взгляни сюда: если у Дезмонда есть триста сорок две конфеты и он разделит их поровну себе и еще восьми друзьям, сколько получит каждый?

— Когда в учебнике написано «конфеты», нам велят писать «кусочки фруктов». Потому что конфеты вредные. По-моему, это глупо, конфеты же воображаемые!

— Конечно, глупо, только все равно — сумма не меняется. Хорошо — сколько кусочков фруктов?

Мерный скрип карандаша — я уже различал самые тихие звуки изнутри, даже моргание.

— А дядя Кевин… — начала Холли.

Снова пауза.

— А что Кевин? — переспросил Шай.

— Его кто-то убил?

— Кевин… — В голосе Шая послышались странные нотки. — Нет, Кевина никто не убивал.

— Точно?

— А что твой папа говорит?

— Так я же не спрашивала, и вообще, он про дядю Кевина говорить не любит. Вот я и решила спросить вас.

— Кевин… — Шай засмеялся резким неприятным смехом. — Может, ты и поймешь, не знаю, но на всякий случай запомни — и поймешь потом. Кевин так и не вырос, остался ребенком. В свои тридцать семь он продолжал думать, что все в мире происходит так, как должно, по его мнению, происходить; ему и в голову не приходило, что мир живет по своим правилам. Кевин отправился в темноте бродить по заброшенному дому, решив, что это здорово. А потом выпал из окна. Вот и все.

Деревянные перила трещали и скручивались у меня под рукой. По ровному голосу Шая я понял, что этой версии мой брат будет придерживаться до конца своей жизни. Может, он даже сам верил в нее, а может, однажды поверит, если оставить его в покое.

— Почему дом забросили?

— Он весь поломанный, там опасно.

— Все равно, — заметила Холли, поразмыслив. — Жалко, что дядя Кевин умер.

— Да, — сказал Шай, но уже совсем без напора; неожиданно его голос зазвучал устало. — Жалко. Никто этого не хотел.

— Но кто-то хотел, чтобы Рози умерла, так?

— Нет, этого тоже никто не хотел, просто так сложилось.

— Если бы папа на ней женился, он бы не женился на моей маме и я не появилась бы на свет, — с вызовом сказала Холли. — Хорошо, что Рози умерла.

Со звуком выстрела сработал таймер выключателя лампы на лестнице, и я остался в кромешной темноте. Сердце бешено колотилось. Внезапно я осознал, что никогда не говорил Холли, кому была адресована записка Рози.

Холли видела записку своими глазами.

В следующую секунду я сообразил, зачем, после всей восхитительной болтовни о родне и общении с кузенами, Холли взяла с собой домашнюю работу по математике: моей дочери нужен был повод остаться с Шаем наедине.

Холли спланировала каждый шаг. Она вошла в этот дом, прямиком направилась к полагающимся ей по праву рождения смертельным секретам и хитроумным средствам убийства, возложила на них руку и провозгласила своей собственностью.

«Родная кровь, — прозвучал в моих ушах тихий папашин голос; и тут же следом, с резкой насмешкой: — Думаешь, из тебя отец лучше?»

А я-то самодовольно вытягивал по капле подробности, как напортачили Оливия и Джеки; ни одна из них ничего не изменила бы, ничто на свете не уберегло бы нас от финала. Во всем виноват я сам. Оставалось завыть на луну, как оборотень, и разгрызть себе запястья, выпустив дурную кровь.

— Не надо так говорить, — сказал Шай. — Ее нет, забудь ее. Пусть покоится с миром, а мы займемся математикой.

Тихий шорох карандаша по бумаге.

— Сорок два?

— Нет. Давай сначала; ты не сосредоточилась.

— Дядя Шай!

— Мм?

— В тот раз, когда я была у вас, а ваш телефон зазвонил и вы пошли в спальню…

Похоже, Холли подбиралась к чему-то важному.

— Ну? — настороженно спросил Шай.

— Я сломала карандаш, а точилки у меня не было, потому что Хлоя у меня ее взяла на рисовании. Я ждала, ждала, а вы все говорили по телефону.

— И что ты сделала? — вкрадчиво поинтересовался Шай.

— Я стала искать другой карандаш. В том комоде.

Долгая тишина — только истерически кричала что-то женщина в телевизоре внизу; звук проникал сквозь толстые стены, плотные ковры и бился под высокими потолками.

— Ты что-то нашла… — сказал Шай.

— Простите меня, — еле слышно ответила Холли.

Я чуть не влетел в комнату сквозь дверь, но удержали меня два обстоятельства. Во-первых, Холли девять лет. Она верит в фей и не совсем уверена насчет Санты; несколько месяцев назад она рассказала, что, когда была маленькой, к ней прилетала лошадка с крыльями и увозила из окна спальни кататься. Если показания Холли когда-нибудь понадобятся в качестве грозного оружия — если однажды я захочу, чтобы ей поверил еще кто-нибудь, — мне надо подкрепить их словами самого Шая.

Во-вторых, сейчас не было смысла вламываться и палить из всех стволов, спасая мою малышку от жуткого злодея. Я уставился на щель света вокруг двери и слушал — как будто находился за миллион миль отсюда или опоздал на миллион лет. Я прекрасно представлял, что сказала бы по этому поводу Оливия, что сказал бы любой разумный человек; но я спокойно стоял, предоставив Холли делать за меня грязную работу. Я совершил много нечестного в своей жизни, и воспоминания не тревожат мой сон, но тут было что-то особое. Если ад существует, именно за эти минуты в темном коридоре я попаду туда.

— Ты кому-нибудь говорила? — нетерпеливо выдохнул Шай.

— Нет. Я сначала даже не знала, что это, и только пару дней назад поняла.

— Холли, милая, послушай… Ты умеешь хранить секреты?

— Я это давным-давно видела… — гордо ответила Холли. — Я много месяцев никому ничего не говорила.

— Это верно, не говорила. Молодец!

— Ну вот…

— А ты можешь и дальше держать это в секрете?

За дверью воцарилось молчание.

— Холли, как ты думаешь, что случится, если ты скажешь кому-нибудь?

— У вас будут неприятности.

— Возможно. Я не сделал ничего плохого, но мне никто не поверит. Меня могут посадить в тюрьму. Ты хочешь этого?

— Нет, — прошептала Холли.

— Я так и думал. Даже если меня не посадят, что, по-твоему, скажет твой папа?

— Он рассердится? — растерянно вздохнула дочурка.

— Разозлится, да еще как! И на тебя, и на меня — за то, что не сказали раньше. Он больше никогда тебя сюда не пустит, запретит тебе видеться с нами: и с бабушкой, и со мной, и с Донной. Будет следить, чтобы твоя мама и тетя Джеки его больше не обманывали. А еще…

— Бабушка расстроится, — еле слышно сказала Холли.

— И бабушка, и твои тети, и твои кузины, все распереживаются, расстроятся, не будут знать, что думать. А некоторые тебе не поверят, и начнется священная война. — Шай помолчал и спросил: — Холли, деточка, ты же этого не хочешь?

— Нет…

— Конечно, нет. Ты хочешь приезжать сюда каждое воскресенье и замечательно проводить вечер с остальными, правда? Ты хочешь, чтобы бабушка приготовила бисквитный торт на твой день рождения, такой же, как делала для Луизы, и чтобы Даррен учил тебя играть на гитаре, когда у тебя пальцы подрастут… — Слова вились вокруг Холли, мягкие и соблазнительные, обволакивали и укутывали. — Ты хочешь, чтобы мы все вместе гуляли, готовили ужин, смеялись…

— Да. Как настоящая семья.

— Правильно. А в настоящих семьях заботятся друг о друге. Семья для этого и нужна.

Холли, как настоящая Мэки, не затруднилась с ответом и еле слышно, но с новой ноткой уверенности, пришедшей изнутри, заявила:

— Я никому не скажу.

— Даже папе?

— Да. Даже ему.

— Умница! — Шай говорил так мягко и спокойно, что тьма перед моими глазами начала наливаться красным. — Молодец, ты моя самая лучшая племянница!

— Ага.

— Это будет наш особый секрет. Обещаешь?

Я подумал о разнообразных способах убить человека, не оставляя следов, и, прежде чем Холли успела дать обещание, набрал в грудь воздуха и толкнул дверь.

В чистенькой, скудно обставленной квартире Шая царила казарменная аккуратность: старые половицы, выцветшие зеленые занавески, несколько невыразительных предметов мебели, на белых стенах — ничего. От Джеки я знал, что Шай живет тут шестнадцать лет, с тех пор как старый безумный мистер Филд умер и квартира освободилась, но жилье все еще выглядело временным. Шай мог собраться и сняться с места за пару часов, совершенно бесследно.

Шай и Холли сидели за небольшим деревянным столом, заваленным книгами: настоящая жанровая сценка со старой картины неизвестно какого столетия — отец и дочь в мансарде, увлеченные загадочной историей. В тусклой комнате под светом торшера они выглядели как самоцветы: рубиново-красная кофточка и золотистые пряди Холли, иссиня-черный глянец волос Шая и густо-зеленый свитер. Шай поставил под стол скамеечку, чтобы ноги Холли не болтались. Похоже, скамеечка была самым новым предметом в комнате.

Эта милая картинка исчезла через мгновение: оба взвились, как пара виноватых подростков, застигнутых за раскуриванием косячка. Две пары голубых глаз вспыхнули одинаковой тревогой.

— Мы математику делаем! Дядя Шай мне помогает, — смущенно объяснила Холли, краснея и становясь обычной девочкой.

Это меня несколько успокоило: я уже начал подозревать, что она превращается в невозмутимую супершпионку.

— Ага, ты говорила, — сказал я. — И как дела?

— Нормально. — Холли мельком глянула на Шая, но брат уставился на меня без всякого выражения.

— Замечательно.

Я обошел стол и небрежно взглянул через их плечи.

— Да, похоже, все правильно. Ты сказала дяде спасибо?

— Ага. Много раз.

Я взглянул на Шая, вопросительно подняв бровь.

— Сказала-сказала, — подтвердил он.

— Приятно слышать, — заметил я. — Мне нравятся хорошие манеры.

Холли с угрюмым видом поднялась со стула.

— Папа…

— Холли, милая, ступай вниз, — сказал я. — Доделаешь математику у бабушки. Если она спросит, где дядя Шай и я, скажи, мы скоро спустимся. Хорошо?

— Хорошо. — Холли медленно собрала вещи в портфель. — Больше ничего не говорить?

— Больше ничего, милая, — кивнул я. — Мы с тобой потом поговорим. А сейчас иди скорей.

Холли еще раз оглядела стол между нами, пытаясь постичь больше, чем под силу любому взрослому. На ее лице читалась такая путаница раздрызганных чувств, что за одно это мне захотелось прострелить Шаю колено. Холли на секунду прижалась к моему боку плечом; мне хотелось обнять ее, чтобы кости затрещали, но вместо этого я легонько потрепал ее мягкие волосы и подтолкнул к двери. Легкая, как феечка, моя дочь сбежала вниз по толстому ковру. Из родительской квартиры донесся приветствующий хор голосов.

— А я-то удивлялся, почему у нее деление в столбик вдруг так хорошо пошло, — заметил я, захлопывая дверь. — Правда, забавно?

— Она же не дура, — сказал Шай. — Ей только нужно немного помочь.

— Да, я знаю. Но помог именно ты, за что тебе большое спасибо. — Я уселся ка стул, оттащив его подальше от яркого снопа света и от Шая. — Милая квартирка.

— Ага.

— Помню, у миссис Филд на стенах висели портреты отца Пио, а пахло гвоздичными леденцами. Честно говоря, все изменилось в лучшую сторону.

Шай расслабился и поудобнее устроился на стуле, но мышцы на его плечах бугрились, как у леопарда, готового к прыжку.

— Где же мои манеры? Я же тебе выпить не предложил! Виски будешь?

— А как же? Перед ужином для аппетита в самый раз.

Шай, откинувшись на стуле, дотянулся до буфета и вытащил бутылку и два стакана.

— Лед?

— Давай. Сделаем как положено.

Судя по напряженному блеску глаз, оставлять меня одного ему не хотелось, но выбора не было. Он понес стаканы в кухню: открылась дверь холодильника, посыпались кубики льда. Виски оказался первый класс: односолодовый «Тирконнелл».

— Хм, у тебя губа не дура, — заметил я.

— А что тебя удивляет? — Шай вернулся, встряхивая лед в стаканах. — А вот разбавлять даже не проси.

— Обижаешь.

— Правильно. Тот, кто разбавляет, не заслуживает виски. — Он налил нам на три пальца и толкнул стакан по столу ко мне. — Твое здоровье! — сказал он по-ирландски, подняв свой стакан.

— За нас, — сказал я.

Стаканы звякнули. Виски потек обжигающей золотой волной ячменя и меда. Мой гнев улетучился; меня переполняла спокойная собранность и готовность. Во всем мире не осталось никого. Мы смотрели друг на друга через шаткий стол; тени от яркой лампы покрыли лицо Шая боевой раскраской, скопились по углам. Все было так знакомо, почти умиротворяюще, как будто мы готовились к этому мигу всю жизнь.

— Ну, — спросил Шай, — как возвращение домой?

— Зашибись. Ни за что бы не пропустил.

— Скажи-ка, ты и вправду будешь теперь приезжать? Или наплел Кармеле, чтобы не расстраивалась?

— Как можно? — улыбнулся я. — Нет, я всерьез. Ты счастлив?

Шай дернул уголком губ.

— Кармела и Джеки считают, что ты скучаешь по семье. Похоже, вскоре их ждет большое разочарование.

— Обидно. Думаешь, мне плевать на семью? Ну, на тебя — допустим, но на остальных…

— Именно! — Шай рассмеялся в свой стакан. — Здесь у тебя планов быть не может.

— Я тебя удивлю: планы есть у всех и всегда. Впрочем, не забивай себе голову. Планы планами, а приезжать буду часто, Кармела и Джеки останутся довольны.

— Хорошо. Напомни, чтобы я показал тебе, как сажать папашу на унитаз и потом снимать.

— Ну да, ты же тут в следующем году не часто будешь, — понимающе кивнул я. — Магазин твой, и все такое.

Что-то промелькнуло в глубине глаз Шая.

— Да. Это верно.

Я поднял стакан.

— Ты молодец. Ждешь не дождешься?

— Я это заслужил.

— Да, конечно. Знаешь, вот какая закавыка: я буду появляться наездами, но вряд ли перееду насовсем. — Я с любопытством оглядел квартирку. — У человека ведь есть собственная жизнь, ты же понимаешь?

В глубине глаз брата что-то вспыхнуло.

— Я и не просил тебя переезжать, — ответил он ровным голосом.

Я пожал плечами.

— Ну, ведь кто-то должен быть рядом. Знаешь, па… совсем не желает в дом престарелых.

— Твоего мнения я не спрашивал.

— Разумеется. Он говорит, что у него план есть. Я бы на твоем месте пересчитывал его таблетки.

Огонь в глазах брата разгорался.

— Секундочку… Ты мне будешь рассказывать о моих обязанностях перед папой? Ты?

— Что ты, я только сообщаю. Не хочется, чтобы тебе пришлось жить с чувством вины, если вдруг что случится.

— Какой, к чертям, вины? Сам считай свои таблетки, если тебе надо. Я за вами приглядывал всю свою жизнь. С меня хватит.

— Знаешь что? — сказал я. — Рано или поздно тебе придется бросить эту идею, будто ты всю жизнь был для всех рыцарем в блестящих доспехах. Пойми меня правильно, это забавно наблюдать, но есть четкая грань между иллюзией и ложью, а ты переступаешь эту грань.

— Ты понятия не имеешь… — Шай покачал головой. — Ни малейшего понятия.

— Да неужели? Мы с Кевином как-то вспоминали, как ты за нами приглядывал. Знаешь, что первое пришло в голову — Кевину, не мне? Как ты запер нас обоих в подвале номера шестнадцатого. Кевину было два, что ли, может, три? Тридцать лет прошло, а он по-прежнему не любил туда ходить. Да, в ту ночь за ним отлично приглядели.

Шай захохотал, откинувшись назад так, что стул опасно накренился. Тени превратили глаза и рот брата в бесформенные провалы.

— В ту ночь… — повторил он. — Ну конечно. Хочешь знать, что случилось в ту ночь?

— Кевин описался. Его просто парализовало. Я ободрал руки в лохмотья, пытаясь оторвать доски с окна, чтобы выбраться. Вот что случилось.

— В тот день па уволили, — сказал Шай.

Вообще-то па увольняли постоянно, а потом и вообще перестали нанимать. Эти дни никому не нравились, тем более что обычно недельная получка заменяла отцу заявление об уходе.

— Уже стемнело, а его все нет и нет, — продолжал Шай. — Тогда ма отправила нас всех в постель — мы тогда вчетвером спали на матрасах в задней спальне; это потом, когда появилась Джеки, девчонок переселили в другую комнату. Ма завелась по полной программе: мол, она на порог отца не пустит, пусть спит в канаве, откуда родом, и пусть его отдубасят, переедут машиной и бросят в тюрьму одновременно. Кевин скулил, что хочет папу, черт его знает зачем, ма заорала, дескать, заткнись и спи, а то твой драгоценный папочка вообще больше не придет. Я спросил, что делать дальше, а она ответила: «Теперь ты мужчина в доме, будешь о нас заботиться. В любом случае у тебя получится лучше, чем у этого засранца». Если Кевину было два, то мне, стало быть, сколько? Восемь?

— Так и знал, что во всей истории ты окажешься главным мучеником.

— А потом среди ночи заявился па, выломал дверь. Мы с Кармелой выскочили в гостиную — а он там швырял в стену свадебный сервиз, предмет за предметом. У мамы все лицо в крови, она визжит и обзывает отца какими только можно словами. Кармела вцепилась в папу, он отшвырнул ее в угол и начал орать, что это мы, гребаные дети, поломали всю его жизнь, что нас надо утопить, как котят, перерезать глотки — и снова стать свободным человеком. Заметь, говорил он на полном серьезе. — Шай налил себе еще на дюйм виски и протянул бутылку мне. Я покачал головой. — Ну, сам разберешься. Он направился в спальню, прирезать нас всех скопом. Ма прыгнула на него, заорала, чтобы я увел малышей. Я ведь мужчина в доме? Я вытащил твою задницу из постели, сказал, что надо уходить. Ты расхныкался: вот еще, никуда не пойду, чего ты командуешь… Я знал, что ма не удержит папу надолго, отвесил тебе подзатыльник, Кевина взял под мышку, а тебя потащил за шиворот футболки. И куда мне вас было вести? В полицию?

— А соседи на что? Целая куча соседей…

На лице Шая появилась гримаса отвращения.

— Ага. Надо было вывалить наше грязное белье перед всей Фейтфул-плейс, подарить им такой жирный скандал, что до конца жизни хватит вспоминать. Ты бы так поступил? — Шай отпил большой глоток и, морщась, запрокинул голову. — Может быть, ты так и поступил бы. И другие. А я бы стыдился всю жизнь. Мне даже в восемь лет гордость не позволила.

— В восемь лет и мне тоже. А сейчас я вырос, и мне намного сложнее понять, почему запереть младших братьев в гиблом месте — это повод для гордости.

— Это лучшее, что я мог для вас сделать. По-твоему, это вы с Кевином пережили ужасную ночь? Отсиделись там, а потом па успокоился, и я за вами пришел. Я бы все отдал, чтобы остаться с вами в этом подвале, но мне нужно было вернуться.

— Перешли мне счет от твоего психотерапевта, — сказал я.

— Не нужна мне твоя долбаная жалость! Оттого, что вам пришлось несколько минут посидеть в темноте, угрызения совести меня мучить не станут.

— Ты мне все это рассказываешь в оправдание двух убийств? — поинтересовался я.

Воцарилось молчание.

— Под дверью долго подслушивал? — наконец спросил Шай.

— Зачем? Я и так все знаю.

— Холли собирается тебе что-то сказать.

Я не ответил.

— И ты ей поверишь.

— Эй, она моя дочка. Можешь считать меня нюней.

Он покачал головой:

— Я совершенно не об этом. Просто она — ребенок.

— От этого она не становится тупой. Или лгуньей.

— Нет. Но зато у нее весьма развито воображение.

Когда меня оскорбляют, поминая что угодно — от моего мужского достоинства до гениталий моей матери, — я и ухом не веду. А вот от одного только предположения, что из-за Шая я не поверю родной дочери, у меня начало подниматься давление.

— Давай напрямик: мне не нужно, чтобы Холли мне что-то рассказывала, — торопливо заметил я. — Мне точно известно, что ты сделал — и с Рози, и с Кевином. Я знал это гораздо раньше, чем ты думаешь.

Шай снова откинулся на стуле и достал из буфета пачку сигарет и пепельницу: при Холли и он не курил. Не спеша содрав с пачки целлофан, размял сигарету и задумался, по-новому раскладывая в мозгу факты и анализируя получившуюся картину.

— У тебя три набора, — заметил он. — То, что тебе известно; то, что ты думаешь, что тебе известно; то, что ты можешь использовать.

— Потрясающе, Холмс. Что дальше?

Его плечи напряглись. Похоже, Шай принял решение.

— Хорошо, давай напрямик: я шел в номер шестнадцатый не для того, чтобы обидеть твою подругу. Такого даже и в мыслях не держал, пока все не случилось. Ты хочешь меня представить главным злодеем; я знаю, что это прекрасно совпадает со всем, во что ты верил. Но все было не так. Не так просто.

— Это меня радует. Какого черта ты вообще туда отправился?

Шай положил локти на стол и стряхнул пепел с сигареты, глядя, как разгорается и гаснет оранжевый огонек.

— Как только я устроился в магазин велосипедов, я откладывал каждый пенни из зарплаты. Конверт с деньгами прятал за постером Фарры Фосетт, помнишь его? Чтобы ни па не нашел, ни вы с Кевином.

— Я свои прятал в рюкзаке, за подкладкой.

— Ага. Ну, большую часть я отдавал ма на хозяйство, кое-что тратил на пиво, так что откладывал не много… А чтобы не свихнуться в этом бедламе, я говорил себе, пересчитывая деньги, что к тому времени как я накоплю на съемную комнату, ты подрастешь и сможешь приглядывать за младшими. Кармела тебе помогла бы — она женщина крепкая, всегда была такой. Вы вдвоем прекрасно управились бы, а там, глядишь, Кевин и Джеки стали бы на ноги. Мне так хотелось тишины и покоя, собственного жилья, куда можно позвать друзей, привести девушку или просто выспаться как следует, не прислушиваясь вполуха, как там па…

В голосе Шая звучала старая, истершаяся мечта.

— У меня почти получилось, — продолжал он. — Почти… В новом году я уже собирался подыскивать жилье… Но тут Кармела обручилась, они хотели сыграть свадьбу как можно скорее, как только кредит получат. Она, как и я, заслужила право выбраться… Видит Бог, мы оба заслужили. Значит, оставался ты.

Он бросил на меня усталый злобный взгляд поверх стакана, словно не узнавая. Шай смотрел не с братской любовью, а будто бы на огромное препятствие, перекрывшее дорогу и бьющее по ногам в самые неподходящие моменты.

— Впрочем, ты об этом не задумывался, — сказал Шай. — А когда я узнал, что ты собрался линять, да еще в Лондон… К чертям семью, да? К чертям твою очередь брать ответственность, к чертям мой шанс выбраться. Наш Фрэнсис думает только об одном: добраться до девки.

— Я хотел, чтобы мы с Рози были счастливы. Мы могли стать двумя самыми счастливыми людьми в мире, но ты не желал оставить нас в покое.

Шай выпустил из ноздрей струйку дыма.

— Хочешь верь, хочешь нет, я почти оставил, — рассмеялся он. — Да, у меня возникла мысль отметелить тебя перед отъездом, отправить на паром в синяках, чтобы британцы на том берегу устроили тебе проверочку за подозрительный вид. Кевину до восемнадцати оставалось года два с половиной, он присмотрел бы за ма и Джеки; я решил, что потерплю еще немного. Но потом…

Шай устремил взгляд к окну — к темным крышам и сверкающему пряничному фестивалю Хирнов.

— Это все папаша, — задумчиво сказал Шай. — В ту самую ночь, когда я узнал про тебя и Рози, в ту ночь, когда он психанул на улице у дверей Дейли, когда полицию вызывали и прочее… Я бы выдержал еще пару лет, оставайся все по-прежнему. Но он становился хуже. Ты все это пропустил, а мне хватило по самое не могу.

В ту ночь я возвращался домой, отработав за Вигги, не чуя ног от счастья; на всей улице светились окна и слышалось взволнованное бормотание, Кармела подметала осколки разбитой посуды, Шай прятал кухонные ножи… Я все время догадывался, что та ночь многое изменила, однако двадцать два года считал, что не выдержала Рози. Мне и в голову не пришло, что кто-то другой находился гораздо ближе к краю пропасти.

— Ты решил запугать Рози, чтобы она меня бросила?

— Да, решил. Только не запугать, а попросить. Я имел на это право.

— Вместо того чтобы поговорить со мной? Настоящие мужчины решают свои проблемы без наездов на девушек.

— Я бы с тобой разобрался, если бы верил, что это хоть как-то поможет, — возразил Шай. — По-твоему, мне очень хотелось раззвонить о наших семейных делах какой-то девчонке только потому, что она тебя ухватила за яйца? Я же знал тебя: сам ты никогда бы до Лондона не додумался — ни мозгов, ни смелости не хватило бы на такое решиться. Я понял, что Лондон — идея Рози, а значит, тебя можно уговаривать до посинения, а ты поедешь, куда она прикажет. Без нее ты бы дальше Графтон-стрит не сунулся. Вот я и пошел искать Рози.

— И нашел.

— Легко! Я знал, когда вы собрались сбежать, знал, что Рози обязательно зайдет в номер шестнадцатый. Я дождался твоего ухода, а потом проскочил дворами. — Шай затянулся и внимательно посмотрел на поднимающийся дым. — Я не боялся с ней разминуться, потому что видел тебя из верхних окон. Стоит себе, ждет под фонарем, рюкзачок и все дела, из дому сбегает. Прелесть.

Настоятельное желание вбить его зубы ему в глотку поднималось в отдаленных закоулках мозга. Та ночь принадлежала мне и Рози, словно тайный воздушный шар, на котором мы мечтали умчаться прочь. Шай перепачкал его весь своими грязными лапами, будто подглядывал, как мы целуемся.

— Она пришла тем же путем, дворами, — продолжил Шай. — Я спрятался в углу, а потом шел за ней до верхней комнаты. Рози, конечно, перепугалась, но не так чтобы очень. В смелости ей не откажешь.

— Да, — подтвердил я.

— Я не пугал ее. Объяснил, что у тебя есть долг перед семьей, что через пару лет, как Кевин подрастет, вы можете отправляться куда захотите, хоть в Австралию… Но до тех пор ты принадлежишь семье. «Ступай домой, — сказал я Рози. — Если тебе не улыбается ждать несколько лет, найди другого парня; если хочешь в Англию, езжай. Только оставь в покое Фрэнсиса».

— Вряд ли она спокойно выслушала твои приказы.

Шай коротко фыркнул и затушил сигарету.

— Это уж точно. Сначала она подняла меня на смех, сказала, чтобы я сам шел домой баиньки, а то дамочки больше любить не будут. А как до нее дошло, что я говорю всерьез, она дала жару. Слава Богу, не орала во всю глотку, но разошлась будь здоров.

Она не кричала еще и потому, что я ждал всего в нескольких шагах за стеной. Крикни она меня, я мигом оказался бы рядом. Но Рози решила сама разобраться с этим болваном, ей в голову не пришло позвать на помощь.

— Вот она и начала меня поливать, мол, своими делами занимайся, а ко мне не лезь; нас не касается, если не способен свою жизнь наладить; да твой брат стоит десятка таких, как ты; тупая скотина, и такой, и сякой… Фрэнсис, я ведь тебе одолжение сделал, что избавил от подобного на всю жизнь!

— Обязательно пришлю тебе открытку с благодарностью, — заметил я. — Скажи мне, а что стало толчком?

Шай не спросил «к чему?» — мы уже прошли эту стадию игры.

— Я пытался с ней поговорить… — ответил он с застарелой яростью в голосе. — Объяснил ей, на что похож па, что он вытворяет, каково это — каждый день возвращаться в наш дом… Я так хотел, чтобы она выслушала, хоть минутку…

— А она не стала, нахалка!

— Она хотела уйти. Я стоял в дверях, она сказала, чтобы я пропустил ее, я схватил ее. Ну, просто чтобы она осталась. И тогда… — Шай потряс головой, его взгляд скользил по потолку. — Я с девчонками никогда не дрался. А эта все никак не затыкалась, не останавливалась… Она, дрянь этакая, отвечала по-настоящему; я потом ходил весь в царапинах и синяках. Сучка мне чуть-чуть коленом по яйцам не попала.

Вспомнились приглушенные стоны, ритмичное уханье… А я улыбался небу, вспоминая Рози…

— Мне только нужно было, чтобы она успокоилась и выслушала. Я схватил ее и двинул к стене. Она стукнула меня по голени и попыталась выцарапать глаза… — сказал Шай, обращаясь к теням в углу. — Я не хотел, чтобы так все закончилось.

— Просто так случилось.

— Ага. Когда я осознал… — Он помотал головой. — Потом, когда я взял себя в руки… Я не мог оставить ее там.

Подвал. Шай полон сил, но Рози не была пушинкой; я представил себе, как он волок тело вниз по бетонным ступенькам… Фонарь, ломик, цементная плита, прерывающееся дыхание Шая, любопытные крысы по углам, скрюченные пальцы Рози на мокром грязном полу.

— Ты ее карманы проверил?

Представив его руки на бездыханном теле Рози, я изготовился перегрызть брату глотку.

— Охренел? — Шай презрительно скривил губы. — За кого ты меня принимаешь? Я не трогал ее, только перетащил. Записка осталась в комнате наверху. Я прочитал и сразу понял: половина пусть так и лежит — если кто-то захочет узнать, куда пропала Рози. Это было как судьба… — Он то ли вздохнул, то ли хмыкнул. — Как знак.

— Зачем ты забрал первую половину?

— А что с ней еще было делать? — пожал плечами Шай. — Я положил ее в карман, хотел уничтожить, а позже решил — мало ли, пригодится еще.

— И пригодилась. Господи, как пригодилась! Это тоже знак?

— Ты все ждал в верхнем конце улицы, — продолжил Шай, не обращая на меня внимания. — Я решил, что ты еще пару часов подождешь, и пошел домой.

Вспомнился шорох и топот по задним дворам, пока я ждал и начинал беспокоиться.

Мне хотелось услышать ее последние слова; узнать, понимала ли она, что происходит; было ли ей страшно или больно; звала ли она меня в последний миг. Даже если бы существовала возможность получить ответ, я не мог заставить себя спросить.

— Ты, наверное, здорово разозлился, когда я не вернулся, — заметил я. — Я все-таки забрался дальше Графтон-стрит. Не в Лондон, но далековато. Ты меня недооценил.

— Скорее, переоценил… — Шай скривил губы. — Я думал, ты сообразишь, что нужен семье. — Он подался вперед над столом. — За тобой должок. Мне, и маме, и Кармеле; мы тебя всю жизнь кормили, одевали и защищали, стояли между тобой и па. Мы с Кармелой бросили учебу, чтобы ты получил образование. У нас на тебя все права. А Рози не имела никакого права вмешиваться.

— И это дало тебе право убить ее.

Шай прикусил губу и снова потянулся за сигаретами.

— Называй как хочешь, — сказал он. — Я знаю, что произошло.

— Прекрасно. А что произошло с Кевином? Как ты назовешь это? Убийство?

Лицо Шая потеряло выражение — словно захлопнулись железные ворота.

— Я ничего не делал Кевину. Никогда. Я не мог обидеть своего брата.

— Конечно, — захохотал я. — Как же он выпал из окна?

— Упал. Он напился, место небезопасное, вот и сорвался в темноте.

— Да уж, небезопасное. Кевин это хорошо знал. Что он там делал среди ночи?

Шай пожал плечами, устремив на меня пустой взгляд голубых глаз.

— Откуда мне знать? Говорят, он тяготился чувством вины, или с тобой встретился. По-моему, его что-то беспокоило, он пытался разобраться.

Шаю хватило ума не упоминать записку в кармане Кевина.

— Это твоя версия. — У меня постепенно росло желание вбить зубы братца ему в глотку.

— Он упал, — заявил Шай. — Вот что произошло.

— Тогда послушай мою версию. — Я взял сигарету из пачки Шая, налил себе виски и откинулся в тень. — Жили-были три брата, прямо как в сказке. Однажды ночью младший проснулся и обнаружил, что остался в комнате один. Оба его брата ушли. Пока что ничего особенного, но наутро младший вспомнил это, когда домой вернулся только один брат. Второй пропал навсегда — ну, по крайней мере на двадцать два года.

Выражение лица Шая не изменилось; не дрогнул ни один мускул.

— Когда пропавший брат все-таки вернулся домой, он приехал искать погибшую девушку — и нашел. Тогда младший вспомнил ту самую ночь, когда его братьев не было дома: один ушел с любовью в сердце, другой — с черной думой.

— Да я ничего такого не задумал. По-твоему, Кевину хватило мозгов все это сложить? Ты, наверное, шутишь.

Голос Шая чуть дрогнул — вот и славно, не я один терял остатки терпения.

— Для этого не нужно быть гением, — сказал я. — И когда бедняга все понял, то чуть не потерял голову. Он не хотел верить, что его родной брат убил девушку. Думаю, весь последний день своей земной жизни он с ума сходил, пытаясь найти другое объяснение. Он десять раз звонил мне, надеясь, что я придумаю или хотя бы сниму с него тяжкую ношу.

— Так ты винишь себя, что не ответил на звонки младшего брата, и пытаешься свалить все на меня?

— Я выслушал твою историю, так дай мне закончить мою. К вечеру воскресенья Кевин места себе не находил. Быстротой ума и сообразительностью он не отличался, спаси его Господи, вот ему и пришло в голову самое простое и самое честное: поговорить с тобой как мужчина с мужчиной, послушать, что ты скажешь. Ты велел ему ждать тебя в номере шестнадцатом, и дурачок помчался туда. Вот объясни мне, как по-твоему, он приемный? Или какая-то мутация?

— Его всю жизнь защищали, вот в чем дело.

— Только не в прошлое воскресенье. Он считал себя в полной безопасности, ты вывалил на него всю эту лицемерную чушь, что мне плел: об ответственности за семью, о собственном жилье… Но Кевин понял один простой и ясный факт: ты убил Рози Дейли. Этого он вынести не мог. Чем он достал тебя окончательно? Тем, что собирался при первой возможности все рассказать мне? Или ты даже не стал выяснять, а просто убил и его?

Шай вздрогнул, как загнанный зверь.

— Да ты и понятия не имеешь! — воскликнул он. — И никто никогда не имел.

— Ну так просвети меня, растолкуй. Для начала, как ты заставил его высунуться из окна? Классный фокус; хотелось бы узнать, как тебе удалось.

— А кто сказал, что это я?

— Расскажи, Шай. Я сгораю от любопытства. Когда ты услышал, как треснул его череп, ты еще оставался наверху или сразу побежал вниз, сунуть записку ему в карман? Он еще шевелился, когда ты пришел? Стонал? Узнал тебя? Просил о помощи? Ты стоял во дворе и смотрел, как умирает твой младший братишка?

Шай навис над столом, подняв плечи и опустив голову, словно противостоял сильному ветру.

— После твоего отъезда я двадцать два года ждал своего шанса… Двадцать два проклятых года! Ты не представляешь, каково это. Вы четверо жили своей жизнью, женились, заводили детей как нормальные люди, довольные, как поросята в луже. А я — здесь, безвылазно, в этой дыре… — Шай, стиснув зубы, тыкал пальцем в стол. — У меня тоже все могло быть. Я мог бы… — Он взял себя в руки, шумно перевел дыхание и глубоко затянулся. Его руки дрожали. — Теперь у меня снова появился шанс. Еще не поздно. Я еще молод, магазин раскручу, куплю квартиру, заведу семью — женщины меня любят. И никто не отнимет у меня этот шанс. Никто!

— А Кевин мог отнять, — заметил я.

Снова вздох, словно шипение хищника.

— Каждый раз, черт подери, как только я почую вкус свободы, один из моих родных братьев меня тормозит! Я пытался объяснить Кевину, только он не хотел понимать. Тупой придурок, избалованный ребенок, привыкший, что все само падает в руки… — Шай оборвал фразу, тряхнул головой и яростно смял сигарету.

— Ну да, так случилось. Снова. Надо же, какая невезуха!

— Бывает.

— Наверное. Знаешь, я бы на это купился, если бы не записка… Кевин выпал из окна, а тебе в голову внезапно пришло: «Господи, вот сейчас пригодится та бумажка, которую я таскаю с собой двадцать два года!» И что, ты бросился за ней домой, рискуя быть замеченным на выходе или на входе? Нет, записка была с тобой. Ты все спланировал.

Шай взглянул на меня — его глаза горели голубым огнем, пылали горячей ненавистью, почти вдавившей меня в спинку стула.

— А ты, сволочь, совсем обнаглел! И как у тебя совести хватает мне такое говорить?! По-твоему, я все забыл?

Тени в углах постепенно превращались в темные глыбы.

— О чем ты? — недоуменно спросил я.

— О чем? Да как ты смеешь меня называть убийцей, если…

— Послушай, если не хочешь, чтобы тебя называли убийцей, не надо убивать.

— Ты сам такой же. Большой человек, вернулся со своим жетоном, с полицейскими разговорами, с полицейскими приятелями… Другим морочь голову сколько хочешь, но меня не одурачишь. Ты такой же, как я. Точно такой же.

— Нет, не такой. Я никого не убивал. Это для тебя слишком сложно?

— Потому что ты такой хороший, ты святой, да? Что за хрень, тошнит просто… Дело не в морали, дело не в святости. Ты никого не убил только потому, что тебе девки яйца отдавили. Если бы ты не был подкаблучником, то стал бы убийцей.

В наступившей тишине тени копошились и росли по углам; снизу раздавалось бессмысленное бормотание телевизора. На губах Шая судорогой возникла ужасная улыбка. Впервые в жизни мне нечего было возразить.

Мне стукнуло восемнадцать, ему — девятнадцать. Вечером в пятницу я просаживал свое пособие в «Блэкберде»: к тому времени Мэтт Дейли уже запретил дочери появляться поблизости от сына Джимми Мэки, и я любил Рози тайно, чувствуя, что с каждой неделей все труднее хранить этот секрет, бился головой о стену как загнанный зверь, пытаясь найти способ хоть что-то изменить. По вечерам, когда терпеть становилось невмоготу, я заливал глаза и нарывался на драку с парнями крупнее себя.

Все шло по плану, я подобрался к стойке бара за шестой или седьмой кружкой и потянулся за табуретом, пока бармен на другом конце вел серьезный разговор о гонках; и тут чья-то рука отодвинула стул от меня.

— Ступай, — сказал Шай, положив ногу на стул. — Отправляйся домой.

— Отвали. Я вчера там был.

— И что? Иди снова. Я в прошлые выходные два раза ходил.

— Твоя очередь.

— Он будет дома с минуты на минуту. Иди.

— А ты меня заставь.

Драка кончилась бы тем, что выкинули бы обоих. Шай еще какое-то время ел меня глазами, соображая, насколько я серьезен; потом наградил меня взглядом, полным отвращения, сполз с табурета и отпил из кружки.

— Если бы у нас двоих духу хватило, мы покончили бы с этим дерьмом… — сказал он еле слышно, зло, ни к кому не обращаясь.

— Надо от него избавиться, — произнес я.

Шай замер, поднимая воротник, и уставился на меня.

— Типа, выгнать?

— Нет. Ма пустит его обратно. Святость брака, все такое.

— А тогда как?

— А вот так. Избавиться.

— Ты шутишь…

Я и сам еще этого не понял, пока не увидел выражение лица Шая.

— Нет. Не шучу.

Вокруг нас гудел паб, забитый доверху звуками, теплыми запахами и мужским смехом. Мы двое оставались немы и неподвижны. Я был трезв как стеклышко.

— Ты уже думал об этом?

— Как будто ты не думал.

Шай подтянул к себе табурет и снова уселся, не спуская с меня глаз.

— Как?

Я не моргал: стоит только дрогнуть, и Шай отмахнется, как от детского лепета, уйдет и унесет с собой наш шанс.

— Он приходит домой на бровях — сколько раз в неделю? Ступени хлипкие, ковер драный… Рано или поздно он упадет и пролетит четыре пролета, головой вперед. — У меня горло перехватило оттого, что я произнес это вслух.

Шай, задумавшись, припал к кружке, потом вытер губы кулаком.

— Одного падения не хватит, чтобы наверняка…

— Кто знает. Зато подходящее объяснение, почему у него череп раскроен.

Во взгляде Шая смешались подозрение и — впервые в нашей жизни — уважение.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Так дело же для двоих.

— То есть сам не справишься.

— Вдруг он начнет сопротивляться? Вдруг его нужно будет перетащить? Кто-то может проснуться, нам понадобится алиби… Если браться одному, больше вероятности, что все пойдет наперекосяк. Если вдвоем…

Шай зацепил лодыжкой ножку другого табурета и подтянул к нам.

— Садись. Дома десять минут подождут.

Я взял свою кружку, мы уперли локти в стойку и пили, не глядя друг на друга.

— Я много лет пытался придумать, как выбраться, — сказал Шай.

— Знаю. Я тоже.

— Иногда, мне кажется, если не найду выхода, то свихнусь.

Это взаправду походило на разговор родных братьев, и я поразился, как это приятно.

— Я уже почти свихнулся, — заметил я. — Нутром чувствую.

Шай кивнул, ничуть не удивившись:

— Ага. И Кармела тоже.

— Джеки как-то нехорошо выглядит в последнее время. Она какая-то рассеянная стала.

— С Кевином все в порядке.

— Пока. Насколько нам известно… — Шай помолчал и добавил: — Это лучшее, что мы можем сделать не только для себя, но и для них тоже.

— Если я чего-то не пропустил, это единственное. Не лучшее. Единственное.

Мы наконец взглянули друг другу в глаза. В пабе становилось шумнее; чей-то голос произнес концовку анекдота, и угол взорвался крепким, грязным смехом. Мы двое не моргали.

— Я об этом думал. Пару раз, — сказал Шай.

— Я годами об этом думал. Думать легко. А вот сделать…

— Да. Это совсем другое. Это…

Шай потряс головой, раздувая ноздри в такт дыханию.

— А потянем? — спросил я.

— Не знаю…

Мы замолкли, прокручивая в голове лучшие моменты отцовской любви.

— Да, — сказали мы одновременно.

Шай протянул мне руку. Его белое лицо покрылось красными пятнами.

— Ладно, — сказал он, тяжело дыша. — Я «за». А ты?

— И я тоже. — Я хлопнул его по ладони. — Заметано.

Мы до боли сцепили руки. Мгновение набухало, ширилось, заползало в каждый угол. Меня охватило головокружительное, сладко-болезненное чувство, как будто ширяешься зельем, от которого станешь калекой, но кайф таков, что только и думаешь, как добавить глубже в вену.

Той весной мы с Шаем в первый и последний раз сблизились по своей воле. Каждые несколько дней мы, отыскав укромный уголок в «Блэкберде», обсуждали наш план, рассматривали его со всех сторон, оттачивали сложные места, отбрасывали все, что могло не сработать, и начинали снова. Мы ненавидели друг друга до глубины души, но это не имело значения.

Шай вечер за вечером обхаживал Нуалу Манган с Коппер-лейн, сволочь и идиотку. Ее мамаша на всю округу славилась своим мутным взглядом, и как только Нуала пригласила Шая домой на чай, он стащил из шкафчика в ванной пригоршню валиума. Я часами штудировал медицинские справочники в библиотеке торгового центра «Илак», выясняя, сколько валиума нужно скормить стокилограммовой женщине или семилетнему ребенку, чтобы обеспечить беспробудный сон ночью и пробуждение в нужное время. Шай пешком отправился в Баллифермот, где его никто не знал и где копы не стали бы искать, чтобы купить отбеливатель — замывать следы. Меня почему-то охватило желание помогать ближним, и я каждый вечер вместе с ма готовил десерт — па отпускал грязные шуточки по поводу моего превращения в педика, но каждый день приближал нас к развязке, и я все легче переносил насмешки. Шай слямзил на работе ломик и спрятал его под половицей рядом с нашими сигаретами. Мы оба действовали сноровисто, стали отличной командой.

Считайте меня извращенцем, но весь месяц, пока мы строили планы, меня обуревал восторг. Да, спал я беспокойно, однако чувствовал себя то ли архитектором, то ли режиссером — видел перспективу, строил планы. Впервые в жизни я сооружал что-то громадное, сложное — и чрезвычайно полезное.

Неожиданно па предложили работу на две недели; стало быть, в последний вечер он появится дома в два часа ночи с таким уровнем алкоголя в крови, что любые подозрения копов рассеются как дым. Медлить было нельзя. Мы начали обратный отсчет: две недели.

Мы отточили наше алиби так, что от зубов отскакивало: семейный ужин, на десерт — бисквитные пирожные, пропитанные хересом (плод моих новых домашних обязанностей — херес не только растворяет валиум лучше воды, но и маскирует вкус, а отдельные пирожные означают индивидуальную дозу); поход на дискотеку в «Гроув» с целью порыбачить в свежем омуте милых дамочек; впечатляющий скандал в полночь — с шумным выдворением из клуба за оскорбительное поведение и за принос и распитие напитков; поход домой, с освежающей остановкой на берегу канала, чтобы прикончить контрабандное пиво. Дома оказываемся примерно в три ночи, когда валиум начнет рассасываться, — и обнаруживаем ужасающую картину: любимый отец лежит у подножия лестницы в луже крови. Безнадежно запоздалое искусственное дыхание рот в рот, безумный стук в дверь сестер Харрисон, дикий телефонный звонок в больницу. И все — кроме остановки на берегу канала — будет правдой.

Возможно, нас зацапают. Несмотря на врожденные способности, мы слишком многое упустили, еще больше могло пойти неправильно. Я даже тогда понимал это — и не огорчался: нам выпал шанс. Внутри себя я уже проживал каждый день как отцеубийца. А потом я и Рози Дейли отправились в «Галлиган», и она сказала — «Англия».

Я заявил Шаю, что иду на попятный. Он сначала не понял, решил, что я тупо шучу. Убедившись, что я серьезен, он разъярился, стал запугивать меня, угрожал и даже умолял. Когда ничего не вышло, он схватил меня за шкирку, вытащил из «Блэкберда» и отметелил — я целую неделю не мог ходить прямо. Я даже не защищался, в глубине души понимая, что он имеет право. Когда он утомился и рухнул рядом со мной в проулочке, то мне показалось — хотя я почти ничего не видел от крови, — что он плачет.

— Мы сейчас говорим о другом, — напомнил я.

— Сначала я решил, что ты струхнул, — сказал Шай, словно не слыша меня. — Поджилки затряслись, как до дела дошло… Так я считал несколько месяцев, а когда поговорил с Имельдой Тирни, то понял: поджилки тут ни при чем. Для тебя всю жизнь имело значение только то, чего хочешь ты. Ты нашел легкий способ получить желаемое и наплевал на остальное: на семью, на меня, на все наши обещания…

— Погоди-ка, ты обвиняешь меня в том, что я никого не убил?

Губы Шая презрительно вытянулись; в детстве он всегда корчил эту гримасу, если я старался ему в чем-то подражать.

— Не умничай. Я обвиняю тебя в том, что ты считаешь себя выше меня. Может, твои приятели-копы и верят, что ты хороший, может, ты и сам в это веришь, но я знаю лучше. Я знаю, кто ты.

— Ты и понятия не имеешь, кто я.

— Да ну? Ты ведь в полицию пошел только из-за того, что мы почти совершили той весной. Из-за того, что ты чувствовал.

— То есть меня охватило желание исправить ужасное прошлое? Тебе бы мелодрамы писать!.. Увы, ты не прав. Прости, что разочаровал.

Шай громко рассмеялся и снова стал похож на беспечного бедового подростка.

— Исправить? Нет, это не для нашего Фрэнсиса. А вот полицейским жетоном прикрыться, чтобы все с рук сходило… Интересно, детектив, что ты уже натворил?

— Да пойми своей тупой башкой: все твои «если бы», «но», «почти» ничего не значат! Я чист. Хочешь, зайду в любой полицейский участок и признаюсь во всем, что мы планировали той весной? Если мне и влетит, то лишь за то, что отнимаю у полиции время. Это не церковь, за дурные мысли в ад не отправят.

— А разве тебя не изменил тот месяц, когда мы готовились? Скажи, что ты остался прежним. Давай.

Па всегда говорил — за несколько секунд до первого удара, — что Шай не умеет вовремя остановиться.

— Ради Господа нашего Иисуса-младенца на небесах… — В моем голосе ясно звучало предупреждение. — Ты хочешь меня обвинить в том, что ты сделал с Рози?

Снова движение губ — то ли тик, то ли оскал.

— Я не намерен терпеть твой самодовольный взгляд в моем собственном доме. Ты ничем не лучше меня.

— А вот тут ты не прав. Да, конечно, мы с тобой вели интересные разговоры, но если обратиться к реальным фактам, то я и пальцем не тронул папу, а ты убил двоих. Можешь считать меня психом, но я вижу различия.

Челюсть Шая снова окаменела.

— Я ничего не делал Кевину. Ничего.

Иными словами, время откровений кончилось.

— Может быть, я псих, — начал я, — но складывается такое впечатление, будто ты ждешь, что я кивну, улыбнусь и уйду. Сделай одолжение, скажи, что я ошибаюсь.

В безумном взгляде Шая полыхнул огонь ненависти, чистый как зарница.

— Оглянись, детектив. Не замечаешь? Ты вернулся туда, откуда начал. Ты снова нужен своей семье, ты снова нам должен, и на сей раз ты заплатишь. Тебе повезло: сейчас тебе нужно просто встать — и уйти. Конечно, если ты не горишь желанием выполнять свою долю работы.

— По-твоему, я отпущу тебя?

Движущиеся тени превратили лицо Шая в маску дикого зверя.

— Что ты можешь доказать, легавый? Кевина нет, некому сказать, что меня той ночью дома не было. В отличие от тебя Холли на семью стучать не будет, даже если ей руки выкручивать; вдобавок слова ребенка за чистую монету никто не примет. Вали обратно в свою лавочку, и пусть твои дружки тебя ублажают, пока не надоест. У тебя ничего нет.

— Непонятно, с чего ты взял, будто я собираюсь что-то доказывать. — Я резко пихнул стол в живот Шаю.

Стаканы, пепельница и бутылка разлетелись в стороны, а брат с рычанием упал навзничь. Я пинком убрал с дороги стул и прыгнул на Шая. В этот момент я осознал, что шел в эту квартиру убивать.

Через секунду Шай подобрал бутылку и нацелил ее мне в голову: он тоже был готов меня убить. Я увернулся, но бутылка зацепила мне висок. Я встряхнулся, отгоняя россыпь звездочек, ухватил Шая за волосы и начал колотить головой о пол. Брат ухитрился отпихнуть меня столешницей, и я тяжело рухнул на спину; Шай прыгнул на меня, и мы сцепились, метя друг другу по уязвимым местам. Ни Шай, ни я не отпускали яростного захвата, прижавшись щекой к щеке, как пара любовников. Девятнадцать лет тренировки научили нас драться почти бесшумно, не привлекая внимания людей на первом этаже. Слышалось только тяжелое напряженное дыхание и иногда глухой мягкий стук, когда удар находил цель. Я чувствовал запах мыла «Пальмолив» — прямо из нашего детства — и горячий запах звериной ярости.

Шай ткнул коленом мне в пах и отцепился, пытаясь подобрать ноги, но удар не попал в цель, а я оказался проворнее. Я вывернул Шаю руку, швырнул на спину и провел апперкот в челюсть. Когда он обрел способность ясно видеть, я уже упер колено в его грудь, а ствол пистолета приставил ко лбу.

Брат оцепенел.

— Подозреваемый был проинформирован, что арестован по подозрению в убийстве, и соответствующим образом предупрежден. Он ответил, цитирую: «Отвали», конец цитаты. Я объяснил, что процедура пройдет спокойнее, если он окажет содействие, и предложил подставить руки для наручников. Подозреваемый пришел в ярость и напал на меня, ударив в нос, — смотри прилагаемые фотографии. Я попытался уклониться от противоборства, но подозреваемый блокировал пути отхода. Я извлек оружие и предложил ему освободить дорогу. Подозреваемый отказался.

— Родного брата… — процедил Шай. В драке он прикусил язык; и на губах пузырилась кровь. — Как последняя сволочь…

— Кто бы говорил! — Прилив ярости буквально подбросил меня, и я чуть не спустил курок. В глазах Шая вспыхнул ужас, и это подействовало, как глоток шампанского. — Подозреваемый продолжал оскорблять меня и добавил, цитата: «Убью гада», конец цитаты, затем сообщил, цитата: «Я не пойду в чертову тюрьму, лучше помереть», конец цитаты. Я пытался успокоить его, уверяя, что ситуацию можно разрешить мирным путем, и снова потребовал пройти со мной в участок, чтобы побеседовать в надлежащей обстановке. Подозреваемый был в крайне возбужденном состоянии и не воспринимал мои слова. Судя по всему, задержанный находился под воздействием наркотиков, вероятно, кокаина, поскольку его поведение было неадекватным. Впрочем, такое неустойчивое состояние может свидетельствовать и о психическом расстройстве.

Шай стиснул зубы.

— Ты еще и психом меня выставить собрался? Чтобы меня запомнили таким?

— Главное — работу сделать. Я пытался взять ситуацию под контроль, безрезультатно уговаривал подозреваемого успокоиться, но его возбуждение нарастало. Он ходил взад-вперед, бормоча про себя, и бил по стенам и по своей голове сжатым кулаком. В конце концов подозреваемый схватил… Давай-ка придумаем тебе что-нибудь посерьезнее бутылки; ты же не хочешь выглядеть девчонкой. Что ты схватил?

Я внимательно осмотрел комнату: ящик с инструментами, разумеется, аккуратно задвинут под комод.

— Гаечный ключ там? Подозреваемый схватил гаечный ключ из открытого ящика с инструментами, смотри прилагаемую фотографию, и повторил свою угрозу убить меня. Я приказал ему бросить оружие и попытался отодвинуться на безопасное расстояние. Он нацелился мне в голову и пошел на меня. Я уклонился от удара, сделал предупредительный выстрел над плечом подозреваемого — не бойся, приличную мебель не задену — и предупредил, что в случае повторного нападения у меня не останется выбора, кроме как стрелять на поражение.

— Ты блефуешь. Придется рассказывать Холли, как ты убил ее дядю Шая…

— Я расскажу Холли сладенькую сказочку, и моя дочь больше никогда близко не подойдет к этой драной вонючей семье. Когда она вырастет и с трудом припомнит, кто ты такой, я объясню ей, что ты оказался убийцей и получил по заслугам.

Кровь из раны на моем виске стекала на Шая, крупные капли пропитывали его свитер и шлепали по лицу. Нам обоим было наплевать.

— Подозреваемый снова попытался ударить меня гаечным ключом, на этот раз успешно, смотри медицинский отчет и прилагаемые фотографии раны на голове — уж поверь мне, солнышко, рана на голове будет первый сорт. От удара я рефлекторно нажал спусковой крючок пистолета. Я уверен, что если бы не был частично оглушен ударом, то сумел бы нанести несмертельное поражение. Однако я также уверен, что в данных обстоятельствах применение оружия оставалось единственной возможностью, и если бы я помедлил еще несколько секунд, моя жизнь подверглась бы серьезной опасности. Подпись: сержант уголовной полиции Фрэнсис Мэки. И раз некому будет опровергнуть мою аккуратную официальную версию, кому они поверят, как ты думаешь?

В глазах Шая не осталось ни разума, ни осторожности.

— С души воротит, продажная свинья, — сказал он и плюнул кровью мне в лицо.

Словно молния сверкнула у меня перед глазами, словно солнце брызнуло сквозь разбитое стекло и ослепило меня. Я нажал на спусковой крючок. Огромная тишина ширилась и ширилась, заполняя весь мир, — не осталось ни единого звука, кроме ритмичных порывов моего дыхания. Такой ослепляющей свободы, похожей на полет, таких диких чистых высот, готовых разорвать грудь, я не ощущал прежде никогда в жизни.

Потом свет начал тускнеть, холодная тишина вздрогнула и треснула, звуки и очертания предметов вернулись. Лицо Шая проявилось из белизны, как на фотографии «Полароида»: разбитое, ошарашенное, залитое кровью, но на месте.

Шай издавал страшные звуки — возможно, он смеялся.

— А я говорил… говорил тебе. — Его рука снова заскребла по полу в поисках бутылки.

Я перевернул пистолет и ударил Шая рукояткой по голове. Раздался какой-то рвотный звук, и брат обмяк. Я застегнул наручники на его запястьях, аккуратно и плотно, убедился, что он дышит, и прислонил его к краю дивана, чтобы он не захлебнулся кровью. Потом я убрал пистолет и достал мобильник. Набрать номер оказалось непросто: пальцы размазали кровь по кнопкам, а капли с виска залили экран; пришлось вытереть телефон о рубашку. Я одним ухом ждал шагов на лестнице, но слышал только еле слышное тупое бормотание телевизора; оно заглушило все удары и рычание, которые могли просочиться за дверь. Примерно с третьей попытки я дозвонился до Стивена.

Он приветствовал меня с вполне объяснимой долей осторожности:

— Детектив Мэки?

— Сюрприз, Стивен. Я взял нашего парня. Взял, надел наручники и ни хрена этому не рад.

Молчание. Я наматывал круги по комнате, одним глазом следя за Шаем, другим выискивая по углам несуществующих сообщников. Спокойствия как не бывало.

— В сложившейся ситуации было бы куда лучше — во всех отношениях, — чтобы арест производил не я. По-моему, ты заслужил первую медальку на ошейник.

Стивен заинтересовался.

— Договорились.

— Только учти, малыш, это вовсе не заветный подарочек, который оставляет Санта в чулке на Рождество. Снайпер Кеннеди устроит жуткий скандал. Твои главные свидетели — я, девятилетняя девочка и озлобленная шалава, которая из принципа будет все отрицать. Шансов получить признание практически ноль. Будет мудро с твоей стороны вежливо поблагодарить меня, предложить связаться с убойным отделом и снова перейти к обычным делам, которыми ты занимаешься на отдыхе. Но если безопасность — не твоя стихия, приезжай сюда, производи свой первый арест по делу об убийстве и получай возможность оформить дело.

— Где вы? — спросил Стивен.

— Фейтфул-плейс, восемь. Позвони в верхнюю квартиру, я открою. Нужно действовать деликатно, без группы поддержки, без шума. Машину оставь подальше, чтобы ее никто не видел. И поторопись.

— Буду минут через пятнадцать. Спасибо, детектив. Спасибо.

Он висел у меня на пятках, он почти докопался. Разумеется, Снайпер ни за что не разрешил бы сверхурочные работы по этому делу: Стивен действовал на свой страх и риск.

— Жду. Кстати, детектив Моран, отличная работа! — сказал я и отключился, прежде чем он опомнился и придумал, что ответить.

— Твоя новая шавка, да? — спросил Шай, морщась от боли.

— Восходящая звезда нашей полиции. Для тебя — все самое лучшее.

Шай попытался сесть прямо, вздрогнул и снова привалился к дивану.

— Мне следовало догадаться, что ты найдешь себе нового жополиза. Ведь Кевина теперь нет.

— Тебе станет легче, если мы снова начнем собачиться? По-моему, мы прошли тот момент, когда это еще имело значение.

Шай вытер губы скованными руками и рассматривал потеки крови на них с каким-то отрешенным интересом.

— Ты действительно…

Внизу открылась дверь, выпустив наружу бурю перекрывающих друг друга голосов, и ма закричала:

— Шимус! Фрэнсис! Ужин готов. Спускайтесь и мойте руки!

Я высунулся на площадку, продолжая зорко наблюдать за Шаем и держась подальше от лестничного колодца и маминого взгляда.

— Сейчас, ма. Мы здесь болтаем.

— Поболтать можете и тут! Или все должны сидеть вокруг стола и ждать, пока вы соизволите спуститься?

Я чуть понизил голос и добавил жалости.

— Мы… Нам обоим надо поговорить. Про всякое, ну, там… Пару минуток, а, мам? Ладно?

— Ладно, — неодобрительно проворчала она. — Еще десять минут подожду. Но если вас не будет…

— Спасибо, мама. Серьезно. Ты — прелесть.

— Конечно, как только что-то нужно, я прелесть, а в остальное время… — Она скрылась в квартире, продолжая ворчать.

Я на всякий случай закрыл дверь на задвижку, достал телефон и сделал несколько снимков наших физиономий в живописных ракурсах.

— Гордишься своей работой? — спросил Шай.

— Полный восторг. Обязательно пришлю тебе фотку, ты неплохо вышел. Впрочем, это не для альбома, а на случай, если ты вдруг по ходу дела вздумаешь ныть насчет жестокости полицейских и попытаешься смешать с дерьмом производящего арест. Улыбочку…

Шай бросил на меня взгляд, который прошил бы шкуру носорога в десяти местах.

Зафиксировав основное, я отправился на кухню — маленькую, опрятную и тоскливую — и намочил тряпку, чтобы почистить нас обоих.

— Убирайся! — Шай отдернул голову. — Пусть приятели любуются на твою работу, раз ты ею так гордишься.

— Честно говоря, плевать мне на приятелей, они и не такое видели. Но через несколько минут тебя поведут вниз по лестнице и по улице, а соседям не обязательно знать, что тут творится. Сократим драму до минимума. Если тебя это не устраивает, так и скажи — врежу тебе еще пару раз для полноты картины.

Шай ничего не ответил, но унялся и терпел, пока я стирал кровь с его лица. Тишину в квартире нарушали только обрывки незнакомой музыки откуда-то снизу, и ветер, безостановочно свистевший в карнизах над нами. Я не мог припомнить, когда в последний раз смотрел на Шая в упор, замечая все мелочи, на которые обычно обращают внимание только родители или влюбленные: четкие линии скул под кожей, первые пятнышки увядания, запутанный лабиринт морщинок и густые ресницы. Кровь запекалась на подбородке и у рта черной коркой. Я поймал себя на том, что осторожнее орудую тряпкой. С синяками и с распухшей челюстью я ничего не мог поделать, но вид у Шая стал гораздо презентабельнее. Я развернул тряпку, сложил заново и занялся своим лицом.

— Ну как?

Шай едва взглянул на меня.

— Шикарно.

— Как скажешь. Мне наплевать, что увидит Фейтфул-плейс.

Он взглянул внимательнее и неохотно ткнул пальцем в угол рта:

— Вот тут.

Я снова провел тряпкой по щеке и вопросительно поднял бровь. Шай кивнул.

— Хорошо, — сказал я. Ярко-алые пятна покрывали тряпку, окровавленная вода сочилась мне на руки. — Так. Побудь здесь секундочку.

— А куда я денусь?

Я несколько раз сполоснул тряпку в раковине на кухне, бросил ее в мусорку, чтобы бригада экспертов могла ее найти, и тщательно отмыл руки. Потом я вернулся в гостиную. Пепельница и горка окурков валялись под стулом, мои сигареты нашлись в углу, а Шай лежал там, где я его оставил. Я сел на пол напротив него — точь-в-точь подростки на вечеринке — и поставил между нами пепельницу. Потом прикурил две сигареты и сунул одну между губ Шая.

Шай закрыл глаза, тяжело затянулся и откинул голову на диван. Я оперся спиной о стену.

— Почему ты меня не пристрелил? — спросил брат.

— Ты недоволен?

— Не изображай кретина.

Мышцы начинали деревенеть. Я с трудом отлепился от стены и дотянулся до пепельницы.

— Похоже, ты прав, — заметил я. — Я и в самом деле коп.

Шай кивнул, не открывая глаз. Мы молча слушали ритм дыхания друг друга и доносящуюся откуда-то еле слышную музыку, изредка наклоняясь вперед, чтобы стряхнуть пепел. Для нас двоих это больше всего напоминало мирную сцену.

Неожиданно зазвенел дверной звонок, и я быстро открыл дверь, пока никто не обратил внимания на ждущего снаружи Стивена. Малыш взбежал по лестнице с той же легкостью, с какой сбегает по лестнице Холли; поток голосов из маминой квартиры ничуть не изменился.

— Шай, познакомься с детективом Стивеном Мораном, — сказал я. — Детектив, рад представить моего брата, Шимуса Мэки.

По лицу малыша я понял, что он уже добрался до сути. Шай опухшими глазами смотрел на Стивена без всякого выражения, с неимоверной усталостью, от которой меня охватила слабость.

— Как видите, — сказал я, — у нас возникло небольшое недопонимание. Вы, наверное, захотите осмотреть его на предмет контузии. Я все зафиксировал на будущее, если вам понадобятся фотографии.

Стивен тщательно осмотрел Шая с головы до ног, не пропустив ни дюйма.

— Возможно, понадобятся. Спасибо. Вам сразу отдать? Я могу надеть свои… — Стивен показал на наручники.

— Сегодня вечером я больше не планирую никого арестовывать. Отдадите как-нибудь потом. Он весь ваш, детектив. Я еще не зачитал права; предоставляю это вам. Кстати, не упускайте никаких деталей. Он умнее, чем кажется.

— А как нам… — Стивен замялся, пытаясь поделикатнее сформулировать вопрос. — То есть, ну, понимаете? Достаточная причина для ареста без ордера.

— Я полагаю, что у нашей истории будет более счастливый конец, если я не вывалю перед подозреваемым все наши доказательства. Но верьте мне, детектив, это вовсе не родственные разборки. Я позвоню вам примерно через час с полным отчетом. А пока вот вам для начала: полчаса назад он полностью сознался в обоих убийствах, включая исчерпывающие мотивы и подробности обстоятельств смерти, которые могут быть известны только убийце. Он намерен отрицать все до скончания времен, но, к счастью, у меня для вас припасено еще множество аппетитных кусочков. Думаете, хватит?

На лице Стивена ясно читались определенные сомнения насчет подобных признаний, но малышу хватило здравого смысла не углубляться.

— Вполне достаточно. Спасибо, детектив.

— Шимус! Фрэнсис! — раздался снизу голос ма. — Если ужин сгорит, клянусь, я вас обоих поколочу!

— Мне пора идти, — сказал я. — Сделайте одолжение: побудьте еще немного здесь. Внизу моя дочка; не хотелось бы, чтобы она это видела. Дайте мне время ее забрать, прежде чем пойдете. Ладно?

Я обращался к обоим. Шай кивнул, не поднимая глаз.

— Нет проблем. Сядем поудобнее, а? — Стивен нагнулся над диваном и протянул руку, чтобы помочь Шаю подняться. Помедлив секунду, Шай принял руку.

— Удачи. — Я застегнул куртку, спрятав пятна крови на рубашке, прикрыл рану на голове позаимствованной с вешалки черной бейсболкой с надписью «Велосипеды М. Конахи» и вышел.

Шай глядел на меня из-за плеча Стивена. Никто прежде не смотрел на меня так — ни Лив, ни Рози: словно он безо всякого усилия видел меня насквозь. Не осталось потаенных уголков, не осталось вопросов без ответа.

Шай не сказал ни слова.

22

Ма оторвала всех от телевизора и вновь слепила рождественскую идиллию: на кухне, заполненной паром и гулом голосов, толпились женщины, парни скакали туда-сюда с прихватками и тарелками, воздух был напоен шипением мяса и запахом жареной картошки. У меня голова пошла кругом, словно я отсутствовал сто лет.

Холли, Донна и Эшли накрывали на стол; они раскладывали бумажные салфетки с веселыми ангелами и пели «Динь-динь-дон, Бэтмен — вон!». Я четверть секундочки полюбовался ими, просто чтобы сохранить в памяти образ. Потом положил руку на плечо Холли и прошептал на ухо:

— Милая, нам пора.

— Пора? Но… — Холли обиженно раскрыла рот и от растерянности не сразу смогла набрать обороты для спора. Я послал ей родительский сигнал тревоги пятой степени, и она сдулась.

— Собери вещи. Быстрее.

Холли грохнула на стол приборы и потащилась в коридор, норовя идти как можно медленнее, Донна и Эшли смотрели на меня так, словно я откусил голову кролику. Эшли отшатнулась.

Ма высунулась из кухни, размахивая громадной сервировочной вилкой, как электрошокером.

— Фрэнсис! Ну наконец-то соизволил. Шимус с тобой?

— Нет. Ма…

— Не ма, а мамочка. Ступай за братом, и оба помогите отцу выйти к ужину, пока все в уголья не превратилось от вашей медлительности. Давай!

— Ма. Нам с Холли надо идти.

Мама разинула рот, на секунду утратив дар речи, а потом взревела, как сирена воздушной тревоги:

— Фрэнсис Джозеф Мэки! Это что, шутка? Немедленно скажи, что пошутил.

— Прости, ма. Мы заболтались с Шаем, я не следил за временем, знаешь, как бывает. А теперь мы опаздываем. Нам нужно бежать.

Подбородок, грудь и животы заняли боевую позицию.

— Мне наплевать, который час; твой ужин готов, и ты не выйдешь из этой комнаты, пока не съешь его. Сядь за стол. Это приказ.

— Никак не возможно. Еще раз прости за беспокойство. Холли!

Дочь стояла на пороге, едва просунув одну руку в рукав пальто, и глядела на нас широко раскрытыми глазами.

— Холли, бери портфель! Быстро.

Ма изо всех сил шлепнула меня вилкой по руке — синяк точно останется.

— Не смей притворяться, что меня тут нет! Хочешь, чтобы у меня приступ случился? Ты вернулся, чтобы посмотреть, как мать рухнет бездыханной?

Осторожно, по одному, остальные возникли в дверях кухни, наблюдая за происходящим через мамино плечо. Эшли, обогнув ма, зарылась в юбку Кармелы.

— Мне в общем-то все равно, но если у тебя такие планы на вечер, дело твое. Холли, я сказал — быстро.

— Раз ты только об этом и мечтаешь, то ступай себе, надеюсь, тебе будет приятно, когда я умру. Ступай, убирайся. Твой бедный брат разбил мне сердце, так мне теперь незачем жить…

— Джози! Что там за чертовщина? — донесся из спальни яростный рев, прерванный неизбежным приступом кашля.

Мы уже по горлышко окунулись во все то, от чего я пытался оградить Холли, и продолжали стремительно погружаться.

— …а я, несмотря ни на что, гроблю свое здоровье, устраиваю для вас всех Рождество, день и ночь у плиты…

— Джози! Хватит орать, мать твою за ногу!

— Па! Тут дети! — взвизгнула Кармела и закрыла руками уши Эшли. Больше всего моей сестре хотелось свернуться клубком и умереть.

Ма верещала, и с каждой секундой все громче.

— …а ты, неблагодарная тварь, не соблаговолишь даже поужинать с нами, мы для твоей задницы нехороши…

— Да уж, ма, соблазнительно, но я, пожалуй, откажусь. Холли, очнись! Бери портфель. Пошли.

Холли, похоже, была потрясена до глубины души. Даже в худшие моменты мы с Оливией ни за что не допускали, чтобы ушей Холли касались резкие слова.

— Господи прости, что же это такое, только послушай, как я при детях выражаюсь — видишь, до чего ты меня довел?

Снова удар сервировочной вилкой. Я поймал взгляд Кармелы над маминым плечом, похлопал по часам и сказал — негромко, но озабоченно — «опекунский совет»; наверняка Кармела насмотрелась фильмов, где бесчувственные бывшие мужья мучают доблестных бывших жен ненадлежащим выполнением решений опекунского совета. Глаза Кармелы расширились. Я предоставил ей возможность объяснить все маме, схватил Холли, портфель и стремительно потащил прочь. Пока мы торопливо спускались («Да убирайся! Если бы ты не приперся сюда доставать всех, твой брат остался бы жив…»), сверху слышался размеренный голос Стивена, который спокойно и неторопливо вел с Шаем цивилизованную беседу.

Мы вышли из номера восьмого, в ночь, к фонарям и тишине. Дверь парадного захлопнулась.

Я вдохнул полной грудью промозглый вечерний воздух и сказал:

— Святый Боже.

Я готов был убить за сигарету.

Холли выхватила портфель у меня из рук.

— Прости, что так вышло. Пожалуйста. Не надо было тебе там находиться.

Холли не удостоила меня ответом, даже не взглянула, и зашагала по улице, сжав губы и вызывающе выпятив подбородок. Судя по всему, как только мы окажемся в укромном местечке, меня ждет трепка. На Смитс-роуд, в трех машинах от моей, стояла прокачанная «тойота» Стивена — он явно позаимствовал ее из гаража детективов, чтобы не выделяться из окружения. Если бы не совершенно непримечательный парень, который свернулся на пассажирском сиденье, старательно избегая смотреть в мою сторону, я бы ни за что машину не вычислил. Стивен, как настоящий бойскаут, приехал, готовый ко всему.

Холли плюхнулась на свое сиденье и хлопнула дверью, чуть не сорвав ее с петель.

— Почему мы ушли?

Она действительно не понимала: ситуация с Шаем попала в надежные папины руки; с точки зрения Холли, дело закрыто, все кончилось. Больше всего мне хотелось, чтобы Холли не подозревала — хотя бы еще несколько лет, — что не все так просто.

— Милая, послушай меня… — начал я. Заводить мотор я не спешил; не был уверен, что смогу вести машину.

— Ужин готов! Мы поставили тарелки тебе и мне!

— Я знаю. Мне тоже хотелось бы остаться.

— Тогда почему…

— Помнишь ваш разговор с дядей Шаем? Перед тем как я вошел?

Холли застыла, сердито скрестив руки на груди, и с совершенно непроницаемым лицом отчаянно пыталась сообразить, что происходит.

— Ну да.

— Как по-твоему, ты можешь кому-нибудь описать этот разговор?

— Тебе?

— Нет, не мне. Одному парню, которого я знаю по работе, Стивену. Он всего на пару лет старше Даррена и очень симпатичный. — Стивен что-то говорил о сестрах; я надеялся, что он умеет ладить с ними. — Ему действительно надо знать, о чем вы с дядей говорили.

Ресницы Холли дрогнули.

— Я не помню.

— Милая, я знаю, что ты обещала никому не рассказывать. Я слышал.

Осторожный взгляд голубых глаз.

— Что слышал?

— Могу поспорить, почти все.

— Ну, если слышал, то и расскажи своему Стивену.

— Так не пойдет, солнышко. Он должен услышать все от тебя.

Пальцы вцепились в бока кофточки.

— А я ничего ему не расскажу.

— Холли, посмотри на меня, пожалуйста.

Через мгновение голова дочери неохотно повернулась в мою сторону.

— Помнишь, мы говорили, что иногда необходимо рассказать секрет, если кто-то другой имеет право знать?

— И что? — пожала плечами Холли.

— Это как раз такой секрет. Стивен пытается выяснить, что случилось с Рози… — Я не упомянул Кевина: мы и так уже на много световых лет проскочили предел, где у ребенка хватило бы сил справиться. — Это его работа. Чтобы ее выполнить, он должен услышать твой рассказ.

Холли еще раз пожала плечами:

— Мне все равно.

Ее вздернутый упрямый подбородок вдруг напомнил мне ма. Я боролся со всеми ее инстинктами, со всем, что я влил в кровь Холли из собственных вен.

— Тебе должно быть не все равно, милая. Хранить секреты важно, но бывает так, что узнать правду еще важнее. Если кого-то убили…

— Ладно. Пусть тогда этот твой Стивен пристает к кому-нибудь другому, а ко мне не лезет, потому что я уверена, что дядя Шай не делал ничего плохого.

Я посмотрел на нее — напряженную, колючую и сыплющую искрами, как загнанный в угол котенок. Всего несколько месяцев назад она сделала бы все, о чем я попрошу, не задавая вопросов, и продолжала бы верить в своего любимого невиновного дядю Шая. Похоже, что в каждую нашу встречу связующая нить становится тоньше, а падать дольше; рано или поздно я неизбежно не удержу равновесие и оступлюсь, и мы оба упадем.

— Ладно, малыш, — с напускным спокойствием продолжал я. — По-моему, ты очень тщательно планировала весь сегодняшний день, правда?

Снова острожная голубая вспышка.

— Нет.

— Перестань, птичка. Со мной такие номера не проходят. Моя работа — все тщательно планировать; я замечаю, когда это делают другие. Еще когда мы первый раз говорили про Рози, ты задумалась о записке, которую видела. Ты расспрашивала меня о Рози — мило и ненавязчиво, и когда узнала, что она была моей подругой, решила, что она и написала записку. Тогда ты и задумалась, зачем дядя Шай хранит в комоде записку от мертвой девушки. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Никакой реакции. От этого допроса я так устал, что хотелось сдвинуть сиденье и уснуть на полу машины.

— Ты обрабатывала меня, пока я не согласился привезти тебя к бабушке. Ты все выходные тянула с математикой, чтобы взять домашнюю работу с собой и оказаться с дядей Шаем с глазу на глаз. А потом ты давила на него, пока не заставила говорить об этой записке.

Холли кусала губы.

— Я не нападаю на тебя; ты потрясающе все организовала. Я просто излагаю факты.

Она пожала плечами:

— И что?

— Если ты не думала, что дядя Шай сделал что-то плохое, тогда к чему вся эта суета? Почему просто не сказать мне, что ты нашла? Я сам бы с ним поговорил.

— Это тебя не касалось, — еле слышно прошептала она, обращаясь к коленям.

— Касалось, солнышко, и ты это знала. Ты знала, что Рози мне небезразлична, знала, что я детектив, и знала, что я пытаюсь выяснить, что с ней произошло. Так что эта записка меня очень даже касалась. И потом, тебя никто не просил хранить секрет. Так почему ты мне не сказала? Или ты понимала, что тут что-то нечестное?

Холли аккуратно вытянула красную нитку из рукава кофты, растянула ее пальцами и начала внимательно изучать. На секунду мне показалось, что она сейчас ответит, но вместо этого Холли спросила:

— А какая была Рози?

— Смелая. Упрямая. Веселая… — Я не совсем понимал, зачем все это, но Холли искоса поглядывала на меня и внимательно слушала. От неяркого света фонарей ее глаза стали темнее и загадочнее, в них нельзя было ничего прочесть. — Она любила музыку, и приключения, и украшения, и друзей. Она строила грандиозные планы и никогда не сдавалась. Она тебе понравилась бы.

— Нет, не понравилась бы.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, птичка, понравилась бы. И ты ей понравилась бы тоже.

— Ты любил ее больше, чем маму?

Вот что.

— Нет. — Ответ получился у меня так просто и легко, что я не посчитал его ложью. — Я ее любил по-другому. Не больше, а иначе.

Холли глядела в окно, наматывая нитку на пальцы, и думала свои напряженные думы. Я не вмешивался. На углу мальчишки — ровесники Холли — спихивали друг друга с парапета, визжа и стрекоча, как мартышки. Я заметил огонек сигареты и отблеск банок.

— Дядя Шай убил Рози? — напряженно спросила Холли.

— Не знаю. Не мне это решать, и не тебе. Это решит судья — и присяжные.

Мне хотелось ее подбодрить, но Холли сжала кулаки и хлопнула по коленям.

— Нет, папа, мне не важно, кто решит! На самом деле — он?

— Да. Я совершенно уверен, что он.

Воцарилось долгое молчание. Мартышки на парапете швырялись чипсами и одобрительно улюлюкали.

— А если я расскажу Стивену, о чем мы говорили с дядей Шаем… — сказала Холли все тем же тихим зажатым голосом. — Что тогда будет?

— Не знаю. Придется подождать.

— Он попадет в тюрьму?

— Возможно. От многого зависит.

— И от меня?

— Частично. Частично — еще от множества разных людей.

Голос Холли чуть дрогнул.

— Но он не делал мне ничего плохого. Он помогает с уроками, а еще он учил меня и Донну, как руками показывать тени. Он разрешает мне отпить у него кофе.

— Я знаю, милая. Он был для тебя хорошим дядей, и это важно. Но он сделал еще много чего.

— Я не хочу, чтобы он из-за меня попал в тюрьму.

— Милая, послушай… — Я попытался поймать ее взгляд. — Что бы ни случилось, ты не виновата. Все, что сделал Шай, он сделал сам. А не ты.

— Все равно он рассердится. И бабушка, и Донна, и тетя Джеки. Если я расскажу, они будут меня ненавидеть.

— Они расстроятся, это да. И даже, может быть, немного поругаются на тебя, сначала. Но даже если так, все пройдет. Они поймут, что ты не виновата.

— Откуда ты знаешь? А вдруг они будут ненавидеть меня всегда? — Она затравленно сверкнула белками испуганных глаз.

Я пожалел, что не врезал Шаю покрепче.

— Не знаю.

Холли лягнула спинку пассажирского сиденья.

— Не хочу! Хочу, чтобы все оставили меня в покое. Лучше бы я никогда не видела эту дурацкую записку!

Еще удар — сиденье качнулось вперед. Пусть бы Холли разнесла всю машину на кусочки — плевать, если только ей станет хоть капельку легче, но она могла ушибиться. Я быстро повернулся и сунул ладонь между сиденьем и ногами Холли. Холли беспомощно зарычала и яростно изогнулась, пытаясь лягнуть спинку в свободное место, не задев меня, но я крепко схватил ее за лодыжки.

— Я знаю, милая, знаю. Мне тоже ничего этого не хочется, но так получилось. Видит Бог, мне очень хочется пообещать, что все будет хорошо, стоит тебе сказать правду, но я не могу. Я даже не могу пообещать, что тебе будет легче; может быть, будет, но может стать и хуже, и все-таки ты должна это сделать. В жизни не всегда есть выбор.

Холли сникла на сиденье, глубоко вздохнула и попыталась что-то ответить, но вместо этого зажала ладонью рот и заревела.

Я едва не полез на заднее сиденье, чтобы крепко обнять Холли, однако меня вовремя осенило: скулит не маленький ребенок, который надеется, что папа сейчас возьмет на ручки и все исправит. Это осталось позади, где-то на Фейтфул-плейс. Я потянулся и взял Холли за руку. Она вцепилась в меня как утопающая. Мы сидели так долго — Холли прижалась лбом к окну и содрогалась от беззвучных рыданий. Неподалеку мужские голоса обменялись отрывистыми репликами, затем хлопнули двери машины — и Стивен уехал.

Есть нам не хотелось. Тем не менее для собственного спокойствия я уговорил Холли съесть радиоактивного вида круассан с сыром, который мы купили по пути, а потом повез ее к Оливии.

Я остановил машину перед домом и обернулся. Холли сосала прядь волос и смотрела в окно широко распахнутыми глазами — спокойно и задумчиво, словно усталость и свалившаяся тяжесть ввергли ее в транс. По дороге она успела вытащить Клару из сумки.

— Ты не доделала математику, — напомнил я. — Миссис О'Доннелл разорется по этому поводу?

Сначала Холли взглянула так, словно забыла, кто такая миссис О'Доннелл.

— А, мне все равно. Она тупая.

— Наверняка. Тогда тебе незачем выслушивать ее тупости еще и по этому поводу. Где твоя тетрадка?

Холли неторопливо достала тетрадь и протянула мне. Я нашел первую чистую страницу и написал: «Уважаемая миссис О'Доннелл! Пожалуйста, извините Холли за то, что она не доделала домашнюю работу по математике. Она плохо чувствовала себя в эти выходные. В случае необходимости звоните мне. С благодарностью, Фрэнк Мэки». На предыдущей странице круглым прилежным почерком Холли было написано: «Если у Десмонда 342 кусочка фруктов…»

— Держи, — сказал я, возвращая тетрадь. — Если начнет ругаться, дай мой номер телефона и скажи, чтоб не лезла. Ладно?

— Ага. Спасибо, папа.

— Твоей маме надо обо всем узнать. Давай я все ей объясню.

Холли кивнула, убрала тетрадь, но осталась сидеть, щелкая пряжкой ремня на сиденье.

— Что тебя беспокоит, птичка? — спросил я.

— Ты и бабушка ругались друг на друга.

— Да. Ругались.

— Почему?

— Понимаешь, мы время от времени действуем друг другу на нервы. Никто в мире так не достает, как семья.

Холли запихнула Клару в сумку и рассеянно гладила пальцем потертый плюшевый нос лошадки.

— Если бы я сделала что-нибудь плохое, ты бы соврал полиции, чтобы мне не попало?

— Да, соврал бы. И полиции, и папе римскому, и президенту земного шара — ради тебя врал бы до посинения. Это неправильно, но я все равно бы так поступил.

Холли протиснулась между сиденьями, обхватила руками меня за шею и прижалась щекой к моей щеке. Я до смерти перепугался и обнял ее так крепко, что чувствовал, как колотится ее сердце — быстро, легко, как у дикого зверя. Мне нужно было сказать ей миллион вещей — и все ужасно важные, — но я не мог произнести ни слова.

Наконец Холли с тяжелым вздохом разжала руки, вылезла из машины и забросила на спину портфель.

— Если я должна говорить с этим твоим Стивеном, то можно в среду? Я хочу пойти к Эмили поиграть.

— Разумеется, милая. В любой день, какой тебе подойдет. А теперь иди. Я скоро; мне только нужно позвонить.

Холли кивнула. Подходя к дому, она тряхнула головой и собралась, расправив устало поникшие плечи. Когда Лив открыла дверь и распахнула объятия, узкая спина Холли снова стала прямой и крепкой как сталь.

Я закурил и первой затяжкой уничтожил полсигареты. Немного успокоившись, я позвонил Стивену.

Связь была дерьмовая — видимо, он находился в клетушках убойного отдела, в недрах Дублинского замка.

— Это я. Как дела? — поинтересовался я.

— Неплохо. Как вы и говорили, он все отрицает — если вообще снисходит до ответа; а так больше молчит, только спрашивает, какова на вкус ваша задница.

— Очаровашка. Это семейное. Не позволяй ему тебя достать.

— Господи, да мне-то что! — рассмеялся Стивен. — Пусть говорит что хочет; я-то вечером домой пойду… И вот еще: у вас есть что-нибудь, чтобы сделать его поразговорчивей? — В голосе Стивена звенела уверенность и радостное возбуждение. Из вежливости малыш пытался говорить спокойно, но в глубине души был доволен донельзя.

Я рассказал ему, что у меня есть и как я это нарыл, со всеми тошнотворными вонючими подробностями: информация — это оружие, и Стивену не нужны пробелы в его арсенале.

— Он обожает наших сестер, особенно Кармелу, и мою дочь Холли. Меня он ненавидит всей душой, он ненавидел Кевина, хотя не признает этого, и ненавидит собственную жизнь. Тем, кто доволен своей жизнью, он ужасно завидует — наверняка и тебе тоже. И, как ты сам уже убедился, у него есть выдержка.

— Ясно, — отрешенно сказал Стивен; его мозги вовсю работали. — Ага, ладно. Это можно использовать.

Малыш превращался в мужчину моей мечты.

— Разумеется. Кстати, до сегодняшнего вечера он полагал, что почти вырвался: собирался купить магазин велосипедов, папу сплавить в дом престарелых, переехать и зажить достойной жизнью. Несколько часов назад он считал себя властелином своей судьбы.

Стивен молчал, и я даже испугался — не решил ли он, что я жду от него сочувствия.

— Ну, если я с этим его не разговорю, то я вообще не заслуживаю, чтобы он говорил.

— Вот и я так подумал. Давай, малыш. Держи меня в курсе.

— Вы помните… — начал Стивен, и тут связь забарахлила так, что я слышал только отдельные бессмысленные звуки. Успел разобрать «…все, что у них есть…» — и сигнал исчез, остались лишь равнодушные гудки.

Я опустил окно, закурил новую сигарету и огляделся. На дверях красовались рождественские венки, в саду торчал чуть покосившийся плакатик «Санта, заходи к нам, пожалуйста!», в холодном ночном воздухе ощущалось дыхание зимы. Я выбросил окурок, пошел к двери Оливии и позвонил.

Лив вышла в тапочках, уже умытая перед сном.

— Я предупредил Холли, что приду и пожелаю спокойной ночи.

— Холли спит, Фрэнк. Она давным-давно в постели.

— А! Ладно. — Я потряс головой, прочищая мозги. — Сколько же я в машине просидел?

— Долго — странно, что миссис Фитцбург не вызвала полицию. Ей повсюду мерещатся преследователи.

Впрочем, Оливия улыбалась; и оттого, что она не сердилась на мое присутствие, мне почему-то стало тепло.

— Эта тетка всегда была не в себе. Помнишь, когда мы… — Я заметил отстраненность в глазах Лив и быстренько заткнулся. — Слушай, можно, я зайду на пару минут? Только кофе глотну, голову прочистить, прежде чем домой ехать. Расскажешь мне, как дела у Холли. Я обещаю не злоупотреблять…

Наверное, мой вид ясно говорил, каково мне. Помедлив мгновение, Оливия кивнула и распахнула дверь.

Она отвела меня в уютную, теплую оранжерею — в углах оконного переплета копилась изморозь, но отопление работало — и ушла в кухню готовить кофе. Свет был приглушенный; я снял окровавленную бейсболку Шая и запихнул в карман.

Лив принесла на подносе кофе, большие чашки и даже сливки.

— Похоже, тебе здорово досталось в выходные, — заметила она, усаживаясь в кресло.

— Семья, — не удержался я. — А как ты? Как Мотти?

Какое-то время Оливия помешивала кофе и обдумывала ответ.

— Я сказала ему, что вряд ли нам стоит встречаться.

Сквозь темные слои, укутавшие душу, ко мне внезапно пробился крохотный проблеск счастья.

— А что случилось?

Оливия элегантно пожала плечами:

— По-моему, мы не подходим друг другу.

— Мотти с этим согласен?

— Согласился бы — еще через пару свиданий. Я просто немного ускорила.

— Как всегда, — добавил я без раздражения, и Лив едва заметно улыбнулась своей чашке. — Жаль, что не получилось.

— Ну да. Кто-то теряет… А ты? С кем-нибудь встречаешься?

— В последнее время нет. Ничего особенного.

Разрыв Оливии с Дермотом — лучшее, что преподнесла мне жизнь за долгое время, маленький, неизящный подарок; и на том спасибо. Я понимал, что не стоит дразнить удачу, чтобы не потерять все, однако остановиться не мог.

— Может, как-нибудь, если будешь свободна и найдется нянечка, сходим поужинать? Не уверен, что потяну «Котери», но постараюсь найти что-нибудь получше «Бургер Кинга».

Лив подняла брови и повернулась лицом ко мне.

— Ты имеешь в виду… О чем ты? Это что же — свидание?

— Ну… Да, вроде бы. Прямо как свидание.

Оливия молчала, о чем-то размышляя.

— Я запомнил то, что ты говорила в ту ночь — о том, как люди мучают друг друга. Я до сих пор не уверен, что согласен с тобой, но стараюсь вести себя так, будто ты права. Очень стараюсь, Оливия.

Лив откинула голову и смотрела на плывущую за окнами луну.

— Когда ты первый раз взял Холли на выходные, я очень боялась. Я глаз не сомкнула, пока ее не было. Ты наверняка подумал, что я воевала с тобой из-за выходных просто от злобного упрямства, но это не так. Я боялась, что ты схватишь Холли, прыгнешь в самолет — и больше я вас обоих не увижу.

— Такая мысль меня посещала.

— Догадываюсь, — вздрогнув, продолжила Оливия. — Но ты этого не сделал. И я не настолько наивна, чтобы полагать, что ради меня; нет — отчасти потому, что, уехав, ты лишился бы своей работы, а еще потому, что это причинило бы боль Холли. На это ты никогда не пойдешь.

— Ага, я стараюсь, — подтвердил я, раздумывая, почему в свое время не увез Холли подальше: открыл бы бар где-нибудь на Корфу, дочка бы загорала и очаровывала местное население, вместо того чтобы получать по голове от внезапно разросшейся семьи.

— Вот про это я и говорила тогда. Людям не обязательно мучить друг друга только потому, что они друг друга любят. Мы с тобой сделали друг друга несчастными по собственному хотению, а не из-за неизбежной судьбы.

— Лив, послушай… — начал я.

Пока мы с Холли ехали в машине, я пытался придумать, как обойтись без драм. Получалось, что такого способа нет. Я постарался выкинуть все, что можно, и смягчить остальное, но к концу моего рассказа Оливия смотрела на меня огромными глазами, прижимая дрожащие пальцы к губам.

— Святый Боже, — бормотала она. — Святый Боже…

— С ней все будет в порядке, — как можно убедительнее заверил я.

— Одна с… Господи, Фрэнк, надо… Что нам теперь…

Уже давным-давно я не видел Лив иначе как во всеоружии, спокойной и блестящей. Сейчас, испуганная и дрожащая, она думала только о том, как защитить ребенка, и сразила меня наповал. Я сообразил, что обнимать ее не стоит, потянулся к ней и накрыл ее пальцы своими.

— Ш-ш-ш. Тише, милая. Все будет хорошо.

— Он угрожал ей? Напугал ее?

— Нет, милая. Она смутилась, ей было неуютно, но опасности никакой не было. По-своему, по-уродски, он действительно о ней заботился.

Мысли Лив уже унеслись далеко вперед.

— А расследование? Ей придется давать показания?

— Не знаю… — Мы оба понимали, как много существует всяких «если»: если прокурор предъявит обвинение, если Шай не признает вину, если судья решит, что Холли способна адекватно воспроизвести ход событий… — Пожалуй, да.

— Святый Боже, — повторила Оливия.

— Это недолго.

— Не в этом дело. Просто я знаю, что хороший адвокат может сделать со свидетелем. Я сама так делала. Не хочу такого для Холли.

— Тут мы бессильны, — ласково начал я. — Можно только верить, что с ней все будет хорошо. Она сильная девочка.

Не так давно я сидел в этой оранжерее весенними вечерами, наблюдая, как что-то крохотное яростно рвется из живота Оливии, спеша бросить вызов миру.

— Сильная, да, она сильная. Но ни у одного ребенка не хватит сил для такого.

— У Холли хватит, ведь у нее нет выбора. И еще, Лив… Ты, конечно, и сама знаешь, но тебе нельзя обсуждать дело с ней.

Оливия вырвала ладони из моих рук и вскинула голову, готовая защищать дитя.

— Холли необходимо выговориться, Фрэнк. Я и представить боюсь, каково ей было, нельзя столько держать в себе…

— Правильно, но делиться ни с тобой, ни со мной она не имеет права. С точки зрения присяжных, ты все еще прокурор — и необъективна. Один только намек, что ты подготовила свидетеля, — и все дело вылетит в трубу.

— Мне наплевать на расследование. С кем ей еще разговаривать? С психологом она говорить не станет — когда мы разводились, Холли ни единого слова не вымолвила. Я не хочу, чтобы она пострадала на всю жизнь. Не хочу.

Ее оптимизм, вера в то, что все еще можно поправить, проникли мне в грудь и сдавили сердце.

— Конечно. Послушай, пусть Холли говорит сколько захочет, но только чтобы об этом не узнал никто, даже я. Понятно?

Оливия поджала губы и промолчала.

— Это не идеальное решение, но все-таки… — добавил я.

— Ты же против того, чтобы она хранила секреты.

— Да, но, по-моему, считать это главной задачей поздновато.

— Видимо, это переводится как «я же предупреждал», — сказала Оливия с ноткой опустошенности в голосе.

— Вовсе нет, — искренне возразил я. Лив удивленно повернулась в мою сторону. — Это означает, что мы с тобой в заднице, и лучше всего сейчас думать над тем, как уменьшить ущерб. И я верю, что ты сумеешь сделать многое.

Лив смотрела подозрительно и устало, ожидая подвоха.

— На сей раз никаких скрытых смыслов. Обещаю. В настоящий момент я просто рад, что у ребенка такая мать.

Этого Лив не ожидала; она отвела глаза и заерзала в кресле.

— Почему ты мне сразу все не рассказал? Позволил уложить ее в постель как ни в чем не бывало…

— Понимаешь, я подумал, что ей не помешает сегодня вечером хоть что-нибудь нормальное.

Лив нервно шевельнулась.

— Мне надо ее проверить.

— Если проснется, позовет нас. Или спустится.

— А вдруг нет? Я мигом…

Она быстро и бесшумно поднялась по лестнице. В этом было что-то фантастически успокаивающее. Сразу после рождения Холли подобная сцена повторялась по десять раз за ночь: малейший писк в мониторе — и Оливия непременно проверяла, как спит дочка, хотя ребенок с такими здоровыми легкими вполне умел показать, что ему нужны родители. Лив не боялась синдрома «внезапной смерти», не боялась, что Холли выпадет из кроватки и ударится головой, не боялась прочих стандартных родительских страшилок. Ее волновало одно: а вдруг Холли проснется среди ночи и вообразит, что осталась одна.

Оливия вернулась и сообщила:

— Крепко спит.

— Хорошо.

— И такая спокойная. Поговорю с ней утром. — Оливия уселась в кресло и убрала волосы с лица. — А ты сам как, Фрэнк? Прости, что я не сразу спросила, но за сегодняшнюю ночь…

— Все хорошо, — ответил я. — Пожалуй, мне пора. Спасибо за кофе. Очень кстати.

Лив не пошевелилась.

— Ты домой доедешь?

— Без проблем. Увидимся в пятницу.

— Завтра позвони Холли, обязательно. Даже если считаешь, что ей не положено ни с кем разговаривать обо всем этом.

— Конечно. Я и сам собирался. — Я допил остатки кофе. — Так, стало быть, как я понимаю, о свидании и речи быть не может.

Оливия долго разглядывала меня.

— Давай не будем подавать напрасных надежд Холли.

— У нас получится.

— Знаешь, я не представляю, каким образом, после… Господи, после всего.

— Я понимаю. А может быть, попробуем?

Оливия шевельнулась в кресле. Лунный свет мазнул ее по лицу, глаза провалились в тень, и я различал только изящный изгиб губ.

— Чтобы убедиться, что ты предпринял все возможное? — спросила она. — Видимо, лучше поздно, чем никогда?

— Нет, — возразил я. — Мне просто очень хочется пойти с тобой на свидание.

Оливия пристально разглядывала меня из тени.

— Мне тоже, — сказала она. — Спасибо за приглашение.

В следующее мгновение я чуть не бросился к ней, собираясь сделать невесть что: схватить, прижать к себе, рухнуть на мраморные плиты пола и ткнуться лицом в мягкие колени. Я сдержал себя, сжав зубы так, что чуть не сломал челюсть. Обретя возможность двигаться, я взял кухонный поднос со стола и направился в кухню.

Оливия не пошевелилась. Я вышел из дома сам; кажется, я пожелал ей спокойной ночи, не помню. Пока я шел к машине, я чувствовал Оливию позади — ее тепло, будто яркий белый свет, горящий в темной оранжерее. Этот свет хранил меня по пути домой.

23

Я не трогал свою семью, пока Стивен готовил дело и предъявлял Шаю обвинение в двух убийствах, а Верховный суд отказывал выпустить Шая под залог. Джордж, душка, встретил меня на работе без единого слова; более того, подкинул мне новую и безумно сложную операцию, в которой фигурировали Литва, автоматы Калашникова и несколько забавных парней по фамилии Витаутас. На работу над этим делом при желании уходило по сто часов в неделю — а желание у меня было. В отделе поговаривали, что Снайпер накатал злобную жалобу по поводу моего неуважения к этике, на что Джордж, вынырнув из своеобычного полукоматозного состояния, нагрузил Снайпера на несколько лет вперед кропотливой писаниной, затребовав подробную информацию в трех экземплярах.

Когда я счел, что эмоциональный градус моей семьи немного понизился, я выбрал вечерок и вернулся домой пораньше — часиков в десять вечера. Я сделал бутерброд, запихнув между двумя кусками хлеба все, что нашел в холодильнике, вышел на балкон с сигаретой и стаканом чистого «Джемисона» и позвонил Джеки.

— Господи! — ахнула она. Фоном работал телевизор. Судя по голосу, она крайне удивилась; что еще скрывалось в глубине, я не разобрал.

— Это Фрэнсис, — пояснила она Гэвину, который что-то невнятно пробормотал, и звук телевизора стих — Джеки отошла в сторону. — Господи! Я и не думала… Ну как у тебя дела?

— Потихоньку. Как ты?

— Все нормально. Сам знаешь.

— Как мама?

— Фрэнсис, она не ахти.

— В каком смысле?

— Здорово осунулась и ужасно тихая, прямо сама не своя. Уж лучше бы она раздавала направо и налево.

— А я боялся, ее удар хватит, — неловко пошутил я. — Надо было догадаться, что она не доставит нам такого удовольствия.

Джеки не засмеялась.

— Кармела рассказала, как приехала к ним вчера вечером с Дарреном, а он разбил эту фарфоровую штуку — помнишь, на полке в гостиной, мальчик с цветами? Разбил вдребезги. Даррен перепугался насмерть, а мама молча подмела осколки и выбросила в ведро.

— Со временем она придет в себя. Ма крепкая, ее так просто не сломать.

— Крепкая, но…

— Ага.

В доме Джеки хлопнула дверь, и в телефоне послышался звук ветра, — сестра вышла для секретного разговора.

— Па тоже плох. Он не вставал с постели после того, как…

— К черту. Пусть там и сгниет.

— Да, я понимаю, но дело не в нем. Ма одна не справляется, когда он такой. Я не знаю, что делать. Я приезжаю, если могу, Кармела тоже, но у нее дети и Тревор, а у меня работа. И когда мы там, нам сил не хватает его поднять, чтобы ему не было больно; и ему ужасно не нравится, что мы помогаем ему выбраться из ванны, и вообще. Раньше Шай…

— Всем этим занимался Шай.

— Да.

— Мне приехать, помочь?

— Тебе? — переспросила Джеки. — Ох, нет, Фрэнсис, не надо.

— Притащусь хоть завтра, если скажешь. Я не лез, думал, что от меня будет больше вреда, чем пользы, но если я не прав…

— Нет, что ты, все нормально. Я ничего плохого не имела в виду, просто…

— Да я понял. Я так и думал.

— Я передам, что ты о них спрашивал.

— Хорошо. И если что-то изменится, дай мне знать, ладно?

— Конечно. Спасибо, что предложил.

— А что насчет Холли?

— То есть?

— Ее примут в мамином доме?

— Ты хочешь, чтобы она… Я-то решила…

— Не знаю, я еще так далеко не загадывал.

— И никто не знает… — Джеки устало вздохнула. — Пока не… Ну в общем… Пока все не образуется.

Пока не состоится суд, пока Шая не оправдают или не осудят на два пожизненных; и все это зависит от того, какие показания против него даст Холли.

— Я так долго ждать не могу, Джеки. И не хочу терпеть уклончивых ответов. Речь идет о моем ребенке…

— Правду сказать, Фрэнсис, на твоем месте я бы ее придержала. Ради нее самой. Все на грани, все на взводе, рано или поздно кто-нибудь ляпнет что-нибудь обидное — не нарочно, конечно… Подожди пока. Думаешь, это нормально? Ей очень тяжело?

— Я справлюсь. Понимаешь, Холли вбила себе в голову, что она виновата в том, что случилось с Шаем, — а даже если нет, вся семья так считает. Если держать Холли подальше от ма — что совсем несложно, честно говоря, — то девочка только сильнее в это поверит. На самом деле мне глубоко плевать — пусть это чистая правда и пусть вся семья считает ее прокаженной, но я хочу, чтобы Холли знала: ты — исключение. Девочка расстроена, она уже потеряла столько людей, что на всю жизнь хватит. Я хочу, чтобы она знала: ты по-прежнему в ее жизни, ты не собираешься от нее отказываться и ни капельки не винишь за ту наковальню, которая рухнула нам на голову. В этом есть что-то сложное?

Джеки пыталась прервать меня испуганными сочувствующими звуками.

— О Господи, как я могу ее винить — ее ж и на свете не было, когда все началось! Крепко обними ее от меня и скажи, что я скоро приеду.

— Хорошо. Я так и думал. Впрочем, не важно, что скажу я: ей надо услышать это от тебя. Можешь ей позвонить и договориться о встрече? Помоги ребенку привести мозги в порядок. Ладно?

— Конечно, позвоню. Все, давай прямо сейчас, жутко даже представить, как она сидит вся расстроенная и несчастная…

— Джеки, — сказал я. — Еще секундочку.

— Что?

Я готов был дать себе подзатыльник, но все равно спросил:

— Скажи мне, раз уж зашла речь… А мне ты когда-нибудь позвонишь? Или только Холли? — Пауза длилась долю секунды, но мне показалось — вечность. — Если не с руки, то ничего страшного. Я понимаю, тебе это может выйти боком. Просто хочется знать, чтобы попусту не тратить время и нервы. Разве так не лучше?

— Да, лучше. Господи, Фрэнсис… — Короткий вздох, почти спазм, словно ее ударили в живот. — Конечно, я свяжусь с тобой. Конечно. Просто… нужно время. Может, несколько недель, или… Не буду тебе врать: у меня мозги всмятку, не знаю, что и делать. Наверное, должно пройти время…

— Разумно, — сказал я. — Поверь, мне знакомо это чувство.

— Прости, Фрэнсис, — тихо и обреченно произнесла она.

Расстраивать ее дальше не хотелось.

— Всякое бывает. Ты не виновата — не больше, чем Холли.

— Я виновата. Если бы я не привела ее к ма…

— Или если бы я не привез ее в тот самый день. А еще лучше — если бы Шай… Ну ладно… — Остаток фразы повис в пространстве между нами. — Ты сделала что могла; большего не сумел бы никто. Соберись с мыслями, не спеши и позвони, когда сможешь.

— Позвоню. Ей-богу, позвоню. И, Фрэнсис… Береги себя. Серьезно.

— Постараюсь. Ты тоже, милая. Когда-нибудь свидимся.

Перед тем как Джеки отключилась, я снова услышал короткий, болезненный вздох. Очень хотелось надеяться, что она пойдет к Гэвину под бочок, а не останется плакать в темноте.

Несколько дней спустя я отправился в «Джервис-центр» и купил телевизор-монстр, созданный для тех, в чьем мире невозможно скопить на что-то более существенное. Я, конечно, понимал, что электроники, самой что ни на есть впечатляющей, недостаточно, чтобы Имельда отказала себе в удовольствии вдарить мне в пах, так что я припарковался в начале Холлоус-лейн и стал ждать, пока Изабелла вернется домой оттуда, где шаталась весь день.

Был холодный серый день, тучи набухли то ли снегом, то ли дождем, выбоины подернулись льдом. Изабелла, появившись со Смит-роуд, шла, плотно запахнув тонкое псевдодизайнерское пальтецо, которое не спасало от пронизывающего ветра. Я вышел из машины и шагнул ей навстречу.

— Изабелла? — уточнил я.

Она с подозрением взглянула на меня:

— А кто спрашивает?

— Тот самый кретин, который разбил твой телевизор. Приятно познакомиться.

— Отвали, а то закричу!

Вся в мать, такая же мудрая. У меня прямо мурашки по коже побежали.

— Притормози, леди Шумахер. Сегодня я не для скандала.

— Тогда что тебе надо?

— Я привез вам новый телевизор. С Рождеством!

Взгляд стал еще подозрительнее.

— Почему?

— Слышала про комплекс вины, а?

Изабелла сложила руки на груди и уперлась в меня презрительным взглядом. Вблизи сходство с Имельдой уменьшилось, а подбородок был круглый, как у Хирнов.

— Вали отсюда со своим теликом, — сообщила она. — Хотя спасибо, конечно.

— Может, сначала маму или сестру спросишь?

— Ага, сейчас. Откуда нам знать, вдруг эту хрень сперли позавчера? Мы возьмем, а ты вечером придешь нас арестовывать?

— Ты переоцениваешь мои умственные способности.

Изабелла подняла бровь.

— Или ты недооцениваешь мои. Потому что я не такая тупая — брать что-нибудь у копа, который ненавидит мою маму.

— Да какая ненависть! У нас просто было небольшое расхождение во взглядах, все разрешилось, я ей больше не опасен.

— Надеюсь. Мама тебя не боится.

— Хорошо. Хочешь — верь, хочешь — нет, я ее обожаю. Мы росли вместе.

Изабель задумалась.

— Тогда зачем ты разбил наш телик? — спросила она.

— А что мама говорит?

— Ничего.

— Тогда и я помолчу. Джентльмену не подобает раскрывать тайну дамы.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд, чтобы показать, что дурацкий треп не произвел на нее впечатления; впрочем, в ее возрасте я не произвел бы на нее впечатления, что бы ни вытворял. Я попробовал представить, каково это: видеть родную дочь с грудью, с подведенными глазами и с полным правом сесть на самолет и улететь куда захочется.

— Эта фигня, чтобы она правильно говорила на суде? Так она уже дала показания твоему молодому приятелю — как его там, — ну, рыжему дурню.

До начала суда она еще десять раз изменит эти показания; но если бы я вознамерился подкупить Имельду Тирни, то вовсе не требовалось выбиваться из бюджета; хватило бы пары блоков сигарет «Джон Плеер». Впрочем, я решил Изабель об этом не рассказывать.

— Меня это не касается, — отмахнулся я. — Скажем прямо: я не связан с этим делом или с этим парнем и мне ничего не нужно от твоей мамы. Понятно?

— Ну так ты первый. А раз тебе ничего не надо, я пойду, ладно?

На пустынной Холлоус-лейн — ни старушек, начищающих медь, ни скандальных мамочек; двери плотно закрыты от холода — но в тени за занавесками прятались любопытные глаза.

— Можно спросить?

— Сколько угодно.

— Где ты работаешь?

— Тебе-то что?

— Люблю шпионить. Это секрет?

Изабель завела глаза.

— Я хожу на курсы секретарей суда. Достаточно?

— Здорово! — похвалил я. — Молодец.

— Спасибо. Я спрашивала твоего мнения?

— Я уже говорил тебе: мне нравилась твоя мама, в давние дни. Приятно узнать, что у нее есть дочь, которой можно гордиться и которая присматривает за ней. Слушай, отнеси ей этот чертов телевизор, а?

Я открыл багажник. Изабель передвинулась поближе, держась на расстоянии — а вдруг я похищу ее и продам в рабство? — и взглянула.

— Ничего себе! — не удержалась она.

— Последний писк современной технологии. Хочешь, я отнесу, или позовешь приятеля, чтобы помог?

— Он нам не нужен. Что тебе тут не понятно?

— Послушай, эта хрень стоила мне больших денег. Он не ворованный, не заразный, и правительство не может следить за тобой через экран. В чем проблема?

Изабель взглянула так, как будто сомневалась, что я в состоянии собственные трусы надеть не задом наперед.

— Ты родного брата сдал…

Приехали. Я полный болван — решил, что никто ничего не узнает. Шай, конечно, держал рот на замке, но обитатели Фейтфул-плейс узнавали все каким-то сверхъестественным образом… Впрочем, никто не мешал Снайперу, пока он опрашивал население, бросить намек. Тирни запросто подобрали бы телевизор, выпавший из грузовика; возможно, даже приняли бы подарок от дружелюбного соседа-наркодилера Деко, если бы он вообразил, что чем-то им обязан. Однако у них не возникало желания иметь дело с таким, как я. Даже если я защищался, ни для Изабель Тирни, ни для восхищенных зрителей и ни для кого угодно в Либертис это ничего не меняло. Отправь я Шая в реанимацию или на кладбище Гласневин — потом целый месяц все одобрительно кивали бы мне и хлопали по плечу; но что бы он ни натворил, это не оправдывало доноса на родного брата.

Изабель поглядела по сторонам, убедилась, что вокруг есть кому прийти на подмогу, и сказала — ясно и громко, чтобы зрители услышали:

— Возьми свой телевизор и засунь себе в задницу.

Она отпрыгнула, быстро и ловко, как кошка — на всякий случай, вдруг я за ней погонюсь? — и показала мне средний палец, так чтобы всем хорошо видно было. Потом развернулась, процокала шпильками по Холлоус-лейн, достала ключи, юркнула в улей старого кирпича, тюлевых занавесок и ненасытных глаз — и захлопнула дверь.

Вечером пошел снег. Оставив телевизор в начале Холлоус-лейн — пусть его стибрит очередной клиент Деко, — я отогнал машину домой и отправился бродить. У Килменхэмской тюрьмы на меня начали оседать громадные снежинки. Снег не хотел униматься, хотя таял, едва коснувшись земли. Впрочем, в Дублине и такого годами не увидишь. У больницы Святого Иакова собралась толпа студентов: красноносые и хохочущие, они устроили битву снежками, соскребая снег с остановившихся у светофора машин и прячась за безвинными прохожими, и не обращали никакого внимания на сердитое ворчание спешащих с работы. Парочки, завороженные снегопадом, засовывали руки друг другу в карманы и, задрав головы, смотрели на падающие снежинки. Пьяницы пробирались домой из пабов с утроенной сверхосторожностью.

Глубокой ночью я оказался на Фейтфул-плейс. Огни не горели, только Вифлеемская звезда сияла в окне Салли Хирн. Я стоял в тени — там, где когда-то стоял, дожидаясь Рози, — и глядел, как ветер заметает радужные снежинки в желтых кругах под фонарями. Улица выглядела уютной и мирной, как на рождественской открытке, укутанной на зиму, мечтающей о бубенцах и горячем какао. Снег шуршал по стенам, далекие церковные колокола отбили четверть часа.

Свет мелькнул в окне гостиной номера третьего, отодвинулась занавеска, за стеклом возник темный силуэт, подсвеченный настольной лампой: Мэтт Дейли, в пижаме. Он уперся руками в подоконник и долго смотрел, как снежинки падают на булыжную мостовую. Его плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха, и он задернул занавески. Через мгновение свет погас.

Я не мог заставить себя пройти по улице, поэтому перелез через стену, во двор номера шестнадцатого.

Под ногами хрустел гравий и замерзшие сорняки, торчащие из грязи в том месте, где умер Кевин. В номере восьмом окно Шая оставалось темным и пустым. Никто не побеспокоился задернуть занавески.

Задняя дверь номера шестнадцатого, распахнутая в черноту, беспокойно скрипела под порывами ветра. Я стоял на пороге, глядя на мутный снежно-голубой свет звезд и на пар от моего дыхания в морозном воздухе. Если бы я и верил в привидения, этот дом разочаровал бы меня навсегда: ему-то полагалось кишеть ими — привидения просачивались в стены, носились в воздухе и шуршали, причитая, в каждом углу. Никогда прежде я не ощущал подобной пустоты — пустоты, от которой дух захватывало. За чем бы я ни пришел сюда — Снайпер, предсказуемая душа, наверняка назвал бы это «очищением» или еще каким-нибудь дерьмом, — здесь этого не было. Несколько снежинок влетели внутрь дома, полежали пару мгновений на половицах и растаяли.

Я подумывал унести что-нибудь с собой или оставить что-нибудь на память — просто так, но оставлять было нечего, а брать ничего не хотелось. Я вытащил из сорняков пустой пакет из-под чипсов, сложил его и подсунул в дверь, чтобы не открывалась. Затем перелез через стену и пошел дальше.

В этой комнате наверху я, шестнадцатилетний, впервые дотронулся до Рози Дейли. Наша компания собралась летним вечером в пятницу, прихватив с собой пару больших бутылок дешевого сидра, полную пачку сигарет и пакет клубничных леденцов. В каникулы мы подрабатывали на стройках — я, Живчик Хирн, Дес Нолан и Джер Брофи, — так что были парни загорелые, мускулистые и при деньгах, смеялись громко и от души, кичились новоприобретенной мужественностью и рассказывали захватывающие истории с работы, чтобы поразить девчонок. Девчонки — это Мэнди Каллен, Имельда Тирни, сестра Деса Джули и Рози.

Месяц за месяцем Рози превращалась в мой тайный магнитный полюс. По ночам я лежал в постели и чувствовал, как она, через кирпичные стены и за булыжной мостовой, своими снами медленно поворачивает меня к себе. Ее близость волновала так, что дух захватывало, — мы все сидели у стен, и мои ноги лежали совсем рядом с ногами Рози; пошевелись я хоть чуть-чуть, моя голень прижалась бы к ее голени. Даже не глядя на Рози, я кожей чувствовал каждое ее движение, знал, когда она убирала прядь волос за ухо или двигалась вдоль стены, подставляя лицо солнцу. А уж если я смотрел на Рози, у меня мозги заклинивало.

Джер растянулся на полу, изображая перед девчонками в лицах историю, «основанную на реальных событиях», — мол, он одной рукой поймал стальную балку, которая собиралась грохнуться с третьего этажа на чью-то голову. Нас всех слегка вело — от сидра, никотина и компании. Мы знали друг друга с пеленок, но в то лето все менялось с невообразимой быстротой. Пятна румян краснели на пухлых щечках Джули, Рози надела новый серебряный кулон, который сверкал на солнце, у Живчика голос наконец закончил ломаться; и все мы пользовались дезодорантом.

— …И этот тип говорит мне: «Сынок, если бы не ты, я бы не ушел сегодня домой на своих двоих…»

— Знаете, чем пахнет? — спросила Имельда, ни к кому особенно не обращаясь. — Хреном. Замечательная свеженькая хреновина.

— Ну уж хрен ты всегда узнаешь, — ответил ей Живчик улыбаясь.

— Помечтай. Если твой узнаю, то с собой покончу.

— Это не хреновина, — возразил я. — Я рядом стоял, все видел. И скажу вам, девчонки, этот парень — самый настоящий герой.

— Герой, как же! — Джули подпихнула Мэнди локтем. — Поглядите на него. Он и мячик-то не поймает, какая там балка.

Джер напряг бицепс.

— На, пощупай — и повтори.

— Неплохо… — Приподняв бровь, Имельда стряхнула пепел в пустую банку. — А теперь пекторальные покажи.

Мэнди взвизгнула:

— Ты свинья!

— Сама ты свинья, — сказала Рози. — Пекторальные — это грудные мышцы. А ты что подумала?

— Откуда ты такие слова знаешь? — поинтересовался Дес. — Я вот никогда не слышал ни про какие пекторальные.

— От монашек, — ответила Рози. — Они нам картинки показывали и рассказывали. По биологии.

Дес на пару мгновений застыл; потом до него дошло, и он швырнул в Рози леденец. Она легко поймала конфету, бросила ее в рот и засмеялась. Мне жутко хотелось врезать Десу, но подходящего предлога не нашлось.

Имельда улыбнулась кошачьей улыбкой Джеру.

— Ну, так мы их увидим или нет?

— Это вызов?

— Ага. Давай.

Джер подмигнул нам. Потом встал, повел бровями на девчонок и начал сдвигать футболку вверх по животу. Мы все завыли; девчонки начали прихлопывать. Джер стянул футболку, крутанул ее вокруг головы, бросил в девчонок и изобразил культуриста.

Девчонки хохотали так, что уже не могли хлопать. Они все сбились в угол, положив головы друг другу на плечо, и держались за животы.

— Ну ты зверь… — Имельда утерла слезы.

— Господи, у меня грыжа вылезет, — сказала Рози.

— Это не пекторальные, — задыхалась Мэнди. — Это сисечки!

— Чушь какая, — обиделся Джер, забыв про позу и разглядывая грудь. — Никакие не сисечки. Парни, это сисечки?

— Шикарные, — ответил я. — Иди, я померяю, купим классный бюстгальтер.

— Отвали!

— Будь у меня такие, я бы из дома не выходил.

— Отвали и засохни. Что тебе не нравится?

— А они и должны быть такие мягкие? — поинтересовалась Джули.

— Давай сюда. — Джер махнул рукой Мэнди, мол, верни футболку. — Если не нравится, убираю.

Мэнди покачала футболку на пальце и взглянула из-под ресниц на Джера.

— Может, возьму на память.

— Господи, ну и запах, — фыркнула Имельда, отпихивая футболку от лица. — Такое потрогаешь, враз забеременеешь.

Мэнди взвизгнула и швырнула футболку в Джули. Джули поймала и взвизгнула еще громче. Джер потянулся за футболкой, но Джули поднырнула у него под рукой и подскочила.

— Мельда, лови!

Имельда поймала футболку, увернулась от Живчика, который пытался обхватить ее, и выскочила за дверь, размахивая футболкой, как знаменем. Мелькнули длинные ноги и длинные волосы. Джер с топотом бросился за Имельдой; Дес вскочил и протянул мне руку, помогая подняться, но Рози сидела, прислонившись к стене, и смеялась — и я не двинулся с места. Джули на бегу одергивала узенькую юбку. Мэнди через плечо бросила озорной взгляд на Рози и крикнула:

— Эй, вы, подождите меня!

Внезапно в комнате стало тихо; я и Рози улыбнулись друг другу через тающие полоски дыма, над рассыпанными леденцами и полупустыми бутылками сидра. Мое сердце колотилось, как после бега. Я не мог припомнить, когда мы оставались наедине.

— Пойдем за ними? — предложил я.

— Мне и тут хорошо, — ответила Рози. — Хотя, если хочешь…

— Нет уж, проживу и без футболки Джера Брофи.

— Похоже, ее вернут ему лоскутками.

— Переживет. Будет хвастаться пекторальными мышцами по дороге домой.

Я поболтал бутылку с сидром; там осталось на несколько глотков.

— Хочешь еще?

Рози протянула руку. Я отдал ей бутылку — наши пальцы почти соприкоснулись — и взял другую.

— Будем здоровы!

Летние дни долгие: в семь вечера небо оставалось нежно-голубым, через открытое окно в комнату струился бледно-золотой свет. Вокруг нас Фейтфул-плейс жужжала, словно улей, мерцая сотнями расцветающих историй.

По соседству Псих Джонни Мэлоун счастливо распевал хриплым баритоном: «Где сбегают к реке земляничные поляны, целуй меня — и прочь гони печаль…» Внизу Мэнди восторженно взвизгнула, раздался страшный грохот, а потом взрыв смеха; еще ниже, в подвале, кто-то вскрикнул от боли, и Шай с приятелями взорвались злобным хохотом.

На улице два сына Салли Хирн учились ездить на велосипеде — краденом — и подначивали друг друга: «Да нет, тупица, скорость держи, а то упадешь; ну и что, если врежешься», а кто-то насвистывал по дороге домой с работы, выводя радостные трели. В окно врывался запах рыбы с картошкой, слышались самозабвенное пение дрозда на крыше и голоса женщин, которые, снимая постиранное белье, обменивались ежедневной порцией сплетен.

Мне был знаком каждый голос и каждый хлопок двери; я узнавал даже ритмичное шуршание — Мэри Хэлли оттирала ступеньки крыльца. В этот летний вечер стоило только прислушаться, как становилось известна история каждого.

— Ну, теперь рассказывай, что на самом деле случилось с Джером и балкой? — попросила Рози.

— Не-а, — засмеялся я.

— Он же не меня пытался поразить, а Джули с Мэнди. Я не выдам его тайны.

— Клянешься?

Рози улыбнулась, перекрестилась одним пальцем — по мягкой белой коже, там, где раскрывалась ее кофточка.

— Клянусь.

— Он в самом деле поймал падающую балку. А иначе она упала бы на Пэдди Феарона — и Пэдди не ушел бы со стройки.

— Да ты что?!

— Балка соскользнула со штабеля на земле, и Джер не дал ей упасть на ногу Пэдди.

Рози расхохоталась.

— Прохвост! Совершенно в его духе. Однажды — нам было лет по восемь — Джер убедил всех, что у него диабет и если не отдать ему печенье из школьного завтрака, он умрет. Ничего не изменилось, да?

Внизу Джули завизжала: «Поставь меня на место!» — но не очень убедительно.

— Только теперь ему нужно не печенье, — хохотнул я.

Рози подняла бутылку.

— Ну и молодец.

— А почему он не пытается тебя охмурить, как других?

Рози пожала плечами:

— Наверное, понимает, что мне наплевать.

— Серьезно? По-моему, Джер всем девчонкам нравится.

— Он не в моем вкусе. Мне не нравятся здоровые блондинчики.

Сердце у меня забилось сильнее. Я попытался отправить мысленное послание Джеру, чтобы не ставил Джули на место и чтобы они не думали возвращаться наверх хотя бы час-два, а лучше — никогда.

— Замечательный у тебя кулончик, — сказал я.

— Совсем новый, — ответила Рози. — Это птичка, смотри.

Она поставила бутылку, подтянула ноги и, встав на колени, протянула мне кулон. Я двинулся по залитым солнцем половицам и встал на колени перед Рози.

Серебряная птичка расправила крылья с крохотными радужными перышками из перламутра. Я склонился к кулону и вздрогнул. Я всегда запросто общался с девчонками, остроумный и шустрый, а в эту секунду душу продал бы, чтобы сказать что-нибудь умное.

— Красивая, — тупо пробормотал я, протянул руку к кулону и коснулся пальцев Рози.

Мы оба застыли. Мы были так близко, что я видел, как вздрагивает мягкая белая кожа у основания шеи при каждом ударе сердца, и мне хотелось ткнуться туда лицом, укусить — я сам не понимал, чего хочу, только знал, что все жилы у меня лопнут, если я сейчас этого не сделаю. От лимонной свежести волос Рози кружилась голова.

Сердце Рози билось так часто, что у меня хватило смелости поднять на нее глаза. Зрачки расширились — остался тонкий зеленый ободок, — губы раскрылись. Кулон выскользнул из пальцев Рози. Мы не могли шевельнуться — и не дышали.

Где-то звенели велосипедные звонки, хохотали девчонки, Псих Джонни продолжал петь: «Так крепко я люблю — а буду еще крепче…»

Все звуки растаяли и растворились в воздухе яркого лета долгим звоном колоколов.

— Рози, — сказал я. — Рози.

Я протянул к ней руки, она положила свои теплые ладони на мои, наши пальцы переплелись, и я потянул Рози к себе, все еще не в силах поверить своему счастью.

В ту ночь, закрыв дверь номера шестнадцатого, я отправился бродить по тем местам города, где хранилась история, — по улицам, получившим название в Средние века: Коппер-элли, Фишамбл-стрит, Блэкпиттс, где хоронили жертв чумы. Я разглядывал стертые булыжники и изъеденные ржавчиной железные ограды, водил рукой по холодному камню стен Тринити, миновал место, где девять столетий назад горожане черпали воду из Колодца Патрика; об этом по-прежнему рассказывают таблички — по-ирландски, так что никто не понимает. Я не обращал внимания ни на убогие новые кварталы, ни на ядовитые неоновые вывески — плоды больного воображения, готовые расползтись бурой слизью, словно гнилые фрукты. Это наносное; это ненастоящее. За века они исчезнут, их заменят и забудут. Такова правда разбомбленных развалин: встряхни город как следует — и дешевый показной лоск осыплется, не успеешь глазом моргнуть; останется только старое, вечное. Я задирал голову, рассматривая изящные колонны и балюстрады, возвышающиеся над фирменными магазинами и забегаловками на Графтон-стрит; ходил по мосту Хапни-бридж, где люди когда-то платили полпенни, чтобы перейти Лиффи; глядел на Кастом-хаус, на бегущие потоки света и спокойное течение темной реки под снегопадом.

И я молил Бога, чтобы так или иначе все мы нашли дорогу домой.

Тана Френч

РАССВЕТНАЯ БУХТА

Дарли, волшебнику и джентльмену

1

Давайте начистоту — с этим делом мог справиться лишь я. Вы удивитесь, сколько парней, будь у них выбор, не подошли бы к нему и на милю. Выбор был и у меня — по крайней мере, сначала. Пара ребят мне так и сказали: «Хорошо, что оно досталось тебе, а не мне». Однако я их просто жалел и ни о чем не беспокоился.

Кое-кто не в восторге от громких дел — слишком много вони в прессе, говорят они, слишком много дерьма летит, если на тебе остался «висяк». Но если думать о том, что будет больно, — считай, почти проиграл. Я фокусируюсь на позитиве, а тут его полно: даже те, кому якобы это неинтересно, знают: за большие свершения повышают по службе. Так что мне дайте то, о чем пишут на первых полосах, а дела о зарезанных торговцах наркотой можете оставить себе. Если не нравится шумиха, служи в участке.

Вот некоторые, к примеру, совершенно не способны работать с детьми, и тут вопросов нет, но позвольте полюбопытствовать — если вас тошнит от крови, какого черта вы приперлись расследовать убийства? Неженок с радостью примут в отделе защиты интеллектуальных прав. У меня были дети, утопленники, изнасилования с убийствами и человек, которому отстрелили голову из дробовика так, что мозги засохли на стенах. И что? Если дело закрыто, бессонница меня не мучает.

И раз уж об этом зашел разговор, давайте кое-что проясним: я, черт побери, был и остаюсь профессионалом. В отделе убийств я уже десять лет, и семь из них — с тех пор как освоился — у меня была самая высокая раскрываемость. В этом году я на втором месте, потому что нынешнему лидеру привалила серия верняков с домашним насилием, когда подозреваемый буквально сам подает себя на тарелочке с яблочным соусом. Лично мне доставались тяжелые мутные случаи — с наркоманами, без единого свидетеля, — и все равно я выдавал результат. Если бы наш старший инспектор хоть раз — хоть раз! — во мне усомнился, то мигом бы меня отстранил.

Я вот что пытаюсь сказать: все должно было пройти как по маслу. Дело попало бы в учебники — блестящий пример того, как нужно работать.

* * *

Я сразу понял, что случай серьезный. Мы все это поняли. Обычные убийства распределяются в порядке общей очереди, и только большие, сложные дела, которые кому попало не отдашь, распределяет старший инспектор.

Когда О'Келли заглянул в отдел, рявкнул: «Кеннеди, в мой кабинет!» — и исчез, мы сразу все поняли.

Я схватил пиджак, висевший на спинке стула. Сердце забилось. Давно, слишком давно мне не поручали такие дела.

— Никуда не уходи, — сказал я Ричи, своему напарнику.

— О-о, — протянул в притворном ужасе Куигли, сидевший за своим столом, и взмахнул пухлой рукой. — Неужто Снайпер вляпался в дерьмо? Я и не надеялся…

Он злился, ведь сейчас подошла его очередь и О'Келли отдал бы дело ему, если бы не знал, что тот полное ничтожество.

— Яркое, ослепительное шоу только для тебя, старина. — Я надел пиджак и поправил галстук.

— А что ты натворил?

— Трахнул твою сестру. Бумажные пакеты были при мне — на случай если стошнит.

Парни захихикали, и Куигли надул губы словно старуха.

— Не смешно.

— Что, за живое задело?

Ричи сидел с открытым ртом; его распирало от любопытства, и он был готов вскочить со стула. Я вытащил из кармана расческу и быстро провел ею по волосам.

— Так нормально?

— Жополиз, — мрачно пробормотал Куигли.

— Ага, — ответил Ричи. — Супер. А что…

— Никуда не уходи, — повторил я и пошел к О'Келли.

Второй знак: засунув руки в карманы, старший инспектор стоял за столом и раскачивался на пятках. Адреналин в нем так бурлил, что он не мог усидеть в кресле.

— А ты не торопишься.

— Прошу прощения, сэр.

О'Келли не сдвинулся с места и, цыкая зубом, в который раз перечитал отчет о вызове, лежащий на столе.

— Как продвигается дело Маллена?

Последние несколько недель я потратил на подготовку досье для государственного обвинения по запутанному делу с одним наркоторговцем — чтобы там не осталось ни щелочки, в которую мог бы проскользнуть этот ублюдок. Некоторые следователи думают так: обвинения предъявлены — работе конец. Но если кто-то из моих подопечных срывается с крючка — редко, но бывает, — для меня это личное оскорбление.

— Все готово. Ну, плюс-минус.

— Его сможет закончить кто-то другой?

— Без проблем.

О'Келли кивнул и продолжил чтение. Он любит, когда ему задают вопросы — тогда становится ясно, кто тут главный, — и, раз уж он действительно мой начальник, то я не против подыграть для пользы дела.

— Что-то новое пришло, сэр?

— Ты Брайанстаун знаешь?

— Никогда не слышал.

— Я тоже. Один из новых городков на побережье, за Балбригганом. Раньше назывался Брокен-Бей или как-то так.

— Брокен-Харбор, — сказал я. — Да, его я знаю.

— Теперь это Брайанстаун. И к вечеру о нем узнает вся страна.

— Скверное, значит, дело.

О'Келли положил руку на отчет о вызове, словно пытался его удержать.

— Муж, жена и двое детей зарезаны в собственном доме. Жену везут в больницу, чуть живую. Остальные погибли.

Мы помолчали, слушая, как расходятся по воздуху крошечные волны, созданные этим словом.

— Кто сообщил? — спросил я.

— Сестра жены. Они общаются каждый день, а сегодня утром она не смогла дозвониться. Это обеспокоило ее так сильно, что она села в машину и отправилась в Брайанстаун. Автомобиль у дверей, в доме горит свет, хоть уже день на дворе, никто не открывает. Она звонит мундирам, те вышибают дверь, и — сюрприз-сюрприз.

— Кто на месте?

— Только местные. Взглянули разок, сообразили, что это не их весовая категория, и сразу дали сигнал нам.

— Чудесно, — сказал я. В полиции полно идиотов, которые готовы несколько часов играть в детективов, превращая место преступления в дерьмо, прежде чем признают поражение и вызовут профессионалов.

— Я хочу, чтобы делом занялся ты. Возьмешься?

— С радостью.

— Если не можешь все бросить, скажи: я отдам дело Флэгерти.

Флэгерти — тот самый малый, который раскрывает верняки.

— Не надо, сэр. Я беру.

— Хорошо. — О'Келли наклонил отчет, почесывая большим пальцем подбородок. — А Курран? Он готов?

Юный Ричи был в команде всего две недели. Многие не любят обучать новичков, так что это приходится делать мне. Если ты профессионал, твой долг — передать свои знания.

— Будет готов, — ответил я.

— Я могу на время его куда-нибудь засунуть, а тебе дать человека, который понимает, что к чему.

— Если Курран не тянет, то лучше узнать об этом сразу. — Я не хотел получить напарника, который понимает, что к чему. Одно из преимуществ выпаса новичков заключается в том, что ты избавляешь себя от кучи проблем: ведь у всех, кто работает не первый год, есть свои привычки и методы. Новичок же, если правильно с ним обращаться, тормозит тебя куда меньше, чем ветеран. Я не мог тратить время на все эти игры — «нет-вы-нет-только-после-вас».

— В любом случае главный — ты.

— Сэр, поверьте, Курран справится.

— Ладно, рискнем.

Примерно год новички проходят испытательный срок. Это не официально, но все равно серьезно. И если Ричи в самом начале ошибется, то может собирать вещички.

— Все будет в порядке. Я прослежу.

— Рискует не только Курран, — заметил О'Келли. — Когда в последний раз ты вел большое дело?

Его проницательные глазки уставились на меня. Мое прошлое громкое дело закончилось скверно. Я тут ни при чем — человек, которого я считал своим другом, обвел меня вокруг пальца, утопил в дерьме. Но люди ничего не забывают.

— Почти два года назад.

— Точно. Давай закрой это, и все будет путем.

— Закрою, сэр.

О'Келли кивнул.

— Держи меня в курсе. — Он перегнулся через стол и толкнул ко мне отчет о вызове.

— Спасибо, сэр. Я вас не подведу.

— Купер и криминалисты уже в пути. — Купер — наш патологоанатом. — Тебе понадобятся люди; я распоряжусь, чтобы отдел прислал толпу «летунов». Шестерых хватит для начала?

— Замечательно. Если понадобится еще, я позвоню.

Я уже собирался уйти, как вдруг О'Келли добавил:

— И, ради бога, сделай что-нибудь с его одеждой!

— Я беседовал с ним на прошлой неделе.

— Побеседуй еще раз! Черт возьми, в чем он пришел вчера — в толстовке?

— По крайней мере я заставил его снять кроссовки. Маленький, но прогресс.

— Если он хочет заниматься этим делом, пусть ускорит движение к прогрессу — до того как приедете на место. Там будет полно журналистов — слетятся как мухи на дерьмо. Хотя бы скажи ему, чтобы надел пальто и прикрыл свой тренировочный костюм, или в чем уж он там соизволил прийти.

— У меня в ящике запасной галстук. Все будет нормально.

О'Келли угрюмо буркнул что-то про свинью в смокинге.

На обратном пути я мельком проглядел отчет. Жертвы: Патрик Спейн, его жена Дженнифер и их дети Эмма и Джек. Сестра, которая вызвала полицию, — Фиона Рафферти. Под ее именем диспетчер вывел печатными буквами: «ВНИМАНИЕ: ЗВОНИВШАЯ — ИСТЕРИЧКА».

* * *

Ричи не сиделось: он прыгал с ноги на ногу, словно у него пружины в коленях.

— Что…

— Собирайся. Мы уезжаем.

— Я же говорил, — сказал Куигли, обращаясь к моему напарнику.

Ричи широко распахнул глаза, сама невинность:

— Правда? Извини, брат, не слышал. На уме совсем другое, понимаешь?

— Курран, я пытаюсь оказать тебе услугу. Ладно, дело твое. — На лице Куигли застыла гримаса обиды.

Я надел пальто и стал копаться в чемоданчике.

— Похоже, у вас тут увлекательная беседа. Может, поделитесь?

— Ерунда, — мгновенно отозвался Ричи. — Просто болтаем о всяком…

— Я сказал ему, что нехорошо, когда старший вызывает тебя одного и передает информацию втайне, — лицемерно произнес Куигли. — Это дурно отражается на репутации Ричи в отделе. Юноше стоит подумать.

Куигли обожает прикалываться над новичками, а также давить на подозреваемых чуть сильнее, чем следует. Правда, обычно ему хватает ума не трогать моих ребят, а вот Ричи чем-то его разозлил.

— Юноше будет о чем подумать, нечего отвлекаться на разную фигню!.. Ну, детектив Курран, готов? — Я вытащил из ящика галстук и сунул его в карман пальто — под столом, чтобы не давать Куигли повода для насмешек. — Тогда поехали.

— До встречи, — сказал Куигли не очень-то вежливым тоном.

Ричи послал ему воздушный поцелуй, а я сделал вид, что ничего не заметил.

Это было плотное, холодное и серое утро вторника, такое угрюмое и злобное, словно на дворе не октябрь, а март. Я вывел из гаража любимый серебристый «бумер». Официально машины распределяются в порядке живой очереди, однако салаги, занимающиеся домашним насилием, никогда не посмеют подойти к лучшей тачке отдела по расследованию убийств, поэтому машина всегда там, где нужно, и никто не бросает на пол обертки от гамбургеров.

Я и с закрытыми глазами наверняка нашел бы Брокен-Харбор, но рисковать не хотелось, поэтому я включил навигатор.

Где находится Брокен-Харбор, прибор не знал. Он хотел ехать в Брайанстаун.

Ричи недавно пришел в отдел и помогал мне вносить уточнения в досье Маллена. Это было его первое убийство, и он чуть из штанов не выпрыгивал.

— Нам дали дело?!

— Да.

— А какое?

— Убийство. — Я остановился на красный и передал Ричи галстук. Какое счастье: сегодня на нем была белая рубашка — дешевая и такая просвечивающая, что видна грудь, — и серые брюки, почти приличные, только на размер больше, чем надо. — Надень-ка.

Он посмотрел на галстук так, словно никогда подобного предмета не видел.

— Да?

— Да.

Я испугался, что придется притормозить и самому повязать Ричи галстук — он, похоже, в последний раз надевал его на первое причастие, — однако в конце концов парень справился… ну, плюс-минус.

— Круто выгляжу, да? — спросил он, наклоняя солнцезащитный козырек, чтобы посмотреться в зеркало.

— Получше, чем было, — ответил я.

О'Келли правильно говорит: одежда все меняет. Галстук был достойный: шелковый, красно-коричневый, с тонкими полосками, — но кто-то умеет носить хорошие вещи, а другим это не дано. Рост у Ричи пять футов девять дюймов максимум, он узкоплечий, тощий и выглядит лет на четырнадцать, хотя в личном деле написано, что ему тридцать. Считайте меня предвзятым, но я могу с точностью сказать, из какого он района. Это очевидно: слишком короткие бесцветные волосы, острые черты лица, подпрыгивающая походка, и одним глазом он словно высматривает опасность, а другим — то, что плохо лежит. На парне этот галстук казался краденым.

Ричи провел по нему пальцем:

— Симпатичный. Потом верну.

— Оставь себе. А подвернется момент, купи еще несколько.

Он бросил на меня взгляд и, кажется, хотел что-то ответить, но передумал.

— Спасибо.

Мы выехали на набережную и свернули к шоссе М-1. С моря вдоль берега Лиффи дул сильный ветер, заставляя пешеходов пригибаться. Когда мы попали в пробку — какой-то кретин на внедорожнике не заметил, что не успевает проскочить перекресток, — я выудил «блэкберри» и отправил сообщение сестре Джеральдине: «Джери, СРОЧНО выручай. КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ вытащи Дину с работы. Если начнет ныть, что потеряет день, скажи, что я компенсирую. Не бойся, с ней все нормально, но пусть несколько дней побудет у тебя. Позвоню позже. Спасибо». Старший инспектор прав: через пару часов в Брокен-Харбор нагрянет пресса. Дина — младшая в семье, и мы с Джери по-прежнему ее защищаем. Когда сестренка узнает про эту историю, она должна быть в безопасном месте.

Пока я писал, Ричи следил за показаниями навигатора.

— Едем за город?

— В Брайанстаун. Слышал про него?

Он покачал головой.

— Судя по названию, один из новых городов.

— Точно. На побережье. Раньше там была деревня Брокен-Харбор, потом застроили. — Кретин на внедорожнике наконец убрался к чертовой матери, и пробка рассосалась. Одно из преимуществ экономического кризиса: половина машин остается в гараже, и те, кому действительно нужно ехать, теперь могут добраться до места назначения. — Можешь вспомнить, что самое страшное ты видел на работе?

Ричи пожал плечами:

— Я сто лет работал на трассе, еще до транспортного отдела. Видел разную жуть. Аварии.

Они все так считают. Когда-то я и сам так думал.

— Нет, сынок. Ничего ты не видел. Ты просто невинная овечка. Да, совсем не смешно, когда какой-то урод неправильно повернул и сшиб ребенка. Но ребенок, которого били головой об стену до тех пор пока не перестал дышать, — это совсем другое. Пока что ты видел только несчастные случаи. Теперь же сможешь взглянуть на то, что люди делают друг с другом сознательно. Разные вещи, поверь.

— А что там, куда мы едем? Ребенок?

— Семья — отец, мать и двое детей. Женщина, возможно, еще выкарабкается. Остальные уже нет.

Ричи замер. Я впервые видел его совершенно неподвижным.

— Боже мой. Сколько лет детям?

— Пока неизвестно.

— Что произошло?

— Похоже, их зарезали — дома, вчера вечером.

— Охренеть! Нет, ну просто охренеть. — Лицо Ричи исказила гримаса.

— Точно. И когда мы приедем на место, ты должен об этом забыть. Правило номер один, можешь записать: никаких эмоций на месте преступления. Считай до десяти, читай молитвы, тупо шути — все, что угодно. Если нужен совет, как бороться с чувствами, спрашивай прямо сейчас.

— Я в порядке.

— Надеюсь. Там сестра жены, и твои чувства ее не интересуют. Она хочет быть уверена, что у тебя все под контролем.

— Так и есть.

— Отлично. На, почитай.

Я протянул ему отчет о вызове и дал полминуты на то, чтобы просмотреть текст. Сосредоточившись, Ричи стал выглядеть старше и умнее.

— Когда приедем, что ты выяснишь у «мундиров» прежде всего? — спросил я, когда время истекло.

— Про оружие. Найдено ли оружие?

— А почему не о наличии следов взлома?

— Их кто угодно мог подделать.

— Давай без недомолвок: под кем угодно ты подразумеваешь Патрика или Дженнифер Спейн?

Он чуть поморщился — и я заметил это только потому, что внимательно следил за ним.

— Всех, у кого был доступ, — родственников, друзей. Всех, кого они впустили бы в дом.

— Но ведь думал ты не про них, а про Спейнов.

— Да, наверное.

— Так бывает, сынок, — незачем это отрицать. То, что Дженнифер Спейн выжила, делает ее одним из главных подозреваемых. С другой стороны, это, как правило, все-таки отец: женщина убивает только детей и себя, а вот мужчина — всю семью. В любом случае обычно никто не пытается изобразить взлом. У преступников на уме совсем другое.

— И все-таки это мы выясним на месте, как только приедут криминалисты. Полагаться на слова «мундиров» не будем. А вот насчет оружия я хотел бы узнать сразу.

— Молодец. Да, это самый главный вопрос. А о чем ты спросишь сестру?

— О том, кто мог желать зла Дженнифер Спейн. Или Патрику Спейну.

— Конечно, но об этом мы будем разговаривать со всеми, кого найдем. А о чем ты хочешь спросить именно Фиону Рафферти?

Он пожал плечами.

— Ни о чем. Лично я мечтаю узнать, что она там делала.

— Тут сказано… — Ричи поднял листок. — Они общались каждый день. Она не смогла дозвониться.

— И что? Ричи, подумай. Допустим, они разговаривают… ну, например, в девять, когда благоверные уже на работе, а дети — в школе.

— Или когда женщины тоже работают.

— Дженнифер Спейн не работала, иначе сестра бы сказала: «Ее нет на работе», — а не: «Я не могу ей дозвониться». Итак, Фиона звонит Дженнифер около девяти, самое раннее, в половине девятого — ведь утром у них много дел, — а в десять тридцать шесть, — постучал я по листку, — она в Брайанстауне и звонит «мундирам». Не знаю, где именно живет и работает Фиона Рафферти, зато мне точно известно, что ехать от Брайанстауна до ближайшего населенного пункта не меньше часа. Иными словами, через час после несостоявшегося разговора — максимум через час, а может, и раньше — Фиона так сильно напугана, что бросает все и мчит к черту на рога. Слишком уж бурная реакция. Я бы с удовольствием узнал, почему она так подорвалась.

— Может, ей не нужно ехать час. Может, она живет по соседству и просто решила проведать сестру.

— Тогда зачем ехать на машине? Если пешком не дойти, значит, она живет слишком далеко — и, следовательно, ведет себя странно. А вот и правило номер два: странное поведение — это подарок, и его нельзя выпускать из рук, пока полностью не рассмотришь. Ричи, ты уже не в транспортном отделе, у нас не говорят: «Наверное, в тот день она просто встала не с той ноги. Не важно. Забудем об этом». Никогда так не говори.

Возникла особая пауза, означавшая, что разговор еще не закончен.

— Я хороший детектив, — сказал Ричи.

— Уверен, когда-нибудь ты станешь отличным детективом, а сейчас тебе еще учиться и учиться.

— Для этого совершенно не обязательно носить галстук.

— Приятель, тебе не пятнадцать лет. Костюм грабителя еще не делает тебя страшной угрозой истеблишменту. Ты выглядишь как идиот.

Ричи коснулся пальцами рубашки и сказал, тщательно подбирая слова:

— Парни в отделе убийств обычно не из того района, откуда я родом. У остальных родители — фермеры или учителя. Я понимаю, что не такой, как все.

Зеленые глаза Ричи в упор глядели на меня.

— Не важно, откуда ты родом. Происхождение изменить невозможно, так что даже не думай об этом. Важно то, куда ты движешься. А вот направление, друг мой, можно выбирать.

— Знаю. Я же здесь, так?

— И моя задача — помочь тебе пойти дальше. Один из способов выбрать направление — сделать вид, будто ты уже прибыл. Мысль ясна?

На лице Ричи ничего не отразилось.

— Ну смотри: почему мы едем на «бумере»?

Ричи пожал плечами:

— Потому что он вам нравится.

— То есть ты решил, что машина нравится моему эго, — сказал я, ткнув в его сторону пальцем. — Ричи, не обманывай себя: все не так просто. Мы же не мелких воришек ловим: убийцы — крупная рыба. Приехать на место преступления в побитой «тойоте» 95-го года — значит, проявить неуважение, показать, что жертвы не заслуживают лучшего. Людей это напрягает.

— Понятно.

— Более того, в старой, обшарпанной «тойоте» мы будем похожи на неудачников. А это крайне важно, друг мой, — и не только для меня лично. Если преступники увидят неудачников, то подумают, что они круче нас, и тогда их труднее сломать. Если неудачников увидят хорошие люди, то решат, что мы все равно не раскроем преступление и поэтому нам и помогать-то не стоит. И если мы сами увидим в зеркале пару неудачников, что станет с нашими шансами на победу?

— Наверное, шансов станет меньше.

— В точку!.. Если хочешь победить, Ричи, ты должен чувствовать себя победителем. Понимаешь?

Он коснулся узла на галстуке.

— Все просто: нужно лучше одеваться.

— Нет, сынок, тут нет ничего простого. Правила придуманы не зря — и об этом нужно помнить, прежде чем их нарушать.

Я выехал на пустую трассу и позволил «бумеру» показать себя во всей красе. Я знал, что еду точно с разрешенной скоростью, ни на милю больше; Ричи хоть и поглядывал на спидометр, но помалкивал — возможно, думал о том, какой я зануда. Так многие считают, однако все они подростки, если не по возрасту, то по уровню умственного развития. Только подросток может полагать, что скука — это плохо; взрослые с кой-каким жизненным опытом знают: скука — дар небесный. У жизни в рукаве достаточно волнующих событий, которые обрушиваются на тебя в самый неподходящий момент, так что усиливать драматизм совсем не обязательно. Скоро Ричи это поймет.

* * *

Я всей душой за развитие инфраструктуры. Если хотите, можете винить в экономическом кризисе застройщиков и их ручных банкиров, но факт остается фактом: если бы не они, мы бы до сих пор выбирались из предыдущего кризиса. Многоэтажка, под завязку набитая жильцами, которые каждое утро идут на работу, поддерживают страну на плаву, а вечером возвращаются домой в уютные гнездышки, куда лучше, чем поле, приносящее пользу от силы паре коров. Людские поселения — они как акулы: если не движутся вперед, то погибают. Однако у каждого из нас есть уголок, который — как мы думаем — никогда не изменится.

Раньше я, тощий паренек в залатанных джинсах, знал Брокен-Харбор как свои пять пальцев. Дети, выросшие во времена процветания, привыкли проводить каникулы на курортах, уж две недели на Коста-дель-Соль — самый что ни на есть минимум. А мне сорок два, и наше поколение довольствовалось малым: две недели в доме-фургоне на берегу Ирландского моря — и ты круче всех.

В то время Брокен-Харбор считался глухоманью — несколько участков для жилых прицепов, дюжина разбросанных в беспорядке домов, населенных людьми по фамилии Уилан или Линч с тех самых пор, как на Земле зародилась жизнь, магазин Линча и паб «Уилан». Короткая пробежка босиком по осыпающимся песчаным дюнам мимо зарослей тростника — и пожалуйста, пляж. Каждый июнь мы проводили там две недели в ржавом домике с двухъярусными кроватями, который отец бронировал за год вперед. Мы с Джери занимали верхние койки, а Дина всегда спала внизу, напротив родителей. Джери — по праву старшинства — могла занять любое место, но всегда выбирала сторону, обращенную к полям, чтобы лицезреть пасущихся пони. Поэтому первое, что я видел по утрам, — сверкающую в лучах рассветного солнца белую морскую пену и длинноногих птиц, снующих по песку.

Ни свет ни заря мы трое — веснушчатые, с облезающей от соленой воды, ветра и редких солнечных лучей кожей — выходили из домика, сжимая в руках куски хлеба с сахаром, и целыми днями играли в пиратов с детьми из других фургонов. К чаю мама жарила на походной плитке яичницу с колбасой, а потом отец отправлял нас в магазин Линча за мороженым. Когда мы возвращались, мама уже сидела у отца на коленях, положив голову ему на плечо, и мечтательно улыбалась, глядя на воду. Он приглаживал ей волосы, чтобы не попали в мороженое. Я целый год ждал, чтобы увидеть родителей такими.

Мы свернули на проселок, и маршрут, словно выцветший набросок, стал постепенно всплывать у меня в памяти: проехать мимо этих зарослей (деревья уже вымахали), за изгибом в каменной стене повернуть налево… Но если раньше с низенького холма открывался вид на море, сейчас откуда ни возьмись появился поселок и, словно баррикада, преградил нам путь: за высокой стеной из шлакобетонных блоков — рады черепичных крыш и белых фронтонов. У входа рекламный щит, на котором яркими и крупными, с мою голову, буквами написано: «Добро пожаловать в Оушен-Вью в Брайанстауне. Новое слово на рынке жилья премиум-класса. Роскошные дома открыты для просмотра». На знаке кто-то нарисовал большой красный член с яйцами.

На первый взгляд Оушен-Вью был довольно симпатичным: большие дома (нечто осязаемое за ваши деньги), узкие полоски газонов, причудливые указатели — «Детский сад „Самоцветы“», «Развлекательный центр „Бриллиант“». Второй взгляд, и вы понимаете, что газоны заросли сорняками, а на пешеходных дорожках не хватает камней. С третьего взгляда становится ясно — что-то здесь не так.

Дома слишком похожи друг на друга. Даже у тех, что отмечены кричащими красно-синими знаками с триумфальной надписью «Продано», никто не покрасил входную дверь в идиотский цвет, не расставил на подоконниках цветочные горшки, не разбросал по лужайке пластмассовые игрушки. У домов там и сям припаркованы автомобили, но в основном подъездные дорожки пусты — и совершенно непохоже, что хозяева уехали на своих машинах поднимать экономику. По дорожке, толкая перед собой коляску, шла крупная молодая женщина в красном анораке с капюшоном, ее волосы трепал ветер. Возможно, она и ее круглолицый ребенок — единственные живые люди на много миль вокруг.

— Боже мой, — произнес Ричи, и в тишине его голос прозвучал так громко, что мы оба вздрогнули. — Деревня проклятых.

В отчете о вызове значилось: «Подъем Оушен-Вью, 9», — и название имело бы смысл, будь Ирландское море океаном или будь у нас на худой конец возможность его увидеть. Однако приходилось довольствоваться тем, что есть. Навигатор, похоже, столкнулся с непосильной задачей — привел нас проездом Оушен-Вью к роще Оушен-Вью, которая взяла главный приз, поскольку там не было ни одного дерева. «Вы прибыли на место назначения. До свидания», — сказал нам прибор.

Я развернулся и продолжил поиски. Мы словно смотрели фильм задом наперед: чем дальше мы продвигались в глубь городка, тем больше дома напоминали чертежи, а вскоре они окончательно превратились в наборы из отдельных стен и строительных лесов — с зияющими дырами вместо окон, с недоделанными комнатами, заваленными обломками лестниц, трубами и мешками с цементом. Делая очередной поворот, я каждый раз надеялся увидеть толпу строителей, занятых работой, но в конце концов увидел лишь накренившийся набок старый желтый экскаватор среди холмиков выкопанной земли.

Здесь никто не жил. Городок был построен в стиле лабиринтов из живой изгороди — сплошные тупики и развороты, — и мы почти сразу заблудились. Я слегка запаниковал. Ненавижу терять ориентиры.

На перекрестке я притормозил — рефлекторно, вряд ли здесь кто-то бросился бы мне под колеса, — и во внезапно наступившей тишине мы услышали рев прибоя. Вдруг Ричи поднял голову:

— Что это?

Короткий, хриплый, раздирающий вопль — он повторялся снова и снова, с удивительной регулярностью. Можно было подумать, что его издает какой-то механизм. Звук отражался от недостроенных стен, так что мог прилететь откуда угодно.

— Бьюсь об заклад, что это сестра, — сказал я.

Ричи посмотрел на меня так, словно я над ним прикалываюсь.

— Это лиса или какой-то другой зверь. Может, ее задавила машина.

— Ричи, готовься: тебя ждет большой сюрприз.

Я открыл окно и поехал на звук. Эхо заставило меня пару раз сбиться с курса, но дом мы узнали с первого взгляда. С одной стороны подъема Оушен-Вью аккуратно, словно костяшки домино, стояли чистенькие белые двухквартирные лома с эркерами, а с другой — торчали леса и валялся строительный мусор. Между «костяшками», за стеной, виднелась серая полоска моря. Возле некоторых домов парковалось по одной-две машины, а у одного — сразу три: белый «вольво»-хэтчбек, на котором не хватало только надписи «Семейный», желтый «фиат-сейсенто» и полицейский автомобиль. Вдоль невысокой садовой ограды была натянута сине-белая лента.

Я не шутил, когда говорил Ричи, что в нашем деле важно все — даже то, как ты открываешь дверцу автомобиля. Пусть я еще ни слова не сказал свидетелю или подозреваемому, но он уже должен знать — прибыл Мик Кеннеди, и у него все схвачено. В чем-то мне повезло: я симпатичный (уж поверьте на слово), высокий, еще не облысел, и мои волосы на девяносто девять процентов темно-каштановые. Все это работает в мою пользу, а остальное добыто упорным трудом. В самую последнюю секунду я ударил по тормозам, ловко выскочил из машины, прихватив чемоданчик, а затем быстро пошел к дому. Когда-нибудь Ричи научится не отставать.

Один из «мундиров» неуклюже присел на корточки рядом со своей машиной и гладил человека на заднем сиденье — видимо, того, кто вопил. Второй полицейский расхаживал перед воротами, заложив руки за спину. Воздух, свежий и сладко-соленый, был холоднее, чем в Дублине. Среди строительных лесов и балок посвистывал ветер.

Второй полицейский оказался примерно моего возраста — грузный, с брюшком; он, очевидно, прослужил лет двадцать, не сталкиваясь ни с чем подобным.

— Полицейский Уолл. У машины полицейский Маллон, — доложил он.

Ричи протянул ему руку; в этот момент он напоминал щенка.

— Сержант уголовной полиции Кеннеди и сотрудник уголовной полиции Курран, — вставил я, прежде чем мой напарник начнет набиваться Уоллу в друзья. — Вы заходили в дом?

— Только когда приехали, но сразу вышли и позвонили вам.

— Отличное решение. Теперь рассказывайте, что делали, от входа до выхода.

Полицейский перевел взгляд на дом, словно до сих пор не мог осознать, что пару часов назад прибыл именно сюда.

— Мы решили проверить, все ли в порядке, — сестра хозяйки волновалась. Подъехали к дому в начале двенадцатого и попытались связаться с жильцами, звоня в дверь и по телефону, однако ответа не получили. Следов вторжения не заметили, но, заглянув в окно, увидели, что на первом этаже горит свет, а в гостиной беспорядок. Стены…

— Через минуту мы сами увидим этот беспорядок. Продолжайте. — Нельзя, чтобы кто-то рассказывал тебе о месте преступления, на котором ты еще не был, — увидишь то же, что и он.

— Ясно. — Полицейский моргнул, пытаясь сосредоточиться. — Ну вот. Мы хотели обойти дом, но тут и ребенок не пролезет. — И правда: ширины зазора между домами хватило только для боковой стенки. — Мы решили, что беспорядок и беспокойство сестры — достаточное основание для взлома входной двери. Мы…

Он переминался с ноги на ногу, не сводя взгляда с дома, словно тот — затаившийся зверь, в любую секунду готовый броситься в атаку.

— Вошли в гостиную. Ничего примечательного там не оказалось — обычный беспорядок. Затем мы проследовали на кухню и обнаружили мужчину и женщину, лежащих на полу. Судя по всему, их зарезали. Одна рана на лице женщины была отчетливо видна мне и полицейскому Маллону, и напоминала ножевую…

— Это решат врачи. Что вы сделали потом?

— Мы не сомневались, что оба умерли. Там лужи крови. Лужи… — Уолл неуверенно махнул рукой, указывая куда-то на себя самого. Нет, не просто так люди остаются служить в участке. — Маллон все равно проверил у них пульс — на всякий случай. Женщина была рядом с мужчиной, как будто прижалась к нему и заснула… ее голова… ее голова лежала у него на руке… И вдруг Маллон сказал, что у женщины бьется сердце. Мы и не предполагали… Он сам поверил, лишь когда услышал, как она дышит. Тогда мы вызвали «скорую».

— А пока вы ждали?

— Маллон остался с женщиной. Разговаривал с ней. Она была без сознания, он просто говорил ей, что все нормально, что мы из полиции, что «скорая» уже едет… Я поднялся наверх. Там, в спальнях… Там, в своих кроватках, двое детей — мальчик и девочка. Я попробовал сердечно-легочную реанимацию. Они… они были холодные, застывшие, но я подумал — после того, что случилось с матерью, кто знает… Безуспешно. Убедившись в этом, я вернулся в кухню, и мы с Маллоном позвонили вам.

— Женщина пришла в себя? Сказала что-нибудь? — спросил я.

Уолл покачал головой:

— Она не двигалась. Мы думали, что она сейчас умрет, и поэтому постоянно проверяли…

— Рядом с ней в больнице есть наши люди?

— Мы позвонили в участок, попросили их кого-нибудь прислать. Наверное, одному из нас следовало поехать с ней, но нужно было оцепить место преступления, а ее сестра, она… Вы сами слышите.

— Вы ей сообщили.

Родственников я стараюсь извещать сам. Первая реакция порой очень красноречива.

— Мы сказали ей, чтобы подождала снаружи, но с ней некого было оставить, — развел руками Уолл. — Она долго там оставалась, потом зашла в дом. Мы были с жертвой, ждали вас, а когда заметили ее, она уже входила на кухню. И как закричит! Я вывел ее, но она сопротивлялась и рвалась обратно… Пришлось ей все рассказать.

— Ладно, что сделано, того не исправишь. Что было дальше?

— Я остался с сестрой. Маллон с жертвой ждал «скорую», потом вышел.

— Не обыскав дом?

— Сэр, Маллон был весь в крови — он не хотел разнести ее повсюду. Когда он вышел, я осмотрел дом, просто чтобы убедиться, что там никого нет. То есть живых. Мы решили, что тщательный осмотр проведете вы и криминалисты.

— Вот это мне по душе. — Я взглянул на Ричи и приподнял бровь. Малыш, похоже, внимательно слушал наш разговор, так как тут же спросил:

— Оружие нашли?

Полицейский покачал головой:

— Возможно, оно там — под телом мужчины или… где угодно. Я же говорю — мы старались без необходимости ничего не трогать на месте преступления.

— А записку?

Еще один отрицательный жест.

Я кивнул в сторону полицейской машины:

— Как сестра?

— Время от времени нам удавалось немного ее успокоить, однако… — Полицейский раздраженно оглянулся через плечо. — Медики предлагали ей седативное, но она отказалась. Их можно вернуть, если…

— Нет, все правильно. Не хочу, чтобы она пила лекарства, пока мы с ней не поговорили. Мы сейчас осмотрим место преступления. Остальная команда уже едет. Парней из морга и криминалистов, пока мы не пообщались с сестрой, не подпускайте: один взгляд на них — и она действительно спятит. Ну а в остальном… пусть она остается здесь, а соседи — у себя. Ясно?

— Супер. — Полицейский был так рад спихнуть это дело, что сплясал бы и танец маленьких утят, если бы я его попросил. Он явно мечтал добраться до местного бара и одним глотком выпить двойное виски.

А я сейчас хотел только одного — оказаться в этом доме.

— Перчатки, — велел я Ричи. — Бахилы.

Свои я уже доставал из кармана. Он второпях повторил мои действия, и мы пошли по дорожке. Нас встретили раскатистый грохот и шипение прибоя — будто приветствие или вызов. А за нами, словно удары молота, по-прежнему раздавались вопли.

2

На месте преступления мы не одни. Пока криминалисты не дадут «добро», вход туда закрыт даже для нас, но всегда находятся и другие дела: свидетелей нужно допросить, выживших — известить о гибели родственников, — и пока ты занимаешься всем этим, каждые полминуты смотришь на часы и заставляешь себя не поддаваться яростному желанию зайти за ограждающую ленту. На сей раз все было иначе: полиция и медики уже затоптали все, что можно, и мы с Ричи ничего бы не испортили, быстро осмотрев дом Спейнов.

Это оказалось весьма кстати — если Ричи не выносит жуткие зрелища, то лучше всего узнать об этом сейчас, вдали от чужих глаз. Кроме того, если тебе выпадает шанс увидеть место преступления, его упускать нельзя. Там, заточенное в янтаре, тебя ждет само преступление — целиком, до последней секунды. Пусть кто-то спрятал улики, уничтожил их, пытался сымитировать самоубийство: янтарь сохранит и это, — но как только началась обработка, все исчезает — остаются лишь твои люди, деловито разбирающие место преступления на части, отпечаток за отпечатком, нить за нитью. Этот шанс показался подарком, добрым знамением — в таком деле, где я сильнее всего в нем нуждался. Я включил в телефоне беззвучный режим. Скоро я многим понадоблюсь, но пусть все эти люди подождут, пока я обойду место преступления.

Приоткрытая дверь дома чуть раскачивалась от дуновения ветерка. С виду она была похожа на дубовую, но когда полицейские ее высадили — возможно, с одного удара, — стало ясно, что внутри у нее какая-то порошкообразная дрянь. Сквозь щель виднелся ковер с черно-белым геометрическим узором — последний писк моды, и цена соответствующая.

— Это предварительный обход, — сказал я Ричи. — Серьезные дела подождут до тех пор, пока все не зафиксируют криминалисты. Сейчас ничего не трогаем, стараемся ни на что не наступать, ни на что не дышать — просто выясняем, с чем имеем дело, и выходим. Готов?

Он кивнул. Я распахнул дверь, нажав кончиком пальца на расщепленный край.

Моя первая мысль: если полицейский Уолл считает, что здесь беспорядок, значит, он слегка с приветом. Полутемный коридор в идеальном состоянии — сверкающее зеркало, вещи рядком на вешалке, запах лимонного освежителя. Стены чистые, на одной висит акварель — что-то зеленое и спокойное с коровами.

Вторая мысль: у Спейнов установлена сигнализация. Хитроумная современная панель предусмотрительно спрятана за дверью, индикатор светится желтым.

Затем я заметил дыру в стене: кто-то поставил перед ней столик с телефоном, — но она была большая, так что виднелся зазубренный «полумесяц». Вот тогда я и ощутил слабые вибрации — они возникли в висках и двинулись по костям вниз, к барабанным перепонкам. Кто-то чувствует это загривком, у кого-то встают дыбом волосы на руках — и я знаю одного беднягу, у которого реагирует мочевой пузырь, что весьма неудобно. Лично у меня индикатором работают кости черепа. Называйте это как хотите — отклонение от социальных норм, психическое расстройство, зверь, сидящий внутри, даже зло — если вы в него верите, — в общем, то, с чем мы боремся. Если это рядом, то обнаружить его не поможет самая лучшая подготовка. Ты либо чувствуешь, либо нет.

Я бросил взгляд на Ричи: он морщился и облизывал губы, словно зверь, который съел что-то с гнильцой. У него ощущения возникают во рту, и ему придется это скрывать, но по крайней мере он тоже чувствует.

Слева от нас — полуоткрытая дверь: гостиная. Прямо — лестница и кухня.

На обустройство гостиной кто-то потратил немало времени. Коричневые кожаные диваны, изящный кофейный столик из стекла и хромированного металла. По одной из причин, понятной только женщинам и дизайнерам интерьеров, одна стена покрашена в масляно-желтый цвет. Хороший большой телик, приставка Wii, куча блестящих устройств, полочка для дешевых романов, еще одна — для DVD и игр, газовый камин, на каминной полке — свечи и фотографии. Все это должно было создавать ощущение уюта, однако сильно мешали покоробившиеся полы и пятна от сырости на стенах, а также неправильные пропорции. Они сводили на нет то, что было создано с таким трудом и заботой, — комната казалась тесной и мрачной.

Занавески почти полностью задернуты — только щелка, в которую заглянули полицейские. Напольные лампы включены. Случившееся здесь — что бы это ни было — случилось ночью; по крайней мере, кому-то хотелось, чтобы я так думал. Над газовым камином была дыра в стене размером с тарелку. Еще одна, побольше — над диваном. В темноте виднелись трубы и провода.

Ричи пытался стоять спокойно, но я чувствовал, что у него дрожит колено. Он хотел, чтобы ужас поскорее закончился.

— На кухню, — сказал я.

Сложно было поверить, что ее и гостиную проектировал один и тот же человек. Кухня — она же столовая и комната для игр — тянулась вдоль всей задней стены дома и состояла в основном из стекла. Снаружи был серый день, а здесь глаза сами мигали от яркого света. Судя по четкости освещения, море совсем рядом. Никогда не понимал удовольствия демонстрировать соседям, что у вас на завтрак — мне по душе занавески, и не важно, в моде они или нет, — однако, увидев этот свет, я почти изменил свою точку зрения.

За ухоженным садиком стояли еще две линии недостроенных домов, голых и уродливых на фоне неба; с балки свисал длинный пластиковый баннер и громко хлопал на ветру. За ними — стена, а за ней, за рядами досок и бетона, — то, что я надеялся увидеть с той самой минуты, когда мой собственный голос произнес: «Брокен-Харбор». Гладкая, аккуратная дуга залива, ограниченная с обеих сторон невысокими холмами; мягкий серый песок, тростник, гнущийся под ветром, там и сям у воды — пичуги. И море — зеленое и мускулистое — надвигается на меня. Тяжелый груз, который находится здесь, на кухне, накренил мир, заставил воду взметнуться вверх, и она словно готова обрушиться на сверкающее стекло.

Те же заботливые руки, которые добавили модных штрихов гостиной, эту комнату сделали веселой и уютной. Длинный стол из светлого дерева, стулья цвета подсолнуха, компьютер на таком же желтом деревянном столе, яркие пластмассовые игрушки, пуфы, классная доска. В комнате порядок — особенно если учесть, что в ней играли дети. Кто-то убрался здесь еще до того, как закончился день, который стал последним для всех четверых.

При виде этой комнаты любой агент по продаже недвижимости пришел бы в восторг, только вот сложно представить, кто теперь согласится в ней жить. В ходе отчаянной борьбы стол перевернули; угол столешницы задел стекло, отчего на нем появилась огромная «звездочка». В стенах снова дыры: одна высоко над столом, другая, большая, — за опрокинутым за́мком из деталек «лего». Все вокруг засыпано крошечными белыми шариками, выпавшими из распоротого пуфа. По полу разбросаны кулинарные книги, блестят осколки — кто-то разбил фотографию в рамке. Повсюду кровь: брызги на стенах, дорожки капель и отпечатки ног на паркете, разводы на окнах, большие сгустки на желтой обивке стульев. В паре дюймов от моей ноги разорванный пополам ростомер с картинкой — ребенок, взбирающийся по бобовому стеблю с огромными листьями. Надпись «Эмма 17.06.09» почти не видна за свернувшейся кровью.

Патрик Спейн — в бело-синей пижаме, покрытой темными пятнами запекшейся крови, — лежал лицом вниз в дальнем конце комнаты, там, где была зона для игр, среди пуфов, мелков и раскрасок. Одна рука согнута под корпусом, другая — вытянута над головой, словно до последней секунды он пытался ползти, добраться до детей; причину можете выдумать сами. Светловолосый высокий и широкоплечий парень; судя по комплекции, когда-то давно, вероятно, играл в регби. Чтобы напасть на него, нужно обладать изрядной силой, злостью или идиотизмом. Кровь в луже, которая растеклась вокруг него, стала липкой и потемнела. Ее разнесли повсюду — на полу чудовищная сеть из мазков, отпечатков ладоней и полос. Из этого хаоса выходила петля перепутанных следов и тянулась в нашу сторону, но исчезала на полпути, словно окровавленные ноги растворились в воздухе.

Слева от трупа лужа расширялась, становилась глубже, приобретала блеск. Надо будет уточнить у полицейских, но пока что можно с уверенностью предположить, что именно здесь они нашли Дженнифер Спейн. Либо она приползла, чтобы умереть на груди у мужа, либо он остался тут, когда покончил с ней. Или же кто-то другой оставил их вместе.

Я задержался в дверях дольше, чем нужно. Когда впервые попадаешь на место преступления, то не сразу можешь уместить в голове все увиденное — внутренний мир отстраняется от внешнего, чтобы защитить себя; твои глаза открыты, но в сознании только красные полосы и сообщение об ошибке. За нами никто не наблюдал, так что Ричи мог не торопиться. Я отвел от него взгляд.

В заднюю часть дома ворвался ветер и, словно поток ледяной воды, разлился по комнате.

— Боже мой, — сказал Ричи поежившись. Он был бледнее, чем обычно, однако говорил довольно спокойно и пока что держался молодцом. — До костей пробрало. Из чего построена эта конура — из газет?

— Не ругай ее. Чем тоньше стены, тем больше шансов, что соседи что-то слышали.

— Если у них есть соседи.

— Будем надеяться. Ну что, идем дальше?

Он кивнул. Мы оставили Патрика Спейна на залитой светом кухне и пошли наверх.

На втором этаже было темно. Я достал из чемоданчика фонарик. Скорее всего все уже залапано жирными ладонями полицейских, но прикасаться к выключателям в любом случае нельзя — возможно, кто-то включил или выключил свет нарочно. Нажав на кнопку фонарика, я толкнул носком ботинка ближайшую дверь.

После кровавого хаоса на первом этаже эта комната действовала почти успокаивающе. Ни одного красного пятнышка, ничего не сломано, не опрокинуто. Должно быть, сообщение исказилось при передаче, ведь Джека Спейна — курносого мальчика с длинными светлыми волосами — никто не резал. Он лежал на спине, руки вскинуты над головой — словно целый день играл в футбол, а затем упал на кровать и заснул. Мне почти захотелось прислушаться к его дыханию, однако одного взгляда на лицо было достаточно. Он выглядел загадочно спокойным — такой вид бывает только у мертвых детей: тонкие веки плотно зажмурены, как у нерожденного младенца, словно, заметив опасность, дети уходят назад, вглубь, в самое первое безопасное место.

Ричи издал непонятный звук, словно кот, который подавился комком шерсти. Я осветил комнату, давая ему время собраться. В стенах виднелась парочка трещин, но никаких дыр — разве что их закрыли плакаты: Джек болел за «Манчестер юнайтед».

— У тебя дети есть? — спросил я.

— Нет. Пока нет.

Он говорил тихо, словно боялся разбудить Джека Спейна или не хотел, чтобы ему приснился кошмар.

— У меня тоже, — сказал я. — И в такие дни это плюс. Если у тебя дети, ты теряешь хватку. Бывает так: детектив — человек с железными нервами, после вскрытия может есть стейк с кровью, но потом жена рожает бебика, и бац! — парню сносит крышу, если жертве меньше восемнадцати. Я каждый раз благодарю Господа за противозачаточные средства.

Я направил луч фонаря на кровать. У моей сестры Джери есть дети, и я часто с ними вижусь, так что мог прикинуть возраст Джека Спейна — года четыре, может, три, если он рос крупным ребенком. Проводя свою дурацкую реанимацию, полицейский откинул пуховое одеяло и задрал красную пижамную курточку, обнажив хрупкую грудную клетку. Я даже видел, где сломалась пара ребер, — надеюсь, это произошло в ходе непрямого массажа сердца.

Губы мальчика посинели.

— Задохнулся? — спросил Ричи, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал.

— Подождем вскрытия, — ответил я, — но пока данный вариант вполне вероятен. Если больше ничего не найдется, можно будет предположить, что это сделали родители. Они часто выбирают нежные способы — если, конечно, такой термин вообще применим.

Я по-прежнему не смотрел на Ричи, но чувствовал — он делает все, чтобы не морщиться.

— Идем искать дочь, — сказал я.

В соседней комнате тоже ни отверстий в стене, ни следов борьбы. Когда полицейский отчаялся вернуть Эмму Спейн к жизни, то снова накрыл ее розовым одеялом — она ведь девочка. Эмма такая же курносая, как и ее брат, но волосы у нее песочно-рыжие, а все лицо — в веснушках, выделяющихся на фоне голубой кожи. Рот приоткрыт, и виден промежуток, где не хватает переднего зуба. Она была старшим ребенком в семье — лет шесть-семь. Комната словно у принцессы — розовая, в оборках; на кровати — гора подушек, на которых вышиты большеглазые щенки и котята. Рядом с ней в свете фонарика они походили на падальщиков.

— Заметил что-нибудь необычное? — спросил я у Ричи, когда мы вернулись на лестницу.

Даже в полутьме было видно, какой он бледный, словно съел что-то очень несвежее. Ричи дважды сглотнул и наконец сумел сказать:

— Крови нет.

— В точку. — Я толкнул дверь ванной фонариком. Полотенца сочетающихся цветов, пластиковые игрушки, обычные шампуни и гели для душа, сверкающая белая сантехника. Если здесь кто-то мылся, то действовал аккуратно.

— Попросим криминалистов обработать пол люминолом, поискать следы, но если мы ничего не упускаем, то либо убийц было несколько, либо убийца сначала занялся детьми. Оттуда, — кивнул я в сторону кухни, — ничего не занесли.

— Это сделал кто-то из своих, да? — спросил Ричи.

— Почему?

— Если я псих и хочу убить всю семью, то с детей начинать не стану — родители могут услышать. Я занят делом, и вдруг на меня набрасываются мамаша с папашей? Не-а. Я подожду, пока все уснут, а затем разберусь с самыми опасными целями. Отсюда я начну только в одном случае, — Ричи скривился, но удержал себя в руках, — если точно знаю, что мне никто не помешает. Значит, убийца — один из родителей.

— Точно. Версия далеко не окончательная, однако на первый взгляд все сходится. Заметил, что еще указывает на них?

Ричи покачал головой.

— Входная дверь. Там два замка, «чабб» и «йель», и она была закрыта на оба. Ее не просто захлопнули, а заперли на ключ. Кроме того, я не заметил ни одного распахнутого или разбитого окна. Если кто-то забрался в дом — или Спейны сами его впустили, — то как он выбрался наружу? Опять же версия не окончательная: окно можно открыть, ключи — забрать, у кого-то из друзей или знакомых мог быть запасной комплект, — и все это нужно проверить. Но данный факт весьма показателен. С другой стороны… — Я повел фонариком: над плинтусом на лестничной площадке виднелась еще одна дыра размером с книгу в мягкой обложке. — Откуда в стенах такие повреждения?

— Появились в ходе борьбы. После… — Ричи снова потер рот. — После смерти детей, иначе они бы проснулись. Похоже, кто-то отчаянно сопротивлялся.

— Может, и сопротивлялся, но дыры появились не вчера вечером, а раньше. Теперь выброси все из головы и объясни, почему это так.

Бледность на лице Ричи уступила место выражению полной сосредоточенности, которое я уже видел раньше, в машине.

— Вокруг отверстий нет крови, а на полу — штукатурки, — наконец сказал он. — И даже пыли нет. Кто-то все убрал.

— Верно. Возможно, что убийца или убийцы — по своим причинам — остались и как следует все пропылесосили. Доказательств пока нет, поэтому самое вероятное объяснение: отверстия были проделаны пару дней назад, а может, и гораздо раньше. Есть идеи, откуда они взялись?

Теперь, когда Ричи втянулся в работу, он выглядел лучше.

— Структурные проблемы? Влажность, осадка почвы… А может, кто-то менял проводку. В гостиной сырость — видели пол и пятна на стене? Кроме того, повсюду трещины — не удивлюсь, если проводка тоже накрылась. Весь дом — настоящий кошмар.

— Может быть. Пригласим строительного инспектора, пусть посмотрит. Но, если честно, только хреновый электрик оставит все в таком виде. Другие версии на ум не приходят?

Ричи пощелкал языком и задумчиво посмотрел на отверстие в стене.

— Если навскидку, то, похоже, здесь что-то искали, — сказал он.

— Я тоже так думаю. Иногда прячут оружие или драгоценности, но обычно это старая добрая наркота и наличка. Попросим криминалистов поискать следовые количества наркотиков.

— А дети? — возразил Ричи, кивнув в сторону комнаты Эммы. — Родители хранили то, из-за чего их могли убить? При том что в доме дети!

— Мне казалось, что для тебя главные подозреваемые — Спейны.

— Это другое. Если человек спятил, он что угодно натворит. Но кило герыча за обоями, где его могут найти дети, — такого просто не бывает.

Снизу донесся скрип, и мы обернулись — но это просто дверь раскачивалась на ветру.

— Да ладно тебе, сынок. Я сам такое видел сотни раз — да и ты, наверное, тоже.

— Не в таких семьях.

Я поднял брови:

— Не думал, что ты сноб.

— Нет, я не про класс. Смотрите — дом ведь в порядке, понимаете? Везде чисто, даже за унитазом, все как надо, и специи в баночках не просрочены. Семья старалась жить правильно. А грязные делишки… Это на них непохоже.

— Прямо сейчас — нет, но не забывай: мы ни черта про них не знаем — только то, что они убирали в доме, по крайней мере иногда, и что их убили. Поверь, второе гораздо важнее. Пылесосить может каждый, но убивают далеко не всех.

Ричи, благослови Господь его невинную душу, бросил на меня взгляд, полный скепсиса и праведного гнева.

— Многие жертвы в жизни не сделали ничего дурного.

— Некоторые — да, но многие? Ричи, друг мой, открою тебе страшную тайну. О ней не говорят ни в интервью, ни в документальных фильмах, потому что мы ее никому не выдаем: преимущественно жертвы получают по заслугам, ни больше ни меньше.

Ричи открыл рот.

— Конечно, к детям это не относится, — добавил я. — Детей мы не обсуждаем, но взрослые… Если толкаешь наркоту на участке, принадлежащем другому говнюку, если выходишь замуж за прекрасного принца, после того как из-за него четыре раза лежала в реанимации, если режешь ножом парня, потому что он зарезал твоего друга, который пырнул его двоюродного брата, то — прошу прощения за резкость — ты напрашиваешься. Знаю, такому на курсах следователей не учат, но здесь, в реальном мире, убийство вторгается в жизнь людей удивительно редко. В девяноста девяти случаях из ста они сами открывают дверь и приглашают его войти.

Ричи переступил с ноги на ногу. Сквозняк, поднимавшийся снизу, холодил колени, дергал дверную ручку комнаты Эммы.

— Не понимаю, каким образом кто-то мог напроситься на такое, — сказал Ричи.

— Я тоже — по крайней мере пока. Но если Спейны — образец добропорядочности, то кто продолбил стены? И почему они просто не вызвали кого-нибудь и не заделали их? Может, не хотели выдавать, чем кто-то из них — или оба — тут занимаются?

Ричи пожал плечами.

— Ты прав: возможно, они тот самый один случай из сотни, — сказал я. — Будем объективны. В конце концов, именно это позволит нам не ошибиться.

Спальня Патрика и Дженнифер Спейн, как и другие комнаты, была идеальна, словно с картинки. Сделана «под старину» — в розовом, кремовом и золоте. Ни крови, ни следов борьбы, ни пылинки. Над кроватью, под потолком, небольшое отверстие в стене.

Две вещи бросались в глаза. Во-первых, одеяло и простыни откинуты, словно кто-то недавно вскочил с постели. Судя по тому, что мы видели в других комнатах, кровати здесь застилали сразу. Значит, когда все началось, по крайней мере один из них спал.

Во-вторых, прикроватные столики. На каждом лампа с кремовым абажуром, украшенным кисточками; обе выключены. На дальнем столике — пара девичьих баночек, крем для лица или что-то подобное, розовый мобильный телефон и книга в розовой обложке. Ближний стол завален электроникой: два белых гаджета, похожих на рации, два серебристых мобильника — все вставлены в зарядные устройства — и еще три пустые зарядки, тоже серебристые. Насчет раций я сомневался, но вот пять мобильников бывает только у брокеров и наркодилеров, а этот дом не похож на жилище брокера. На секунду мне показалось, что отдельные фрагменты начинают складываться в картинку. И вдруг:

— Боже мой! — Ричи вскинул брови. — Перебор, да?

— Почему?

— Аудионяни. — Он кивнул в сторону стола Патрика.

— А это они?

— Ага. У моей сестры дети. Белые передают только звук, а те, что похожи на телефоны, — это видео, чтобы смотреть, как дети спят.

— Прямо как в «Большом брате». — Я осветил устройства фонариком: экраны белых тускло светятся, серебристые отключены. — А сколько их обычно? По одной на ребенка?

— Про обычно не скажу. У сестры трое детей, а устройство одно, в комнате младенца, она работает, когда малыш спит. Когда девочки были маленькие, она купила аудионяню — вот как эти «рации», — но малый родился недоношенным, и пришлось взять видеоняню, чтобы за ним присматривать.

— Ну, значит, Спейны сильно беспокоились о детях, раз поставили по устройству в каждой комнате. — И я должен был их заметить. Что Ричи увлекся и упустил из внимания детали, это понятно, но я-то не первый раз замужем.

Ричи покачал головой:

— Но зачем? Дети достаточно взрослые — если что, могли бы сами прийти за мамой. И дом не огромный: если бы кто-то поранился, вопли были бы слышны.

— Ты узнаешь вторые части этих нянь, если увидишь? — спросил я.

— Скорее всего.

— Отлично. Тогда идем их искать.

На розовом комоде Эммы стояла круглая белая штука, похожая на часы-радио, — по словам Ричи, это был аудиомонитор.

— Она слишком взрослая для него, но, возможно, родители крепко спят и хотели слышать, если она их позовет…

Второй аудиомонитор — на комоде Джека. А видеокамеры мы увидели, когда снова вышли на лестницу.

— Пусть криминалисты проверят чердак, — сказал я, — вдруг кто-нибудь искал… — Тут я посветил на потолок.

Ход на чердак был на месте, а за ним — чернота; луч фонаря осветил балку, а также люк, который к чему-то прислонили. Отверстие кто-то затянул проволочной сеткой, особо не беспокоясь о красоте: края неровные, большие шляпки гвоздей торчат во все стороны. На другом конце лестничной площадки, высоко на стене, криво установлено нечто серебристое — я и без помощи Ричи понял, что это видеомонитор. Камера направлена строго на люк.

— Какого черта?! — воскликнул я.

— Крысы? Эти дыры…

— Какой идиот станет устраивать наблюдение за крысами? В таких случаях нужно просто закрыть люк и вызвать дератизаторов.

— А потом?

— Не знаю. Поставить ловушку — если тварь, которая пробила стены, захочет провести второй раунд. Надо сказать криминалистам, чтобы соблюдали осторожность. — Я поводил фонариком над головой, пытаясь определить, что находится на чердаке. Картонные коробки, черный пыльный чемодан. — Посмотрим, что нам дадут другие камеры.

Вторая камера находилась в гостиной, на стеклянном столике рядом с диваном, и была направлена на дыру над камином; красный индикатор указывал на то, что она включена. Третья закатилась в угол кухни, в кучу шариков из распоротого пуфа, но работать не перестала. Устройство для просмотра наполовину спрятано за плитой — я заметил его еще в первый раз, однако принял за телефон. Второе под кухонным столом. Никаких следов последнего устройства и еще двух камер.

— Предупредим криминалистов, попросим найти другие камеры, — сказал я. — Хочешь взглянуть еще на что-нибудь, или зовем их?

Ричи неуверенно посмотрел на меня.

— Сынок, это вопрос без подвоха.

— А. Ну да. Нет, с меня хватит.

— С меня тоже. Идем.

Налетел еще один порыв ветра, и на сей раз мы оба вздрогнули. Этот дом уже начинал действовать мне на нервы. Дело не в детях и не в крови — ни то ни другое меня не пугает, — а в этих дырах, в немигающих камерах, в огромном количестве стекла и в остовах домов, которые таращатся на нас словно звери, окружившие костер. Я напомнил себе, что видел вещи и похуже, и даже глазом не моргнул, однако вибрации в костях черепа говорили: «Это дело особенное».

3

Прозаический секрет: работа в отделе убийств наполовину состоит из управления людьми. Новички представляют себе волка-одиночку, который уходит в глушь, повинуясь интуиции, однако на практике парни, не умеющие работать в команде, обычно оказываются в наружной слежке. Даже в мелком расследовании — а это расследование совсем не мелкое — заняты «летуны», пиарщики, криминалисты, патологоанатом да еще сам черт и его троюродная бабушка. И ваша задача — сделать так, чтобы они держали вас в курсе событий, действовали сообща и чтобы никто никому не мешал, потому что все замыкается на вас. Тишина внутри янтаря закончилась; как только мы вышли из дома, настало время заняться укрощением людей.

Купер, патологоанатом, с недовольным видом ждал у калитки, постукивая пальцами по своей папке. Правда, иного ожидать и не приходилось: даже в лучшие моменты Купер — угрюмая сволочь, а со мной он вовсе не церемонится. Я ничего ему не сделал, однако он почему-то меня невзлюбил, а ненавидят заносчивые ублюдки вроде Купера по полной программе. Хоть одна опечатка в запросе, и он заставляет писать его заново, и о срочности можно забыть: все мои дела, и важные, и не очень, ждут своей очереди.

— Детектив Кеннеди, — сказал он, раздувая ноздри словно я воняю. — Позвольте узнать: я что, похож на собаку?

— Вовсе нет. Доктор Купер, это детектив Курран, мой напарник.

Он сделал вид, что не замечает Ричи.

— Рад это слышать. Если я не собака, тогда почему меня не пускают в дом?

Должно быть, он обдумывал этот каламбур все время, пока ждал здесь.

— Извините, — сказал я. — Наверное, произошло недоразумение. Я, конечно же, никогда бы не стал зря тратить ваше время. Не будем вам мешать.

Купер пронзил меня испепеляющим взглядом, давая понять, что его не проведешь.

— Будем надеяться, — сказал он, — что вы не слишком сильно затоптали место преступления. — С этими словами он проскочил мимо меня в дом, на ходу натягивая перчатки.

«Летунов» пока не видно. Один из полицейских по-прежнему крутился у машины и сестры. Другой стоял на дороге, беседуя с парнями из двух белых фургонов — криминалистами и ребятами из морга.

— Что будем делать теперь? — спросил я у Ричи.

Как только мы вышли из дома, Ричи снова затрясло: он дергал головой, оглядывая дорогу, небо и дома, барабанил пальцами по ногам. Услышав вопрос, он замер.

— Отправим внутрь криминалистов?

— Разумеется, но что ты собираешься делать, пока они работают? Если будем крутиться здесь и поминутно спрашивать: «Ну что, готово?» — то и сами потеряем время, и им помешаем.

Ричи кивнул:

— Я бы поговорил с сестрой.

— Может, сначала проверим, не скажет ли нам что-нибудь Дженни Спейн?

— Я подумал, что она еще не скоро сможет с нами побеседовать. Даже если…

— Даже если выживет. Да, наверное, ты прав, но это надо проверить. У нас все должно быть под контролем.

Я уже набирал номер. Связь была такая, словно мы во Внешней Монголии: чтобы появился сигнал, пришлось дойти до конца дороги, где нет домов. Кроме того, я потратил немало времени, перезваниваясь с разными людьми, прежде чем добрался до врача, к которому попала Дженнифер Спейн, и убедил его в том, что я не репортер. Судя по голосу, врач был молодой и очень уставший.

— Она еще жива, но я ничего не обещаю. Сейчас она в операционной; если не умрет на столе, тогда у нас будет более четкая картина.

Я включил громкую связь, чтобы Ричи слышал наш разговор.

— Можете описать ее повреждения?

— Я провел лишь поверхностный осмотр. Не уверен…

Морской ветер унес его голос, и нам с Ричи пришлось склониться над телефоном.

— Мне нужны предварительные данные, — сказал я. — Ее все равно осмотрит наш врач, а пока я просто хочу узнать, что с ней — стреляли в нее, душили, топили или еще что.

Вздох.

— Поймите, это не окончательная информация. Я могу ошибаться.

— Понял.

— Ладно. В общем, ей повезло. У нее четыре ранения в живот — кажется, ножевые, но это решать вашему врачу. Две раны глубокие, однако ни один важный орган или сосуд не задет — иначе она бы истекла кровью еще до того, как попасть сюда. На правой щеке сквозная рана — похоже, резаная. Если женщина выживет, ей понадобится серьезная пластическая операция. Кроме того, она получила удар тупым предметом по затылку: на рентгене трещина в черепе и субдуральная гематома, — но, судя по рефлексам, мозг не поврежден. Повторяю, ей очень повезло.

Скорее всего он последний человек, который сказал «повезло» применительно к Дженнифер Спейн.

— Это все?

Он что-то глотнул — наверное, кофе — и подавил зевоту.

— Извините. Возможно, есть какие-то мелкие травмы, но я их не искал — моя задача состояла в том, чтобы доставить ее в операционную, пока не поздно. Так что кровь могла скрыть небольшие порезы и ушибы. Но никаких иных серьезных повреждений у нее нет.

— Следы сексуального насилия?

— Я же говорю: у меня были другие задачи, — однако поверхностный осмотр ничего подобного не выявил.

— Во что она была одета?

Возникла пауза: врач, вероятно, подумал, что ошибся и сейчас беседует с каким-то особым маньяком.

— В желтую пижаму. Больше на ней ничего не было.

— В больнице должен быть полицейский. Положите пижаму в бумажный пакет и отдайте ему. Если это возможно, укажите, кто к ней прикасался. — Вероятность того, что Дженнифер Спейн — жертва, увеличилась: женщины не уродуют себе лицо и ни за что не станут убивать себя в пижаме. Они надевают лучшие платья, тщательно выбирают косметику и такой способ самоубийства, который, как они полагают — и почти всегда ошибочно, — позволит им выглядеть красивыми и умиротворенными. Они думают, что боль уйдет и останется лишь холодный белый покой. Почему-то их разрушающееся сознание полагает, что им будет неприятно, если их обнаружат не в идеальном состоянии. Большинство самоубийц на самом деле не верят, что смерть — это навсегда. Наверное, как и мы все.

— Пижаму мы ему отдали. Список я составлю, когда у меня будет свободное время.

— Она хоть раз приходила в сознание?

— Нет. Я же говорю: велика вероятность того, что она вообще не придет в себя. После операции картина прояснится.

— Если она выживет, когда с ней можно будет поговорить?

Вздох.

— Об этом можно только гадать. Когда имеешь дело с травмами головы, ничего предсказать нельзя.

— Спасибо, доктор. Позвоните мне, если ситуация изменится?

— Сделаю все, что в моих силах. Прошу прощения, но я должен…

Он положил трубку. Я тут же звякнул администратору отдела Бернадетте, чтобы она побыстрее поручила кому-нибудь заняться финансами и телефонными разговорами Спейнов. Когда я закончил разговор, телефон загудел: три новых голосовых сообщения — кто-то не смог дозвониться из-за хреновой связи. О'Келли передал, что выбил для меня еще пару «летунов»; знакомый журналист умолял — на этот раз тщетно — дать ему информацию для материала; и, наконец, Джери. Дошли только обрывки текста: «…Мик, не могу… тошнит каждые пять минут… не могу выйти из дома, даже для… все нормально? Позвони, когда…»

— Черт, — вырвалось у меня. Дина работает в городе, в кулинарном магазинчике. Я попытался прикинуть, через сколько часов там окажусь и какова вероятность, что за это время никто рядом с ней не включит радио.

Ричи вопросительно наклонил голову.

— Ничего, — сказал я. Звонить Дине не было смысла: она ненавидит телефоны, — а больше и некому. Я вздохнул и задвинул эту проблему подальше. — Идем. Криминалисты нас заждались.

Ричи кивнул. Я убрал телефон, и мы пошли общаться с людьми в белом.

Старший инспектор сдержал слово: мне прислали Ларри Бойла, фотографа, чертежника и еще парочку людей. Бойл — пухлый круглолицый чудак: когда его видишь, создается впечатление, что дом у него доверху набит странными журналами, аккуратно разложенными в алфавитном порядке, — однако на месте преступления действует безупречно и, кроме того, наш лучший специалист по следам крови. А мне нужно и то и другое.

— Наконец-то, — сказал Бойл, уже одетый в белый комбинезон с капюшоном. Перчатки и бахилы он держал в руке. — Кто это у нас тут?

— Мой новый напарник Ричи Курран. Ричи, это Ларри Бойл из отдела криминалистики. Будь с ним ласков. Мы его любим.

— Хватит заигрывать, сначала посмотрим, нужен ли я тебе, — отмахнулся Ларри. — Что внутри?

— Отец и двое детей, все мертвы. Мать в больнице. Дети наверху — их, похоже, задушили. Взрослые были внизу — их, кажется, зарезали. Крови столько, что тебе на месяц хватит.

— Чудесно.

— И не жалуйся потом, что я ничего для тебя не делаю. Кроме всего прочего, я хочу узнать как можно больше о последовательности событий — на кого напали первым, где, сколько жертвы двигались, какой была борьба. Судя по всему, наверху крови нет — и это может быть важно. Проверишь?

— Без проблем. Другие пожелания будут?

— В доме творилось что-то очень странное — притом задолго до вчерашнего дня. В стенах полно дыр, и я понятия не имею, кто их пробил и зачем. Если найдешь хоть какие-нибудь зацепки — отпечатки пальцев или еще что, — мы будем очень благодарны. Кроме того, там куча аудионянь — если судить по зарядкам на туалетном столике, то по крайней мере две аудио и пять видео, а возможно, и больше. Зачем они нужны, неясно, и пока что мы нашли только три камеры — на лестничной площадке, на столе в гостиной и на полу в кухне. Я бы хотел, чтобы вы их сфотографировали. И еще надо найти оставшиеся две камеры, или сколько их там. То же с устройствами для просмотра — два заряжаются, два на кухонном полу, так что по крайней мере одного не хватает.

— М-м, — с наслаждением протянул Ларри. — Лю-бо-пыт-но. Слава богу, на свете есть ты, Снайпер. Еще одна смерть от передоза, и я бы сдох от скуки.

— Какая-то связь с наркотиками, возможно, тут имеется. Пока ничего определенного, но мне очень хотелось бы знать, есть ли в доме наркота — и была ли раньше.

— О Боже, только не это. Конечно, мы возьмем мазки всего, что может представлять интерес, но я буду счастлив, если результаты окажутся отрицательными.

— Ищите мобильники и любые финансовые документы. Кроме того, на кухне стоит компьютер, им тоже нужно заняться. И как следует осмотрите чердак, ладно? Мы туда не поднимались, но странности, которые творились в доме, как-то связаны с чердаком. Вы сами все поймете.

— Вот это совсем другое дело, — радостно сказал Ларри. — Обожаю странности. Ну, мы пойдем?

— Там, в полицейской машине, сестра пострадавшей. Мы собираемся с ней поболтать. Подождете минутку, пока мы ее уводим? Не хочу, чтобы она вас видела, — не дай бог, у нее крыша поедет.

— Да, женщины часто на меня так реагируют. Не вопрос — побудем здесь, пока не дашь сигнал. Удачи! — Он помахал нам бахилами.

Мы пошли к сестре.

— Он не будет так радоваться, когда зайдет в дом, — мрачно заметил Ричи.

— Да нет, сынок, будет. Еще как будет.

* * *

Я не жалею никого, с кем встречаюсь по работе. Жалость — это прекрасно, она позволяет почувствовать себя офигительно чудесным человеком, но тем, кого ты жалеешь, она ни черта не дает. Думая о страданиях жертв, ты размякаешь, теряешь концентрацию, слабеешь — и в одно прекрасное утро оказывается, что у тебя нет сил встать с кровати и идти на работу. Ничего хорошего в этом нет. Я трачу время и силы на то, чтобы добыть ответы; объятия и горячий шоколад не моя специальность.

Но если кого и стоит пожалеть, так это родственников жертв. Как я и говорил Ричи, девяноста девяти процентам жертв жаловаться не на что: они получили ровно то, что хотели, — а вот члены семьи примерно с такой же вероятностью оказались в подобном аду совершенно незаслуженно. Я не верю, что во всем виновата мамочка, если малыш Джимми стал торчком и наркодилером и по собственной тупости решил нагреть своего поставщика. Да, возможно, она не помогла ему реализоваться, но у меня тоже было тяжелое детство, и что — я получил две пули в затылок от разъяренного наркобарона? Нет, пару лет ходил к психологу, чтобы разобраться с этими проблемами, и в то же время жил обычной жизнью. Потому что я взрослый человек и решения принимаю сам. Если однажды утром мне кто-то прострелит башку, значит, я сам виноват, а зализывать раны придется моим родственникам, которые тут совсем ни при чем.

Общаясь с родными, я усиливаю контроль над собой. Ничто так не сбивает с верного курса, как сострадание.

Когда утром Фиона Рафферти вышла из дома, ее, наверное, можно было назвать симпатичной девушкой. Мне нравятся более высокие и ухоженные, но у нее стройные ноги, а на голове — копна блестящих волос, хотя Фиона и не позаботилась о том, чтобы выпрямить их и покрасить из мышино-бурого цвета в более шикарный. Однако теперь девушка выглядела ужасно: распухшее красное лицо покрыто соплями и полосами поплывшей косметики, заплаканные глаза стали маленькими, как у поросенка. Она утирала лицо рукавом красной куртки — что ж, по крайней мере вопить перестала.

Полицейский тоже был малость не в себе.

— Нам нужно поговорить с мисс Рафферти, — сказал я ему. — Может, вернетесь в участок и попросите прислать кого-нибудь, чтобы отвезти ее в больницу?

«Мундир» кивнул и попятился, облегченно вздохнув.

Ричи опустился на одно колено у машины.

— Мисс Рафферти? — негромко спросил он. Такому мягкому обращению мог бы позавидовать и семейный доктор. Возможно, Ричи даже переусердствовал с вежливостью, ибо угодил прямо в грязь. Теперь все будут считать, что он на ногах не держится, но сам он, похоже, не обратил на это внимания.

Фиона Рафферти медленно и неуверенно подняла голову. Казалось, она ничего не видела перед собой.

— Я вам очень сочувствую.

Секунду спустя ее подбородок чуть наклонился — она еле заметно кивнула.

— Принести вам что-нибудь? Воды?

— Мне нужно позвонить маме. Как я… О Боже, дети! Я не могу сказать ей…

— Вас проводят в больницу, — сказал я. — Кто-нибудь сообщит вашей матери, чтобы она встретила вас там, и поможет поговорить с ней.

Она меня не слышала — ее мысли уже срикошетировали куда-то еще.

— С Дженни все в порядке? С ней все будет нормально, да?

— Мы на это надеемся. Если что-нибудь узнаем, то сразу вам сообщим.

— Мне не разрешили поехать на «скорой»… А ведь я должна быть с ней. Что, если она… Мне нужно…

— Понимаю, — ответил Ричи. — Но врачи за ней присмотрят, они-то знают, что делают. Вы же не хотите путаться у них под ногами?

Голова качнулась из стороны в сторону: «нет».

— Нет. В любом случае мы надеемся, что вы нам поможете — ответите на несколько вопросов. Можете сделать это сейчас?

Она открыла рот, задыхаясь:

— Нет. О Боже, вопросы… Я не могу… Я хочу домой. Я хочу к маме. О Боже, я хочу…

Она снова была на грани истерики. Ричи начал отступать, успокаивающе поднимая руки.

— Мисс Рафферти, если хотите ненадолго вернуться домой и заехать к нам позже, мы вас задерживать не будем, — ловко ввернул я, пока Ричи ее не отпустил. — Выбор за вами. Но с каждой минутой шансы найти того, кто это сделал, уменьшаются. Улики уничтожаются, воспоминания тускнеют, убийца уходит все дальше. Помните об этом, когда будете принимать решение.

В глазах Фионы появился огонек.

— Если я… Он может уйти? Если я приеду позже, он скроется?

Крепко взяв Ричи за плечо, я отодвинул его за пределы ее поля зрения, а затем прислонился к дверце машины.

— Верно. Повторяю, выбор за вами, но жить с таким грузом на душе лично я не хотел бы.

Ее лицо перекосилось, и я испугался, что сейчас мы ее потеряем, но она прикусила щеку и собралась.

— Хорошо, хорошо, я могу… Ладно. Но… Дадите мне пару минут? Я покурю и тогда отвечу на все ваши вопросы.

— Вы сделали правильный выбор, мисс Рафферти. Не торопитесь, мы никуда не уйдем.

Она выбралась из машины — неуклюже, словно после операции — и побрела по дороге мимо недостроенных домов, затем присела на невысокую стену и закурила.

Мы в результате оказались у нее за спиной, так что я подал знак Ларри. Он радостно помахал мне рукой и заковылял к дому, натягивая перчатки. Остальные криминалисты последовали за ним.

Дешевенькая куртка Ричи не была рассчитана на загородные условия; он прыгал на месте, обхватив себя руками, и пытался делать вид, что ему совсем не холодно.

— Собирался отправить ее домой? — спросил я тихо.

Он резко дернул головой от удивления.

— Ну да, — осторожно ответил он. — Я подумал…

— Не думай. Только не об этом. Отпустить свидетеля или нет, решаю я, а не ты, понял?

— Мне показалось, она сейчас сорвется.

— И что? Это не значит, что ей можно идти домой, детектив Курран. Это значит, что она должна собраться. Еще немного, и ты бы сорвал допрос ценного свидетеля.

— Я не нарочно. Лучше поговорить с ней через пару часов — ведь если ее сейчас расстроить, она придет в себя только завтра.

— Нет, так не годится. Если тебе нужен свидетель, найди способ с ним поговорить, и точка. Нельзя отправлять ее домой, чтобы она выпила чаю с печеньем и выбрала удобное для нее время.

— Я подумал, что должен дать ей выбор. Она только что потеряла…

— Я что, наручники на нее надел? Дай девочке выбор, не вопрос — но она должна выбрать то, что нужно тебе. Правило номер три, четыре, пять и еще пара десятков: на этой работе нельзя плыть по течению — его нужно направлять. Я понятно выразился?

— Да. Прошу прощения, детектив. Сэр, — сказал Ричи после паузы.

Наверное, в ту минуту он меня ненавидел, но с этим я готов мириться. Пусть новички используют мои фотографии в качестве мишеней для дартса — лишь бы не нанесли ущерб делу или своей карьере.

— Это больше не повторится?

— Нет. То есть да, вы правы. Не повторится.

— Отлично. Тогда приступим к допросу.

Ричи спрятал подбородок в воротник и с сомнением оглядел Фиону Рафферти. Она обмякла — голова опустилась почти до колен, в пальцах повисла забытая сигарета. Издали Фиона казалась красной тряпкой, которую смяли и выбросили за ненадобностью вместе с прочим мусором.

— Думаете, она справится?

— Без понятия. Это не наша проблема, лишь бы не устраивала истерик во время допроса. Идем.

Не оглядываясь, я пошел по дороге и секунду спустя услышал хруст гравия — Ричи спешил за мной.

Фиона немного собралась: время от времени по ее телу все еще пробегала дрожь, однако руки уже не тряслись и тушь с лица она стерла, пусть даже и полой рубашки. Я отвел ее в один из недостроенных домов — подальше от сурового ветра и Ларри с его парнями, — усадил на штабель шлакобетонных блоков и дал еще одну сигарету. Я не курю и никогда не курил, но всегда держу под рукой пачку: лучший способ установить отношения с курильщиком, как и с любым другим наркоманом, — дать ему взятку в его собственной валюте. Я уселся рядом с ней, а Ричи встал у подоконника, за моим плечом, чтобы наблюдать за ходом разговора и делать пометки, не привлекая особого внимания. Условия не идеальные, но бывало и хуже.

— Может, вам еще что-нибудь нужно? — спросил я, давая ей прикурить. — Свитер? Стакан воды?

Фиона уставилась на сигарету — крутила ее в пальцах и делала быстрые короткие затяжки. Все мышцы девушки были напряжены — к концу дня она устанет так, словно пробежала марафон.

— Ничего не нужно. Давайте закончим с этим побыстрее! Пожалуйста!

— Без проблем, мисс Рафферти. Мы все понимаем. Для начала расскажите мне о Дженнифер.

— Дженни. «Дженнифер» для нее слишком чопорно… Ее всегда звали «Дженни» — с самого детства.

— Кто из вас старше?

— Она. Мне двадцать семь, ей двадцать девять.

Я так и думал, что Фиона моложе, отчасти из-за комплекции — она худая, невысокая, с узким несимметричным лицом. Но дело еще и в одежде — в этакой студенческой небрежности. Во времена моей молодости девушки одевались так и после окончания колледжа, однако сейчас основная масса старается принарядиться. Судя по тому, что мы видели в доме, Дженни наверняка уделяла своей внешности больше внимания.

— Чем она занимается?

— Работает в пиар-отделе… то есть работала. После рождения Джека сидит дома с детьми.

— Логично. По работе не скучает?

Фиона попыталась покачать головой, однако была так зажата, что движение больше походило на судорогу.

— Вряд ли. Ей нравилось работать, но амбиции у нее не завышенные; она знала, что не сможет вернуться после рождения второго ребенка, но они все равно решили завести Джека.

— Проблемы на работе? Может, она с кем-то не ладила?

— Нет. Правда, мне казалось, что девушки в той компании настоящие стервы, если кто-то забывал обновить искусственный загар, смеялись, а когда Дженни забеременела, называли ее «Титаник» и советовали сесть на диету. Но Дженни считала, что это ерунда…. Она не любит скандалов, понимаете? Скорее будет плыть по течению… — Фиона с шипением выдохнула сквозь зубы, словно на нее накатила волна боли. — Она всегда считала, что в конце концов все будет хорошо.

— А Патрик? Он ладит с людьми?

Не останавливайся, заставляй их прыгать от одной темы к другой, не давай им времени посмотреть вниз. Если они упадут, то уже не поднимутся.

Она резко повернулась ко мне — серо-голубые глаза с опухшими веками распахнуты до предела.

— Пэт… Боже мой, вы ведь не думаете, что это он! Пэт никогда, никогда…

— Знаю. Скажите…

— Откуда вы знаете?

— Мисс Рафферти, — добавил я немного строгости в голосе, — вы хотите нам помочь?

— Конечно! Я…

— Хорошо. Тогда сосредоточьтесь. Чем быстрее мы получим информацию, тем скорее сможем ответить на все вопросы. Договорились?

Фиона с безумным видом огляделась, будто ей приснился кошмар и эта комната в любой момент может исчезнуть. Нас окружали неровно сложенные стены из бетонных блоков; у одной из них — как опоры — стояли две балки. Стопка перил «под дуб», покрытая слоем пыли; на полу — расплющенные пенопластовые стаканчики, в углу — смятая в комок грязная синяя фуфайка. Мы словно попали в лагерь археологов, где время замерло в тот момент, когда обитатели побросали свое добро и бежали, спасаясь от природного бедствия или захватчиков. Сейчас Фиона ничего не замечала, но эта картинка останется с ней навсегда. Вот он, один из бонусов, которые убийство дает родственникам: вы можете забыть и лицо погибшего, и последние слова, но до мельчайших подробностей запомните место, где находились, когда в вашу жизнь ворвался этот кошмар.

— Мисс Рафферти, — сказал я. — Нам нельзя терять время.

— Да. Я в порядке. — Она затушила сигарету о шлакоблок и уставилась на окурок так, словно он появился в ее руке из небытия.

— Вот, — тихо сказал Ричи, наклоняясь вперед и протягивая ей пластиковый стаканчик.

Резко кивнув, Фиона схватила стаканчик и бросила в него окурок.

— Так что вы можете сказать о Патрике? — спросил я.

— Он чудесный. — Покрасневшие глаза с вызовом глядели на меня. Даже в таком состоянии упрямства ей было не занимать. — Мы все из Монкстауна, из одной компании. Пэт и Дженни вместе с шестнадцати лет.

— Какие у них были отношения?

— Они без ума друг от друга. У остальных романы редко длились дольше пары недель, но Пэт и Дженни… — Глубоко вздохнув, Фиона запрокинула голову и уставилась туда, где за пустым лестничным пролетом и торчащими во все стороны балками виднелось серое небо. — Они сразу поняли, что нашли друг друга. Остальные просто играли, забавлялись, понимаете? А у Пэта и Дженни все было серьезно, по-взрослому. Любовь.

На моей памяти от этого «серьезно», наверное, погибло больше людей, чем по всем остальным причинам и поводам.

— Когда они обручились?

— В девятнадцать лет. На День святого Валентина.

— По нынешним временам рановато. Как отреагировали ваши родители?

— Они были в восторге! Пэта они обожают. Просто посоветовали сперва закончить колледж. Пэт с Дженни были не против, и в двадцать два они сыграли свадьбу. Дженни сказала, что откладывать нет смысла — все равно не передумают.

— И как у них все вышло?

— Замечательно. Пэт так относится к Дженни… Он до сих пор обожает делать ей подарки. Раньше я молилась о том, чтобы кто-нибудь любил меня так же, как Пэт — Дженни. Понимаете?

О тех, кого уже нет, еще долго говоришь в настоящем времени. Моя мать умерла, когда я был подростком, но Дина до сих пор рассказывает о том, какие духи выбирает мама, какое мороженое любит. Джери от этого готова на стену лезть.

— Они ни разу не спорили? За тринадцать лет?

— Я так не говорила: спорят все, — но не ссорились ни разу.

— О чем они спорили?

Фиона уже смотрела только на меня, и на ее лице, стирая остальные эмоции, все сильнее проявлялась усталость.

— О том же, что и остальные пары. Раньше, например, Пэт злился, если кто-то заглядывался на Дженни. Или однажды Пэт хотел поехать на курорт, а Дженни считала, что сбережения нужно откладывать на покупку дома. Но они всегда договариваются.

Деньги: только из-за них люди умирают чаще, чем из-за любви.

— Чем занимается Патрик?

— Вербует сотрудников. Он работал в «Нолан и Робертс» — они подбирают людей для финансовых компаний, — но в феврале его уволили.

— По какой причине?

Плечи Фионы снова напряглись:

— Он ни в чем не виноват — уволили не только его, но и других. В финансовом секторе сейчас мало вакансий, понимаете? Кризис…

— У него были проблемы на работе? Может, он поругался с кем-нибудь?

— Нет! Вы хотите представить все так, словно у Пэта с Дженни повсюду враги, словно они постоянно ссорятся… А они не такие.

Фиона отстранилась от меня, прикрываясь стаканчиком словно щитом.

— Именно такие сведения мне и нужны, — успокаивающе сказал я. — Я ведь не знаю Пэта и Дженни, вот и пытаюсь составить о них представление.

— Они чудесные. Люди их любят. Они любят друг друга. Любят детей. Понятно? Этого достаточно, чтобы составить представление?

На самом деле я ни черта полезного не узнал, но, похоже, большего от нее не добьешься.

— Абсолютно. Большое вам спасибо. А родные Патрика по-прежнему живут в Монкстауне?

— Его родители умерли: папа давно, когда мы еще были детьми, мама — пару лет назад. У него есть младший брат Йен, он в Чикаго… Позвоните ему, спросите про Пэта и Дженни — он скажет то же самое.

— Не сомневаюсь. Пэт и Дженни хранили в доме ценности — деньги, ювелирные украшения или еще что-нибудь?

Пока Фиона обдумывала ответ, ее плечи снова слегка опустились.

— Обручальное кольцо Дженни — Пэт отдал за него пару кусков — и кольцо с изумрудом, которое бабушка завещала Эмме. И еще у них есть совсем новый компьютер — Пэт купил его на выходное пособие. Возможно, за него что-то получилось бы выручить… Эти вещи на месте или пропали?

— Мы проверим. Больше ничего нет?

— У них нет ничего ценного. Раньше был большой внедорожник, но его пришлось вернуть — они не смогли оплатить кредит. Ну и еще есть вещи Дженни — пока Пэта не уволили, она много на них тратила, — но кто пойдет на такое ради кучи тряпок?

Я знал людей, которые убили бы и за меньшее, однако нутром чуял, что тут причина в другом.

— Когда вы видели их в последний раз?

Фиона задумалась.

— Мы с Дженни встретились в кафе в Дублине — летом, месяца три-четыре назад. А Пэта я сто лет не видела — с апреля, наверное. Боже мой, почему же мы так долго…

— А детей?

— Тоже с апреля, как и Пэта. Я приезжала на день рождения Эммы — ей исполнилось шесть.

— Заметили что-нибудь необычное?

— Вроде чего?

Голова вздернута, подбородок выпячен — Фиона заняла оборону.

— Все, что угодно: может, пришел какой-то странный гость или вы слышали непонятный разговор.

— Нет, ничего странного не было. Пришла куча одноклассников Эммы, Дженни поставила надувной за́мок — о Боже, Эмма и Джек… Они… Вы уверены, что они оба… Может, один из них не пострадал, а просто, просто…

— Мисс Рафферти, — сказал я так мягко, насколько мог, но все же с нажимом, — я уверен, что они не просто ранены. Если что-нибудь изменится, мы сразу вам сообщим, но прямо сейчас я хочу, чтобы вы побеседовали со мной. Каждая секунда на счету, помните?

Фиона прижала ладонь к губам и сглотнула:

— Да.

— Отлично. — Я протянул ей еще одну сигарету и щелкнул зажигалкой. — Когда вы в последний раз разговаривали с Дженни?

— Вчера утром. — На этот вопрос она ответила сразу. — Я звоню ей каждое утро в полдевятого, как только прихожу на работу. Чтобы начать день, понимаете?

— Неплохая мысль. И какой она была вчера?

— Обычной! Совершенно нормальной! Богом клянусь, я помню весь наш разговор — в нем не было ничего…

— Верю, — сказал я успокаивающе. — О чем говорили?

— Даже не знаю… о всякой всячине. Моя соседка по квартире играет на бас-гитаре, и у нее скоро будет концерт, — я рассказала Дженни об этом, а она — про то, что хочет купить в Интернете игрушечного стегозавра, — в пятницу Джек привел друга из детского сада, и они искали стегозавра в саду… Она была нормальной. Абсолютно нормальной.

— А она сказала бы вам, если бы что-то случилось?

— Думаю, да. Нет, я уверена, что сказала бы.

Ее голос звучал совсем не уверенно.

— Вы были близки?

— Нас же только двое. — Услышав себя, Фиона поняла, что это не ответ. — Да, мы близки. Ну, то есть раньше мы общались больше — а потом каждая пошла своей дорогой. И теперь, когда Дженни переехала сюда, поддерживать отношения стало сложнее.

— Как долго они живут здесь?

— Дом они купили года три назад. — Две тысячи шестой: самый пик бума. Сколько бы они ни заплатили за эту конуру, сейчас она стоит вдвое меньше. — Но тогда здесь ничего не было, только поля — они купили дом в проекте. Я думала, что они спятили, но Дженни была на седьмом небе от счастья, она так радовалась, что у них будет собственный дом… — Губы Фионы дрогнули, но она взяла себя в руки. — Где-то через год, как только дом был достроен, они переехали.

— А вы? Где вы живете?

— В Дублине, в Ренеле.

— Вы сказали, что снимаете с кем-то квартиру.

— Ага. Я и еще две девушки.

— Чем вы занимаетесь?

— Я фотограф. Пытаюсь сделать выставку, ну а пока работаю в студии Пьера — ну вы же знаете Пьера: его еще показывали в телешоу про элитные ирландские свадьбы? Я обычно снимаю детей или, если у Кита… Пьера… две свадьбы в один день, на одной из них работаю я.

— Сегодня утром вы фотографировали детей?

Ей пришлось напрячься, чтобы вспомнить, — утро было так далеко от нее.

— Нет. Разбирала снимки, сделанные на прошлой неделе, — мать ребенка хотела заехать сегодня за альбомом.

— Когда вы ушли?

— Примерно в четверть десятого. Один из парней сказал, что сам подготовит альбом.

— Где находится студия Пьера?

— У Финикс-парка.

По утренним пробкам и в такой таратайке до Брокен-Харбора минимум час.

— Вы беспокоились о Дженни.

И снова она резко мотнула головой, словно от удара током.

— Вы уверены? Немаленькие хлопоты только из-за того, что кто-то не взял трубку.

Пожав плечами, Фиона аккуратно поставила стаканчик рядом с собой и стряхнула пепел.

— Хотела убедиться, что с ней все в порядке.

— А почему вдруг она должна быть не в порядке?

— Потому. Мы всегда разговариваем — каждый день, уже много лет. И я ведь оказалась права, верно?

У Фионы задрожал подбородок. Я наклонился к ней, чтобы дать салфетку и не стал отстраняться.

— Мисс Рафферти, мы оба знаем, что это не все. Вы не стали бы бросать работу, рискуя вызвать недовольство клиента, и не потратили бы целый час на дорогу просто потому, что сестра сорок пять минут не отвечает на звонки. Может, она лежит в постели с головной болью или потеряла телефон? Может, ее дети заболели гриппом? Вы могли придумать еще сотню куда более правдоподобных причин, однако сразу решили, что случилось несчастье. Почему?

Фиона прикусила губу. В воздухе пахло сигаретным дымом и горелой шерстью — девушка уронила горячий пепел на пальто. Сама Фиона, ее дыхание, ее кожа источали сырой, горьковатый аромат. Интересный факт: горе пахнет раздавленными листьями и сломанными ветками — как зеленый, зазубренный вскрик.

— Это просто пустяк, — сказала она после паузы. — Случай произошел давным-давно, несколько месяцев назад. Я бы и не вспомнила о нем, если бы…

Я ждал.

— В общем, однажды вечером она позвонила. Сказала, что в доме кто-то был.

Я почувствовал, как встрепенулся Ричи — словно терьер, который готов броситься за палкой.

— Она поставила в известность полицию? — спросил я.

Фиона затушила сигарету и бросила окурок в стаканчик.

— Не тот случай. Заявлять не о чем — никто не разбил окно, не вышиб дверь, ничего не украл.

— Тогда почему она решила, что в дом кто-то проник?

Фиона снова пожала плечами — на этот раз еще более напряженно — и опустила голову.

Я подбавил суровости в голос:

— Мисс Рафферти, это может быть важно. Что именно она сказала?

Вздрогнув, Фиона глубоко вздохнула и пригладила волосы.

— Ладно, — уступила она. — Ладно. Ладно. Ну, звонит мне Дженни, да? И сразу: «Ты сделала копии ключей?» А у меня их ключи были ровно две секунды — прошлой зимой, когда Дженни и Пэт повезли детей на Канары на неделю и хотели, чтобы кто-то присматривал за домом на случай пожара или еще чего. Ну я и говорю: «Конечно, нет…»

— А они у вас были? — спросил Ричи. — Ну, копии ключей? — Трюк удался: он ни в чем не обвинял, а просто спрашивал, словно ему интересно. И это прекрасно: теперь мне не нужно устраивать ему разнос (по крайней мере страшный) за то, что заговорил без спроса.

— Нет! Зачем они мне?

Фиона резко выпрямилась. Ричи пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся:

— Просто решил проверить. Работа у меня такая — вопросы задавать, понимаете?

Фиона снова обмякла:

— Ну да, конечно.

— И в ту неделю никто не мог снять копию? Вы не оставляли ключи там, где их могли найти соседки или сослуживцы, нет? Повторяю, задавать вопросы — это наша работа.

— Они висели на моем брелке, но я не держала их в сейфе или еще где. Когда я на работе, ключи в моей сумочке, а дома висят на крючке на кухне. Если они кому-нибудь и понадобились бы, их бы никто не нашел. Кажется, я даже никому не сказала, что они у меня.

Соседкам и сослуживцам тем не менее предстоят долгие беседы с нами — не говоря уже о том, что мы поднимем все их личные данные.

— Вернемся к телефонному разговору, — сказал я. — Вы сообщили Дженни, что копии ключей у вас нет…

— Да. Дженни говорит: «Ну, все равно: кто-то добыл ключи, а мы давали их только тебе». Пришлось полчаса убеждать ее в том, что я без понятия, к чему она ведет, но наконец-то она объяснила, в чем дело. Днем она с детьми пошла в магазин или еще куда, а когда вернулась, то заметила, что в доме кто-то побывал. — Фиона разорвала салфетку, и белые клочья упали на красное пальто. Ладони у нее маленькие, пальцы тонкие, с обгрызенными ногтями. — Сначала она не признавалась, откуда ей это известно, но в конце концов я все из нее вытянула: занавески отодвинуты не так, как она делает, пропало пол-упаковки ветчины, а с холодильника — ручка, которой Дженни записывает, что нужно купить. Я говорю: «Ты шутишь», — и она едва не вешает трубку. Ну, я ее успокоила, и как только она перестала меня ругать, я поняла, что она напугана. Реально в ужасе. А ведь Дженни не тряпка.

Вот почему я наехал на Ричи за то, что он пытался отложить разговор с Фионой. Когда у людей рушится мир, они, возможно, будут болтать без умолку, но подожди денек, и они уже начнут восстанавливать разрушенные укрепления — если ставки высоки, люди действуют стремительно. Поймай человека сразу после того, как в небо взлетел ядерный «гриб», и он выложит все — от любимых жанров порно до тайного прозвища своего босса.

— Ясное дело. Такое кого угодно напугает.

— Это же были ломтики ветчины и ручка! Если бы пропали драгоценности, половина нижнего белья или еще что, тогда, конечно, крышу снесет. Но это… Я ей сказала: «Ладно, допустим, что какой-то идиот решил вломиться в дом. Но это же не Ганнибал Лектер, верно?»

— И как отреагировала Дженни? — быстро спросил я, пока Фиона не поняла, что именно она произнесла.

— Снова на меня взъярилась, сказала, что главное не в том, что он это сделал, а в том, что теперь она ни в чем не может быть уверена. Например, заходил ли он в комнаты детей, перебирал ли их вещи… Им, мол, не по карману выбрасывать детское добро, а так бы она купила все новое — на всякий случай. Она же не знает, к чему он прикасался, вот ей и показалось, что все не на своих местах, что все грязное. Как он попал в дом? Почему он проник в дом? Все это ее сильно напрягало. Она повторяла: «Почему мы? Что ему от нас надо? Разве похоже, что у нас есть чем поживиться? В чем дело?»

Фиона вздрогнула — так сильно, что едва не согнулась пополам.

— Хороший вопрос, — заметил я. — У них ведь есть сигнализация; вы не знаете, она была в тот день включена?

Девушка покачала головой:

— Я спросила, и Дженни сказала «нет». Днем она ее не включала — только по ночам, когда все ложились спать, — и то потому, что местные подростки устраивают вечеринки в пустых домах и порой сильно бузят. По словам Дженни, днем городок практически вымирает — ну вы и сами видите, — так что сигнализация ни к чему. Но она сказала, что теперь будет ее включать. И добавила: «Если ключи у тебя, не пользуйся ими. Я сменю код прямо сейчас, сигнализация будет работать круглые сутки, и точка». Я же говорю — она была сильно напугана.

Но когда полицейские выбили дверь, когда мы четверо расхаживали по драгоценному домику Дженни, сигнализация была отключена. Очевидное объяснение: Спейны сами впустили убийцу в дом, и этого человека Дженни не боялась.

— Она сменила замки?

— Про это я тоже спросила… Она колебалась, но в конце концов сказала «нет» — замки обойдутся в пару сотен, и семейный бюджет таких расходов не выдержит. Сигнализации будет достаточно. Она сказала: «Пусть возвращается, я не против. Если честно, мне даже хочется, чтобы он вернулся, — тогда хоть что-то прояснится». Я же говорю: ее так просто не напугаешь.

— А где был Патрик? Это произошло до его увольнения?

— Нет, после. Он уехал в Атлон на собеседование — тогда еще у них было две машины.

— И как он отнесся к этому проникновению?

— Не знаю… Кажется, Дженни так ему об этом и не сказала. Во-первых, она говорила очень тихо — возможно, чтобы не будить детей, — но, с другой стороны, в таком большом доме? Кроме того, она все повторяла: «Я поменяю код, я не могу потратить столько денег на замки, я разберусь с этим парнем». «Я», не «мы».

Еще одна маленькая странность — тот самый подарок, про который я говорил Ричи.

— А почему она не захотела сообщить Пэту? Если она решила, что в дом проникли чужаки, нужно было сразу об этом рассказать.

Фиона снова пожала плечами и еще ниже опустила голову:

— Наверное, не хотела его волновать, ведь ему и так нелегко. Думаю, поэтому и замки не поменяла — Пэт сразу бы заметил.

— Вам не кажется, что это немного странно — и даже рискованно? Разве он не имеет права знать, что кто-то вломился в его дом?

— Возможно. Если честно, я не думаю, что там действительно кто-то был. Ну, то есть какое самое простое объяснение? Что Пэт взял ручку и съел эту чертову ветчину, а кто-то из детей играл с занавесками? Или что к ним проник невидимый взломщик, который умеет проходить сквозь стены и которому захотелось съесть сандвич?

Ее голос зазвенел — она словно оправдывалась.

— Вы так и сказали Дженни?

— Да, более или менее, но стало только хуже. Она завелась: говорила, что ручка особенная — из отеля, в котором они провели медовый месяц; что Пэт знал, что ее нельзя трогать; что она точно знала, сколько ветчины в пакете…

— А она из тех, кто помнит такие вещи?

— Да, вроде того, — выдавила Фиона после паузы, будто эти слова причиняли ей боль. — Дженни… Она любит все делать правильно. Понимаете, когда она ушла с работы, то прониклась ролью мамы-домохозяйки. В доме ни пятнышка, детей она кормила натуральными продуктами, сама готовила, каждый день занималась гимнастикой по DVD-дискам, чтобы похудеть… Так что да, она могла помнить, что именно лежит в холодильнике.

— А из какого отеля ручка? — спросил Ричи.

— Из «Голден-Бей ризорт» на Мальдивах. — Фиона подняла голову и посмотрела на него. — Вы же не думаете, что… По-вашему, ее в самом деле кто-то взял? Вы думаете, что этот человек, который, который… вы думаете, что он вернулся и…

Ее голос начал подниматься по опасной спирали.

— Мисс Рафферти, когда произошел этот инцидент? — быстро спросил я, пока она не потеряла контроль над собой.

Она бросила на меня безумный взгляд, сжала в комок обрывки салфетки и собралась.

— Месяца три назад.

— В июле.

— Может, и раньше, но в любом случае летом.

Нужно просмотреть телефонные счета Дженни и найти вечерние звонки Фионе, а также проверить, не сообщал ли кто-нибудь о чужаках, гуляющих по «Оушен-Вью».

— И с тех пор подобных проблем не возникало?

Фиона вздохнула, и я услышал, как хрипит сдавленная спазмом глотка.

— Возможно, были и другие случаи, но после того разговора Дженни ничего не сказала бы мне. — Ее голос задрожал. — Я ей говорю: «Возьми себя в руки, хватит нести чушь». Я думала…

Она взвизгнула, словно щенок, которого пнули, зажала рот руками и снова зарыдала.

— Мне казалось, что она спятила, что у нее крыша едет, — бормотала она, задыхаясь и вытирая сопли салфеткой. — О Боже, мне казалось, что она спятила.

4

Больше мы ничего не узнали у Фионы в тот день — у нас не было времени ее успокаивать. Прибыл еще один полицейский, и я поручил ему записать имена и телефоны — членов семьи, друзей, коллег, а также рабочие, — отвезти Фиону в больницу и проследить, чтобы она не сболтнула что-нибудь журналистам. Затем мы сдали ее, плачущую, с рук на руки.

Не успели мы отвернуться, как я уже достал мобильник — связаться по рации было бы проще, но в наши дни слишком у многих журналистов и маньяков есть сканеры. Я взял Ричи за локоть и повел по дороге. Ветер, мощный и свежий, все еще дул с моря, превращая волосы Ричи в пучки. На губах я почувствовал вкус соли. Вместо пешеходных дорожек в высокой траве были тропинки.

Бернадетта соединила меня с полицейским, который находился в больнице вместе с Дженни Спейн. По ощущению, ему было не больше двенадцати, вырос он на какой-то ферме и по натуре был аккуратист — то есть то, что надо. Я отдал распоряжения: как только с Дженнифер Спейн закончат в операционной — если, конечно, она выживет, ее нужно поместить в отдельную палату, а он, словно ротвейлер, должен охранять вход. Впускать в палату исключительно по удостоверениям и в сопровождении полиции, а родных не пускать вообще.

— Сестра пострадавшей в любую минуту может отправиться к вам, и их мать тоже рано или поздно приедет в больницу. Заходить в палату они не должны. — Ричи грыз ноготь, склонившись над телефоном; услышав эти слова, он поднял глаза на меня. — Если они потребуют объяснений — а они потребуют, — не говори, что получил от кого-то приказ. Извинись, скажи, что таков порядок, его нельзя нарушать, и повторяй это до тех пор, пока они не отстанут. И, сынок, найди себе удобный стул. Ты, похоже, там задержишься. — Я повесил трубку.

Ричи прищурился, глядя на меня против солнца.

— Думаешь, перебор? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Если сестра не наврала про чужака в доме, то история жутковатая.

— Думаешь, я охрану организую потому, что сестра рассказала жутковатую историю?

Он сделал шаг назад, поднимая руки, и я сообразил, что повысил на него голос.

— Я просто хотел сказать…

— Приятель, ничего «жутковатого» не существует. Жуть — это для детей в Хеллоуин. Я просто стараюсь позаботиться обо всем. Подумай, какими идиотами мы будем выглядеть, если кто-то проберется в больницу и закончит дело. Хочешь объяснять это журналистам? Или — еще лучше — хочешь объяснять старшему инспектору, каким образом на первых полосах появились фотографии ран Дженни Спейн?

— Нет.

— Я тоже. И поэтому готов немного перегнуть палку, лишь бы этого избежать. А теперь давай отведем тебя в тепло, пока большой злой ветер не выморозил твои крошечные яички.

Пока мы шли по дороге, ведущей к дому Спейнов, Ричи держал рот на замке, но вдруг осторожно сказал:

— Родственники.

— Что с ними?

— Вы не хотите, чтобы они ее видели?

— Не хочу. Скажи, тебе удалось выцедить достоверную информацию из речи Фионы — помимо ужасов?

— У нее были ключи, — неохотно выдавил он.

— Да. У нее были ключи.

— Она в раздрае. Может, я и лопух, но мне не показалось, что она притворяется.

— Может, да, а может, и нет. Я знаю одно — у нее были ключи.

— Спейны замечательные, они любят друг друга, любят детей… Она говорила о них, словно они живые.

— И что? Если она притворялась раньше, то могла изобразить и это. Кроме того, ее отношения с сестрой совсем не такие простые, как она хочет представить. Нет, с Фионой Рафферти нам еще много придется общаться.

— Точно, — сказал Ричи.

Я толкнул дверь, но он затоптался на коврике, потирая затылок.

— В чем дело? — спросил я, смягчив голос.

— Она еще кое-что сказала.

— Что?

— Надувные за́мки — дорогое удовольствие. Сестра хотела взять такой напрокат по случаю первого причастия дочки. Пара сотен.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Их финансы. В феврале Патрика увольняют, так? В апреле денег еще полно, и они привозят надувной замок на день рождения Эммы. Но в июле они уже на мели — у Дженни нет денег на замки, хотя ей кажется, что в доме кто-то побывал.

— Ну и что? У Патрика просто закончилось выходное пособие.

— Да, скорее всего. Об этом я и говорю: деньги закончились слишком быстро. У меня куча друзей, которые потеряли работу, но у всех, кто провел на одном месте несколько лет, сбережений хватит надолго — если сильно не тратиться.

— И какие у тебя идеи? Азартные игры? Наркотики? Шантаж? — В нашей стране пьянство даст фору всем остальным порокам, но потратить все сбережения на бухло за пару месяцев невозможно.

Ричи пожал плечами:

— Не исключено. Или же они тратили так, словно Пэт по-прежнему зарабатывает. Кое-кто из моих знакомых тоже так делал.

— Вот оно, ваше поколение — твое, Пэта и Дженни. Никогда не сидели без гроша, не видели страну в кризисе — вы бы его не узнали, даже если он произошел бы у вас на глазах. Вам хорошо живется — гораздо лучше, чем моему поколению: половина наших может купаться в деньгах и при этом отказывать себе во второй паре башмаков, чтобы ненароком не очутиться в нищете. Но у вашего образа жизни есть и свои минусы.

В доме продолжали работать криминалисты — до меня донесся обрывок фразы: «…запасные есть?» — «Конечно! — радостно крикнул Ларри в ответ. — Посмотри в моем…»

Ричи кивнул:

— Пэт Спейн не думал, что может вылететь в трубу, иначе не выложил бы столько «капусты» за надувной замок. Либо он был уверен, что еще до осени найдет новую работу, либо точно знал, что раздобудет денег другим способом. Если до него дошло, что планы провалились и что деньги на исходе… — Ричи потянулся к разлому на двери, но вовремя отдернул руку. — Когда знаешь, что не в состоянии обеспечить семью, это сильно на тебя давит.

— Значит, ты по-прежнему ставишь на Патрика?

— Ни на кого я не ставлю — до тех пор пока не узнаем мнение доктора Купера, — ответил Ричи, осторожно подбирая слова.

— Отлично. Да, Патрик — фаворит, но до финиша еще далеко, и главный приз может достаться кому угодно. Так что теперь нужно уменьшить число претендентов. Предлагаю перекинуться словечком с Купером, пока он не свалил, затем заглянуть к соседям — вдруг у них найдется что-то хорошее для нас. Когда закончим, у Ларри и его парней будет готово нечто вроде отчета; потом они уберутся со второго этажа, и мы сможем поискать там причины финансового краха Спейнов. Как тебе такое предложение?

Ричи кивнул.

— Молодец, что подумал про надувной замок, — я похлопал его по плечу. — Посмотрим, сможет ли Купер изменить расклад.

* * *

Дом стал другим: глубокая тишина исчезла, растворилась словно туман; в комнатах горел свет, из них доносился гул — там уверенно и эффективно трудились люди. Двое парней Ларри методично обрабатывали кровавые следы; один раскладывал тампоны по пробиркам, второй фотографировал место, откуда взят мазок. Тощая длинноносая девица расхаживала с видеокамерой. Специалист по отпечаткам отклеивал ленту с ручки окна; чертежник насвистывал сквозь зубы, делая набросок. Судя по размеренному ритму, все понимали, что останутся здесь надолго.

На кухне Ларри присел на корточки рядом с горсткой желтых маркеров.

— Ну и бардак, — радостно сказал он, увидев нас. — Мы никогда отсюда не уедем. На кухню уже заходили?

— Остановились в дверях, — сказал я. — А вот полицейские здесь побывали.

— Разумеется. Не отпускай их до тех пор, пока не дадут нам отпечатки своей обуви, чтобы их можно было исключить. — Он выпрямился, прижимая ладонь к пояснице. — А, черт. Стар я для подобной работы. Если ты к Куперу, то он наверху, с детьми.

— Не будем ему мешать. Оружие не нашли?

Ларри покачал головой:

— Не-а.

— А какую-нибудь записку?

— «Яйца, чай, гель для душа» подойдет? Других нет. Но если ты думаешь на этого малого, — кивок в сторону Патрика, — то не хуже моего должен знать, что мужики не часто оставляют записки. Сильные и молчаливые до последнего вздоха.

Кто-то перевернул Патрика на спину. Он побелел, нижняя челюсть отвисла, однако на нашей работе приучаешься этого не замечать: Пэт был симпатичный парень с квадратным подбородком — такие нравятся девушкам.

— Пока мы ни на кого не думаем, — сказал я. — Нашли что-нибудь незапертое — заднюю дверь, окно?

— Пока нет. Замки на окнах прочные, с двойной полировкой, нормальный замок на задней двери — такой кредитной карточкой не вскроешь. Я не пытаюсь делать за тебя твою работу, но скажу так: сюда залезть непросто, особенно не оставив следов.

Значит, Ларри тоже ставит на Патрика.

— Кстати о ключах. Если увидишь хоть один, сообщи мне. Должно быть не меньше трех комплектов. И смотри, не найдется ли вдруг ручка с надписью «Голден-Бей ризорт». Так, погоди…

Купер, с термометром и чемоданчиком в руках, пробирался по коридору с таким видом, словно боялся запачкаться.

— Детектив Кеннеди, — сказал он обреченно, словно до последней секунды надеялся, что я каким-то образом исчезну. — И детектив Курран.

— Доктор Купер, — отозвался я. — Надеюсь, мы вам не помешали.

— Я только что завершил предварительный осмотр. Тела можно убрать.

— Можете предоставить нам какие-либо новые сведения? — Помимо всего прочего Купер злит меня тем, что рядом с ним я начинаю разговаривать так же, как он.

Купер поднял чемоданчик и вопросительно взглянул на Ларри.

— Бросьте у входа на кухню, там ничего интересного, — радостно сказал тот.

Купер осторожно поставил чемоданчик и наклонился, чтобы убрать термометр.

— Обоих детей, похоже, задушили, — сказал он. Я почувствовал, что Ричи задергался еще сильнее. — Поставить точный диагноз практически невозможно, однако видимые раны и симптомы отравления отсутствуют, и поэтому я склоняюсь к мысли о том, что причиной смерти стала кислородная депривация. На телах нет следов удушения, лигатур, а также гиперемии и конъюнктивального кровотечения, которые обычно возникают в том случае, если жертву душили руками. Криминалистам придется искать на подушках следы слюны и слизи — свидетельства того, что их прижимали к лицам жертв… — Купер посмотрел на Ларри, и тот показал ему большой палец. — Однако, принимая во внимание тот факт, что вышеозначенные подушки лежали на кроватях жертв, наличие выделений вряд ли является, так сказать, «дымящимся пистолетом». В ходе вскрытия, которое начнется завтра утром ровно в шесть часов, я попытаюсь сузить круг возможных причин смерти.

— Следы сексуального насилия есть? — спросил я.

Ричи дернулся, словно его ударило током. Купер на секунду перевел взгляд на него — удивленно и с презрением.

— По результатам предварительного осмотра, — проговорил он, — не выявлено никаких следов сексуального насилия, ни недавнего, ни хронического. Я, разумеется, постараюсь ответить на этот вопрос во время вскрытия.

— Разумеется, — сказал я. — А этот погибший? Про него можете что-нибудь сообщить?

Купер достал из чемоданчика лист бумаги и принялся его изучать — до тех пор пока мы с Ричи не подошли поближе. На листе были нарисованы два силуэта мужчины — вид спереди и сзади. Первый был покрыт страшной «морзянкой» красных точек и тире.

— Мужчина получил четыре ранения в грудь, которые, похоже, были нанесены односторонним лезвием, — сказал Купер. — Одно из них, — он постучал по горизонтальной линии в левой части груди, — относительно неглубокая резаная рана: лезвие наткнулось на ребро недалеко от грудины и скользнуло вдоль кости, пройдя приблизительно пять дюймов, и, похоже, не зашло глубоко. Рана должна была вызвать значительное кровотечение, но вряд ли оказалась бы смертельной, даже если жертва не получила бы медицинской помощи.

Его палец двинулся наверх, к трем похожим на листья пятнам, которые шли по дуге от левой ключицы к центру груди.

— Остальные серьезные повреждения — колотые раны, также нанесенные односторонним лезвием. Здесь лезвие проникло между ребрами в левой верхней части груди; здесь — ударило в грудину, а здесь — вошло в мягкие ткани у края грудины. До вскрытия я, конечно, не могу сообщить ничего о глубине ран и траекториях, по которым двигалось лезвие, а также описать полученные повреждения. Однако, если только нападавший не обладал исключительной силой, удар, пришедшийся в грудину, в худшем случае отколол кусочек кости. Поэтому мы можем с уверенностью утверждать, что причиной смерти стало либо первое, либо третье из этих ранений.

Фотограф щелкнул вспышкой, и перед глазами осталось призрачное изображение — дрожащие, извивающиеся кровавые подтеки на стенах. Мне даже показалось, что я чувствую запах крови.

— Есть ли раны, полученные при обороне?

Купер щелкнул пальцем по красной россыпи на изображении рук.

— На правой ладони неглубокая резаная рана длиной три дюйма, и еще одна, более глубокая, на левом предплечье — я бы предположил, что именно из нее вытекла большая часть крови, которую мы видим на месте преступления; она бы вызвала обильное кровотечение. Кроме того, на предплечьях жертвы есть несколько небольших повреждений — порезов, ссадин и ушибов, которые согласуются с гипотезой о самообороне.

В этой схватке Патрик мог оказаться на любой из сторон и порез на ладони получить разными способами — он либо защищался, либо его же рука скользнула по рукояти, пока он наносил удары ножом.

— Могла жертва сама нанести себе ножевые ранения?

Брови Купера поползли вверх, словно я ребенок-дебил, которому удалось сказать что-то интересное.

— Вы правы, детектив Кеннеди, это и в самом деле возможно. Разумеется, такие действия потребовали бы значительной решимости, но да, это определенно возможно. Неглубокий порез, вероятно, стал бы «пробной» раной — предварительной попыткой, за ней последовали бы более глубокие порезы. Такое часто встречается у самоубийц, которые вскрывают себе вены, и я не вижу причин не рассматривать данный метод и в других ситуациях. Если предположить, что погибший — правша, а это нужно установить, прежде чем даже выдвигать предположения, то раны на левой стороне тела могли быть нанесены им самим.

Мало-помалу жуткий незнакомец Фионы и Ричи стал выбывать из гонки, исчезая за горизонтом. Чужак пока еще не сошел с дистанции, однако в центре внимания оказался Патрик Спейн, который стремительно двигался по прямой к финишу. Я с самого начала ожидал, что так и произойдет, но вдруг почувствовал укол разочарования. Сотрудники отдела убийств по натуре охотники — из темных шипящих джунглей ты мечтаешь принести домой белого льва, а не взбесившуюся домашнюю кошечку. И, помимо всего прочего, я испытывал к Пэту Спейну что-то вроде жалости. Ричи правильно заметил: парень делал все, что мог.

— Можете назвать время смерти? — спросил я.

Купер пожал плечами:

— Как обычно, только приблизительно — и задержка осмотра не способствовала повышению точности. Однако нам помогло то, что термостат поддерживает в доме постоянную температуру. Могу с уверенностью сказать, что все жертвы умерли не ранее трех часов утра и не позднее пяти утра; вероятнее всего, ближе к трем.

— Удалось ли выяснить, кто умер первым?

— Они умерли между тремя и пятью часами утра, — ответил Купер, четко выговаривая слова, будто объяснял что-то тупице. — Если бы удалось обнаружить дополнительные факты, я бы так и сказал.

В ходе каждого расследования Купер — просто для смеха — находит предлог, чтобы выставить меня на посмешище перед моими людьми. Когда-нибудь я выясню, какую жалобу нужно подать, чтобы он от меня отстал, но до сих пор спускал все на тормозах: он всегда выбирает такой момент, когда моя голова занята более важными вещами.

— Несомненно, — ответил я. — А оружие? Про него можете что-нибудь сообщить?

— Лезвие с одной режущей кромкой, как я и сказал. — Купер снова наклонился над чемоданчиком и стал запихивать в него лист бумаги, даже не удостоив меня испепеляющим взглядом.

— А здесь вступаем мы — разумеется, если вы не против, доктор Купер, — сказал Ларри. Купер милостиво взмахнул рукой — каким-то образом им с Ларри удается сохранять добрые отношения. — Снайпер, иди сюда. Смотри, что нашла для тебя моя подружка Морин. Точнее — не нашла.

Носатая девушка с видеокамерой отодвинулась от кухонного стола и указала на ящики: каждый был оснащен сложной защитой от детей, и я понял почему — в верхнем лежал изящный контейнер с красивой надписью «Cuisine Bleu» на оборотной стороне крышки. Контейнер для хранения пяти ножей; четыре были на месте — от длинного разделочного до крошечного, меньше моей ладони, — сверкающие, остро наточенные, жуткие. Второго, самого большого, не хватало.

— Ящик был открыт, поэтому мы их так быстро обнаружили, — сказал Ларри.

— И никаких следов пятого ножа? — спросил я.

Все закачали головами.

Купер осторожно снимал перчатки, палец за пальцем.

— Доктор Купер, — обратился я к нему, — вы не могли бы сказать, соответствует ли этот нож ранам, нанесенным жертве?

Он не обернулся.

— Для обоснованного заключения необходим полный осмотр ран — и поверхностный, и в разрезе — и предпочтительно иметь для сравнения нож, о котором идет речь. Разве я выполнил подобный осмотр?

В детстве Купер бы сразу меня довел, но теперь я умею держать себя в руках, и скорее мир рухнет, чем я пойду у него на поводу.

— Если нож можно исключить — по длине лезвия или форме рукояти, — то мы должны узнать об этом сейчас, до того как я отправлю десяток «летунов» искать неизвестно что.

Вздохнув, Купер быстро взглянул на ящик:

— Не вижу причин исключать его из рассмотрения.

— Отлично. Ларри, можно взять один из ножей и показать ребятам, что мы ищем?

— Да ради Бога. Может, этот? Судя по отверстиям, он почти такой же, только меньше. — Ларри вытащил средний нож, ловко бросил его в прозрачный пластиковый пакет для вещдоков и протянул мне. — Потом верни.

— Договорились. Доктор Купер, сколько жертва могла пройти, получив такие повреждения? Как долго могла оставаться на ногах?

Глаза Купера снова сердито блеснули.

— Меньше минуты. Или несколько часов. Шесть футов — или полмили. Выбирайте, детектив Кеннеди, — ведь, боюсь, я не смогу предоставить вам нужный ответ. Слишком много неизвестных, чтобы делать обоснованное предположение, а вне зависимости от того, как бы вы поступили на моем месте, необоснованные я выдвигать отказываюсь.

— Если хочешь узнать, мог ли погибший избавиться от оружия, — вставил Ларри, — то я скажу так: через парадный вход он не вышел. Ни в прихожей, ни на двери нет ни капли крови. А вот его подметки залиты кровью, и руки тоже, и к тому же он слабел — ему пришлось бы за что-то держаться, так? — Купер пожал плечами. — Пришлось бы, конечно. Кроме того, погляди вокруг: кровь из бедняги била фонтаном. Он бы все заляпал — и оставил за собой чудесный след, словно из сказки про Ханселя и Гретель. Нет: после начала драмы парень из дома не выходил и наверх не поднимался.

— Угу, — сказал я. — Если нож объявится, немедленно сообщи мне. Ну, не будем вам мешать. Спасибо, парни.

Снова сработала вспышка, и на этот раз перед глазами встал силуэт Патрика Спейна: ослепительно белый, с раскинутыми в стороны руками, словно он бросался на кого-то или куда-то падал.

* * *

— Значит, все-таки чужак, — сказал Ричи по пути к машине.

— Все не так просто, сынок. Патрик Спейн мог выйти в сад, перелезть через стену — наконец, открыть окно и выбросить нож куда подальше. И помни: Патрик не единственный подозреваемый. Не забывай про Дженни Спейн. Купер ее еще не исключил: она вполне могла выйти из дому, спрятать нож, вернуться и аккуратно улечься рядом с мужем. Может, это двойное самоубийство, может, она выгораживает Патрика — она, похоже, из тех, кто готов потратить последние мгновения на защиту репутации семьи. Ну или она сама все это устроила, от начала до конца.

Желтый «фиат» исчез: Фиона отправилась в больницу к Дженни. Я надеялся, что за рулем полицейский, и, стало быть, она не «поцелуется» с деревом во время очередной истерики. В конце дороги, у фургона патологоанатомов, стояли другие машины — возможно, журналисты или местные жители, которых полиция не подпустила к месту преступления, — но я был готов спорить, что это мои «летуны», и потому направился к ним.

— И подумай вот о чем: чужак не пойдет туда безоружным в надежде найти что-нибудь подходящее в кухонных ящиках. Нет, он возьмет оружие с собой.

— Может, он так и сделал, а потом заметил ножи и решил, что лучше использовать то, что не приведет нас к нему. Или вообще не собирался никого убивать. А может, нож тут ни при чем и он стащил его, чтобы сбить нас со следа.

— Тоже вариант. Вот одна из причин, почему нож необходимо найти как можно быстрее, — тогда мы убедимся, что не идем по ложному пути. Другие назовешь?

— Чтобы от ножа не избавились.

— Точно. Допустим, это дело рук чужака: наш мужчина — или женщина — скорее всего утопил оружие вчера ночью. Но если он настолько туп, что не сообразил сделать это сразу, то вся суматоха непременно натолкнет его на мысль не держать в хозяйстве окровавленный нож. Если он выбросил нож в городке, нужно поймать его, когда он за ним придет, если взял домой — то сцапать, когда он будет выбрасывать оружие. При условии, разумеется, что он где-то поблизости.

Словно подброшенные взрывной волной, две чайки взмыли над кучей мусора, крича друг на друга. Ричи дернул головой.

— Он не случайно наткнулся на Спейнов. Городок не то место, где можно пройти мимо и обнаружить подходящих жертв.

— Верно, — ответил я. — Совсем не то. Если он еще жив и не местный, значит, он их искал.

«Летуны» — семь парней и одна девушка, всем лет под тридцать, — тусовались у машин, пытаясь выглядеть деловито и профессионально. Завидев нас, они выпрямились и одернули куртки, а самый высокий отбросил сигарету.

— Ты что задумал? — спросил я, указав на окурок. Парень побледнел. — Собирался его тут оставить, чтобы криминалисты отправили его на анализ ДНК? В какой список ты рассчитывал попасть — главных подозреваемых или главных растратчиков нашего времени?

Парень мигом поднял окурок и неловко запихал его в карман. Вот оно, предупреждение для всех: пока работаете со мной, расслабляться нельзя. Да, «ковбой Мальборо» весь побагровел, но кто-то ведь должен пострадать ради общего блага.

— Так гораздо лучше, — сказал я. — Меня зовут детектив Кеннеди, а это детектив Курран. — Их имена я спрашивать не стал: на болтовню и рукопожатия нет времени, — и кроме того, все равно не запомню. Я не знаю, какие бутерброды любят мои «летуны», и дни рождения их детей в календаре не отмечаю. Только слежу за тем, что и как они делают. — Подробный инструктаж будет позже, а сейчас вам нужно знать вот что: мы ищем нож марки «Cuisine Bleu», с изогнутым шестидюймовым лезвием и черной рукоятью. Он часть комплекта и похож на этот, только больше. — Я выставил вперед пластиковый пакет. — У всех есть фотокамеры в телефонах? Сфотографируйте его, чтобы помнить, что именно мы разыскиваем. Вечером, когда покинете место преступления, не забудьте удалить снимок.

Они вытащили мобильники и стали передавать друг другу пакет — так осторожно, словно он из мыльных пузырей.

— Предмет, про который я говорю, скорее всего является орудием убийства. Но в нашем деле гарантий нет, так что если увидите в траве нож, ради бога, не проходите мимо весело и с песнями только потому, что он не соответствует описанию. Если нашли то, что представляет интерес, что нужно делать?

Я кивнул «ковбою Мальборо» — если осадил кого-нибудь, нужно дать ему шанс исправиться.

— Предмет не трогать, — ответил он. — Не оставлять без присмотра. Вызвать криминалистов, чтобы они его сфотографировали и забрали.

— Точно. И мне тоже позвоните. Хочу увидеть все ваши находки. Мы с детективом Курраном идем опрашивать соседей, так что вам понадобятся номера наших мобильников, а нам, соответственно, ваши. По рации пока общаться не будем. Связь тут хреновая, поэтому если звонок не прошел, пошлите эсэмэску. Никаких голосовых сообщений. Все поняли? — Чуть поодаль наша первая репортерша нашла живописные строительные леса и, встав перед ними, читала текст в камеру, придерживая полы пальто, чтобы не развевались на ветру. Через час-другой здесь будет полно журналистов, и многие из них без колебаний взломают голосовую почту сотрудника уголовной полиции.

Мы обменялись номерами телефонов.

— Скоро к поиску подключатся другие люди, — сказал я, — и тогда вы получите другую работу, но сейчас нам нельзя терять время. Идем на задний двор. Начните от садовой ограды и двигайтесь дальше от дома. Как обычно, следите за тем, чтобы между вашими секторами не было промежутков. Вперед.

* * *

Дом, у которого была общая стена с домом Спейнов, пустовал — в передней комнате не оказалось ничего, кроме кома из старых газет и густых зарослей мерзкой паутины. Признаки жизни наблюдались только на другой стороне дороги, за два дома от нас, в № 5: на окнах висели кружевные занавески, а у дорожки валялся детский велосипед.

Когда мы подошли к дому, я заметил за занавесками какое-то движение. За нами наблюдали.

Дверь открыла плотная круглолицая женщина с темными волосами, собранными в тощий хвостик. На ней была просторная розовая толстовка с капюшоном и обтягивающие серые лосины — плохой выбор. Она обильно мазалась кремом для искусственного загара, однако все равно выглядела бледной.

— Да?

— Полиция, — сказал я, продемонстрировав удостоверение. — Можно зайти на пару слов?

Она подозрительно посмотрела на мое фото, словно оно не соответствовало ее стандартам.

— Я тут вышла, спросила у полицейских, что происходит. Они сказали, чтобы я вернулась в дом. А ведь это моя дорога, я имею право по ней ходить, и вы мне не указ!

Разговор обещал стать интересным.

— Понимаю. Если вам понадобится выйти из дома, вас не станут задерживать.

— Еще бы. К тому же я и не пыталась выйти из дома, а просто хотела узнать, что происходит.

— Совершено преступление. Нам нужно с вами побеседовать.

Женщина перевела взгляд на дом Спейнов — и отступила от двери: любопытство, как это обычно бывает, взяло верх над осторожностью.

Ее дом был построен таким же, как и дом Спейнов, однако на этом сходство заканчивалось. В коридоре груды барахла — Ричи споткнулся о колесо коляски и еле сдержался, чтобы не сказать что-то совершенно непрофессиональное. Грязная, жарко натопленная гостиная обклеена кричащими обоями, а в воздухе стоит сильный запах супа и сырых тряпок. Пухлый мальчик лет десяти, сгорбившись и открыв рот, сидел на полу — его внимание было поглощено какой-то игрой для приставки, похоже, с рейтингом «18+».

— Он болеет, поэтому и в школу не пошел, — сказала женщина и сложила руки на груди, словно защищаясь.

— Это и к лучшему. — Я кивнул мальчишке — он нас проигнорировал и продолжил нажимать на кнопки. — Возможно, он нам поможет. Я детектив Кеннеди, это детектив Курран. А вы…

— Шинед Гоган. Миссис Шинед Гоган. Джейден, выключи эту штуку. — Судя по акценту, она была родом из какого-то полубандитского пригорода Дублина.

— Миссис Гоган, — начал я, садясь на диван в цветочках и вытаскивая блокнот, — вы хорошо знаете соседей?

— Их? — Она дернула головой в сторону дома Спейнов.

— Да, Спейнов.

Ричи устроился рядом со мной. Глазки Шинед Гоган подозрительно оглядели нас, но затем она пожала плечами и плюхнулась в кресло.

— Мы с ними здороваемся. Но дружить не дружим.

— Ты говорила, что она корова высокомерная, — заметил Джейден, не отрываясь от уничтожения зомби.

Мать пронзила его взглядом, но Джейден этого не заметил.

— Заткнись.

— А то что?

— А то пожалеешь.

— А она корова высокомерная? — спросил я.

— Никогда я так не говорила. Там «скорая» стоит: что случилось?

— Совершено преступление. Что вы можете рассказать о Спейнах?

— Кого-то застрелили? — спросил Джейден. У пацана отлично получалось заниматься несколькими делами одновременно.

— Нет. Почему Спейны — снобы?

Шинед пожала плечами:

— Нипочему. Все с ними нормально.

Ричи почесал нос ручкой.

— Серьезно? — спросил он слегка неуверенно… — Но ведь… ну то есть я ведь без понятия, с ними никогда не встречался, но конура у них шикарная. Сразу видно, что люди высокого о себе мнения.

— Вы бы раньше их видели. У дома стоял огромный внедорожник, и мужик каждые выходные его мыл, красовался. Но недолго музыка играла, так?

Шинед по-прежнему занимала оборонительную позицию — руки сложены, толстые ноги широко расставлены, — однако по голосу было слышно, что раздражение уступает место удовлетворению. Обычно я не разрешаю новичкам вести допрос в первый же день, но Ричи хорошо повернул дело, и, кроме того, его выговор поможет нам больше, чем мой. Я не стал ему мешать.

— Да, теперь похвастаться нечем, — согласился он.

— Это их не остановило — они по-прежнему считают себя круче всех. Джейден сказал что-то мелкой девице…

— Назвал ее тупой сукой, — добавил Джейден.

— …и ко мне приходит ваша тетка и начинает меня грузить — типа, дети не ладят, и нельзя ли как-нибудь улучшить взаимоотношения? Ну, типа, сплошная фальшь, понимаете? Притворялась такой милой. Я говорю — мальчишки, они и есть мальчишки, смиритесь. Она этому совсем не обрадовалась, и с тех пор держала свою принцесску подальше от нас. Как будто мы для них грязь под ногами. Она просто завидует.

— Чему? — спросил я.

Шинед кисло взглянула на меня:

— Нам. Мне.

Мне в голову не приходило ни одной причины, по которой Дженни Спейн могла бы завидовать этим людям, но это, похоже, не имело значения. Шинед скорее всего думала, что Бейонсе не пригласила ее на свой девичник исключительно из зависти.

— Угу. А когда именно это произошло?

— Весной — может, в апреле. А что? Она говорит, что Джейден им что-то сделал? Он никогда…

Она угрожающе приподнялась в кресле.

— Нет, нет, нет, — успокоил я ее. — Когда вы в последний раз видели Спейнов?

Похоже, она мне поверила и уселась обратно.

— Чтобы поговорить, такого больше не было. Я иногда их встречаю, но после того случая нам разговаривать не о чем. Вчера днем я видела, как она с детьми заходила в дом.

— Когда?

— Примерно без четверти пять. Наверно, забрала дочку из школы и поехала по магазинам — у нее в руках были пакеты. Выглядела она великолепно. Пацан устроил ей истерику — хотел чипсов. Избалованный.

— Вчера вечером вы с мужем были дома? — спросил я.

— Ага. Куда тут пойдешь? Здесь ничего нет — ближайший паб в городе, до него двенадцать миль. — На месте заведений Уилана и Линча, сейчас, наверное, бетон и строительные леса — их снесли, чтобы построить новые, сверкающие версии, однако пока что они еще не материализовались. На секунду я вдруг почувствовал запах воскресного обеда в «Уилане» — куриные наггетсы, картошка фри, сигаретный дым, «Сидона». — Какой смысл тащиться туда и не пить — ведь потом нужно вести машину, автобусов же нет.

— Вы слышали что-нибудь необычное?

Еще один взгляд, на этот раз более злобный, словно я обвинил ее в чем-то и она прикидывает, не врезать ли мне бутылкой.

— А что мы должны были услышать?

Джейден вдруг хихикнул.

— Ты что-то слышал? — спросил я.

— Вроде чего? Вопли? — ответил вопросом на вопрос Джейден, даже не оборачиваясь.

— Ты слышал вопли?

Недовольная гримаса.

— Не-а.

Когда-нибудь другой детектив столкнется с Джейденом совсем в ином контексте.

— А что ты слышал? Нам пригодятся любые сведения.

К выражению недовольства на лице Шинед примешивалось что-то вроде настороженности.

— Ничего мы не слышали. Телик был включен.

— Ага, — сказал Джейден. — Ничего. — На экране что-то взорвалось. — Черт! — воскликнул он и снова ушел с головой в игру.

— А ваш муж, миссис Гоган?

— Он тоже ничего не слыхал.

— Он может это подтвердить?

— Его сейчас нет.

— А когда он вернется?

Она пожала плечами:

— А че происходит?

— Недавно кто-нибудь входил или выходил из дома Спейнов?

Шинед поджала губы.

— Я не шпионю за соседями, — отрезала она, подтверждая мои предположения о том, что именно этим она и занималась.

— Конечно, нет, — сказал я. — Но это же не шпионство. Вы ведь не слепая и не глухая: если кто-то приходит и уходит, вы видите людей, слышите звук моторов. Сколько домов на улице заселено?

— Четыре: мы, они и еще две семьи в другом конце. А что?

— А то, что если вы видите незнакомых людей, то уже знаете, что они приехали к Спейнам. Недавно у Спейнов были гости?

Она закатила глаза:

— Если и были, то я их не видела, понятно?

— Они не так уж популярны, как им кажется, — вставил Ричи, усмехнувшись.

Шинед ухмыльнулась в ответ:

— Именно.

— У них вообще хоть кто-нибудь бывает? — вполголоса спросил Ричи, наклоняясь к ней.

— Теперь уже нет. Когда мы только вселились, по воскресеньям к ним приезжали гости — такие же, как они, в больших внедорожниках и других крутых тачках. Пиво им, типа, не по вкусу — им вино подавай. Раньше они устраивали барбекю — опять же пускали пыль в глаза.

— А сейчас нет?

Еще одна ухмылка:

— Все кончилось, когда его уволили. Весной они отпраздновали день рождения одного из детей, а с тех пор к ним никто не приезжал. Я сказала, что за ними не шпионю, но это же показатель, да?

— Точно. Скажите вот еще что: у вас не возникало проблем с мышами, крысами или кем-то в этом роде?

Мои слова привлекли внимание Джейдена — он даже поставил игру на паузу.

— Ничего себе! Их съели крысы?

— Нет.

— А-а, — разочарованно протянул он, но продолжил наблюдать за нами. Глаза у него были плоские и бесцветные, словно у кальмара, и от их взгляда становилось не по себе.

— Крыс у нас никогда не было, — сказала его мать. — При такой канализации я бы не удивилась, но их нет — по крайней мере сейчас.

— Не очень-то классное место, да? — спросил Ричи.

— Помойка, — отозвался Джейден.

— Да? Почему?

Мальчик пожал плечами.

— Вы городок-то видели? — спросила Шинед.

— По-моему, он нормальный, — удивленно ответил Ричи. — Симпатичные дома, места много…

— Да, мы тоже так думали. На плане все выглядело чудесно. Погодите…

Кряхтя, она поднялась с кресла и нагнулась к журнальному столику. Я сильно пожалел о том, что мне пришлось это увидеть.

— Вот. — Она протянула Ричи брошюру, которую вытащила из-под «желтых» журнальчиков, засыпанных сахарным песком, аудионяни и жирной тарелки с недоеденным хотдогом. — Мы думали, что покупаем это.

На обложке — тем же волнистым шрифтом, что и на вывеске, — надпись «ОУШЕН-ВЬЮ», а также фотография смеющихся супругов, которые обнимают двоих детей — идеальных, словно из каталога — на фоне белоснежного дома и синего моря, похожего на Средиземное. Внутри — меню: дома с четырьмя спальнями, с пятью, отдельные, двухквартирные — все, что душе угодно. Дома чистые, почти сверкающие — и прекрасно обработанные в «Фотошопе»: никто бы не догадался, что это всего лишь модели. Каждый вариант имел свое название: «Бриллиант» — отдельный дом с пятью спальнями и гаражом; «Топаз» — квартира с двумя спальнями в дуплексе; «Изумруд», «Жемчужина» и остальные — нечто среднее между двумя первыми. Мы, похоже, находились в «Сапфире». Другие надписи, сделанные тем же волнистым шрифтом, обещали пляж, детский сад, развлекательный центр, магазин и игровую площадку — «тихую гавань, в которой все необходимое для роскошной современной жизни находится в шаговой доступности».

Должно быть, все это выглядело чертовски привлекательно. Как я уже говорил, многие терпеть не могут новые дома, а вот я их обожаю: от них веет позитивом, они словно большие ставки, сделанные на будущее. Правда, по какой-то причине — возможно потому, что я увидел городок своими глазами, — брошюра показалась мне жутковатой.

— Вот что нам обещали! — Шинед ткнула пальцем в брошюру. — Все это. Так написано в контракте.

— А получили вы совсем другое? — спросил Ричи.

Шинед фыркнула:

— А что, не похоже?

Ричи пожал плечами:

— Когда городок достроят, он может стать очень симпатичным.

— Никогда его не достроят: из-за кризиса люди перестали покупать дома. Пару месяцев назад мы вышли утром на улицу — а строителей нет: ни землекопов, никого. Уехали и не вернулись.

— Х-хосподи Исусе! — Ричи покачал головой.

— Вот именно, «х-хосподи». Туалет на первом этаже засорился, но сантехник, который его устанавливал, не хочет к нам ехать, потому что ему не заплатили за работу. Все нам говорят «идите в суд» — но с кем судиться?

— Со строителями? — предположил я.

Она снова взглянула на меня так, словно хочет врезать мне за тупость.

— Угу, мы думали об этом. Но их невозможно найти — сначала они бросали трубку, а теперь сменили номер. Мы даже ходили к вашим — но они сказали, что туалетами полиция не занимается.

Ричи поднял брошюру, чтобы привлечь внимание Шинед.

— А остальное — детский сад и все прочее?

— А, это. — Шинед презрительно поджала губы, став еще уродливее. — Про них только в брошюре написано. Мы тыщу раз жаловались на отсутствие детского сада — ведь мы, можно сказать, из-за него сюда и переехали. И что? Его нет. Да, в конце концов он открылся, но проработал только месяц — в него ходили всего пятеро детишек. А на месте игровой площадки прямо какой-то Багдад — дети жизнью рискуют, когда туда идут. Развлекательный центр так и не построили. Про это мы тоже пожаловались — ну, они поставили в пустом доме велотренажер и сказали: «Вот вам развлекательный центр». Тренажер потом свистнули.

— А магазин?

Шинед усмехнулась:

— Ага, как же. За молоком нужно ездить на заправку, которая в пяти милях отсюда. У нас даже уличных фонарей нет. Когда темнеет, я на улицу боюсь выходить — ведь тут может быть кто угодно: насильники или еще кто… вон, в тупике Оушен-Вью дом снимают иммигранты… А если со мной что случится, кто меня защитит — вы? Пару месяцев назад, когда какие-то уроды устроили вечеринку в доме через дорогу, мой муж звонил вашим. Полиция приехала только утром. Нас могли уже спалить, а вам и горя мало.

Очевидно, любой разговор с Шинед неизбежно принесет столько же веселья и радости.

— У Спейнов были подобные проблемы — с застройщиками, любителями вечеринок, с кем угодно?

Шинед пожала плечами:

— Откуда я знаю? Говорю же, мы с ними не дружим, понятно? А что, они умерли или че?

Парни из морга скоро начнут выносить тела.

— Возможно, Джейдену стоит подождать в другой комнате.

Шинед бросила на него взгляд:

— Без толку. Он просто будет подслушивать под дверью.

Джейден кивнул.

— Не имею права разглашать подробности, но скажу так: совершено убийство, — ответил я.

— О Боже! — выдохнула Шинед и покачнулась. Рот ее так и остался открытым. — Кого убили-то?

— Этого мы сообщить не можем.

— Он ее пришил, да?

Джейден забыл про игру: на экране застыл падающий зомби, мозги которого разлетались во все стороны.

— У вас есть основания полагать, что он мог ее убить?

Шинед снова бросила на меня настороженный взгляд, упала в кресло и скрестила руки на груди.

— Я просто спросила.

— Миссис Гоган, если вам что-либо известно, вы должны нам сообщить.

— Ничего я не знаю, и вообще мне плевать.

Это все вранье, но подобное тупое упрямство мне знакомо: чем сильнее я буду давить, тем сильнее сопротивление.

— В последние несколько месяцев вы видели в городке посторонних?

Джейден резко и визгливо захихикал.

— Я вообще никого не видела, — сказала Шинед. — А и увидела б — не узнала. Мы ж тут не то чтобы не разлей вода. У меня свои приятели, так что к соседям я в друзья не набиваюсь.

Что означало: соседи и за деньги не стали бы тусоваться с Гоганами. Возможно, все они просто им завидуют.

— Значит, вы не видели ни одного чужака и никто вас не беспокоил?

— Только иммигранты в тупике Оушен-Вью. Там их десятки — и, наверно, все без виз. Но они вас тоже не интересуют, да?

— Мы передадим эти сведения в соответствующее ведомство. Значит, к вам никто не стучался? Не предлагал что-нибудь купить, проверить трубы или проводку?

— Ага, точно — нужна кому-нибудь наша проводка… Ах ты! — Шинед подскочила на месте. — Это что же, к ним вломился маньяк вроде тех, что показывают по телику, — серийный убийца?

Она внезапно оживилась: страх сорвал с лица маску.

— Мы не можем сообщить вам подробности… — начал я.

— Выкладывайте! Я не собираюсь ждать, чтобы какой-то извращенец вломился в дом и стал нас пытать, пока вы сидите сложа руки…

Мы впервые вызвали в ней хоть какие-то эмоции. Посиневшие дети в соседнем доме просто тема для сплетен, что-то вроде очередного телешоу, а вот если опасность грозит лично тебе — это совсем другое дело.

— Клянусь, мы не будем сидеть сложа руки.

— Не хамите! Я позвоню на радио, я позвоню в «Шоу Джо Даффи»…

И в результате мы будем вынуждены бороться с истерикой в прессе на тему «полиции плевать на простых людей». Когда она начинается, возникает такое чувство, словно кто-то с огромной скоростью швыряет в тебя голодных мопсов.

— Миссис Гоган, я прекрасно вас понимаю — ведь вы же мама, — задушевно сказал Ричи, наклоняясь к ней.

— Именно. Я должна думать о детях. Я не собираюсь…

— Это педофил? — спросил Джейден. — Что он с ними сделал?

Я уже начал понимать, почему Шинед его игнорирует.

— Видите ли, о многом мы не имеем права говорить, — произнес Ричи, — но я не могу допустить, чтобы вы, мама, боялись за судьбу своих детей. Надеюсь, что все сказанное останется между нами. На вас можно положиться, да?

Я уже был готов его остановить — но, с одной стороны, пока что он действовал весьма успешно, и кроме того, Шинед начала успокаиваться. В ее страхе появился оттенок любопытства.

— Ага. Ладно.

— Я вам так скажу. — Ричи наклонился к ней. — Вам бояться нечего. Если по округе и бродит человек, который представляет опасность — и я говорю если, — то мы делаем все, чтобы его нейтрализовать. — Он выдержал паузу и многозначительно сдвинул брови. — Вы меня понимаете?

Недоуменное молчание.

— Да, — наконец сказала Шинед. — Ясное дело.

— Ну разумеется. Но помните: никому ни слова.

— Никому, — твердо ответила она. Естественно, Шинед разболтает всем своим знакомым, однако сказать по существу ей нечего — она сможет только самодовольно улыбаться и намекать на секретные сведения, которые нельзя разглашать. Неплохой трюк: в моих глазах Ричи поднялся на новый уровень.

— И теперь, когда вам все известно, вы же больше не беспокоитесь, верно?

— А, нет. У меня все супер.

Аудионяня яростно завопила.

— Мать твою, — сказал Джейден, прибавляя громкости и возвращаясь к истреблению зомби.

— Малыш проснулся. Мне пора, — сказала Шинед, не двигаясь с места.

— Можете сообщить еще что-нибудь про Спейнов? — спросил я.

Она снова пожала плечами. Выражение плоского лица не изменилось, но в глазах блеснул огонек. К Гоганам мы еще вернемся.

— Хочешь ужасов? Взгляни на того пацана, — сказал я Ричи, когда мы шли к машине.

— Угу. — Ричи почесал ухо и оглянулся на дом Гоганов. — Он что-то скрывает.

— Он? Мать — да, но парнишка?

— Определенно.

— Ладно, когда вернемся, можешь попытать с ним счастья.

— Я?

— У тебя хорошо получается. Подумай о том, как поведешь беседу. — Я засунул блокнот в карман. — Кстати, с кем еще хочешь поговорить о Спейнах?

Ричи повернулся ко мне:

— Понятия не имею. В обычном случае я бы сказал — расспросим родственников, соседей, друзей, сослуживцев, парней из паба, с которыми пил погибший, тех, кто видел его последним. Но ведь они оба безработные и паба здесь нет. Никто к ним не заходит, даже родные — дорога-то неблизкая. Может, их уже месяц никто не видел, разве что у школьных ворот. А соседи у них вот такие.

Он мотнул головой назад. Джейден стоял у окна с открытым ртом, по-прежнему сжимая в руках контроллер. Он увидел, что я его засек, но и глазом не моргнул.

— Бедняги, — тихо сказал Ричи. — Никого-то у них не было.

5

Соседей, которые жили на другом конце улицы, не было дома — уехали на работу или еще куда. Купер тоже свалил — вероятно, в больницу, взглянуть на то, что осталось от Дженни Спейн. Не было и фургона патологоанатомов: трупы будут храниться в той же больнице, на пару этажей ниже ее палаты, если Дженни не умрет раньше, чем Купер ими займется.

Криминалисты продолжали упорно работать. Ларри помахал мне из кухни.

— Иди сюда, юноша. Взгляни на это.

«Этим» оказалось пять мониторов видеонянь, покрытых черным порошком для обнаружения отпечатков. Мониторы в прозрачных пакетиках для вещдоков были аккуратно выложены на кухонный стол.

— Пятый я нашел вон там, в углу, под кучей детских книжек, — триумфально заявил Ларри. — Его лордство желает видеокамеры, его лордство их получает. Хорошие, кстати. Я не эксперт по детскому оборудованию, но, по-моему, это хай-энд. Они увеличивают изображение, днем дают цветную картинку, в темноте — черно-белую с автоматическим включением инфракрасного режима, а по утрам небось готовят яйца всмятку… — Весело щелкая языком, Ларри провел пальцами по кухонному столу вдоль ряда мониторов, выбрал один и нажал на кнопку питания через пластиковый пакет. — Угадай, что это. Ну же, угадай.

Загорелся черно-белый экран: в одном углу — сгрудившиеся серые цилиндры и прямоугольники по краям, плавающие белые частицы пыли, бесформенное темное пятно в центре.

— Клякса? — спросил я.

— Я сам тоже так подумал, но тут Деклан — вон он, Деклан, поздоровайся с добрыми дядями… Деклан заметил, что этот шкаф чуть-чуть приоткрыт, и заглянул внутрь. Угадай, что он нашел?

Эффектным жестом Ларри распахнул дверь шкафа:

— Сюрприз.

На секунду показалось кольцо красных огней, но затем оно потускнело и исчезло. Камера была прикреплена к обратной стороне дверцы — похоже, с помощью целого рулона клейкой ленты. Коробки с хлопьями и банки с горошком на полках сдвинуты вбок. За ними кто-то пробил в стене дыру размером с тарелку.

— Что за черт? — спросил я.

— Не гони лошадей, сначала посмотри сюда.

Еще один монитор. Те же смутные, монохромные тени — косые балки, банки с краской и что-то механическое с шипами.

— Чердак?

— Он самый. А эта штука на полу — капкан. Для ловли животных. И это тебе не старая добрая мышеловка. Я не специалист по дикой природе, но, похоже, такой вещицей пуму можно поймать.

— Наживка в ней есть? — спросил Ричи.

— А он мне нравится, — сказал мне Ларри. — Смышленый парнишка, зрит в корень. Далеко пойдет. Нет, детектив Курран, к сожалению, никакой наживки — и поэтому неясно, что они хотели поймать. Под свесом крыши есть дыра, и в нее кто-то мог пролезть — нет, Снайпер, не волнуйся, человек там не пройдет; может, лиса, которая следит за фигурой, там и протиснется, но только не зверь, для которого нужен медвежий капкан. Мы поискали отпечатки лап и экскременты: там разве что пауки какают, а больше никто. Если в доме и жили вредители, то очень осторожные.

— Отпечатки есть? — спросил я.

— О Боже мой, отпечатков сотни. Отпечатки на всех камерах, и на капкане, и на том сооружении у входа на чердак. Однако юный Джерри утверждает — правда, не для протокола, — что на очень первый взгляд они все принадлежат твоей жертве — этой жертве, конечно, а не детишкам. То же самое с отпечатками на чердаке — взрослый мужчина, размер обуви такой же, как у этого мальчика.

— А дыры в стенах — вокруг них что-нибудь есть?

— Опять же горы отпечатков. Ты, похоже, не шутил, говоря, что нам придется поработать. Судя по размерам, многие из них принадлежат детям — они лазили везде. Прочие, тоже по словам Джерри, оставлены твоим погибшим, но это нужно подтвердить в лаборатории. Навскидку я бы предположил, что жертвы сами пробили дыры и к прошлой ночи это отношения не имеет.

— Ларри, посмотри на дом. Я человек аккуратный, но моя конура не была в таком отличном состоянии с тех самых пор, как я туда въехал. Люди не просто наводили уют — они даже бутылочки с шампунем ставили в ряд. Зачем тратить столько сил, держать дом в идеальном порядке — чтобы пробивать дыры в стенах? И если отверстия действительно нужны, почему их не заделать или хотя бы не прикрыть?

— Люди — психи, — сказал Ларри. Он уже терял интерес: ему любопытно, что произошло, а не почему. — Все — психи, и ты это знаешь. Я вот о чем: если дыры пробил кто-то чужой, то либо с тех пор стены почистили, либо он работал в перчатках.

— Вокруг отверстий что-нибудь есть — кровь, следы наркотиков?

Ларри покачал головой:

— Крови нет ни в отверстиях, ни вокруг — кроме тех случаев, когда на них попали вот эти брызги. Следовых количеств наркотиков не нашли, но если думаешь, что мы можем их упустить, я вызову собаку.

— Повремени пока с этим — разве что попадется нечто интересное. А тут, в крови, есть отпечатки, которые могут принадлежать нашим жертвам?

— Ты видел, что тут творится? Сколько, по-твоему, мы здесь? Про отпечатки спроси через неделю. Сам видишь: кровавых отпечатков тут хватит на духовой оркестр графа Дракулы, — но, думаю, в основном их оставили неуклюжие лапищи «мундиров» и врачей «скорой». То же с отпечатками ладоней — их полно, но есть ли среди них интересные, можно только гадать.

Тут он был в своей стихии: Ларри обожает сложные случаи и любит поворчать.

— Ларри, если кто-то и может их найти, то только ты. Мобильников, принадлежавших жертвам, не видно?

— Твое слово — закон. Ее телефон был на туалетном столике, его — на столе в прихожей; мы прихватили и стационарный — просто так, для смеха, и компьютер.

— Чудесно, отправьте его в отдел преступлений, связанных с компьютерами. А ключи?

— Полный набор в ее сумочке, на столе в прихожей — два ключа от входной двери, ключ от черного хода, ключ от машины. Еще один комплект в кармане его пальто. Комплект ключей от дома в ящике стола в прихожей. Ручку «Голден-Бей ризорт» пока не нашли, но если что — мы тебе сообщим.

— Спасибо, Ларри. С твоего разрешения, мы сейчас полазим на втором этаже.

— А я-то боялся, что это будет очередное скучное дело о передозе, — радостно бросил Ларри нам вслед. — Спасибо, Снайпер. С меня причитается.

* * *

Спальня Спейнов блестела теплым, уютным золотым цветом: задернутые занавески защищают от истекающих слюной соседей и журналистов с телевиками, однако парни Ларри, закончив с выключателями, оставили свет гореть — для нас. В воздухе стоял не поддающийся описанию аромат уютной, обжитой комнаты — легкая, еле ощутимая нотка шампуня, лосьона после бритья, средства для ухода за кожей.

В одной стене встроенный гардероб, а по углам — два комода кремового цвета с округлыми очертаниями и такой отделкой, словно кто-то прошелся по ним наждачкой, чтобы они выглядели старинными. На комоде Дженни три фотографии в рамках. На двух — пухлые краснощекие младенцы; в центре — снимок со свадьбы, сделанный на лестнице какого-то дорогого загородного отеля. На Патрике смокинг и розовый галстук, в петлице — роза; Дженни в облегающем платье с длинным шлейфом, растянувшимся по ступенькам, в руках букет розовых роз. Много темного дерева, через богато украшенное окно на лестничной площадке пробиваются узкие клинки солнечного света. Дженни красивая — по крайней мере была: среднего роста, изящная, длинные волосы распрямлены и уложены в какую-то замысловатую конструкцию на макушке. Патрик тогда выглядел лучше — широкая грудь, живот плоский; одной рукой обнимает Дженни, и оба улыбаются до ушей.

— Начнем с комодов, — сказал я и направился к тому, который стоял со стороны Дженни. Если кто-то из этой пары и хранил секреты, то она. Мир стал бы другим — значительно сложнее для нас и значительно проще для мужей, пребывающих в блаженном неведении, — если бы женщины выбрасывали вещи.

В верхнем ящике лежала в основном косметика, а также коробочка с таблетками — понедельничной таблетки нет, Дженни шла по графику — и, кроме того, синяя бархатная шкатулка для драгоценностей. Дженни обожала украшения: в шкатулке были и дешевые побрякушки, и несколько симпатичных вещиц, которые показались мне довольно дорогими — моя бывшая жена любила камушки, так что в каратах я разбираюсь. Кольцо с изумрудом, о котором упоминала Фиона, на месте, в черной потертой коробочке, — ждало, когда Эмма подрастет.

— Смотри, — сказал я.

Ричи оторвал взгляд от ящика с нижним бельем Патрика. Он действовал быстро и аккуратно — встряхивал каждую пару трусов, а затем бросал в кучу на пол.

— Значит, это не ограбление, — сказал он.

— Похоже на то. По крайней мере не профессиональное. Если что-то повернулось не так, любитель может испугаться и сбежать, но профессионал — или сборщик долгов — не уйдет без того, за чем пришел.

— Любитель не годится. Как мы и предполагали, это не случайное нападение.

— Верно. У тебя найдется версия, в которую вписывается все, что у нас уже есть?

Ричи развернул несколько пар носков и бросил их в кучу, приводя мысли в порядок.

— Чужак, про которого говорила Дженни, — задумчиво протянул он. — Допустим, он сумел забраться в дом — возможно, даже несколько раз. Фиона сама признала, что Дженни не стала бы ей об этом рассказывать.

Никаких презервативов на дне шкатулки с драгоценностями, среди кисточек для макияжа никаких оберток от транквилизаторов.

— Дженни сказала, что включит сигнализацию. Как он ее обошел? — спросил я.

— Но ведь в первый раз он как-то справился с замками. Может, Патрик прав и чужак забрался через чердак — например из соседнего дома?

— Если на чердаке есть лаз, Ларри нам бы об этом сообщил. Ты ведь знаешь: они везде искали.

Ричи начал укладывать носки и трусы обратно в ящик. Обычно мы не заботимся о том, чтобы сохранять идеальный порядок, и я не мог понять — то ли он думал, что Дженни сюда вернется, что (учитывая шансы продать дом) было достаточно вероятно, то ли предполагал, что Фиона будет заниматься уборкой. В любом случае ему стоит ограничить проявления сочувствия.

— Значит, наш парень обошел сигнализацию. Допустим, он с ними работает. Возможно, именно так он и выбрал дом Спейнов: установил им сигнализацию, разозлился на них…

— В брошюре написано, что дом продавался вместе с сигнализацией, так что она была здесь до того, как они переехали. Сынок, это же не фильм «Кабельщик».

Белье в ящике Дженни было аккуратно разложено: сексуальные вещицы для особых случаев, белые спортивные шорты и бело-розовые трусики — похоже, повседневные. Никаких извратов, никаких игрушек — видимо, у Спейнов в этом плане все было стандартно.

— Но давай на секунду допустим, что парень каким-то образом забрался в дом. И что дальше?

— Он наглеет, начинает пробивать дыры в стенах. Такое от Патрика уже не скроешь. Может, Пэт думает так же, как и Дженни: лучше выяснить, в чем дело, лучше поймать мерзавца, чем напугать или сменить замок, — поэтому организует наблюдение в тех точках, где — как ему кажется — побывал чужак.

— Значит, капкан на чердаке предназначен для человека — чтобы поймать на месте преступления и задержать до того, как приедем мы.

— Или же до тех пор, пока Патрик сам с ним не разберется. Тут возможны варианты, — сказал Ричи.

Я поднял брови:

— Сынок, да ты извращенец. Это хорошо. Но слишком не увлекайся.

— Если кто-то пугает твою жену, угрожает детям… — Ричи встряхнул пару брюк цвета хаки; рядом с его тощей задницей они казались огромными, словно принадлежали супергерою. — Тогда ты захочешь сделать кому-нибудь больно.

— Да, одно можно прицепить к другому. Вполне. — Я захлопнул ящик. — Но вот один вопрос: зачем?

— Почему он разозлился на Спейнов?

— Почему все? Это же несколько месяцев слежки — и завершается она массовым убийством. Зачем выбирать эту семью? Зачем вламываться в дом и съедать пару ломтиков ветчины? Зачем снова вламываться и пробивать дыры в стенах? Зачем переходить к убийствам? Зачем рисковать, начиная с детей? Зачем душить их, но затем резать взрослых? Зачем все это?

Ричи выудил из заднего кармана брюк Патрика монету в пятьдесят центов и пожал плечами, словно ребенок, дерганым, резким движением.

— Может, он псих.

Я бросил работу.

— Ты так и напишешь в отчете для обвинения? «Ну, не знаю: может, он полный псих»?

Ричи побагровел, но сдаваться не собирался.

— Не знаю, как это называется у врачей, но вы же понимаете, о чем я.

— Если честно, сынок, то нет. «Псих» — это не мотив: психов чертова прорва, и все разные, но большинство не склонны к насилию, и у каждого есть определенная логика — пусть даже и недоступная нам с тобой. Никто не говорит: «Эй, я сегодня псих, так что, пожалуй, зарежу целую семью».

— Вы попросили выдвинуть версию, которая охватывает все, что у нас есть. Это все, что я могу придумать.

— Версия, построенная на тезисе «потому что он псих», всего лишь дешевая отмазка. И нежелание думать. Детектив, я ждал от тебя большего.

Я отвернулся и пошел обратно к комоду, но почувствовал, что он замер.

— Выкладывай, — сказал я.

— Я сказал этой вашей Гоган, что ей не стоит волноваться насчет маньяков. На самом деле я сделал так, чтобы она не звонила в разные шоу, но, если честно, она вправе чувствовать себя напуганной. Не знаю, какой тут термин применить, но если этот малый — псих, то никому и не нужно нарываться на неприятности: он сам их обеспечит.

Я захлопнул ящик и прислонился к комоду, засунув руки в карманы.

— Давным-давно, несколько веков назад, жил один философ, — сказал я, — и он считал, что всегда следует искать самое простое решение. Не самое легкое, нет, а такое, для которого требуется как можно меньше добавлять к тому, что у тебя есть. Как можно меньше «если» и «может быть», как можно меньше неизвестных парней, которые просто случайно оказались в самой гуще событий. Видишь, куда я клоню?

— Вы считаете, что никакого вторжения не было, — ответил Ричи.

— Неправильно. Я считаю, что у нас есть Патрик и Дженнифер Спейн — и любой вариант, в котором участвуют они, требует меньше дополнений, чем остальные. Я не говорю, что чужака не было. Но, по-моему, даже если убийца пришел снаружи, проще всего предположить, что причина находилась внутри.

— Минутку, — прервал меня Ричи. — Вы же сказали, что чужак по-прежнему не исключается. А та штука на чердаке — по-вашему, она нужна для поимки человека, который пробил дыры в стенах…

Я вздохнул:

— Ричи, когда я говорю «чужак», то имею в виду человека, который одолжил Патрику Спейну деньги для азартных игр. Человека, с которым Дженни трахалась на стороне. Я имею в виду Фиону Рафферти, например, а не какого-то Фредди, мать его, Крюгера. Улавливаешь разницу?

— Да, — ответил Ричи. Голос у него не дрожал, но судя по тому, как напряглись желваки, мой напарник уже начинал сердиться. — Улавливаю.

— Знаю, дело кажется — как ты его назвал? — ужасным. Знаю, в таких случаях воображение разыгрывается. Тем важнее не витать в облаках. Самое вероятное решение у нас уже было по дороге сюда — банальное убийство с самоубийством.

— Это не банально, — указал Ричи на дыру в стене над кроватью. — Для начала.

— Откуда ты знаешь? Может, безделье действовало Патрику на нервы и он занялся ремонтом. Может, как ты и предположил, здесь какая-то беда с проводкой и он решил сам все починить, чтобы не вызывать электрика, — этим, кстати, можно объяснить выключенную сигнализацию. Может, в доме действительно жила крыса и Спейн ее поймал, а капкан оставил — на тот случай если придут ее товарки. Может, дыры увеличиваются каждый раз, когда мимо проезжает машина, и хозяева хотели заснять это на видео, а потом предъявить в суде, подав наконец иск на строителей.

— Вы так думаете? Серьезно?

— Ричи, друг мой, я думаю, что воображение — опасная вещь. Правило номер шесть, или какое уж оно там по счету: выбирай скучную версию, которая не требует усилий от воображения, и все будет хорошо.

С этими словами я продолжил разбирать майки Дженни Спейн. Частично лейблы были знакомыми — у нее и моей бывшей оказались похожие вкусы. Минуту спустя Ричи покачал головой и, крутанув монету на комоде, начал складывать брюки Патрика. На какое-то время мы оставили друг друга в покое.

Секрет, которого я так ждал, нашелся в глубине нижнего ящика: комок, упрятанный в рукав розового кашемирового кардигана. Я потряс кардиган, и что-то запрыгало по толстому ковру — маленький и твердый предмет, завернутый в салфетку.

— Ричи, — позвал я, но он уже отложил джемпер и подошел взглянуть.

Это был круглый значок — дешевая металлическая побрякушка, одна из тех, какие можно купить в киоске, если у вас вдруг возникло непреодолимое желание украсить себя листом марихуаны или логотипом группы. Краска уже начала облезать, но когда-то он был голубым; в одном углу нарисовано улыбающееся желтое солнышко, в другом — нечто похожее на воздушный шар, а может, на воздушного змея. В центре — игривая надпись желтыми буквами: «Я ХОЖУ К ДЖО-ДЖО!»

— Что скажешь? — спросил я.

— Какая-то банальщина, — ответил Ричи и невозмутимо посмотрел на меня.

— Я тоже так думаю, однако лежал он в совершенно небанальном месте. Придумай банальную причину, по которой он мог там оказаться.

— Может, туда его положили дети. Некоторые обожают прятать все подряд.

— Возможно. — Я перевернул значок. На булавке виднелись две тонкие полоски ржавчины — там, где она долго соприкасалась с одним и тем же куском ткани. — Но я все равно хочу знать, что это. Название «Джо-Джо» тебе ни о чем не говорит?

Он покачал головой:

— Бар? Ресторан? Детский сад?

— Возможно. Никогда про него не слышал, но значок не выглядит новым, так что заведение наверняка давно закрылось. Или оно на Мальдивах или в другом месте, где они отдыхали. Не понимаю только, зачем Дженни Спейн понадобилось его прятать. Дорогую вещь — не вопрос: я бы решил, что это подарок от любовника, — но значок?

— Если она придет в себя…

— Мы спросим ее, в чем тут дело. Правда, не факт, что она нам расскажет.

Я завернул значок в салфетку и нашел пакет для вещдоков. С комода мне улыбалась Дженни, уютно устроившаяся в объятиях Патрика. Даже с этой роскошной прической и под слоями макияжа она в тот день выглядела невероятно молодой. Лицо, светящееся радостью, говорило, что жизнь после свадьбы для нее была скрыта за золотистой дымкой. И они жили долго и счастливо.

* * *

Настроение у Купера улучшилось — возможно потому, что дело грозило поставить новый рекорд по уровню кошмарности. Он позвонил мне из больницы, как только осмотрел Дженни Спейн. К тому времени мы с Ричи уже перешли к гардеробу. Тенденция была та же: множество вещей, пусть и не дизайнерских, но модных, — у Дженни, например, три пары «уггов». Никаких наркотиков, денег и страшных секретов. На верхней полке гардероба Патрика мы нашли старую жестянку от печенья, в которой лежала пригоршня увядших стеблей, гладкий кусок дерева с облезающей зеленой краской, несколько камушков и побелевших раковин — подарки от детей, найденные на берегу моря.

— Детектив Кеннеди, полагаю, вам будет приятно узнать, что оставшаяся в живых жертва по прежнему остается в живых.

— Доктор Купер. — Я включил громкую связь и выставил вперед свой «блэкберри»; Ричи опустил пригоршню галстуков «Хьюго Босс» и стал слушать. — Спасибо, что позвонили. Как у нее дела?

— Она по-прежнему в критическом состоянии, но врач полагает, что у нее отличные шансы выжить.

«Ура!» — сказал я Ричи одними губами. Тот скорчил какую-то неопределенную гримасу: хорошая новость для нас, а для нее — не очень.

— Я разделяю ваши чувства, хотя живые пациенты, в общем, не моя специальность.

— Можете рассказать о повреждениях, которые она получила?

Возникла пауза: Купер подумал, не заставить ли меня дожидаться официального отчета, — однако хорошее настроение одержало верх.

— Она получила несколько ранений, часть из них — серьезные. Резаная рана от правой скулы до правого угла рта. Колотая рана — лезвие наткнулось на грудину и, отскочив от нее, ударило в правую грудь. Колотая рана чуть ниже правой лопатки. Еще одна колотая рана в живот, справа от пупка. Кроме того, есть небольшие порезы на лице, шее, груди и предплечьях — все они будут описаны и отмечены на диаграмме в моем отчете. Оружием послужил однолезвийный клинок или клинки — те же, которыми был зарезан Патрик Спейн.

Когда кто-то уродует лицо женщине — особенно молодой и симпатичной, — это почти всегда личное. Краем глаза я снова увидел улыбку и букет роз — и отвернулся.

— Кроме того, ее ударили по затылку слева — тяжелым предметом; ударная поверхность примерно соответствует по форме и размерам мячу для гольфа. На запястьях и предплечьях свежие синяки, форма и положение которых заставляют предположить, что жертву держали за руки. Следов сексуального насилия нет, и в последнее время она не вступала в половые сношения.

Над Дженни Спейн кто-то здорово покуражился.

— Какой силой должен был обладать нападавший или нападавшие? — спросил я.

— Судя по краям ран, оружие было невероятно острым, а это означает, что для нанесения колотых и резаных ран не требовалось особенной силы. Травма головы — другое дело, тут все зависит от оружия: если она была нанесена, например, мячом для гольфа, который нападавший держал в руке, то ему понадобилось бы приложить значительные усилия. С другой стороны, если поместить мяч, скажем, в носок, то силу заменит ускорение — в последнем случае удар мог бы нанести и ребенок. Впрочем, синяки на запястьях означают, что действовал не ребенок, а взрослый: в ходе борьбы пальцы нападавшего скользили, и поэтому определить размеры его рук невозможно, однако я могу с уверенностью сказать, что на миссис Спейн напал не ребенок.

— Пострадавшая не могла сама нанести себе эти раны?

Проверяй все как следует, даже то, что кажется очевидным, иначе за тебя это сделает адвокат обвиняемого.

— Только исключительно талантливый самоубийца, — Купер снова заговорил со мной как с кретином, — мог бы пырнуть себя ножом под лопатку, затем ударить себя по затылку, а затем, за долю секунды до того, как потерять сознание, спрятать оружие так надежно, чтобы его не нашли по крайней мере в течение нескольких часов. Пока у нас нет данных о том, что миссис Спейн — опытный акробат и волшебник, нанесение ран самой себе, вероятно, можно исключить.

— Вероятно? Или точно?

— Если вы мне не верите, детектив Кеннеди, — мягко сказал Купер, — не стесняйтесь, попробуйте сами это осуществить. — И повесил трубку.

Ричи напряженно размышлял, ожесточенно, словно пес, почесывая за ухом.

— Значит, Дженни исключается, — сказал он.

Я опустил телефон в карман пиджака.

— Но не Фиона: если она почему-то решила убрать Дженни, то вполне могла изуродовать ей лицо. Когда у тебя заурядная внешность, рано или поздно это может достать. Пока-пока, старшая сестра, похоронят тебя в закрытом гробу, и больше ты не любимица всей семьи.

Он изучил свадебное фото.

— На самом деле Дженни не красивее Фионы — просто ухоженная.

— А это без разницы. Если они вместе бывали в клубах, я могу сказать, кто из них привлекал взгляды мужчин, а кто был утешительным призом.

— Но это же свадьба. В обычный день Дженни бы так не выглядела.

— Ставлю что угодно, что ты не прав. Тут, в ящичке, косметики больше, чем Фиона за всю жизнь использовала, и младшей сестре это прекрасно известно. Помнишь ее слова про дорогие вещи Дженни? Все просто: Дженни — куколка, Фиона — нет. И, раз уж речь зашла о внимании со стороны мужчин, подумай вот о чем: Фиона очень, очень старалась выгородить Патрика. По ее словам, они трое давно знакомы — я бы хотел узнать, что это за история. Я видывал и не такие любовные треугольники.

Ричи кивнул, разглядывая фото:

— Фиона маленькая. Думаете, она справилась бы с таким здоровяком как Патрик?

— Если у нее нож и фактор внезапности на ее стороне? Да, думаю, что могла. Я не говорю, что она главный подозреваемый, но из списка ее вычеркивать рано.

Когда мы продолжили осмотр вещей, Фиона поднялась еще на пару ступенек в списке: на дне гардероба Патрика, за полкой для обуви, мы нашли сокровище — прочную серую коробку для хранения документов. С глаз долой — она не сочеталась с интерьером, — но из сердца не вон: Спейны хранили все счета за три года, сложенные в идеальном порядке. Я был готов поцеловать коробку. Финансовая информация — лучшая сторона жизни жертвы. В дружеских разговорах, письмах и даже в дневниках люди постоянно вешают тебе лапшу на уши, а вот отчет по кредитной карте не врет никогда.

Все это добро мы подробно изучим позднее, когда оно приедет в отдел, но первое представление я хотел получить прямо сейчас. Мы сели на кровати. Ричи на секунду замялся, словно опасаясь ее испачкать — или испачкаться, — а затем развернул бумагу.

Сверху лежали важные документы: четыре свидетельства о рождении, свидетельство о браке. У них была страховка — не просроченная, — по которой в случае смерти одного из супругов погашался кредит на дом. Еще один полис: двести штук на Патрика и сто на Дженни, — но срок его действия истек летом. По завещанию они оставляли все друг другу; если бы умерли оба, все — в том числе опека над детьми — досталось бы Фионе. На свете полно людей, которые не отказались бы от пары сотен тысяч и нового дома, и были бы просто счастливы, если бы к этому богатству не прилагалась пара детишек.

Затем мы перешли к счетам — и Фиона Рафферти переместилась в списке подозреваемых так далеко, что едва не скрылась из виду. У Спейнов все было просто — один совместный счет для доходов и расходов, что для нас, конечно, плюс. Как мы и предполагали, они сидели без гроша. Бывшая контора Патрика отвалила ему кругленькую сумму при увольнении, но с тех пор единственным источником дохода было пособие по безработице. А расходы не прекращались. В феврале, марте, апреле деньги уходили с той же скоростью, что и раньше. В мае Спейны начали урезать расходы. В августе вся семья уже тратила меньше, чем я один.

Слишком поздно. Ипотека была уже на три месяца просрочена, и Спейны получили два письма от кредиторов — каких-то ковбоев под названием «Время для дома», — причем второе было куда хуже первого. В июне они выбрали для мобильников другой тарифный план — без абонентской платы — и практически перестали кому-то звонить. Счета за четыре месяца соединены канцелярской скрепкой — общей суммы школьнице едва хватило бы на неделю разговоров. В конце июля внедорожник отправился туда, откуда приехал; они уже месяц не платили по кредиту за «вольво», четыре месяца — по счетам кредитных карт, и, кроме того, задолжали полтинник за электричество. В последнем письме из банка сказано, что на счету у них триста четырнадцать евро пятьдесят семь центов. Если Спейны и занимались темными делишками, то у них это получалось либо очень плохо, либо просто великолепно.

Даже начав экономить, они не отказались от беспроводного Интернета — надо как можно быстрее передать их машину компьютерщикам. Даже если к Спейнам никто и не заходил, в распоряжении Патрика и Дженни был целый Интернет — а в киберпространстве люди рассказывают такое, о чем не поведали бы и лучшим друзьям.

В каком-то смысле Спейны обанкротились еще до того, как Патрик потерял работу. Да, он неплохо зарабатывал, однако долг по кредитке почти всегда был максимальным — шесть тысяч; в счетах я обнаружил, что Спейны тратили трехзначные суммы в магазинах «Браун Томас», «Дебенхэмс» и на нескольких сайтах с до боли знакомыми женскими именами, а еще ведь нужно было платить за две машины и дом. Только неопытные люди считают, что банкрот — это человек, который зарабатывает меньше, чем тратит; любой экономист вам скажет, что банкротство — это состояние души. Кредитная система рухнула не потому, что однажды утром люди обеднели, а потому, что испугались.

В январе, когда Дженни потратила 270 евро на сайте под названием «Туфли для вас», Спейны были в полном порядке. В июле, когда она побоялась сменить замки на дверях, хотя в дом проник чужак, семья уже падала в финансовую пропасть.

Некоторые люди, попав под раздачу, занимают оборону и ждут — мыслят позитивно, пока впереди не появится просвет, — но есть и такие, кого уносит течением. Нищета доводит людей до того, о чем они и помыслить себе не могли, толкает законопослушного гражданина к зыбкому, осыпающемуся краю, за которым — десятки видов преступлений. Она превращает тихих, мирных людей в напуганные комки из зубов и когтей. Запах страха — сырой, словно у гниющих водорослей, — был почти осязаем и доносился из глубины шкафа, в котором Спейны держали под замком своих чудовищ.

— Похоже, копаться в жизни сестры нам не нужно, — сказал я.

Ричи еще раз пролистал банковские выписки и остановился на последней — жалкой — странице.

— О Боже, — сказал он, качая головой.

— Честный парень, жена и дети, хорошая работа, дом — все, как он мечтал. И вдруг — бадабум! — мир рушится. Работы нет, машину забрали, дом скоро отнимут — может, Дженни уже думает о том, чтобы взять детей и уйти, ведь семью он больше не обеспечивает. Это могло подтолкнуть его в пропасть.

— И все это меньше чем за год, — заметил Ричи и положил бумаги на кровать, рядом с письмами «Времени для дома» — осторожно, словно они радиоактивные. — Да, такое вполне могло произойти.

— Однако у нас все еще слишком много «если». Впрочем, если парни Ларри не найдут доказательств того, что в доме побывал чужак, если оружие найдется где-то поблизости, а Дженни Спейн не убедит нас в том, что это сделал не ее муж… Тогда дело может быть закрыто значительно раньше, чем мы предполагали.

Снова зазвонил мой телефон.

— Ну вот, — сказал я, выуживая мобильник из кармана. — Сколько ставишь на то, что один из «летунов» нашел оружие?

Звонил «ковбой Мальборо», и голос у него дрожал как у подростка.

— Сэр, — сказал он, — сэр, вы должны это увидеть.

* * *

Он был на тропинке Оушен-Вью: этот двойной ряд домов между подъемом Оушен-Вью и берегом вряд ли можно было назвать улицей. Другие «летуны», словно любопытные зверьки, высовывались из окон, когда мы проезжали мимо. «Ковбой Мальборо» помахал нам рукой из окна второго этажа.

У этого дома были только стены и крыша; серые блоки покрылись переплетающимися ползучими растениями. Сад перед домом зарос высокой — по грудь — сорной травой и утесником. Нам пришлось карабкаться по ржавым строительным лесам, стряхивая с ног стебли, и лезть в оконный проем.

— Я не уверен, нужно ли… — начал «ковбой». — Ну, то есть я же знаю, что у вас много дел, сэр, но вы приказали звонить, если найдем что-нибудь интересное. А это…

Кто-то — аккуратно и неторопливо — устроил логово на верхнем этаже. Спальный мешок — полупрофессиональный, для экспедиций в суровые края — прижат с одного конца куском бетона. Толстая пластиковая пленка на окнах защищает от ветра. У стены аккуратно поставлены в ряд три двухлитровые бутылки с водой. Дезодорант, кусок мыла, банная рукавичка, зубная щетка и тюбик с зубной пастой. В углу щетка и совок. Все чисто, ни паутинки. В пакете из супермаркета, прижатом еще одним куском бетона, пара пустых бутылок из-под «Люкозейда», комок шоколадных оберток, остатки сандвича в смятой фольге. На гвозде, вбитом в балку, — пластиковый капюшон от дождя, один из тех, что носят старушки. А на спальном мешке, рядом с потертым чехлом, лежал черный бинокль. Он не выглядел особенно мощным, но это и не требовалось — окна смотрели прямо на чудесную застекленную кухню Патрика и Дженни Спейн, которая находилась всего в тридцати-сорока футах. Ларри и его парни, похоже, обсуждали один из пуфиков.

— Боже милосердный, — тихо сказал Ричи.

Я промолчал: во мне кипела такая злость, что наружу мог вырваться только рев. Все, что я знал об этом деле, взлетело на воздух, перевернулось и рухнуло мне на голову. Это логово не пункт наблюдения наемного убийцы: он все бы заранее убрал, и мы бы ни о чем не догадались. Нет, это не профессионал, которого наняли, чтобы вернуть деньги или наркотики, это псих, о котором говорил Ричи, — человек, который сам приносит неприятности.

Значит, Патрик Спейн все-таки был единственным из сотни. Он все делал правильно. Женился на подруге детства, родил с ней двух здоровых детей; купил хороший дом и убивался на работе, чтобы под завязку набить его сверкающим добром. Он, черт побери, сделал все, что от него требовалось, но затем пришел этот говнюк с дешевым биноклем и разнес все на атомы, а Патрику оставил лишь позор.

«Ковбой Мальборо» нервно смотрел на меня, опасаясь, что снова облажался.

— Так-так-так, — холодно сказал я. — Патрик сорвался с крючка.

— Похоже на гнездо снайпера, — сказал Ричи.

— Это оно и есть. Так, всем выйти. Детектив, звони своим приятелям и скажи, чтобы возвращались на место преступления. Пусть действуют спокойно, словно ничего не произошло, но уйти они должны немедленно.

Ричи вскинул брови, «ковбой» открыл рот, однако, взглянув на меня, снова захлопнул.

— Возможно, этот парень и сейчас за нами следит, — сказал я. — Пока что мы знаем о нем только одно: он любит наблюдать. Я вам гарантирую: он все утро крутился поблизости, хотел увидеть, как нам понравится его работа.

Справа, слева и перед нами — ряды недостроенных домов. Позади — берег, песчаные дюны и заросли шуршащей травы; с обеих сторон — холмы с рядами валунов у подножия. Он мог затаиться где угодно. Я чувствовал себя так, словно кто-то целится мне прямо в лоб.

— Возможно, наша активность его напугала, — сказал я. — Если нам повезет, то он не заметит, что мы нашли его логово. Но он вернется — и нам нужно, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Потому что при первой возможности он поднимется сюда. Ради этого. — Я кивнул на ярко освещенную кухню, по которой ходили Ларри и его люди. — Ставлю все до последнего цента: остаться в стороне он не сможет.

6

С какой стороны ни взгляни, убийство — это хаос, а наша работа, если уж на то пошло, заключается в том, чтобы с ним бороться — поддерживать порядок.

Я помню, какой страна была раньше. Мы ходили в церковь, ужинали за одним столом, и ребенку и в голову бы не пришло послать взрослого на хер. Зла тоже хватало — я об этом не забыл, — но все мы знали, что к чему, и правил просто так не нарушали. Если вам кажется, что все это скучная, старомодная ерунда, подумайте вот о чем: люди улыбались незнакомцам, здоровались с соседями, не запирали дверей и помогали старушкам донести покупки, — а число убийств приближалось к нулю.

Однако с тех пор мы одичали. Дикость попала в воздух словно вирус, и распространяется до сих пор. Посмотрите на стайки детей в городских кварталах — безмозглые, расторможенные, как бабуины, они ищут, кого бы втоптать в грязь. Посмотрите на бизнесменов, которые спешат занять места в поезде, отпихивая беременных женщин, расталкивают маленькие машины на дороге в своих внедорожниках; посмотрите, как они багровеют и приходят в ярость, если мир осмеливается встать у них на пути. Посмотрите, как подростки закатывают истерики, если хоть раз не получают желаемое немедленно. Все, что мешает нам превратиться в животных, постепенно разрушается, утекает словно песок сквозь пальцы, уходит навсегда.

Последний шаг к одичанию — убийство, однако между ним и вами стоим мы. Даже если все промолчат, мы скажем: «Здесь действуют законы. Здесь есть пределы, незыблемые границы».

Воображение у меня небогатое, но по вечерам, пытаясь осмыслить, не зря ли прошел день, я думаю вот о чем: когда мы начали превращаться в людей, то сразу же провели черту у входа в пещеру и сказали: «Диким зверям входа нет». Я делаю то же, что и первые люди, которые строили стены и сражались с волками, защищая огонь в очаге.

Мы все собрались в гостиной Спейнов — она оказалась слишком маленькой, но о том, чтобы беседовать на кухне, похожей на аквариум, не было и речи. «Летуны» стояли плечом к плечу, пытаясь не наступать грязными ногами на ковер и не задевать телевизор, словно они в гостях у Спейнов и нужно вести себя прилично. Я рассказал о том, что мы нашли за садовой оградой. Один из криминалистов тихо и протяжно свистнул.

— Послушай, Снайпер, — сказал Ларри, уютно устроившись на диване. — Я ни в коем разе не хочу тебе противоречить — но, может, это какой-то бездомный решил там ненадолго бросить кости?

— С биноклем, дорогим спальником и прочей фигней? Ни за что, Ларри. Гнездышко устроили по одной причине — чтобы можно было следить за Спейнами.

— И это не бездомный, — сказал Ричи, — или же у него есть где помыться и постирать спальный мешок. Там не пахнет.

— Позвони в отдел и попроси как можно быстрее прислать разыскную собаку, — сказал я «летуну», стоявшему рядом со мной. — Скажи, что мы выслеживаем подозреваемого в убийстве и нам нужна лучшая ищейка. — Он кивнул и вышел в коридор, на ходу доставая мобильник. — Пока собака не возьмет след, в дом не входить. Вы все, — окинул я взглядом «летунов», — продолжайте искать оружие, но держитесь подальше от убежища — обойдите дом и двигайтесь к берегу. Когда прибудет человек с собакой, я сброшу вам сообщение, и все сразу бегом сюда. Мне понадобится хаос — здесь должны носиться и кричать люди, ездить машины с мигалками и сиренами. Побольше драматизма. И молитесь своему святому — или кто у вас там, — чтобы хаос привлек внимание нашего парня и тот вышел посмотреть, что происходит.

Ричи прислонился к стене, засунув руки в карманы.

— Он оставил здесь бинокль. Значит, отсидеться где-то и понаблюдать издали он не сможет — ему придется подойти поближе.

— Никаких гарантий, что у него нет второго, но будем надеяться. Если он подойдет близко, его, быть может, даже удастся взять, но рассчитывать на это не стоит — в таких пустошах несложно прятаться и несколько месяцев. В то же самое время собака идет в логово, нюхает спальник — если не заберется на второй этаж, спальник можно спустить — и принимается за работу. Один криминалист идет с ними — не вызывая подозрений, — снимает все на видео, берет отпечатки пальцев и уходит. Остальное подождет.

— Джерри, — указал Ларри на тощего юношу, и тот кивнул. — На всем Западе никто не берет отпечатки быстрее его.

— Джерри, супер. Если найдешь отпечатки, сразу двигай в лабораторию и делай с ними то, что полагается. Остальные будут создавать видимость деятельности так долго, как тебе нужно. Времени у нас до шести часов — потом мы уходим со сцены. Те, кто еще работает в доме, пусть остаются, но снаружи все должно выглядеть так, словно мы разъехались. Я хочу, чтобы наш парень чувствовал себя в тихой гавани — в буквальном смысле.

Брови Ларри вылезли практически на лысину. Поставить на карту работу, распланированную на целый вечер, — большой риск: воспоминания свидетелей могут измениться даже за ночь, дождь может смыть кровь и запахи, прилив — утащить в море выброшенное оружие и окровавленную одежду. Обычно я не рискую, но это дело было не из обычных.

— Когда стемнеет, — сказал я, — мы снова выйдем на позиции.

— Ты предполагаешь, что собака его не найдет, — заметил Ларри. — По-твоему, малый знает, что делает?

«Летуны» встрепенулись: эта мысль заставила их насторожиться.

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — ответил я. — Возможно, нет: ведь иначе он бы за собой убрал, — но рисковать я не собираюсь. Солнце садится примерно в полвосьмого или чуть позже. Где-то в восемь-полдевятого, как только стемнеет, мы с детективом Курраном отправимся в логово и проведем там ночь. — Я взглянул на Куррана, и тот кивнул. — В то же время два детектива будут патрулировать городок — опять же не вызывая подозрений — и отслеживать, не ходит ли кто-то по окрестностям, особенно если этот кто-то — наш парень. Желающие есть?

Все «летуны» разом подняли руки. Я выбрал «ковбоя Мальборо» — он это заслужил — и парнишку, достаточного молодого, чтобы одна бессонная ночь не вывела его из строя на всю неделю.

— Не забывайте: он может быть и в городке, и за его пределами. Может, он просто прятался в одном из недостроенных домов, а может, здесь живет. Если заметите что-то интересное, сразу звоните. Рации по-прежнему не используем: мы должны предполагать, что парень увлекается приборами слежения настолько, что мог приобрести сканер. Если кто-то выглядит подозрительно, сядьте ему на хвост, но ваша главная задача — чтобы он вас не заметил. Если вам на секунду покажется, что вы спалились, возвращайтесь ко мне. Ясно?

Они кивнули.

— Кроме того, я хочу, чтобы пара криминалистов здесь заночевала.

— Только не я, — ответил Ларри. — Снайпер, я люблю тебя, и ты это знаешь, но у меня планы, и к тому же я слишком стар для ночных игр — извините за каламбур.

— Не страшно. Уверен, кому-нибудь из присутствующих не помешают сверхурочные. Я прав? — Ларри изобразил, что подбирает упавшую на пол челюсть: у меня репутация человека, который не одобряет сверхурочную работу. Несколько криминалистов кивнули. — Если нужно, возьмите спальники и по очереди дремлите в гостиной — я просто хочу, чтобы вы изображали активную деятельность. Носите вещи из машины в дом и обратно, берите мазки с предметов на кухне, включите там ноутбук, откройте диаграмму, которая выглядит профессионально… Ваша задача — заинтересовать нашего парня, соблазнить его, чтобы он поднялся в логово за биноклем.

— Приманка, — сказал Джерри, специалист по отпечаткам.

— Именно. У нас есть приманка, загонщики, охотники — будем надеяться, что наш человек попадется в ловушку. С шести и до заката у нас есть пара часов: поешьте, заверните в контору, если нужно, возьмите все необходимое. А пока что продолжайте работу. Спасибо, парни и прекрасные дамы.

Они разошлись; два криминалиста бросили монетку, разыгрывая сверхурочные, кое-кто из «летунов» пытался произвести впечатление на меня или друг на друга, делая пометки в блокноте. На рукаве моего пальто остались ржавые разводы после строительных лесов. Я двинулся на кухню, чтобы смочить найденную в кармане салфетку.

Ричи последовал за мной.

— Если хочешь поесть, возьми машину и найди ту заправку, про которую упоминала Гоган.

Он покачал головой:

— Все супер.

— Отлично. А как насчет ночи?

— Без проблем.

— В шесть вернемся в штаб, отчитаемся перед старшим инспектором, возьмем все, что нужно, затем снова встретимся и поедем сюда. — Если быстро доберемся до города и если разговор с шефом не займет много времени, у меня еще есть шанс найти Дину и отправить на такси к Джери. — Можешь записать на себя сверхурочные. Я не собираюсь.

— Почему?

— Мне не нравится сама идея. — Ребята Ларри перекрыли воду и забрали раковину — на тот случай если наш парень в ней мылся, — но мне удалось выдавить из крана несколько капель воды. Я намочил салфетку и принялся тереть рукав.

— Да, я знаю. А в чем дело?

— Я не официант и не няня — оплата у меня не почасовая. И я не политик, который норовит урвать тройной гонорар за каждый чих. Мне платят за работу, что бы это ни значило.

На это Ричи не ответил.

— Вы уверены, что парень за нами наблюдает, так? — спросил он после паузы.

— Наоборот: он скорее всего сейчас очень далеко — если у него есть работа и если ему хватит храбрости прийти туда сегодня. Но, как я и сказал, рисковать я не собираюсь.

Блеснуло что-то белое — я, даже не сообразив, что делаю, инстинктивно развернулся к окну и приготовился бежать к задней двери. Один из криминалистов на дорожке брал мазок с какого-то предмета.

Ричи промолчал. Я выпрямился и засунул салфетку в чемоданчик.

— Ну, значит, «уверен» не то слово. Но вам кажется, что он за нами наблюдает, — сказал Ричи.

Огромное пятно Роршаха на полу, где лежали Спейны, темнело, подсыхая по краям. Лучи серого дневного света рикошетили во все стороны; отражения были странными, разорванными — кружащиеся листья, кусок стены, птица, камнем падающая вниз, да так, что сердце замирало.

— Да, — сказал я. — Он за нами наблюдает.

* * *

Теперь нам оставалось прожить остаток дня и дождаться ночи. Пресса уже начала собираться — позднее, чем я ожидал: очевидно, их навигаторам это место понравилось не больше, чем моему. Журналисты занимались своим делом — крутились вокруг места преступления в надежде заснять криминалистов, с серьезным видом читали в камеру текст. Для меня журналисты необходимое зло: они извлекают прибыль из того, что в каждом из нас сидит зверь, приманивают гиен, заливая кровью первые полосы, — но часто приносят пользу, и поэтому ссориться с ними не стоит. Я взглянул на себя в зеркало в ванной Спейнов и вышел, чтобы сделать заявление. На секунду мне захотелось поручить это Ричи: при мысли о том, что Дина услышит, как я говорю про Брокен-Харбор, у меня в груди началось жжение.

У дома собралось десятка два журналистов — серьезная пресса и «желтая», национальные телеканалы и местное радио. Я постарался говорить как можно короче и монотоннее — на тот случай если в эфир поставят не съемку с места событий, а меня; и, кроме того, прозрачно намекал на то, что все четверо Спейнов умерли. Наш парень будет смотреть новости, и мне хотелось, чтобы он чувствовал себя уверенно — никаких свидетелей, идеальное преступление, наслаждайся победой и приходи еще раз взглянуть на отменную работу.

Вскоре прибыли поисковики и собака, и теперь в саду не было недостатка в действующих лицах: та тетка Гоган и ее пацан перестали делать вид, что не подглядывают, и высунулись из-за двери. Репортеры едва не порвали оградительную ленту, пытаясь увидеть происходящее, и я счел, что это хороший знак. Вместе с остальными парнями я склонялся над чем-то в коридоре, выкрикивал бессмысленные приказы на жаргоне, бегал к машине, чтобы достать из нее что-нибудь. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не бросить взгляд на соседние дома — не движется ли кто, не отражается ли свет от линз, — но я ни разу не поднял глаз.

Собака — мускулистая, лоснящаяся немецкая овчарка — сразу взяла след, но потеряла у обочины дороги. По моей просьбе кинолог провел ее по дому — если наш парень наблюдал за нами, я хотел внушить ему мысль, что собаку вызвали именно для этого. Затем я велел продолжить поиски оружия, а «летунам» раздал новые задания: зайти в школу Эммы — быстро, пока не закрылась, — поговорить с ее учителем, друзьями и их родителями; заглянуть в детский сад Джека — с той же целью; обойти все магазины рядом со школой и выяснить, откуда взялись пакеты, которые видела Шинед Гоган, потом узнать, не шел ли кто-нибудь за Дженни — вдруг у кого-то есть записи камер наблюдения; побывать в больнице, куда положили Дженни, и поговорить с приехавшими родственниками; разыскать тех, кто не приехал, и объяснить им, что они должны держать рот на замке и не общаться с журналистами; обойти все больницы в радиусе шестидесяти миль и установить, не появлялся ли кто-нибудь с ножевыми ранениями; позвонить в Департамент полиции Чикаго и попросить, чтобы сообщили новость Йену, брату Пэта; найти всех до единого, кто живет в этом Богом забытом месте, и пригрозить им всеми возможными карами, включая тюремное заключение, если о чем-нибудь расскажут прессе раньше, чем нам; узнать, видели ли они Спейнов или что-нибудь странное — или вообще хоть что-нибудь.

Мы с Ричи продолжили осмотр дома. Теперь все было по-другому: ведь Спейны превратились в полумиф, в такую же редкость, как и никем не виданная сладкоголосая птичка, они стали настоящими, стопроцентно невинными жертвами. Раньше мы искали следы их злодеяний, теперь — ошибку, которую они совершили, не подозревая об этом: чеки расскажут, кто продавал Спейнам еду, бензин, детскую одежду; поздравительные открытки сообщат, кто был на дне рождения Эммы; листовка со списком перечислит тех, кто присутствовал на собрании домовладельцев. Мы искали яркую приманку, которая привлекла дикого зверя.

Первым позвонил «летун», которого я отправил в детский сад.

— Сэр, — сказал он, — Джек туда не ходил.

Мы переписали номер из списка, который висел рядом с телефоном. Женский почерк с завитушками: «врач», «полицейский участок», «работа» (зачеркнуто), «Э. — школа», «Дж. — сад».

— Никогда?

— Нет, ходил, но до июня, когда сад закрылся. Джек должен был вернуться осенью, однако в августе позвонила Дженнифер Спейн и сказала, что мальчик останется дома. Заведующая считает, что дело в деньгах.

Ричи наклонился к телефону — мы по-прежнему сидели на кровати Спейнов, все глубже зарываясь в бумаги.

— Джеймс, привет, это Ричи Курран. Ты выяснил имена друзей Джека?

— Ага. Три мальчика.

— Отлично, — сказал я. — Поговори с ними и с родителями, затем звони нам.

— Можешь спросить родителей, когда в последний раз они видели Джека? — добавил Ричи. — И когда их пацаны в последний раз заходили к Спейнам поиграть?

— Будет сделано. Свяжусь с вами как можно быстрее.

— Да уж, постарайся. — Я повесил трубку. — Это еще что за тема?

— По словам Фионы, вчера Дженни сказала ей, что Джек привел в гости друга из детского сада. Но если Джек не ходил в детский сад…

— Возможно, она имела в виду того, с кем Джек подружился в прошлом году.

— Но прозвучало-то не так, верно? Может, Фиона просто что-то не поняла, но, как вы говорите, это не укладывается в общую картину. Не понимаю, зачем Фионе врать нам по такому поводу или зачем Дженни обманывать Фиону, но…

Но если кто-то из них солгал, было бы неплохо об этом узнать.

— Возможно, Фиона все выдумала, так как вчера поругалась с Дженни, и теперь ее гложет чувство вины. Или, наоборот, соврала Дженни — допустим, ей не хотелось говорить сестре, что они совсем на мели. Ричи, вот правило номер семь: все лгут — убийцы, свидетели, очевидцы, пострадавшие. Все.

* * *

Один за другим стали звонить «летуны». По словам парней из Чикаго, реакция Йена Спейна была хорошей — стандартная смесь шока и горя, ничего вызывающего подозрение. Он сказал, что редко переписывался с Пэтом, но что тот не упоминал ни про слежку, ни про какие-либо конфликты. У Дженни родственников тоже почти не было — мать приехала в больницу, какие-то двоюродные братья и сестры жили в Ливерпуле, и это все. Реакция матери тоже была хорошей — кроме того, она едва не впала в истерику, когда ее не пустили к Дженни. В конце концов, «летуну» удалось взять у нее показания, если их можно так назвать: Дженни мало общалась с матерью, так что миссис Рафферти знала о жизни Спейнов еще меньше, чем Фиона. «Летун» постарался отправить ее домой, но они с Фионой встали лагерем в больнице. Что ж, по крайней мере теперь мы представляли, где их искать.

Эмма в самом деле ходила в начальную школу, и учителя сказали, что она хорошая девочка из хорошей семьи: общительная, послушная, не гений, но вполне способная. «Летун» записал имена учителей и друзей. Никто не обращался с ножевыми ранениями в местные отделения травматологии, никто не звонил в полицию из дома Спейнов. Обход Оушен-Вью ничего не дал: из двух с половиной сотен домов в городке только в пяти-шести десятках были признаки жизни; дверь открыли человек двадцать, да и те ничего не знали про Спейнов. Никто не видел и не слышал ничего необычного, хотя с уверенностью заявить об этом не мог — сюда часто приезжают покататься, и по улицам вечно бродят подростки в надежде что-нибудь разбить или поджечь.

За покупками Дженни ездила в ближайший городок. Вчера в четыре часа дня она приобрела в тамошнем супермаркете молоко, фарш, чипсы и что-то еще — вспомнить весь список девочка-кассир не смогла. Хозяева уже пытались добыть информацию о чеке и найти запись, сделанную камерой слежения. По словам девушки, Дженни выглядела как обычно — спешила и немного нервничала, но при этом была вежливой. Кассир их и не запомнила бы, но Джек пел и прыгал в тележке и, пока девушка пробивала товары, сказал ей, что на Хеллоуин оденется большим страшным зверем.

Поиски принесли разную мелочь — фотоальбомы, адресные книжки, поздравления с помолвкой, свадьбой и рождением детей, счета от стоматолога, терапевта и фармацевта. Все имена и номера телефонов отправлялись в мой блокнот; постепенно список вопросов уменьшался, а число возможных контактов становилось все больше.

В конце дня позвонил человек из отдела по борьбе с компьютерными преступлениями, чтобы доложить о завершении предварительного анализа. Мы сидели в комнате Эммы: я просматривал ее ранец (множество рисунков розовым мелком, на одном большими буквами аккуратно выведено «СЕГОДНЯ Я ПРИНЦЕССА»); Ричи сидел на корточках у шкафа и пролистывал книги сказок. Кровать была голой: парни из морга унесли Эмму вместе с простыней — на тот случай если подозреваемый оставил на материи волосы или волокна, — и от этого комната казалась такой пустой, что от одного взгляда перехватывало дыхание. В нее словно тысячу лет уже никто не заходил.

Компьютерщика звали Киеран, а может, Киен. Он был молод, говорил быстро, и, похоже, наше дело нравилось ему гораздо больше, чем поиски детского порно на жестких дисках или чем он там занимается целыми днями. В телефонах и нянях ничего интересного не обнаружилось, а вот компьютер — совсем другое дело: кто-то с ним поработал.

— Ну я ведь не собираюсь включать машину — так же можно изменить даты доступа к файлам, верно? Кроме того, вдруг там установлен блокиратор, который стирает все данные при включении. Поэтому первым делом я делаю копию жесткого диска.

Я включил громкую связь. Сверху доносился противный, назойливый звук — низко над землей кружил вертолет с прессой. Кому-то из «летунов» предстоит выяснить, что за издание, и предупредить репортеров, чтобы в сюжете не было кадров с логовом.

— Копию «винта» я подключаю к своей машине и иду сразу в журнал браузера — если на диске есть что-то интересное, то скорее всего там. Вот только у этого компьютера журнал пустой. Типа совсем. Ни одной страницы.

— Значит, они пользовались только электронной почтой, — сказал я, уже зная, что не прав: Дженни делала покупки в интернет-магазинах.

— Неправильный ответ. Спасибо, что участвовали в нашей викторине. Интернетом сейчас пользуются все. Даже моя бабушка нашла сайт фанатов Вэла Дуникана, а ведь у нее никогда не было компьютера — его купил я, чтобы она не так сильно депрессовала после смерти дедушки. Конечно, можно настроить браузер так, чтобы журнал очищался при выходе из программы, но обычно это делают только на общественных компьютерах — в интернет-кафе например. На домашних машинах такое не часто встретишь. Я все равно проверил — нет, эта опция в браузере не включена. Я начинаю искать удаленные файлы — вуаля: кто-то стер их вручную в четыре часа восемь минут утра.

Ричи посмотрел на меня. Мы слишком увлеклись «пунктом наблюдения» и упустили из виду, что у нашего парня были и другие, менее заметные способы проникнуть в жизнь Спейнов. Мне вдруг показалось, что из шкафа за мной кто-то следит, и я усилием воли заставил себя не оборачиваться.

Компьютерщик не унимался:

— Теперь я хочу выяснить, что еще сделал этот чувак. Ищу другие файлы, которые были удалены примерно в то же время, и знаете, что выскакивает? Весь. pst-файл «Аутлука». Стерт с лица Земли. В четыре часа одиннадцать минут.

Ричи делал пометки, положив блокнот на постель.

— Это их электронная почта? — спросил я.

— О да — вся электронная почта, все отправленные и полученные сообщения. И адреса в придачу.

— Что-нибудь еще удалено?

— Нет, это все. На диске полно обычного добра — фотки, документы и музыка, но за последние сутки эти файлы никто не открывал. Ваш чувак включил комп, почистил журнал и почту и сразу вышел.

— Наш чувак, — повторил я. — А вы уверены, что это сделали не хозяева?

Киеран — или Киен — фыркнул:

— Абсолютно.

— Почему?

— Потому что крутыми компьютерщиками их не назовешь. Вы знаете, что у них на рабочем столе? Файл под названием — нет, я не выдумываю — «Пароли». А в нем — ни за что не догадаетесь — все их пароли: от почты, от интернет-банка, от всего. Но вот что замечательно: для кучи сайтов — разных форумов, интернет-магазинов — и для самого компьютера у них один и тот же пароль: «ЭммаДжек». У меня сразу возникло дурное предчувствие, но я же не хочу думать о людях плохо и, прежде чем биться головой о клавиатуру, звоню Ларри и спрашиваю, нет ли у владельцев компа мелких, а если есть, то как их зовут. И он отвечает — держитесь: — «Эмма и Джек».

— Наверное, они думали так: если компьютер стырят, то вор скорее всего не будет знать имена детей и поэтому не сможет его включить.

Компьютерщик тяжело вздохнул — видимо, помещая меня в одну категорию со Спейнами.

— Дело же не в этом. Мою девушку зовут Адриана, и я лучше себе глаза выколю, чем сделаю ее имя паролем к чему-либо, — у меня ведь есть стандарты. Поверьте мне на слово: те, кто выбирает в качестве пароля имена детей, прости Господи, и задницу свою с трудом вытрут, не говоря уже об очистке жесткого диска. Нет, это сделал кто-то другой.

— Тот, кто разбирается в компьютерах.

— Ну да, немного — не профессионал, но по крайней мере опытный пользователь.

— Сколько времени бы ему понадобилось?

— На все про все? Не много. Машину он выключил в четыре семнадцать, так что прошло меньше десяти минут.

— Парень знал, что мы все поймем? Или думал, что начисто заметает следы?

Компьютерщик неопределенно фыркнул:

— Сложно сказать. Многие думают, что мы дикари, которым едва хватает ума на то, чтобы включить компьютер. И многие знают о компах достаточно, чтобы влезть по уши в дерьмо, особенно если спешат, как, наверное, и ваш чувак. Если бы он был серьезно настроен стереть все и замести следы, на то есть особые программы, удаляющие данные, и для работы с ними нужно время и опыт. А у него ничего этого не было. В общем, он знал, что мы все поймем.

Однако файлы все равно удалил. Значит, в них было что-то очень важное.

— Вы ведь их восстановите, правда? — спросил я.

— Частично — да, скорее всего, но сколько — вот вопрос. Попробую использовать программу восстановления данных, однако если чувак несколько раз записывал новые файлы поверх удаленных — а на его месте я бы так и поступил, — то старые файлы будут битыми. Они портятся и так, в ходе обычного использования, а если их к тому же удалить… то из данных получится каша. Но я с ними еще поиграю.

Казалось, ему не терпится приступить к работе.

— Сделайте все, что в ваших силах, — сказал я. — А мы скрестим пальцы.

— Не надо. Если меня одолеет какой-то жалкий любитель с клавишей Delete, то мне пора бросать большой спорт и подыскивать адскую работенку в техподдержке. Я восстановлю файлы. Можете на меня положиться.

Я убрал телефон.

— Жалкий любитель, — сказал Ричи. Он все еще стоял на коленях, рассеянно гладя фотографию на книжной полке: Фиона и какой-то парень со взъерошенными каштановыми волосами держат на руках крошку Эмму, утопающую в кружевной крестильной сорочке. Все трое улыбаются. — Однако подобрать пароль он сумел.

— Ага, — отозвался я. — Либо компьютер был включен посреди ночи, либо парень знал имена детей.

* * *

— Снайпер! Тот самый человек, о котором я думал! — радостно воскликнул Ларри, увидев нас в дверях, и отскочил от окна. — Иди сюда и парнишку тащи. Я тебя очень, очень порадую.

— Я просто мечтаю очень обрадоваться. Что у тебя?

— А что может сделать тебя счастливым?

— Ларри, не дразнись. У меня нет сил на эти игры. Что ты наколдовал?

— Никакого колдовства — только старая добрая удача. Ты ведь знаешь, что твои полицейские протопали здесь словно стадо буйволов в брачный сезон?

Я погрозил ему пальцем:

— Ларри, они не мои. Если бы полицейские подчинялись мне, то на месте преступления ходили бы на цыпочках. Ты бы даже не заметил их присутствия.

— Ну, этих-то я заметил. Они, разумеется, должны были спасать пострадавшую, но, клянусь Богом, у меня такое чувство, словно они тут катались по полу. Я думал, что без чуда нам не обойтись, однако же эти увальни сумели не затоптать сапожищами абсолютно все. Мои мальчуганы нашли отпечатки рук. Три штуки. Кровавые.

— Ах вы, мои золотые, — сказал я. Пара криминалистов кивнула мне. Работа подходила к концу, все устали и поэтому сбросили обороты, чтобы ничего не упустить.

— Спокойно, это еще не самое интересное. Не хочу тебя огорчать — но твой парень был в перчатках.

— Черт. — В наше время даже самый последний кретин знает, что нужно надевать перчатки, но мы всегда молимся о том, чтобы наш случай был исключением, чтобы в порыве страсти преступник забыл об осторожности.

— Эй, не жалуйся. По крайней мере мы нашли доказательство того, что вчера ночью в доме кто-то был. Это что-то да значит — я так считаю.

— Это очень много значит. — Я вспомнил о том, как бездумно валил все на Пэта, и на меня накатила волна отвращения к самому себе. — Мы не сердимся на тебя за перчатки, Ларри. Повторяю: ты золото.

— Разумеется. Вот взгляни.

Первый отпечаток, след ладони с пятью кончиками пальцев, был на высоте плеч на одном из окон, выходящих в сад.

— Видишь узор из крошечных точек? — спросил Ларри. — Кожа. И руки большие, кстати. Это тебе не какой-то там заморыш.

Второй отпечаток располагался на углу детского книжного шкафа, словно человек схватился за него, чтобы не упасть. Третий — на желтом столе, рядом со светлым пятном в том месте, где стоял компьютер, словно наш парень оперся рукой, пока читал текст на экране.

— Вот об этом мы и хотим тебя спросить, — сказал я. — Вы нашли отпечатки на компьютере, прежде чем отправить его в лабораторию?

— Мы пытались. Казалось бы, где еще искать отпечатки, как не на клавиатуре? Страшное заблуждение. Прежде всего на клавише остается не весь отпечаток, а только крошечная часть, и кроме того, клавишу нажимают снова и снова — притом под разными углами… Это как взять лист бумаги и напечатать на нем сто разных слов, одно поверх другого, а затем поручить нам составить из них предложение. Так что самые большие надежды мы возлагаем на мышку — там есть пара отпечатков, которые могут хоть как-то пригодиться. Все остальные слишком маленькие или слишком смазанные и для предъявления в суде не подойдут.

— А кровь — конкретно на мыши или на клавиатуре?

Ларри покачал головой.

— На мониторе был один развод, и еще пара капель крови сбоку от клавиатуры. На клавишах и мыши никаких следов. Окровавленными пальцами их не трогали.

— Значит, на компьютере работали до убийств — по крайней мере до того как напали на взрослых. Железные нервы у парня — сидеть здесь, играть с журналом браузера, пока хозяева спят наверху.

— Не обязательно, — возразил Ричи. — Перчатки кожаные — стало быть, жесткие, особенно если в крови. Может, он не смог в них печатать и поэтому снял — вот почему на пальцах не было крови…

Обычно новички на первом выезде держат рот на замке и просто кивают, что бы я ни сказал. Чаще всего это правильное решение, но иногда я вижу, как другие парни спорят, костерят друг друга на чем свет стоит, и во мне возникает какое-то чувство — возможно, одиночества. Вот почему мне уже нравилось работать с Ричи.

— Значит, он играл с браузером, пока Пэт и Дженни истекали кровью в четырех футах от него. Хоть так, хоть эдак, нервы железные.

— Эй? — Ларри помахал нам рукой. — Помните меня? Помните, я сказал, что отпечатки еще не самое интересное?

— Лари, мы готовы перейти к десерту, — ответил я.

Он взял нас обоих под локоть и развернул к подсыхающему кровавому пятну.

— Здесь лежал мужчина, так? Лицом вниз, головой в сторону коридора, ногами к окну. По словам ваших буйволов, женщина была слева от него — лежала на левом боку лицом к нему, прижавшись к телу и положив голову ему на плечо. А здесь, дюймах в восемнадцати от места, где должна быть ее спина, мы видим это.

Он указал на кровавые разводы на полу в стиле Джексона Поллока, которые расходились во все стороны от лужи крови.

— Отпечаток подошвы? — спросил я.

— Господи помилуй, тут их сотня, но посмотри вот на этот.

Мы с Ричи наклонились. Отпечаток был настолько нечеткий, что я с трудом разглядел его на фоне кафеля, отделанного под мрамор. Однако Ларри и его ребята замечают то, чего не видят все остальные.

— Он особенный, — сказал Ларри. — Левая мужская кроссовка десятого или одиннадцатого размера, которая наступила в кровь. И, прикинь, она не принадлежит ни «мундирам», ни медикам — некоторым людям хватает ума надеть бахилы и как не принадлежит, ни одной из жертв.

Он так раздулся от гордости — вполне заслуженной, прямо скажем, — что его комбинезон едва не трещал по швам.

— Ларри, кажется, я тебя люблю.

— Не ты один. Однако на многое не надейся. Во-первых, это только половина отпечатка — вторую стер один из твоих бизонов, — а во-вторых, если твой парень не полный идиот, то кроссовка уже покоится на дне Ирландского моря. Но если ты каким-то образом ее раздобудешь, то вот оно, удачное стечение обстоятельств: отпечаток идеален. Я сам не сделал бы лучше. Когда снимки окажутся в лаборатории, мы сможем точно назвать размер и, если дашь нам время, то скорее всего марку и модель. Дай мне саму кроссовку, и за минуту я докажу, что отпечаток оставила она.

— Спасибо, Ларри. Ты, как всегда, прав: это самое интересное.

Я поймал взгляд Ричи и двинулся к двери, но Ларри хлопнул меня по руке.

— Разве я сказал, что можно уходить? Правда, все остальное — предварительные данные: не ссылайся на меня, а то мне придется с тобой развестись. Но ты ведь говорил, что тебе нужны любые сведения о том, как шла борьба…

— Разумеется. Любые пожертвования будут приняты с благодарностью.

— Похоже, ты был прав: борьба шла только в этой комнате, — но зато по полной программе, от одной стены до другой, — ну ты сам видишь, какой тут разгром. Я же говорю про то, что произошло после начала резни. Вон там пуфик, распоротый окровавленным ножом, с этой стороны на стене — огромное пятно крови, над столом, а между ними мы насчитали еще девять пятен. — Ларри указал на стену, и внезапно брызги ярко проступили, словно их кто-то нарисовал. — Часть крови, наверное, вытекла из руки мужчины: Купер ведь предположил, что из раны кровь била фонтаном. Если он поднимает руку, защищаясь, то кровь непременно разлетится во все стороны. Остальные пятна, возможно, оставил твой парень с оружием. Они тут здорово намахались. Кроме того, разводы на разных уровнях и под разными углами: твой мальчик резал жертв и пока они сопротивлялись, и когда лежали на полу…

Ричи дернул плечом и попытался замаскировать движение, словно решил почесать укушенное место.

— На самом деле для нас это большой плюс, — мягко заметил Ларри. — Чем больше крови, тем больше улик — отпечатков, волос, волокон… Кровавое место преступления всегда лучше чистого.

Я указал на дверь в коридор:

— А туда они добрались?

Ларри покачал головой:

— Непохоже. В радиусе четырех футов от двери ни пятнышка, ни отпечатка — только следы полицейских и врачей. Ничего необычного — все, как задумал Господь и дизайнеры.

— Здесь телефон есть? Может, беспроводной?

— Если есть, то мы его не нашли.

— Видишь, к чему я клоню? — спросил я у Ричи.

— Ага. Телефон был на столе в коридоре.

— Точно. Почему Патрик или Дженнифер не позвонили в службу спасения или хотя бы не попытались? Как ему удалось скрутить сразу обоих?

Ричи пожал плечами; он по-прежнему разглядывал стену, пятно за пятном.

— Вы же слышали, что сказала Гоган: у нас тут скверная репутация. Может, они решили, что это бесполезно.

У меня перед глазами вспыхнула картинка: перепуганные Дженни и Пэт Спейн — им кажется, что мы слишком далеко, что нам на них наплевать, что весь мир их бросил и остались только они двое. Они окружены темным ревущим океаном и в одиночку сражаются с человеком, задушившим их детей. Судя по тому, как Ричи сжал зубы, ему привиделось то же самое.

— Возможен и другой вариант — две отдельные схватки, — сказал я. — Наш человек делает свое дело наверху, а затем либо Пэт, либо Дженни просыпается и перехватывает его у выхода. Версия с Пэтом мне нравится больше — Дженни вряд ли пошла бы в одиночку. Он бежит за парнем, настигает его здесь и пытается задержать. Так можно объяснить выбор оружия — оно подвернулось под руку — и продолжительность борьбы — наш парень пытался стряхнуть с себя большого, сильного и разъяренного мужика. От шума борьбы просыпается Дженни, но когда она добирается сюда, парень уже одолел Пэта и может без помех разобраться с ней. Все могло закончиться очень быстро: на то, чтобы пролить столько крови, много времени не нужно, особенно если есть нож.

— Значит, главной целью были дети, — заметил Ричи.

— Похоже на то. Детей убили чисто, методично, преступник действовал по намеченному плану. А вот со взрослыми кровища и хаос, да и сам бой вполне мог закончиться совсем по-другому. Либо преступник вообще не собирался иметь дело со взрослыми, либо для них у него тоже был план, но что-то сорвалось. В любом случае начал он с детей — и это наводит на мысль о том, что главной целью скорее всего были они.

— Или все было ровно наоборот, — возразил Ричи и снова перевел взгляд на разгромленную комнату. — Главной целью были взрослые — или один из них, — и всю эту кровищу он заранее планировал, а от детей просто пришлось избавиться, чтобы не проснулись и не испортили удовольствие.

Ларри осторожно засунул палец под капюшон и почесал голову. Разговоры про психологию ему надоели.

— Начать он мог где угодно, но, по-моему, вышел через черный ход, а не через парадный. В коридоре чисто, на дорожке тоже, а вот в саду на камнях три кровавых развода. — Он подозвал нас к окну и указал на аккуратные полосы желтой ленты — одна у двери, еще две — у края дорожки. — Поверхность неровная, и определить тип следов не получится — может, следы кроссовок, а может, там уронили окровавленный предмет. Или же у него шла кровь и он в нее наступил. Точно не скажешь — может, просто кто-то из детей поцарапал коленку пару дней назад. Но разводы имеются, и это факт.

— Значит, у него есть ключ от черного хода, — сказал я.

— Либо ключ, либо телепорт. Кстати, хочу показать вам еще кое-что интересное — раз уж на чердаке капкан и все такое.

Ларри поманил пальцем одного из своих парней, и тот вытащил из кучи один из пакетов с уликами.

— Если вас она не заинтересует, мы ее выбросим. Мерзость.

В пакете лежала малиновка — по крайней мере, большая ее часть: пару дней назад кто-то оторвал ей голову. Там, где когда-то была шея, извивались какие-то бледные твари.

— Нам интересно, — сказал я. — Можете определить, кто ее убил?

— Если честно, то это совсем не моя специальность, но один парень в лаборатории по выходным надевает мокасины и едет на природу выслеживать барсуков или еще каких-то зверей. Посмотрим, что он скажет.

Ричи наклонился, чтобы получше разглядеть птицу: сжатые лапки, комочки земли, прилипшие к ярким перьям грудки. Малиновка уже пованивала, но он, кажется, этого не замечал.

— Зверь бы ее съел; кошки, лисы и так далее — те точно выпустили бы ей кишки. Ради забавы они не убивают.

— Никогда бы не подумал, что ты любитель природы, — удивленно сказал Ларри.

Ричи пожал плечами:

— А я и не любитель. Немного работал в провинции, вот и набрался разного у местных парней.

— Ну, продолжай, Крокодил Данди. Кто откусил бы малиновке голову, но не тронул все остальное?

— Может, норка? Куница?

— Или человек, — сказал я. Увидев останки птицы, я в ту же секунду подумал вовсе не про капкан на чердаке. Из логова было бы прекрасно видно, как Эмма и Джек вприпрыжку бегут играть в сад поутру и находят в траве вот это. — Люди постоянно убивают просто так.

* * *

Без двадцати шесть мы работали в той части комнаты, которая была отведена под игры. Свет за окнами кухни уже начинал меркнуть.

— Закончишь здесь? — спросил я у Ричи.

Он посмотрел на меня:

— Без проблем.

— Вернусь через пятнадцать минут, потом поедем в отдел. — Я встал; колени затряслись и хрустнули — да, староват я уже для такой работы. Ричи так и остался сидеть на полу, разбирая раскраски и пластиковые футляры с мелками — кровавые разводы вокруг него уже не были нужны Ларри и его парням. Левой ногой я задел какую-то синюю пушистую зверюшку, и та пронзительно захихикала и начала петь. Ее тонкий, нежный, нечеловеческий голос преследовал меня до самой двери.

День клонился к вечеру, и городок стал оживать. Журналисты разъехались по домам, вертолет исчез, а по дому, в котором мы беседовали с Фионой Рафферти, носилась стайка мальчишек; они раскачивались на строительных лесах, притворялись, что выталкивают друг друга из окон, — черные танцующие тени на фоне горящего неба. В конце дороги стайка подростков оккупировала изгородь, окружавшую заброшенный сад; ничуть не скрываясь, они курили, выпивали и глазели на меня. Вдали кто-то яростно нарезал круги на большом мотоцикле без глушителя, еще чуть дальше без остановки ухал рэп. В пустые оконные проемы залетали птицы; у дороги что-то прошмыгнуло в груду кирпичей и колючей проволоки, вызвав сход крошечной лавины песка.

Выезд из городка заканчивался двумя каменными столбами, а вместо ворот — полоса высокой травы. Когда я пошел по склону к песчаным дюнам, она успокаивающе шуршала и обвивалась вокруг ног, будто тянула меня назад.

Поисковики работали в зоне прилива — разбирали водоросли, разглядывали пузырящиеся воронки с моллюсками-береговичками. Завидев меня, поисковики один за другим стали выпрямляться.

— Есть что-нибудь? — спросил я.

Они протянули мне свой улов — пакетики для вещдоков, — словно продрогшие дети, которые целый день провели на свалке. Окурки, банки из-под сидра, использованные презервативы, сломанные наушники, рваные майки, обертки, старые ботинки. В каждом пустом доме что-то лежало, каждый дом кто-то захватил и колонизировал: детям хочется пошалить и порезвиться, подросткам — что-нибудь сломать, зверям нужно где-то жить и растить потомство. Природа не терпит пустоты, и у нее ничего не пропадает: как только уехали застройщики и риелторы, в дома вселились новые жильцы — мыши, птицы, букашки, сорняки.

Несколько находок имели определенную ценность: сломанный перочинный нож — скорее всего слишком маленький, — а также нож с выкидным лезвием. Последний мог представлять интерес, если бы не был наполовину съеден ржавчиной. Ключи, которые нужно проверить на совместимость с замками Спейнов, шарф с темным пятном — возможно, это была кровь.

— Хорошие вещицы, — сказал я. — Отдайте их Бойлу из отдела криминалистики — и по домам. В восемь утра продолжите там, где остановились. Я буду на вскрытии, а затем сразу к вам. Благодарю вас, леди и джентльмены. Вы хорошо поработали.

Они поплелись по дюнам к городку, на ходу стягивая перчатки и потирая онемевшие шеи. Я остался. Команда решит, что я хочу в тишине подумать о деле — просчитать жуткую математику вероятностей или же представить себе лица мертвых детишек. Если наш парень за мной наблюдает, то решит то же самое. Но это было не так: я выкроил десять минут в расписании, чтобы помериться силами с побережьем.

Я стоял спиной к городку, ко всем убитым надеждам, к тому месту, где раньше на веревках, натянутых между фургонами, сушились яркие купальники. На голубое небо рано вышла бледная луна, мерцающая за тонкими, дымчатыми облаками; под ней море выглядело серым, беспокойным, настойчивым. Теперь, когда поисковики убрались восвояси, прибрежную полосу снова захватили морские птицы. Я стоял не шелохнувшись, и через несколько минут они забыли про меня и принялись бегать у воды в поисках пищи. Их голоса звучали высоко и чисто, словно свист ветра среди скал. Однажды писк ночной птицы разбудил Дину, и мама процитировала ей Шекспира: «Ты не пугайся: остров полон звуков — и шелеста, и шепота, и пенья; Они приятны, нет от них вреда».[26]

Подул холодный ветер; я поднял воротник пальто и засунул руки в карманы. В последний раз я гулял по этому берегу, когда мне было лет пятнадцать: тогда я только-только начал бриться, только начал привыкать к своим широким плечам, всего как неделю начал встречаться с девушкой — блондинкой из Ньюри по имени Амелия; она смеялась любой моей шутке и на вкус напоминала клубнику. Тогда я был другим: энергичным, беззаботным, радовался каждой возможности посмеяться или рискнуть; во мне бурлило столько энергии, что я мог пробивать каменные стены. Когда мы, парни, боролись на руках, чтобы произвести впечатление на девушек, я выбрал здоровяка Дина Горри и победил его три раза подряд, хоть он и был вдвое больше меня, — вот как сильно мне хотелось заслужить похвалу Амелии.

Я смотрел на воду, на ночь, что прибывала вместе с приливом, и вообще ничего не чувствовал. Берег казался картинкой из старого кино, а тот пылкий юноша — персонажем из книги, которую я прочел еще в детстве и кому-то подарил. Вот только в спинном мозгу и в ладонях что-то гудело — словно сигнал тревоги, словно струна виолончели, разбуженной зовом камертона.

7

И разумеется, Дина, мать ее так, уже меня дожидалась.

Когда видишь ее впервые, то прежде всего замечаешь, как она красива — настолько, что и мужчины, и женщины умолкают, стоит ей войти. Дина похожа на фею, какими их рисовали в старину: изящная, как у танцовщицы, фигурка, бледная кожа, на которую никогда не ложится загар, пухлые губы и огромные голубые глаза. Походка у нее такая, словно Дина плывет над землей. Художник, с которым у нее был роман, однажды сказал, что это женщина с картины прерафаэлитов, что звучало бы куда лучше, если бы он не бросил ее две недели спустя. Разумеется, сюрпризом это ни для кого не стало: когда знакомишься с Диной поближе, то понимаешь, что крыша у нее не на месте. Психотерапевты и психиатры ставили ей самые разные диагнозы, но все сходятся в одном — Дина плохо приспособлена к жизни. Она может притворяться, что ведет нормальную жизнь — иногда несколько месяцев подряд, а иногда и год, — но для этого ей, словно канатоходцу, требуется полная концентрация внимания. Так что рано или поздно Дина теряет равновесие и падает — уходит с очередной низкооплачиваемой работы, ее бросает очередной мерзкий бойфренд — мужики, которым нравятся ранимые девушки, обожают Дину, пока не узнают, что такое настоящая ранимость. В результате она неизменно приходит ко мне или к Джери, обычно посреди ночи, и чаще всего несет какой-то бред.

В тот вечер она, чтобы не быть слишком предсказуемой, заявилась ко мне на работу. Наша контора находится в Дублинском замке, и так как он — куча построенных за восемьсот лет оборонительных сооружений — является городской достопримечательностью, к нам может зайти кто угодно. Мы с Ричи быстро шагали по брусчатке к главному зданию, и по дороге я пытался выстроить в голове факты, чтобы потом изложить их О'Келли, как вдруг от темной стены отделилось черное пятно и полетело к нам. Мы вздрогнули.

— Майк, — яростно шепнула Дина; крепкие пальцы словно провода оплели мое запястье. — Немедленно забери меня отсюда. Тут все толкаются.

В прошлый раз, где-то месяц назад, у нее были длинные светлые волосы и развевающееся цветистое платье. Однако с тех пор она выбрала стиль грандж: волосы выкрашены в блестящий черный цвет и собраны в пучок — судя по всему, она подстригла их сама; на ней был огромный рваный серый кардиган поверх белой комбинации и байкерские ботинки. Если Дина меняет имидж, это всегда плохой знак. Я мысленно обругал себя за то, что так долго ее не навещал.

Я отвел ее подальше от Ричи, который пытался подобрать с мостовой челюсть. Похоже, теперь он увидел меня совсем в другом свете.

— Все в порядке, золотко. Что случилось?

— Майк, я не могу… Я чувствую, в волосы что-то попало — ну, знаешь, как ветер царапает волосы? Мне больно, он делает мне больно, я не могу найти… кнопку, которая его выключает.

Мой желудок превратился в твердый тяжелый комок.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Ты хочешь ненадолго переехать ко мне?

— Уйдем отсюда. Ты должен меня выслушать.

— Мы уже уходим, лапка, только подожди секунду, ладно? — Я отвел ее к лестнице у входа в одно из зданий замкового комплекса — днем здесь гуляли толпы туристов, но сейчас оно уже было закрыто. — Посиди тут.

— Зачем? Ты куда?

Она была на грани паники.

— Вон туда, — показал я. — Избавлюсь от напарника, и тогда поедем домой. Всех дел на две секунды.

— Майк, мне не нужен твой напарник. Слишком тесно, мы все не поместимся!

— Именно. Мне он тоже не нужен. Просто отправлю его на все четыре стороны, и тогда поедем. — Я усадил ее на ступеньку. — Ладно?

Дина согнула ноги в коленях и уткнулась лицом в сгиб локтя.

— Ладно, — пробурчала она неразборчиво. — Только побыстрее, хорошо?

Чтобы не мешать нам, Ричи притворился, что читает эсэмэски.

— Слушай, Ричи, возможно, я уже не приеду. Ты готов поработать ночью? — спросил я, вполглаза приглядывая за Диной.

В голове у него наверняка крутилась сотня вопросов, однако он знал, когда нужно помалкивать.

— Конечно.

— Хорошо. Выбери «летуна». Он — или она, если тебе нужна как-бишь-ее-там, — может записать себе сверхурочные, но ты намекни, что лучше обойтись без них. Если что-нибудь произойдет, звони немедленно — даже если это покажется тебе неважным, даже если думаешь, что все под контролем, звони мне. Понял?

— Понял.

— Знаешь, даже если ничего не случится, все равно звони — я хочу быть в курсе дела. Звони каждый час. Если не буду брать трубку, звони до тех пор, пока не отвечу. Понял?

— Понял.

— Скажи главному инспектору, что у меня чрезвычайная ситуация, но все под контролем, и что я буду на работе не позже завтрашнего утра. Доложи ему о том, что было сегодня, и о наших планах на ночь. Справишься?

— Да, скорее всего.

Ричи чуть скривился: вопрос пришелся ему не по душе, — однако в тот момент проблемы его самооценки меня не волновали.

— Никаких «скорее всего», сынок. Ты обязан справиться. Скажи ему, что «летуны» и поисковики уже получили задания на завтра и что нам нужна команда водолазов — они должны как можно быстрее начать работу в заливе. Как только разберешься с ним, приступай. Тебе понадобится еда, теплая одежда и прибор ночного видения — надо исходить из того, что у нашего парня тоже есть что-то подобное. Не хочу, чтобы он застал тебя врасплох. И проверь свой ствол. — Многие из нас за всю карьеру ни разу даже не расчехляют оружие. И для некоторых этот факт — повод расслабиться.

— Мне уже приходилось сидеть в засаде, — ответил Ричи — так невозмутимо, что я не понял, посылает он меня при этом или нет. — Увидимся здесь, утром?

Дина уже психовала — она принялась откусывать нитки с рукава.

— Нет, не здесь. Вечером я постараюсь выбраться в Брайанстаун, но не факт, что получится. Если не приеду, увидимся в больнице, на вскрытии. Оно начинается ровно в шесть, и ради бога не опаздывай — иначе остаток утра нам придется умасливать Купера.

— Без проблем. — Ричи засунул телефон в карман. — Ну, тогда до встречи. Нам просто нужно сделать все, чтобы не облажаться, так?

— Не облажайтесь.

— Хорошо. — Голос Ричи смягчился, и со стороны могло показаться, что он меня успокаивает. — Удачи.

Кивнув мне, он направился к двери главного здания. Ему хватило ума не оборачиваться.

— Майк! — зашипела Дина, схватив меня сзади за пальто. — Поехали уже.

Я бросил взгляд на темнеющее небо и произнес короткую молитву. Боги, не дайте нашему парню накинуться на Ричи. Пусть он проявит больше сдержанности. Пусть дождется меня.

Я положил руку на плечо Дине, и она встала. Похожа на перепуганного зверька — дыхание частое, острые локти торчат в стороны.

— Поехали.

* * *

В такие дни нужно прежде всего увести Дину с улицы. То, что похоже на безумие, — во многом просто напряжение, нарастающий, собирающийся в потоки ужас; он цепляется за все, что проносится мимо, и в конце концов Дина застывает, пораженная огромными размерами и непредсказуемостью мира. Если завести ее в знакомый дом, где нет чужих людей и громких звуков, она успокаивается — иногда даже надолго, — пока вы двое пережидаете эту беду. Когда мы с бывшей женой продали дом, при покупке новой квартиры я думал и о Дине. Мы вовремя разошлись — по крайней мере, я продолжаю убеждать себя в этом: рынок недвижимости шел вверх, и половины средств от продажи дома хватило на первый взнос за квартиру с двумя спальнями. Живу я недалеко от центра, и поэтому на работу могу ходить пешком, а район достаточно модный, чтобы после развода я не чувствовал себя таким уж неудачником. Кроме того, квартира довольно высоко — четвертый этаж, — и Дину не пугает уличный шум.

— Слава Богу, наконец-то! — воскликнула она с видимым облегчением, когда я распахнул дверь. Она протиснулась мимо меня и прижалась к стене в коридоре, закрыв глаза и глубоко дыша. — Дашь мне банное полотенце?

Я нашел для нее полотенце. Дина бросила сумочку на пол и скрылась в ванной, захлопнув за собой дверь.

В плохой день Дина может пробыть под душем весь вечер — если горячая вода не кончается, а за дверью находишься ты. По ее словам, в воде она чувствует себя лучше, так как ее сознание отключается; и вы даже представить себе не можете, насколько это по Юнгу. Когда зашумела вода, а Дина начала напевать, я закрыл дверь гостиной и позвонил Джери.

Такие звонки я ненавижу почти больше всего на свете. У Джери трое детей: десяти, одиннадцати и пятнадцати лет, — она работает бухгалтером в компании своей подруги — дизайнера интерьеров, и у нее муж, которого она редко видит. Все эти люди нуждаются в ней. Я, с другой стороны, не интересен ни одной живой душе, если не считать Дины, Джери и отца. Поэтому Джери прежде всего нужно, чтобы я не звонил ей по таким поводам, и я уже много лет ее не подводил.

— Мик! Секунду, сейчас я включу стиральную машину… — Захлопывается дверца, щелкают кнопки, доносится механический шум. — Вот так. Все в порядке? Мое сообщение получил?

— Да, получил. Джери…

— Андреа! Я все вижу! Немедленно отдай ее ему, иначе я отдам ему твою. Ты этого хочешь? Ну разумеется.

— Джери, Дине снова хуже. Она у меня, принимает душ, но сегодня у меня дела. Можно, я привезу ее к тебе?

— О Боже… — Она вздохнула. Джери — наша оптимистка: даже сейчас, двадцать лет спустя, она по-прежнему надеется, что очередной раз будет последним, что однажды утром Дина проснется здоровой. — Бедняжка… Я бы с удовольствием ее приютила, но только не сегодня. Может, через пару дней, если она все еще…

— Джери, я не могу ждать пару дней. У меня большое дело, в ближайшем будущем мне придется работать по восемнадцать-двадцать часов. И ведь на работу ее с собой не возьмешь.

— Мик, я не могу. У Шейлы грипп, именно об этом я и писала, а от нее заразился муж. Вчера вечером их обоих тошнило, то одного, то другого. Похоже, Андреа и Колм тоже могут свалиться в любой момент. Я целый день убираю рвоту, стираю и грею для них «севен-ап», и вечером, наверное, будет то же самое. Заниматься еще и Диной я не в силах. Просто не в силах.

Приступы у Дины продолжаются от трех дней до двух недель. Обычно на такой случай я приберегаю часть отпуска, и О'Келли никогда меня ни о чем не спрашивает, но в этот раз подобный номер не пройдет.

— А папа? — спросил я. — Хоть один раз? Может, он…

Джери промолчала. Раньше папа был худощавым и прямым как палка. Он любил изрекать неоспоримые суждения: «Женщина может влюбиться в выпивоху, но уважать его она не станет. Лучшее лекарство от дурных мыслей — свежий воздух и упражнения. Кто возвращает долги вовремя, тот голодать не будет». Он мог что угодно починить, что угодно вырастить, и при необходимости готовил, убирал в доме и гладил вещи, как настоящий профессионал. После смерти мамы он так и не пришел в себя. Папа до сих пор живет в Теренуре, в доме, где мы провели детство. Раз в неделю мы с Джери по очереди заезжаем к нему — набиваем морозилку сбалансированными обедами, убираем в ванной, проверяем, работают ли телевизор и телефон. Кухня обклеена психоделическими обоями в оранжевых разводах — эти обои мама выбрала еще в семидесятых; мои учебники с загнутыми уголками страниц стоят на затянутой паутиной книжной полке, которую папа сделал для меня. Зайдите в гостиную и спросите его о чем-нибудь; через пару секунд он отвернется от телевизора, моргнет, скажет: «Сынок, рад тебя видеть», — и продолжит смотреть австралийские мыльные оперы без звука. Иногда им овладевает беспокойство, и он встает с дивана и бродит по саду в шлепанцах.

— Джери, ну пожалуйста. Всего на одну ночь. Она проспит весь день, а к вечеру я разберусь с работой. Прошу тебя.

— Мик, я бы с радостью. Дело не в том, что я занята… — Шум на заднем плане стих: Джери отошла подальше от детей, чтобы все обсудить спокойно. Я представил ее себе в столовой, заваленной яркими джемперами и школьными тетрадями. Мы оба знали, что я не заговорил бы про отца, если бы не оказался в отчаянной ситуации. — Но ты же знаешь, что с ней происходит, если бросить ее хоть на минуту. А мне ведь надо ухаживать за Шейлой и Филом. Что, если одного из них стошнит посреди ночи? Они должны сами за собой убирать? Или я должна бросить ее, чтобы она разбудила весь дом?

Я ссутулился и провел ладонью по лицу. В квартире воняло какими-то химикатами с запахом лимона, которые использует уборщица, и от этого казалось, что в доме нет воздуха.

— Да, знаю, — сказал я. — Не волнуйся.

— Мик… Если мы не справляемся… возможно, стоит обратиться к специалистам.

— Нет. — Это прозвучало так резко, что я сам вздрогнул, однако пение Дины не смолкло. — Я справлюсь. Все в порядке.

— У тебя все будет нормально? Сможешь найти себе замену?

— Нет, у нас так не бывает. Ничего, я что-нибудь придумаю.

— Ох, Мик, извини. Мне очень жаль. Как только мои немного поправятся…

— Все нормально. Передай им привет от меня и сама постарайся не заразиться. Я еще позвоню.

Где-то на заднем плане раздался яростный вопль.

— Андреа! Что я тебе сказала?.. Конечно, Мик. Может, утром Дине уже станет лучше, да? Никогда ведь не знаешь…

— Да, возможно. Будем надеяться. — Дина вскрикнула: в душе закончилась горячая вода. — Мне пора. Береги себя. — Когда дверь ванной открылась, телефон уже был спрятан подальше, а я резал овощи на кухне.

На ужин я поджарил себе говядину с овощами — Дина есть не хотела. Душ ее успокоил: она — в майке и тренировочных штанах, которые извлекла из моего гардероба, — свернулась калачиком на диване, глядя в пустоту и рассеянно вытирая волосы полотенцем.

— Тс-с, — прервала она меня, когда я попытался спросить, как прошел ее день. — Ничего не говори. Молчи. Прекрасно, да?

Я слышал только шум уличного движения и журчание синтезаторной музыки, которую пара надо мной включает каждый вечер, чтобы ребенок заснул. Наверное, в каком-то смысле такие звуки действительно умиротворяли, и после целого дня тяжелых разговоров было приятно поужинать в тишине. Мне хотелось посмотреть новости, узнать, как журналисты подали дело, но об этом не могло быть и речи.

После ужина я сварил кофе — огромный кофейник. От жужжания кофемолки Дина снова занервничала: расхаживая босиком по гостиной, она снимала книги с полок, пролистывала и ставила как попало обратно.

— Тебе нужно было уйти? — спросила она, стоя спиной ко мне. — На свидание или еще куда?

— Сегодня вторник. Кто ходит на свидания по вторникам?

— О боже, Майк, ты такой зажатый! Ну да, завтра в школу, и что? Соверши безумство!

Я налил в кружку эспрессо и двинулся к своему креслу.

— Я не из тех, кто действует спонтанно.

— Значит, по выходным ты ходишь на свидания? Значит, у тебя есть подружка?

— Подружки у меня были лет в двадцать. У взрослых людей партнеры.

Дина сделала вид, будто засовывает два пальца в рот — с соответствующими звуковыми эффектами.

— Партнеры были у геев средних лет в 1995 году. Ты встречаешься с кем-нибудь? Трахаешь кого-нибудь? Стреляешь йогуртом из базуки? Ты…

— Нет, Дина. Я встречался с одной женщиной, но недавно мы расстались. И снова садиться в седло я пока не собираюсь, понятно?

— Извини, я не знала, — тихо сказала Дина и опустилась на валик дивана. — Ты с Лорой еще общаешься? — спросила она после паузы.

— Иногда. — Услышав имя Лоры, я почувствовал, что комната наполнилась ароматом ее духов, сладким и резким, и сделал большой глоток кофе, чтобы прогнать наваждение.

— Вы собираетесь снова жить вместе?

— Нет. У нее есть мужчина, врач. Думаю, со дня на день она позвонит, чтобы сообщить о своей помолвке.

— А-а, — разочарованно протянула Дина. — Мне нравится Лора.

— Мне тоже. Поэтому я на ней и женился.

— Тогда почему ты с ней развелся?

— Это она со мной развелась. — Мы с Лорой, как цивилизованные люди, всегда говорили, что расстались по обоюдному согласию, что никто ни в чем не виноват, что каждый пошел своим путем и прочую ерунду, но сейчас у меня не было сил.

— Серьезно? Почему?

— Потому. Дина, я слишком устал, чтобы рассказывать об этом.

— Ну, как знаешь. — Она закатила глаза. Затем, соскользнув с дивана, прошлепала на кухню. Оттуда донесся звук открываемых ящиков. — Почему у тебя нечего есть? Я умираю от голода.

— Еды полно, холодильник забит до отказа. Могу поджарить тебе говядины с овощами, в морозилке есть баранье рагу, а если хочешь чего-то полегче, давай сварим овсянку или…

— Фу! Я тебя умоляю. К черту пять групп продуктов, антиоксиданты и прочую фигню. Мне нужно совсем другое — мороженое или мерзкие гамбургеры, которые греют в микроволновке. — Хлопнула дверца шкафа, и Дина вернулась в гостиную, держа в вытянутой руке батончик гранолы. — Гранола? Ты что, девушка?

— Никто не заставляет тебя ее есть.

Пожав плечами, Дина плюхнулась на диван и принялась грызть батончик с таким видом, словно он ядовитый.

— С Лорой ты был счастлив. Если честно, я даже не сразу сообразила, что с тобой происходит, ведь ты не из тех, для кого счастье — нормальное состояние. Но это было приятно.

— Да, — отозвался я.

Лора — такая же стройная эффектная красавица, как и Дженнифер Спейн, и тоже тратит много сил на поддержание своей красоты. Сколько мы с ней знакомы, она постоянно, за исключением Рождества и дней рождения, сидит на диете, каждые три дня обновляет искусственный загар, каждое утро распрямляет волосы и никогда не выходит из дому без макияжа. Некоторым мужчинам нравится, если женщина выглядит естественно — по крайней мере, они делают вид, что это так, — но лично я любил Лору еще и за ту храбрость, с которой она сражалась с природой. Я привык вставать на пятнадцать-двадцать минут раньше — только для того, чтобы посмотреть, как она прихорашивается. Даже в те дни, когда она опаздывала, роняла вещи и чертыхалась вполголоса, для меня это было самое умиротворяющее зрелище в мире — словно вид умывающейся кошки. Я всегда считал, что такая девушка — прилагающая столько сил, чтобы выглядеть как положено, — должна и хотеть то, что положено: цветы, драгоценности, уютный дом, отпуск на море и мужчину, который будет любить ее и заботиться о ней до конца жизни. Девушки вроде Фионы Рафферти для меня полная загадка — я их совершенно не понимаю и потому нервничаю. А с Лорой было по-другому: мне казалось, что у меня есть шанс сделать ее счастливой. В общем, было глупо удивляться, когда она захотела именно то, чего хотят все женщины.

— Лора ушла из-за меня? — спросила Дина, не глядя в мою сторону.

— Нет, — тут же ответил я. Это правда: Лора с самого начала узнала про Дину — примерно в том ключе, в каком и можно было ожидать. Она ни разу не заговаривала на эту тему, не намекала, что заботиться о Дине не мое дело, что я не должен пускать в дом эту сумасшедшую. Когда Дина наконец засыпала в гостевой комнате и я ложился спать, Лора гладила меня по голове. Вот и все.

— Никто не хочет разгребать это дерьмо. Я и сама не хочу.

— Может, кто-то и не хочет. На таких женщинах я бы не женился.

Дина фыркнула:

— Лора мне нравилась, но это не значит, что она святая. Думаешь, я совсем дура? Я знаю, что ей было неприятно, когда в ее доме появлялась психованная сучка и портила ей всю неделю. Помнишь тот раз — свечи, музыка, бокалы с вином, у вас обоих волосы растрепанные? Наверное, в тот момент ей хотелось меня удавить.

— Нет. Ни тогда, ни в другие дни.

— Ты бы в любом случае мне ничего не сказал. Почему тогда Лора тебя бросила? Она ведь тебя обожала. И ты тут ни при чем — ты не бил, не материл ее. Для тебя она была принцессой, ты бы для нее луну с неба достал. «Или она, или я» — так она сказала? «Я хочу жить своей жизнью, гони эту сумасшедшую»?

Дина начала заводиться — прижалась к валику дивана, и в ее взгляде мелькнул испуг.

— Лора ушла, потому что хотела детей.

Дина застыла с открытым ртом.

— О черт… Майк, у вас не могло быть детей?

— Не знаю. Мы не пробовали.

— Тогда…

— Я не хочу детей. И никогда не хотел.

Дина поразмыслила об этом, рассеянно посасывая брусочек гранолы.

— Лора успокоилась бы, если бы родила.

— Возможно. Надеюсь, у нее будет шанс это выяснить, но только не со мной. Лора все понимала, когда выходила за меня. Я ее не обманывал.

— Почему ты не хочешь детей?

— Так бывает. Это еще не значит, что я урод.

— Я что, назвала тебя уродом? Нет, просто спросила почему.

— Дети не для тех, кто работает в отделе убийств. Они делают тебя слабым: ты уже не выдерживаешь напряжения и, в конце концов, заваливаешь работу — а потом скорее всего портишь жизнь и детям. Работа и дети несовместимы. Я выбираю работу.

— О Боже, что за бред. Ты всегда во всем винишь работу — и даже не представляешь себе, как это скучно.

— Работу я ни в чем не виню. Я серьезно к ней отношусь. Если это скучно, тогда извини.

Дина закатила глаза и нарочито вымученно вздохнула.

— Хорошо. — Она решила все разжевать, чтобы даже идиот мог следить за ходом мысли. — Ставлю все, что у меня есть — правда, ни хрена у меня нет, ну да ладно, — на то, что сотрудников твоего отдела не кастрируют в первый же рабочий день. У твоих сослуживцев есть дети, они выполняют ту же работу, что и ты. Не упускают убийц каждый раз, иначе бы их уволили. Верно? Я права?

— Да, у кого-то из наших есть семьи.

— Тогда почему ты не хочешь детей?

Кофе подействовал, и квартира вдруг показалась тесной и мерзкой, а искусственный свет — жестким; мне так сильно захотелось на полной скорости погнать в Брокен-Харбор, что я едва не выскочил из кресла.

— Потому что риск слишком велик, — ответил я. — Он настолько огромен, что от одной мысли об этом меня тошнит. Вот почему.

— Риск, — сказала Дина после паузы. Она аккуратно вывернула обертку батончика гранолы наизнанку и теперь изучала блестящую поверхность. — Но он связан не с работой, а со мной. Ты боишься, что дети выйдут такими, как я.

— Я боюсь не тебя.

— А кого?

— Себя.

Дина наблюдала за мной, и в ее загадочных голубых глазах отражались крошечные огоньки от лампочки.

— Ты стал бы хорошим отцом.

— Возможно. Но «возможно» — это слишком мало. Ведь если мы оба ошибаемся и я стану ужасным отцом, что тогда? Я абсолютно ничего не смогу изменить. Когда все выяснится, уже ничего не изменишь: дети здесь, и отправить их обратно нельзя, можно только портить их и дальше, день за днем, и наблюдать, как идеальные малыши превращаются в неудачников. Дина, я не могу этого сделать. Либо я недостаточно глуп, либо недостаточно смел, но на такой риск я пойти не могу.

— У Джери все нормально.

— У нее все замечательно. — Джери — веселая, добрая — она создана быть матерью. После рождения каждого из детей я звонил ей ежедневно в течение года, откладывая все дела — засады, допросы, ссоры с Лорой, — лишь бы набрать номер и узнать, все ли в порядке. Однажды у нее был хриплый голос, она казалась настолько подавленной, что я заставил Фила уйти с работы и отправиться домой. Выяснилось, что у нее простуда, и, разумеется, я должен был чувствовать себя полным идиотом, но ничего подобного. Спокойствие дороже.

— Я бы хотела, чтобы у меня были дети. — Дина смяла обертку и бросила в сторону мусорной корзины, но промахнулась. — По-твоему, это дурацкая идея.

При мысли о том, что в следующий раз она придет ко мне беременной, я похолодел.

— Моего разрешения тебе спрашивать не нужно.

— Но тебе все равно так кажется.

— Как дела у Фабио? — спросил я.

— Его зовут Франческо, и я не думаю, что у нас с ним что-нибудь выйдет.

— Лучше подождать с детьми до тех пор, пока не найдешь человека, на которого можно положиться. Ну да, считай меня старомодным.

— Ты хочешь сказать — на тот случай, если я сойду с ума. На тот случай, если у меня съедет крыша, пока я ухаживаю за трехнедельным малышом. По-твоему, кто-то должен за мной наблюдать.

— Я этого не говорил.

Дина растянулась на диване и стала изучать жемчужно-голубой лак на ногтях.

— Я чувствую, когда съезжаю с катушек. Хочешь, расскажу, как это бывает?

Мне совершенно не хотелось знать, как работает мозг Дины.

— Расскажи.

— Все начинает звучать по-другому. — Быстрый взгляд на меня из-под челки. — Например, вечером я снимаю с себя топ и кидаю на пол, а он делает плюх, словно камень, который бросили в пруд. Или вот однажды я шла домой с работы, и при каждом шаге сапоги пищали словно мышь, попавшая в мышеловку. В конце концов я села на дорожке и сняла их — нет, я не дура и знаю, что мышей в сапогах нет, но я должна была убедиться. Домой все равно пришлось ехать на такси — звук оказался просто невыносимым, это было похоже на агонию…

— Как только что-то подобное начинается, сразу обращайся за помощью.

— Я так и делаю. Сегодня на работе большой морозильник, в котором лежат булочки, затрещал словно лесной пожар, и я сразу пошла к тебе.

— И это замечательно. Я очень рад, что ты так поступила, но я имел в виду профессионалов.

— Врачей. — Дина вздернула губу. — Я им счет потеряла. Что от них хорошего?

Благодаря им она еще жива — и это кое-что значит и для меня, и для нее. Однако ответить мне помешал телефонный звонок. Достав мобильник, я взглянул на часы: ровно девять. Молодчина Ричи.

— Кеннеди, — сказал я, вставая и отходя подальше от Дины.

— Мы на месте, — ответил Ричи так тихо, что мне пришлось прижать телефон к уху. — Все спокойно.

— Криминалисты и «летуны» заняты своим делом?

— Да.

— Проблемы есть? Встретил кого-нибудь по дороге? Что-нибудь произошло?

— Не, все нормально.

— Тогда поговорим через час, а если что-то случится, то раньше. Удачи.

Дина скручивала полотенце в тугой узел и внимательно наблюдала за мной сквозь завесу блестящих волос.

— Кто это?

— По работе. — Я засунул мобильник во внутренний карман. Дина склонна к паранойе, и я не хотел, чтобы она прятала мой телефон, не давая мне позвонить в воображаемую больницу, или, еще лучше, чтобы ответила на звонок и сказала Ричи, что знает про все его замыслы и надеется, что он сдохнет от рака.

— Я думала, твой рабочий день закончился.

— Ну да — более-менее.

— Что значит «более-менее»?

Ее пальцы сжали полотенце.

— Это значит, что иногда у людей возникают ко мне вопросы, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — В отделе убийств нет такого понятия как «рабочий день закончился». Звонил мой напарник — и, возможно, позвонит еще несколько раз.

— Почему?

Я взял кружку и пошел на кухню налить еще кофе.

— Ты же его видела: он новичок. Прежде чем принять важное решение, он должен посоветоваться со мной.

— Какое важное решение?

— Любое.

Быстрыми сильными движениями Дина принялась сдирать ногтем корку с поджившей раны на тыльной поверхности ладони.

— Сегодня на работе кто-то слушал радио, — сказала она.

О черт.

— И что?

— И то. Там сказали, что кто-то погиб и эта смерть кажется полиции подозрительной. Сказали, что это в Брокен-Харборе. Говорил какой-то коп — и голос у него был как у тебя.

И тогда морозильник затрещал словно лесной пожар.

— Угу, — осторожно сказал я, снова устраиваясь в кресле.

Расчесывание возобновилось с новой силой.

— Не делай так. Не смей, черт бы тебя побрал.

— Что не делать?

— Не строй из себя непрошибаемого копа. Не говори со мной так, словно я тупая запуганная свидетельница, с которой можно играть в разные игры. Я тебя не боюсь, понял?

Спорить не имело смысла.

— Понял, — спокойно ответил я. — Я не буду тебя запугивать.

— Тогда хватит валять дурака. Рассказывай.

— Ты же знаешь, я не могу говорить о работе. Ничего личного.

— Боже мой, как это — ничего личного?! Черт побери, я же твоя сестра!

Она забилась в угол дивана, поджав под себя ноги, словно готовилась броситься на меня, — вариант маловероятный, но тем не менее возможный.

— Верно. Я хотел сказать, что не скрываю ничего лично от тебя. Мне нужно быть осторожным со всеми.

Дина вцепилась зубами в предплечье и смотрела на меня как на врага — в прищуренных звериных глазах блестел холодный расчет.

— Ладно. Тогда давай смотреть новости.

Я надеялся, что такая мысль ей в голову не придет.

— Ты ведь вроде любишь тишину и покой.

— О Боже! Если об этом деле знает вся страна, вряд ли оно настолько секретное, что его нужно скрывать от меня, так? Если там действительно ничего личного.

— Дина, ради Бога! Я же целый день работал — сейчас мне меньше всего хочется смотреть на работу по телевизору.

— Тогда говори, что за хрень у вас творится! Или я включу новости — останавливать меня придется силой. Хочешь попробовать?

— Ладно, — сдался я. — Расскажу, но только если ты успокоишься. Прекрати грызть руку.

— Это же моя рука. Какая тебе разница?

— Пока ты ее грызешь, я не могу сосредоточиться и, следовательно, рассказать. Выбор за тобой.

Упрямо взглянув на меня, Дина еще раз впилась в руку белыми зубками, но когда я не отреагировал, вытерла предплечье о майку и засунула ладони под колени.

— Вот. Теперь ты счастлив?

— Там не просто один труп, а семья из четырех человек. Они жили в Брокен-Харборе — теперь это место называется Брайанстаун. Вчера ночью к ним в дом кто-то вломился.

— Как он их убил?

— Об этом мы узнаем после вскрытия. Похоже, орудовал ножом.

Обдумывая услышанное, Дина смотрела в пустоту и не двигалась — даже не дышала.

— Брайанстаун, — наконец сказала она. — Что за тупое, идиотское название. Тот, кто его придумал, должен засунуть голову под газонокосилку. Ты уверен?

— Про название?

— Нет! Бог ты мой! Про убитых.

Я потер подбородок, пытаясь расслабить сведенные челюсти.

— Ага, уверен.

Дина снова уставилась на меня:

— Ты уверен, потому что расследуешь это дело.

Я не ответил.

— Ты сказал, что не хочешь смотреть про него в новостях, так как работал над ним целый день.

— Я не хотел смотреть на дело об убийстве; любое дело — это работа. Такая у меня профессия.

— Бла-бла-бла, не важно. Это дело об убийстве — твоя работа, так?

— Какая разница?

— Разница такая: если скажешь, я позволю тебе сменить тему.

— Да, я работаю над этим делом. Вместе с кучей других детективов.

— Хм. — Дина бросила полотенце в сторону двери ванной, сползла с дивана и снова закружила по комнате. Я почти слышал тонкий, комариный писк существа, которое живет в ней.

— А теперь меняем тему.

— Угу. — Дина взяла слоника из мыльного камня, которого мы Лорой привезли из Кении, стиснула его, а затем с интересом принялась рассматривать красные вмятины на ладони. — Я тут думала, пока ждала тебя: мне нужна другая квартира.

— Отлично. Можем прямо сейчас присмотреть что-нибудь в Сети.

Квартира Дины — настоящая крысиная нора. Она в состоянии снять приличное жилье — я помогаю ей платить за него, но утверждает, что при виде квартиры в спальном районе ей хочется разбить голову о стену, и поэтому всегда выбирает себе полуразрушенный особняк в георгианском стиле, превращенный в шестидесятые в многоквартирный дом. Ванную ей обычно приходится делить с каким-нибудь волосатым неудачником, который называет себя музыкантом и которому постоянно надо напоминать о том, что ее брат — полицейский.

— Нет, — сказала Дина. — Ради Бога, послушай: я хочу ее изменить. Я ее ненавижу, потому что от нее у меня зуд. Я уже пыталась переехать — пошла наверх к девчонкам и попросила поменяться квартирами. Ну ведь у них-то не будет чесаться на сгибах локтей и под ногтями, как у меня. И дело не в насекомых! Я говорю, смотрите, как чисто: думаю, это все из-за дерьмового рисунка на ковре. Я им так и сказала, но эти сучки даже не стали слушать, только рты раскрыли, тупые рыбы. Интересно, не держат ли они рыб в аквариуме? Ну вот, раз переехать я не могу, то нужно что-то изменить. Хочу передвинуть комнаты. Кажется, мы уже сносили стены, но я точно не помню, а ты?

Ричи звонил каждый час, как и обещал, — сказать, что ничего не произошло. Иногда Дина разрешала мне ответить после первого звонка — грызла палец, пока я разговаривал, — а когда я вешал трубку, врубала следующую передачу: «Кто это?», «Что ему нужно?», «Что ты рассказал ему обо мне?». Иногда я должен был ждать второго или третьего звонка, а она тем временем кружила по комнате все быстрее и разговаривала все громче, чтобы заглушить его, пока не падала на диван от усталости. В час ночи она выбила мобильник у меня из рук и завопила:

— Я пытаюсь сказать что-то важное, но тебе насрать; я хочу с тобой поговорить, не игнорируй меня, кто бы там ни был, слушай, слушай, слушай…

В начале четвертого она заснула прямо на середине фразы — свернувшись в тугой комок на диване и засунув голову между подушками. На руку она намотала мою майку и стала ее посасывать.

Я принес одеяло и накрыл Дину, затем притушил свет, налил себе холодного кофе и сел за обеденный стол раскладывать пасьянс на телефоне. Далеко внизу грузовик ритмично бибикал, сдавая назад; этажом ниже хлопнула дверь. Дина шептала во сне. Прошел дождь, негромко шурша и стуча в окна, затем все стихло.

Когда наша мать покончила с собой, мне было пятнадцать, Джери — шестнадцать, а Дине — почти шесть. Сколько я себя помню, отчасти я ждал, когда же это случится, и с хитроумием человека, который мечтает лишь об одном, она выбрала день, когда мы этого не ждали. Весь год мы — отец, Джери и я — заботились о ней круглые сутки: словно тайные агенты, мы следили, не появятся ли первые признаки, и уговаривали ее поесть, когда она не желала вставать с постели. Мы прятали болеутоляющее в те дни, когда она бродила по дому словно порыв холодного ветра, мы держали ее за руку, когда она плакала ночи напролет. Весело и ловко, будто мошенники, мы лгали соседям, родственникам — всем, кто спрашивал про нее. Но на две недели в году все мы обретали свободу. Что-то в Брокен-Харборе — воздух, перемена обстановки, решимость не портить нам каникулы — превращало маму в смеющуюся девушку, которая робко и удивленно подставляет ладони солнцу, словно не веря тому, какая нежная у нее кожа. Она бегала с нами наперегонки по песку и целовала отца в шею, натирая кремом от загара. В течение двух недель мы не пересчитывали ножи и не вскакивали по ночам от малейшего шума, потому что она была счастлива.

В то лето, когда мне исполнилось пятнадцать, она казалась счастливее, чем когда бы то ни было. Почему — я понял сильно позднее. В воду она зашла в самый последний вечер наших каникул.

До той ночи Дина была искоркой — озорной, упрямой девчонкой, всегда готовой пронзительно захихикать, причем так, что вы начинали смеяться вместе с ней. Позднее врачи предупреждали нас, чтобы мы следили за «эмоциональными последствиями». Сейчас ее — а скорее всего и нас тоже — сразу бы отправили к психотерапевту, но на дворе стояли восьмидесятые, и наша страна по-прежнему считала, что психотерапия — развлечение для богатеньких, которым на самом деле нужен хороший пинок под зад. Мы следили, и это у нас отлично получалось: поначалу мы круглые сутки по очереди сидели у постели Дины, пока она дергалась и бормотала во сне. Однако она, казалось, чувствовала себя не хуже, чем мы с Джери, и куда лучше, чем наш отец. Она сосала большой палец, много плакала, но постепенно вернулась в норму — по крайней мере насколько мы могли понять. Однажды утром она засунула мне под одеяло мокрую тряпку; я проснулся, а она бросилась наутек, визжа от восторга. В тот день Джери поставила свечку Деве Марии в благодарность за исцеление Дины.

Я тоже поставил свечку, до последнего надеялся на лучшее — и убеждал себя, что верю в него. Однако я знал, что такая ночь не проходит бесследно, и оказался прав. Эта ночь нашла в Дине самое уязвимое место, забралась в него, свернулась в комочек и стала ждать — ждала много лет, — а разжирев, проснулась и прогрызла себе путь на поверхность.

Если у Дины начинался приступ, мы никогда не оставляли ее одну. Время от времени ей каким-то образом удавалось заблудиться по дороге ко мне или к Джери; она приходила к нам в синяках, а однажды — с клоком выдранных с корнем волос. Каждый раз мы с Джери пытались выяснить у нее, что произошло, но на удачу особо не рассчитывали.

Я почти решил позвонить на работу и сказаться больным. Телефон уже лежал у меня в руке, и я был готов набрать номер отдела и сообщить, что подхватил мерзкий кишечный грипп от племянницы и теперь не могу отойти от унитаза. Знаю, все бы подумали, что меня остановила мысль о немедленном крахе карьеры, но на самом деле от этого звонка меня удержала возникшая перед глазами картинка: Пэт и Дженни Спейн сражаются не на жизнь, а на смерть, в одиночку, решив, что мы их бросили. Я не смог бы жить, если бы в итоге это оказалось правдой.

Когда до четырех оставалось минуты две, я вошел в спальню, перевел мобильник в тихий режим и стал смотреть на экран — до тех пор пока на нем не высветилось имя Ричи. Снова ничего. Судя по голосу, он уже засыпал.

— Если до пяти ничего не произойдет, можешь сворачиваться, — сказал я. — Передай как-бишь-ее-там и остальным «летунам», пусть вздремнут немного, а в полдень возвращаются. Ты ведь еще пару часов протянешь, да?

— Без проблем. Кофеиновые таблетки остались. — Возникла пауза, он определенно подбирал нужные слова. — Я… увижу вас в больнице, да? Или…

— Да, сынок, увидишь. Ровно в шесть. Скажи как-бишь-его-там, чтобы подбросил тебя до дома. И не забудь позавтракать — когда приступим к делу, времени на чай с гренками не будет. До скорого.

Я принял душ, побрился, нашел чистую одежду и быстро съел миску мюсли — так тихо, как только мог. Затем нацарапал записку Дине: «Доброе утро, соня! Мне нужно на работу, но скоро вернусь. А ты пока поешь, что найдешь в кухне, почитай/послушай/посмотри, что стоит на полках, прими душ — вся квартира в твоем распоряжении. Если возникнут проблемы или захочется поболтать, звони мне/Джери. М.»

Записку я оставил на кофейном столике, на полотенце с еще одним батончиком гранолы. Никаких ключей. Я долго об этом думал, и в конце концов все свелось к выбору — рискнуть ли пожаром в квартире, пока Дина взаперти, или тем, что она пойдет гулять темными улочками и наткнется на кого-нибудь не того. Была не та неделя, чтобы верить в людей или в удачу, но если меня зажать в угол, я всегда выбираю удачу.

Дина изогнулась на диване, и я застыл, но потом вздохнула и еще глубже закопалась в подушки. Из-под одеяла свисала рука — молочно-бледная, с нечеткими красными полукружиями — отпечатками укусов. Я накрыл ее одеялом. Затем надел пальто, выскользнул из квартиры и защелкнул дверные замки.

8

Без четверти шесть Ричи уже ждал меня у здания больницы. В обычной ситуации я бы прислал кого-нибудь из полицейских: формально мы прибыли сюда только для того, чтобы опознать погибших, и это время я мог потратить с большей пользой, — однако для Ричи это было первое дело, так что ему стоило посмотреть на вскрытие — в противном случае о нем пошли бы слухи. Кроме того, Купер любит, чтобы ты на это смотрел, и если бы Ричи удалось ему понравиться, мы при необходимости могли бы в будущем пройти без очереди.

На улице стояла та холодная полутьма перед самым рассветом, которая высасывает из костей последние силы. Ветер покусывал кожу. Над входом в больницу моргал белый огонек. Ричи прислонился к перилам, держа в каждой руке по бумажному стакану промышленных размеров и пиная комок фольги. Напарник был бледен, а под глазами виднелись мешки, но по крайней мере не спал. Еще на нем была чистая рубашка — столь же дешевая, как и прежняя, — но мысленно я похвалил его за то, что вообще про нее подумал. Он даже мой галстук не забыл повязать.

— Здрасте. — Ричи протянул мне один из стаканов. — Я подумал, вам это понадобится. Правда, на вкус как мыло. Из больничной столовки.

— Спасибо. Наверное, — ответил я. Все-таки это был кофе, плюс-минус. — Как прошла ночь?

Он пожал плечами:

— Было бы лучше, если бы показался наш парень.

— Терпение, сынок. Рим не сразу строился.

Ричи снова пожал плечами и перевел взгляд на фольгу, которую пинал все сильнее. Я вдруг сообразил, что ему хотелось уже с утра презентовать мне нашего парня — скрученного и готового к обжарке, принести добычу и доказать, что он настоящий мужчина.

— А вот криминалисты говорят, что успели сделать кучу всего.

— Отлично. — Я прислонился к ограждению рядом с ним и попытался влить в себя кофе: стоит один раз зевнуть, и Купер живо выставит тебя за дверь. — Как действовали «летуны» в патруле?

— Супер. Они встретили несколько машин на въезде в городок, но все номера оказались зарегистрированы в Оушен-Вью — просто люди возвращались домой. В одном из домов напротив собралась толпа подростков — принесли пару бутылок, врубили музыку погромче. Примерно в полтретьего по округе медленно ездила машина, но за рулем была женщина, а на заднем сиденье плакал младенец, и парни решили, что она его укачивает. Это все.

— Думаешь, кого-то подозрительного они бы заметили?

— Ну да, разве что ему очень сильно повезло.

— Журналисты больше не появлялись?

Ричи покачал головой:

— Я думал, что они нагрянут к соседям, однако нет.

— Наверное, ищут родных — это кусок посочнее. Похоже, у нашего пресс-отдела пока все под контролем. Я просмотрел утренние выпуски: там только то, что мы уже знаем, и ни слова о том, что Дженни Спейн жива. Однако долго держать это в секрете не получится, так что парня надо брать как можно быстрее.

На всех первых полосах были огромные кричащие заголовки и фотография Эммы и Джека, похожих на белокурых ангелов. Убийцу мы должны найти за неделю, максимум две — иначе пресса изобразит нас никчемными дилетантами и главный инспектор будет очень недоволен.

Ричи начал что-то говорить, но на середине фразы зевнул.

— Ты поспал хоть немного? — спросил я.

— Не-а. Мы собирались дежурить посменно, но, знаете, за городом офигительно шумно. Все разговоры про тишину и покой — полный бред. Там море, там сотня летучих мышей устроила вечеринку, по дому бегают мыши или другое зверье. И еще какая-то большая тварь пошла прогуляться по дороге — шуршала травой словно танк. Я пытался разглядеть ее с помощью очков ночного видения, но она успела скрыться за домами.

— Что, слишком страшно для тебя?

Ричи криво усмехнулся:

— В штаны я все-таки не наложил. Все равно я хотел бодрствовать. На всякий случай.

— Я бы тоже так сделал. Как себя чувствуешь?

— Нормально. Немного разбит, но на вскрытии не отрублюсь.

— Если где-нибудь поспишь пару часов по ходу дела, сможешь выдержать еще одну ночь?

— Еще чуть-чуть вот этого, — он наклонил стакан с кофе, — и порядок. Так же как и в прошлый раз?

— Нет. Безумие, друг мой, это когда ты повторяешь что-то снова и снова, надеясь получить другой результат. Если наш парень не клюнул на приманку вчера, то устоит перед ней и сегодня. Нам нужна другая наживка.

Ричи удивленно посмотрел на меня:

— Да? Мне казалось, что мы все неплохо устроили. Еще пару ночей, и мы его поймаем.

— Благодарю за доверие. — Я отсалютовал ему стаканчиком. — Но дело в том, что я недооценил нашего мальчика. Мы его не интересуем. Кое-кого из них так и тянет к полицейским, они любым способом пытаются встрять в расследование; сделай шаг — и наткнешься на мистера Помощника. Нет, наш парень не таков, иначе мы бы его уже сцапали. На нас — и на действия криминалистов — ему плевать. Но ты ведь знаешь, чем он очень интересуется, верно?

— Спейнами?

— Ты получаешь десять очков. Да, Спейнами.

— Но ведь у нас нет Спейнов. Ну то есть Дженни, да, но…

— Даже если бы Дженни готова была нам помочь, я хочу как можно дольше держать ее в секрете. Однако у нас есть как-бишь-ее, та девочка — как в самом деле ее зовут?

— Оутс. Детектив Джанин Оутс.

— Да, она. Может, ты и не заметил, но издалека, в правильной обстановке, детектив Оутс вполне сойдет за Фиону Рафферти. Тот же рост, та же комплекция, цвет волос — к счастью, детектив Оутс гораздо аккуратнее, но, думаю, при необходимости способна немного побыть замарашкой. Ей бы еще красное пальто, и тогда их с Фионой мать родная не отличит. Конечно, они совсем не похожи, но чтобы это заметить, нужно вглядываться, а для этого необходим хороший пункт наблюдения и бинокль.

— Мы снова сваливаем в шесть, и она подъезжает? А в нашем автопарке есть желтый «фиат»?

— Не уверен, но ее может высадить патрульная машина. Она заходит в дом, проводит там вечер, делая то, что делала бы Фиона, и притом действует максимально заметно: растерянно бродит по дому, читает бумаги Пэта и Дженни и так далее. А мы ждем.

Ричи выпил кофе, невольно морщась при каждом глотке.

— По-вашему, он знает Фиону?

— Да, черт побери, это вполне вероятно. Не забывай, нам неизвестно, как именно он познакомился со Спейнами: возможно, в этом участвовала Фиона. Но даже если нет — она скорее всего не была в доме несколько месяцев, — может, он стал наблюдать за ними гораздо раньше.

На горизонте появились очертания невысоких холмов. Где-то за ними первые лучи солнца двигались по берегу Брокен-Харбора, проникали в пустые дома и в самый пустой из них. На часах без пяти шесть.

— Ты когда-нибудь присутствовал на вскрытии? — спросил я.

Ричи покачал головой:

— Все когда-то бывает в первый раз.

— Да, но обычно все по-другому. Жуткое будет зрелище. Тебе нужно это увидеть, но если ты не готов, скажи об этом сейчас. Объясним, что ты отсыпаешься после засады.

Ричи смял бумажный стаканчик и резким движением кисти бросил в мусорную корзину.

— Пошли, — сказал он.

* * *

Морг располагался в подвале больницы, маленьком, с низкими потолками, где в цемент между кафельными плитками втоптана не только грязь, а быть может, что и похуже. Воздух здесь холодный, сырой, неподвижный.

— Детективы. — Купер окинул взглядом Ричи и ухмыльнулся в предвкушении. Куперу лет пятьдесят, но в свете трубок, на фоне белого кафеля и металла он казался древним стариком, серым и сморщенным, как инопланетянин, вышедший из чьей-то галлюцинации с щупами и зондами наготове. — Рад вас видеть. Полагаю, мы начнем с мужчины: красота уступит дорогу зрелости.

Стоявший за ним ассистент — плотный, бесстрастный — с жутким скрежетом выдвинул контейнер. Ричи еле заметно поежился.

Они сломали печать на мешке и расстегнули «молнию», явив нам Пэта Спейна в затвердевшей от высохшей крови пижаме. Потом сфотографировали его в одежде и голым, взяли образец крови, сняли отпечатки пальцев, отщипнули пинцетом кусочки кожи и отстригли ногти для анализа ДНК. Затем ассистент повернул поднос с инструментами так, чтобы тот оказался под рукой Купера.

Вскрытие — страшная штука и всегда застает новичков врасплох: они ожидают увидеть осторожные действия, точные разрезы крошечными скальпелями, а вместо этого видят хлебные ножи, режущие грубо и небрежно, и кожу, которую сдирают словно обертку. Купер за работой похож не на хирурга, а на мясника. Ему не нужно минимизировать длину разрезов и затаив дыхание делать надрез так, чтобы не задеть артерию. Плоть, с которой работает Купер, уже потеряла всякую ценность, и когда он закончит, это тело никому и никогда не понадобится.

Ричи держался молодцом — не дернулся, когда секатор разрезал грудную клетку Пэта, когда Купер снял Пэту кожу с лица и когда в воздухе появился легкий кислый запах распиливаемых костей черепа. Он вздрогнул только один раз, когда брошенная ассистентом печень с хлюпаньем приземлилась на весы.

Купер действовал ловко и эффективно, диктуя результаты в висящий микрофон и не обращая на нас внимания. За три-четыре часа до смерти Пэт съел бутерброд с сыром и немного чипсов. Следы жира в артериях и в районе печени указывали на то, что ему стоило бы есть меньше чипсов и делать больше физических упражнений. Никаких видимых симптомов болезней, никаких дефектов, если не считать старого перелома ключицы и утолщенных ушей, — возможно, эти травмы он получил, играя в регби.

— Шрамы здорового человека, — тихо сказал я Ричи.

Наконец Купер выпрямился.

— В общем, — довольно произнес он, обращаясь к нам, — я должен заметить, что мое предварительное заключение оказалось правильным. Как вы помните, я утверждал, что причиной смерти стала либо эта рана, — он поддел скальпелем разрез в центре груди Спейна, — либо эта. — Тычок в сторону разреза под ключицей. — Фактически каждая из них могла стать фатальной. В первом случае лезвие отскочило от угла грудины, задев легочную вену.

Он аккуратно завернул лоскут кожи, зажав его между большим и указательным пальцами, и навел скальпель, чтобы мы с Ричи увидели, о чем он говорит.

— При отсутствии других ран и медицинской помощи данное ранение привело бы к смерти приблизительно через двадцать минут. Рана вызвала кровотечение в грудной полости, и жертва умерла бы от потери крови. Однако эта цепочка событий была нарушена.

Он отпустил кожу обратно и потянулся, чтобы подцепить лоскут под ключицей.

— Вот рана, которая стала смертельной. Лезвие вошло между третьим и четвертым ребрами, в области средней ключичной линии, и вызвала сантиметровый разрыв в правом желудочке сердца. Вероятно, кровопотеря была быстрой и обширной. Падение кровяного давления привело бы к потере сознания в течение пятнадцати-двадцати секунд и к смерти примерно двумя минутами позже. Смерть наступила от потери крови.

Значит, Пэт никак не мог избавиться от оружия. Бросив скальпель на поднос с инструментами, Купер кивнул ассистенту, который, тихонько напевая, вдевал нитку в толстую кривую иглу.

— А род смерти? — спросил я.

Купер вздохнул:

— Насколько я понимаю, сейчас вы считаете, что в момент смерти в доме находился пятый человек.

— Об этом свидетельствуют улики.

— Хм. — Купер щелчком стряхнул что-то невидимое со своего халата. — Уверен, это заставляет вас предположить, что данный субъект, — кивок в сторону Пэта Спейна, — был убит. К сожалению, некоторые из нас не обладают подобной роскошью — делать предположения. Все раны могли быть нанесены как нападавшим, так и самой жертвой. Род смерти не определен — либо убийство, либо самоубийство.

Представитель защиты будет в восторге от подобного заявления.

— Тогда давайте пока оставим пропуск в отчете и вернемся, когда у нас будет больше улик. Если под ногтями обнаружат чью-то ДНК…

— Род смерти не определен, — сказал Купер в микрофон, даже не давая себе труда повернуться ко мне, и с усмешкой взглянул на Ричи. — Не печальтесь, детектив Кеннеди, ведь по вопросу о роде смерти следующей жертвы вряд ли возникнут сомнения.

Эмма Спейн выехала из ящика, аккуратно завернутая в простыни словно в саван. Ричи дернулся, и я услышал шорох — он быстро почесался, засунув руку в карман. Две ночи назад ее укрыли этими же простынями и поцеловали, пожелав хороших снов. Если он начнет думать об этом, уже к Рождеству у меня будет новый напарник. Я чуть сдвинулся вбок, слегка толкнул Ричи локтем и откашлялся. Купер пронзил меня взглядом, однако Ричи понял намек и замер. Ассистент развернул простыни.

Я знаю детективов, которые умеют расфокусировать зрение в ходе вскрытия. Купер расчленяет мертвых детей, пытаясь обнаружить следы насилия, а в это время следователь напряженно вглядывается в размытое пятно. Но я смотрю. Не мигая. Жертвы не выбирали, терпеть им то, что с ними делают, или нет. По сравнению с ними я в привилегированном положении, поэтому нечего еще и раздумывать о своей нежной и ранимой душе.

С Эммой было хуже, чем с Патриком, и не только из-за ее юного возраста, но и из-за того, что тело оказалось нетронутым. Можете считать меня извращенцем, но, по-моему, чем хуже раны, тем легче вскрытие. Если труп похож на тушу, которую привезли с бойни, то Y-образный надрез и хруст костей черепа большого впечатления не производят. Тогда на повреждениях можно фокусироваться, они превращают человека в экземпляр, с которым связаны животрепещущие вопросы и улики. Но Эмма была просто маленькой девочкой с нежными подошвами и веснушчатым курносым носом; из-под ее задравшейся пижамы виднелся пупок. Я был готов поклясться, что еще немного — и она проснется, оживет, надо просто шепнуть ей нужные слова, прикоснуться к нужной точке. А Купер собирался сотворить с ней от нашего имени гораздо более страшное зверство, чем ее убийца.

Ассистент снял с ее рук бумажные пакеты — их надевают для сохранения улик, — и Купер наклонился над ней со шпателем, чтобы собрать материал из-под ногтей.

— А! — вдруг воскликнул он. — Любопытно.

Взяв пинцет, он что-то сделал с ее правой рукой и выпрямился, подняв инструмент повыше.

— Это, — произнес он, — было между указательным и средним пальцами.

Четыре тонких светлых волоска. Блондин, склонившийся над розовой постелью, украшенной оборками, сопротивляющаяся девочка…

— Этого хватит для анализа ДНК? — спросил я.

Купер улыбнулся, не разжимая губ:

— Успокойтесь, детектив. Разумеется, мы должны произвести микроскопические исследования, но, судя по цвету и структуре, эти волоски, вполне вероятно, находились на голове самой жертвы. — Он бросил их в пакет для вещдоков, достал перьевую авторучку и что-то нацарапал на ярлычке. — Если допустить, что улики подтвердят первоначальную версию об удушении, я бы предположил, что подушкой или другим орудием преступления ее руки были прижаты по бокам головы и что незадолго до потери сознания она, не имея возможности вцепиться в нападавшего, тянула себя за волосы.

В этот момент Ричи вышел — просто развернулся и ушел, закрыв за собой дверь. Хорошо еще, что по стене кулаком не врезал и не сблевал.

Ассистент захихикал. Купер бросил на дверь долгий холодный взгляд.

— Прошу прощения за детектива Куррана, — сказал я.

Купер перевел взгляд на меня.

— Я не привык, — сказал он, — чтобы мои вскрытия прерывали без веских причин. У вас или у вашего коллеги такая причина есть?

Надежды на то, что Ричи понравится Куперу, пошли прахом, и это было еще не самое страшное: если Ричи не вернется в морг и не досмотрит вскрытие до конца, в отделе его высмеют так, что подначки Куигли покажутся детскими шалостями. Ему дадут прозвище, которое останется с ним на всю жизнь. Купер скорее всего промолчит — сплетничать он считает ниже своего достоинства, — но, судя по блеску в глазах ассистента, ему уже не терпелось с кем-нибудь поделиться.

Пока Купер занимался внешним осмотром, я держал рот на замке. Слава богу, больше никаких неприятных сюрпризов. Рост Эммы чуть выше среднего, вес средний, и, насколько мог судить Купер, девочка была абсолютно здорова. Никаких переломов, шрамов, ожогов, никаких следов насилия — ни физического, ни сексуального. Зубы чистые и здоровые, ни одной пломбы; ногти чистые, короткие. Ее недавно подстригли. В общем, всю свою недолгую жизнь она провела, окруженная заботой.

Ни конъюнктивальных кровотечений, ни ссадин на губах там, где что-то прижали ко рту, — никаких следов того, что именно делал с ней убийца.

— Хм, — вдруг промычал Купер, посветив Эмме в рот фонариком, словно лечащий врач. Он отклонил ее голову назад, снова потянулся за пинцетом и засунул его глубоко в глотку Эммы. — Если я правильно помню, на постели жертвы лежало несколько декоративных подушек, на которых разноцветной шерстью были вышиты антропоморфные животные.

Котята и щенки, глядящие на тебя в свете фонарика.

— Верно, — ответил я.

Изящным движением Купер извлек пинцет.

— В таком случае, — проговорил он, — я полагаю, что мы получили доказательства того, каким именно образом наступила смерть.

Клочок шерсти, мокрый и темный — он станет розовым, когда высохнет. Я вспомнил острые ушки котенка и щенка с высунутым языком.

— Как вы только что видели, при удушении остается так мало следов, что диагностировать его с точностью невозможно. Однако в данном случае — если этот клочок шерсти соответствует той, что на подушках, — я без каких-либо затруднений заявлю, что жертву задушили одной из подушек, которые лежали на ее постели. Возможно, криминалистам удастся идентифицировать и само орудие убийства. Она умерла либо от кислородного голодания, либо от вызванной им остановки сердца. Род смерти — убийство.

Он бросил клочок в пакетик и, закрывая его, кивнул и удовлетворенно улыбнулся.

Вскрытие не дало ничего нового: здоровая девочка без каких-либо признаков болезней или повреждений. В желудке Эммы находился частично переваренный ужин: говяжий фарш, картофельное пюре, овощи и фрукты (картофельная запеканка с фруктовым салатом на десерт — и то и другое съедено приблизительно за восемь часов до смерти). Спейны казались мне семьей, которая ужинает за одним столом, и я не мог понять, почему в тот вечер Пэт и Эмма ели разные блюда. Впрочем, это была мелочь, объяснение которой можно искать вечно. Скажем, Пэта подташнивало, и поэтому он не стал есть запеканку, или девочке на ужин дали то, от чего она отказалась за обедом. Красное цунами убийства сметало с дороги незначительные детали вроде этой.

Когда ассистент начал ее зашивать, я спросил:

— Доктор Купер, не дадите мне две минуты на то, чтобы привести детектива Куррана? Он непременно захочет увидеть остальное.

Купер снял окровавленные перчатки.

— Не понимаю, почему у вас сложилось подобное впечатление. У детектива Куррана были все шансы увидеть остальное, как вы это называете, однако он, очевидно, считает себя выше таких банальностей.

— Детектив Курран прибыл сюда, просидев всю ночь в засаде. Организм потребовал свое, как это всегда бывает, но детектив не вернулся, поскольку не хотел снова вас прерывать. Не следует наказывать его за то, что он провел на службе двенадцать часов подряд.

Полный отвращения взгляд Купера говорил: неужели нельзя придумать что-нибудь поинтереснее?

— Даже если у детектива Куррана проблемы с кишечником, меня это не касается. — Он отвернулся, чтобы бросить перчатки в бак для биологических отходов. Лязг крышки дал понять, что разговор окончен.

— Детектив Курран должен присутствовать на вскрытии Джека Спейна, — спокойно ответил я. — По-моему, это важно. Я прилагаю все усилия, чтобы расследование шло полным ходом, и мне хотелось бы думать, что моему примеру последуют и остальные.

Купер неторопливо развернулся. Взгляд у него был словно у акулы.

— Позвольте полюбопытствовать: вы пытаетесь учить меня тому, как вести вскрытие?

— Нет, — возразил я, и глазом не моргнув. — Я объясняю вам, как я веду расследование.

Его рот сжался плотнее, чем кошачий анус, но, в конце концов, Купер повел плечами.

— Следующие пятнадцать минут я потрачу на диктовку заметок об Эмме Спейн, а затем перейду к Джеку Спейну. Тот, кто будет находиться в комнате, когда я приступлю к работе, может остаться. Все прочие не должны входить в помещение, чтобы не помешать проведению еще одного вскрытия.

Мы оба понимали, что рано или поздно мне придется за это заплатить.

— Спасибо, доктор. Я вам очень признателен.

— Поверьте, детектив, благодарить меня незачем: я ни на йоту не отступлю от заведенного порядка — ни ради вас, ни ради детектива Куррана. И раз уж речь зашла о заведенном порядке, я должен сообщить, что не разговариваю на посторонние темы в промежутках между вскрытиями.

Он отвернулся и снова начал диктовать в микрофон.

Уходя, я — за спиной у Купера — привлек внимание ассистента и указал на него пальцем. Тот попытался изобразить оскорбленную невинность (что ему совсем не шло), однако я продолжал смотреть на него до тех пор, пока он не отвел взгляд. Если пойдут слухи, он знает, кого я буду искать.

На траве еще лежал иней, но свет уже стал жемчужным, бледно-серым: наступило утро. Больница начала готовиться к новому дню. Две пожилые женщины в своих лучших пальто шли вверх по лестнице, поддерживая друг друга, и громко обсуждали проблемы, о которых я бы предпочел ничего не знать. Какой-то парень в халате курил у дверей.

Ричи сидел на невысокой ограде недалеко от входа и рассматривал свои ботинки. Руки он засунул в карманы серого пиджака — вполне пристойного, кстати, — однако на нем он смотрелся словно джинсовая куртка.

Моя тень упала на него, но он не взглянул в мою сторону.

— Извините, — сказал Ричи.

— Не за что извиняться — по крайней мере, передо мной.

— Он закончил?

— Закончил с Эммой. Скоро перейдет к Джеку.

— Боже мой, — тихо сказал Ричи, глядя на небо — то ли молясь, то ли проклиная.

— Дети — это жесть. Тут ничего не попишешь. Все мы делаем вид, что ничего такого не происходит, однако это действует на всех — и притом каждый раз.

— Я думал, что выдержу. Я был уверен в этом.

— Так и надо. Думай о позитиве; на нашей работе сомнения убивают.

— Со мной никогда такого не случалось, честное слово. На месте преступления все было супер. Никаких проблем.

— Да, все было супер. Место преступления — другое дело: там сначала приходишь в ужас, но потом все худшее уже позади. Это зрелище тебя не преследует.

Ричи сглотнул, и я увидел, как дрогнул его кадык.

— Наверное, я не гожусь для этой работы, — сказал он так, будто ему больно выговаривать слова.

— Ты уверен, что хочешь быть следователем?

— Всю жизнь мечтал. В детстве увидел передачу по телику — документальный фильм, а не какую-то выдуманную фигню. — Быстрый взгляд в мою сторону — проверить, не смеюсь ли я над ним. — Какое-то старое дело — в сельской местности убили девушку. Детектив рассказывал о том, как они нашли убийцу. Я подумал, что этот парень — самый умный человек, которого я видел, понимаете? Он был куда умнее профессоров и всех прочих, потому что он добивался результатов. И я решил: вот оно, вот то, чем я хочу заниматься.

— И сейчас ты учишься. Я же говорил вчера — тебе нужно время. Не жди, что все получится в первый же день.

— Угу. Возможно, этот ваш Куигли прав — мне нужно валить к чертовой матери обратно в транспортный отдел, арестовывать таких же лопухов, как я.

— Он это говорил вчера, когда я был у старшего?

Ричи провел рукой по волосам.

— Не важно, — устало сказал он. — На Куигли мне плевать — ну разве что он окажется прав.

Я стряхнул пыль с участка стены и сел рядом.

— Ричи, сынок, я хочу тебя кое о чем спросить.

Он повернулся ко мне. На лице у него снова появилось выражение «съел что-то не то», и я испугался, что его вырвет на мой костюм, но все же решил рискнуть.

— Ты, наверное, знаешь, что у меня самая высокая раскрываемость в отделе.

— Да, я сразу это узнал. Когда старший инспектор отправил меня к вам, я только порадовался.

— И теперь, когда у тебя был шанс увидеть меня за работой, скажи — откуда берется такая раскрываемость?

Ричи, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке: было ясно, что он задавал себе тот же вопрос и не смог найти ответа.

— Может, дело в том, что я самый умный в отделе?

Он то ли пожал плечами, то ли замялся.

— Откуда я знаю?

— Иными словами — нет. Может, я ясновидящий — один из тех, кого показывают по телевизору?

— Я же сказал: откуда…

— Откуда ты знаешь. Точно. Тогда я отвечу за тебя: мозг и инстинкты у меня не лучше, чем у всех остальных.

— Я так не говорил.

В тусклом утреннем свете его лицо казалось узким, встревоженным — и отчаянно молодым.

— Знаю. Но это дела не меняет: я не гений. Да, я хотел бы им быть, и какое-то время мне казалось, что я особенный. В этом я не сомневался.

Ричи настороженно следил за мной, пытаясь решить, отчитывают его или нет.

— А когда…

— Когда я понял, что я не супермен?

— Ну да. Наверно.

Зеленые пятна холмов то появлялись из тумана, то исчезали. Понять, где кончается земля и начинается небо, было невозможно.

— Значительно позднее, чем следовало, — ответил я. — Точно не помню. Скажем так: это стало очевидно, когда я повзрослел и поумнел. Я делал ошибки, которых можно было избежать, пропускал то, что супермен бы заметил. И, что самое главное, мне довелось работать с парнями, на которых я хотел быть похожим. И оказалось, что я достаточно смышлен, чтобы заметить разницу между ими и мной. Умен настолько, чтобы осознать нехватку ума.

Ричи промолчал, но слушал внимательно, и выражение настороженности все больше проявлялось на его лице. Он почти стал похож на полицейского.

— Неприятно было осознать, что во мне нет ничего особенного, — сказал я. — Но повторяю: нужно работать с тем, что есть, иначе тебя неизбежно ждет провал.

— Значит, показатель раскрываемости…

— Показатель раскрываемости такой по двум причинам: потому что я работаю как проклятый и потому что сохраняю контроль — над ситуацией, над свидетелями, над подозреваемыми и, что самое главное, над собой. Если тебе это по силам, остальное можно компенсировать. Если нет, если ты теряешь контроль, то вся твоя гениальность не имеет значения — хоть сразу собирай вещи и иди домой. Забудь про галстук, про методы допроса, забудь все, о чем мы говорили последние две недели. Все это — просто симптомы. Докопайся до сути того, что мы обсуждали, и все сведется к одному — к контролю. Понимаешь, о чем я?

Губы Ричи сжались в прямую линию; именно это я и хотел увидеть.

— Сэр, я умею контролировать ситуацию. Просто Купер застал меня врасплох, вот и все.

— Значит, не позволяй заставать себя врасплох.

Он прикусил щеку.

— Да. Хорошо. Это больше не повторится.

— Не сомневаюсь. — Я похлопал его по плечу. — Ричи, думай о хорошем. Вполне возможно, что это худшее утро в твоей жизни, а ты ничего, живой. Если ты на работе всего две недели и уже понимаешь, что не супермен, значит, тебе крупно повезло.

— Возможно.

— Уж поверь мне. Теперь остаток карьеры ты сможешь посвятить тому, чтобы стать таким, каким хочешь быть. Это дар судьбы, друг мой. Воспользуйся им.

В больницу стали прибывать первые пострадавшие: парень в комбинезоне прижимал к ладони пропитанную кровью тряпку, испуганная девушка с узким лицом несла оцепенелого малыша. Время перерыва истекало, однако решение должен был принять не я, а Ричи.

— В отделе мне никогда этого не забудут, так? — спросил он.

— Не беспокойся, я обо всем позабочусь.

Впервые с начала нашего разговора он развернулся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Не хочу, чтобы вы за мной присматривали. Я не ребенок и сам могу за себя постоять.

— Ты — мой напарник. Я должен быть на твоей стороне.

Эти слова удивили его настолько, что он даже переменился в лице. Немного подумав, он кивнул.

— Я еще могу?.. Ну то есть доктор Купер разрешит мне вернуться?

Я взглянул на часы:

— Если поторопимся, то да.

— Отлично. — Глубоко вздохнув, Ричи пригладил волосы и встал. — Идем.

— Молодчина. И знаешь…

— Да?

— Этот случай — просто ерунда, забудь о нем. У тебя есть все задатки для того, чтобы работать в отделе по расследованию убийств.

Он кивнул.

— Но я все равно приложу все усилия. Спасибо, детектив Кеннеди. Спасибо. — Он поправил галстук, и мы — плечом к плечу — пошли обратно в больницу.

* * *

Ричи продержался до конца вскрытия. Оно выдалось скверным: Купер не торопился, делал все, чтобы мы вдоволь нагляделись на каждую жуткую подробность, и если бы Ричи хоть раз отвел глаза, ему была бы крышка. Но он выдержал — наблюдал спокойно, не дергаясь, даже почти не мигая. Джек оказался здоровым упитанным ребенком, крупным для своих лет, и, судя по коркам царапин на коленях и локтях, вел весьма активный образ жизни. Примерно в то же время, что и Эмма, он съел запеканку и фруктовый салат. Осадок за ушами указывал на то, что вечером Джека купали: он сильно вертелся, и смыть весь шампунь не удалось. Затем он отправился спать, а посреди ночи его кто-то убил — вероятно, задушил подушкой, правда, на этот раз доказательств не было. Купер не обнаружил на теле травм, нанесенных при самозащите, однако, по его словам, это ничего не значило — Джек мог умереть во сне или же последние секунды жизни кричал в подушку, которая помешала ему сопротивляться. Ричи осунулся, будто после входа в морг похудел на десять фунтов.

Когда мы выбрались, уже настало время обеда, однако есть нам не хотелось. Туман испарился, но было по-прежнему темно: небо затянули тяжелые холодные облака, а холмы на горизонте приобрели мрачный зеленоватый оттенок. Поток людей у входа в больницу усилился. «Скорая» привезла юношу в «косухе», одна нога у него была вывернута под странным углом. Стайка девушек в халатах и брюках, которые носят хирурги, заливалась смехом, передавая друг другу чей-то мобильник.

— Ты справился. Молодчина, детектив.

Ричи издал странный звук — нечто среднее между кашлем и отрыжкой. Я быстро отстранился, но он вытер рот ладонью и взял себя в руки.

— Да, почти.

— Сейчас ты думаешь, что перед сном надо будет опрокинуть пару стаканчиков виски. Не делай так. Последнее, что тебе нужно, — это видеть кошмары и не иметь возможности проснуться.

— О Боже, — прошептал Ричи.

— Помни про главный приз. В тот день, когда наш мальчик получит пожизненное, тебе будет приятно думать о том, что ты сделал все как нужно.

— Это только в том случае, если мы его возьмем. А если нет…

— Никаких «если» — это не мой метод. Мы найдем этого парня.

Ричи по-прежнему смотрел в пустоту. Чтобы дать ему отдышаться, я снова поудобнее устроился на стене и вытащил мобильник.

— Давай узнаем, что творится в реальном мире, — сказал я, когда телефон зазвонил. Ричи стряхнул с себя оцепенение и подошел ко мне.

Сначала я связался с отделом: О'Келли непременно захочет получить полный отчет и сказать мне, чтобы я перестал страдать фигней и уже кого-нибудь поймал. Я не против, но мне нужно подготовиться. Поисковики нашли небольшую заначку гашиша, женскую бритву и коробку из-под печенья. Водолазы обнаружили насквозь ржавый велосипед и кучу строительного мусора; поиски еще не закончились, однако течение было настолько сильное, что мелкие предметы скорее всего за пару часов унесло в море. Бернадетта выделила нам комнату — одну из хороших, со множеством столов, с доской нормальных размеров и работающим DVD и видеоплеером, чтобы смотреть записи камер слежения и домашние записи Спейнов. Пара «летунов» уже вешала на стены фотографии с места преступления, карты и документы, а также готовила список дежурств для «горячей линии». Остальным предстояла долгая работа — опросить всех, кто когда-либо встречался со Спейнами. Какой-то «летун» разыскал родителей друзей Джека из детского сада: большинство из них ничего не слышали о Спейнах с июня, когда сад закрылся на лето. Одна из мам сказала, что Джек пару раз заходил поиграть с ее сыном, но в августе Дженни перестала отвечать на звонки — что, по мнению женщины, было совсем на нее не похоже.

— Итак, — вздохнул я, отключившись, — кто-то из сестер лжет: Фиона или Дженни — выбирай. Молодец, что подметил. Кроме того, летом Дженни как-то странно вела себя с друзьями Джека. Это требует объяснений.

Теперь, когда Ричи мог на чем-то сконцентрироваться, он стал выглядеть лучше.

— А вдруг эта женщина просто чем-то разозлила Дженни?

— Или Дженни стыдилась того, что пришлось забрать Джека из сада. Но, возможно, ее беспокоило другое — скажем, муж этой женщины отнесся к Дженни слишком дружелюбно или кто-то из сотрудников детсада чем-то напугал Джека, и Дженни не знала, как поступить… В любом случае это нужно прояснить. Запомни правило номер два или какое оно там: странное поведение — это подарок для нас.

Только я собрался прослушать сообщения на автоответчике, телефон зазвонил. Компьютерный гений, Киеран или как его там, не дал мне даже сказать «алло».

— Ну вот, я тут пытаюсь восстановить журнал браузера — узнать, что там такого, зачем его понадобилось удалять. И если честно, пока что я немного разочарован.

— Секунду. — Я убедился в том, что поблизости никого нет, и включил громкую связь. — Продолжай.

— Я вытащил несколько ссылок, однако это всего лишь «иБэй», какой-то форум мамаш, пара спортивных форумов, садовый и еще один сайт, который торгует женским бельем. Мне было весело, но вам это вряд ли пригодится. Я-то надеялся найти, даже не знаю, контрабанду, собачьи бои или еще что. Понятия не имею, зачем ваш чувак решил удалить размер лифчика жертвы.

Судя по голосу, он был больше заинтригован, чем разочарован.

— Размер лифчика, наверное, нам и ни к чему. А вот форумы — это совсем другая история. У Спейнов были проблемы в киберпространстве? Может, они кого-то разозлили и тот начал их доставать?

— Откуда я знаю? Если мне и удается найти сайт, я же не могу проверить, что именно они там делали. На каждом форуме по нескольку тысяч пользователей; даже если мы предположим, что жертвы там зарегистрировались, а не просто читали, то я все равно не знаю, кого нужно искать.

— У них ведь был файл со всеми паролями? Может, воспользуешься им? — спросил Ричи.

Киерану, похоже, надоело общаться с идиотами-любителями.

— Каким образом? Проверять пароли с каждым именем пользователя на каждом сайте мира, до тех пор пока не подойдут? Логины они же в файле не записывали, да и названия сайтов в половине случаев тоже только сокращения. Когда я вижу строку «WW-ЭммаДжек», я понятия не имею, что такое «WW» — Weight Watchers или World of Warcraft. Ее имя пользователя на «иБэе» я выяснил лишь потому, что нашел пару посещений странички с отзывами некоей «блестящейдженни»; я ввел это имя, и раз! — оно подошло. Если вам интересно, сообщаю — она покупала детскую одежду и тени для глаз. С другими сайтами мне пока не везет.

Ричи принялся делать пометки в блокноте.

— Проверь на всех сайтах имя «блестящаядженни» и его варианты — «дженниблестящая» или что-то в этом роде, — сказал я. — Если с паролями они не сильно мудрили, есть вероятность, что и насчет имен не особо задумывались.

Я почти услышал, как Киеран возводит глаза к потолку.

— Ага, такая мысль мне в голову уже пришла. Других «блестящихдженни» пока нет, но мы продолжаем поиски. А нельзя, например, просто узнать логины у пострадавшей? Это сэкономит кучу времени.

— Она еще не пришла в себя. Наш парень не зря стер журнал — возможно, он следил за Пэтом или Дженни в Сети. Проверь сообщения на каждом форуме за последние несколько дней. Если там разыгралась какая-то драма, найти ее будет несложно.

— Кто — я? Вы серьезно? Найдите ребенка лет восьми, пусть читает форумы, пока нейроны у него в мозгу не покончат с собой. Шимпанзе тоже подойдет.

— Сынок, ты в курсе, как пресса следит за этим делом? Нет, никаких шимпанзе, работать должны только наши лучшие люди. — Киеран недовольно вздохнул, но спорить не стал. — Начни с прошлой недели. Если понадобится, мы копнем глубже.

— Кто это «мы», бледнолицый друг? Нет, я не умничаю, но не забывайте — скорее всего наши программы восстановят адреса кучи других сайтов. Мы с парнями можем проверить их или быстро, или качественно. Выбирать вам.

— Для спортивных форумов можно быстро — разве что найдете что-нибудь хорошее. Просто выясните, не было ли скандалов за последнее время. Форумы мамаш и садоводов проверяйте тщательно — женщины говорят больше всего, как в Сети, так и вне ее.

Киеран застонал:

— Я так и знал! Форум мамочек — настоящий армагеддон: сейчас там идет ядерная война по поводу «управляемого плача». Я бы с удовольствием прожил остаток дней, не выясняя, что это такое.

— Дружище, ты же в курсе: знания лишними не бывают, так что улыбнись и будь мужчиной. Ищи маму-домохозяйку с опытом работы в пиаре, шестилетней дочерью, трехлетним сыном; дом куплен по ипотеке, в феврале уволили мужа, и у нее куча финансовых проблем. Возможно, все это не так, но для начала сойдет.

Ричи поднял глаза от блокнота:

— Вы о чем?

— В Сети у Дженни может быть семеро детей, фирма, торгующая акциями, и особняк в Хэмптонсе, — ответил я. — А может, на форуме она хиппи и живет в коммуне в Гоа. В Интернете люди врут. Это не должно тебя удивлять.

— Абсолютно. Постоянно, — согласился Киеран.

Ричи недоверчиво взглянул на меня:

— Ну, может, на сайтах знакомств и врут — добавить пару дюймов, сбросить несколько фунтов, написать, что у тебя «ягуар» или докторская степень, для того чтобы попасть в элитную категорию. Но зачем врать женщинам, которых ты никогда не увидишь? Какая от этого выгода?

Киеран фыркнул:

— Мой бледнолицый друг, я должен задать тебе вопрос: твоя вторая половина хоть раз была в Сети?

— Если собственная жизнь тебе противна, можешь выдумать себе новую в сети, — сказал я. — Если собеседники верят, что ты рок-звезда, то и обращаться с тобой будут соответственно, и, значит, ты будешь чувствовать себя рок-звездой хотя бы часть дня. А ведь это почти то же самое, что и в действительности быть рок-звездой, так?

Недоверие во взгляде только усилилось.

— Но, черт побери, в действительности вы не рок-звезда, а Бобби-Хрен из бухгалтерии и по-прежнему сидите в однокомнатной квартире в Бланчардстауне и едите чипсы. Даже если весь мир верит, что вы пьете шампанское в пятизвездочном отеле в Монако.

— И да и нет, Ричи. Люди не так уж просты. Жить было бы куда легче, если бы тебя судили только по тому, кто ты на самом деле, однако мы — общественные животные. Важно и то, кем тебя считают другие люди и кем ты сам себя считаешь. Это все меняет.

— В общем, — радостно заметил Киеран, — люди заливают, чтобы произвести впечатление. Тут ничего нового нет. В реале они занимаются этим испокон веков, а в Сети обманывать еще проще.

— Возможно, Дженни спасалась от жизненных проблем на форумах. Там она могла быть кем угодно.

Ричи покачал головой, но недоверие на его лице сменилось озадаченностью.

— Так что мне искать? — спросил Киеран.

— Ищи ту, кто подходит под ее данные, но даже если таких не найдется, это еще не значит, что ее там нет. Ищи женщину, которая с кем-то повздорила, ту, которая говорит, что ее, мужа или ребенка преследуют или достают в Сети или в реале. Найдешь что-нибудь интересное, звони. С электронной почтой успехи есть?

На заднем плане — пощелкивание клавиш.

— Пока только обрывки. Письмо за март от кого-то по имени Фи — человек хочет знать, есть ли у Эммы «Полная коллекция „Доры-следопыта“». В июне кто-то из них написал резюме в ответ на вакансию рекрутера, но в основном это спам, спам, спам. Ничего интересного. Разве что «Сделай свой жезл крепче и подари ей наслаждение» — это какой-то секретный код.

— Тогда ищите дальше, — сказал я.

— Расслабьтесь, — ответил Киеран. — Сами же говорите, что чувак стер данные не для того, чтобы показать свою крутость. Рано или поздно что-то проявится.

Он повесил трубку.

— Сидеть в глуши, играть роль рок-звезды перед людьми, которых никогда не встретишь. Как же тебе должно быть одиноко, чтобы до такого докатиться, — тихо проговорил Ричи.

Я выключил громкую связь, чтобы проверить голосовые сообщения. Ричи понял намек, отодвинулся подальше и, сощурившись, стал изучать заметки в блокноте, словно где-то там записан адрес убийцы. Сообщений мне пришло пять. Первое — от О'Келли, который с утра пораньше захотел узнать, где я, почему вчера Ричи не удалось схватить нашего парня, одет ли он сегодня в засаленный тренировочный костюм и не желаю ли я работать над этим делом вместе с настоящим сотрудником отдела убийств. Второе сообщение — от Джери: она снова просила прощения за вчерашнее и выражала надежду на то, что с работой у меня все в порядке и что Дине уже лучше. «Послушай, Мик: если она так и не пришла в норму, то пусть сегодня побудет у меня. Шейла уже идет на поправку, а Фил практически здоров, после полуночи его тошнило всего один раз, так что можешь забросить ее к нам, как только у тебя будет время. Я серьезно». Я попытался не думать о том, проснулась ли уже Дина и как ей понравится сидеть взаперти.

Третье сообщение — от Ларри: он с парнями обработал отпечатки, найденные в гнезде снайпера, провел через компьютер и ничего не нашел — в базе нашего мальчика нет. Четвертое сообщение — снова от О'Келли: такое же, как и первое, но на сей раз с бонусом в виде брани. Пятое всего двадцать минут назад прислал какой-то врач: Дженни Спейн пришла в себя.

Работу в отделе по расследованию убийств я люблю, в частности, потому, что жертвы у нас преимущественно мертвы. Друзья и родственники, естественно, живы, однако их после беседы можно сбагрить в отдел поддержки пострадавших, если, конечно, они не являются подозреваемыми, но в этом случае разговоры с ними не превращаются в страшную пытку. Обычно я об этом не распространяюсь, чтобы меня не приняли за извращенца или, что еще хуже, за слабака, но для меня лучше мертвый ребенок, чем тот, который заливается слезами, пока ты заставляешь его рассказывать, что с ним делал плохой дядя. Мертвые не появляются на пороге, не рыдают, не спрашивают «за что?», ты не вынуждаешь их заново переживать каждый чудовищный момент, не беспокоишься о том, что станет с ними, если ты завалишь дело. Они тихо лежат себе в морге, им бесконечно все равно, чем я занимаюсь, и поэтому я могу спокойно сосредоточиться на поиске того, кто их туда отправил.

Я вот что пытаюсь сказать: встреча с Дженни Спейн в больнице — худший из моих рабочих кошмаров, и он стал явью. Отчасти я молил Небо о том, что нам позвонят еще раз и скажут, что она скончалась, не приходя в сознание, что ее страдания завершились.

Ричи повернул голову в мою сторону, и я сообразил, что крепко стиснул телефон в руке.

— Новости, да? — спросил он.

— Похоже, мы все-таки сможем расспросить Дженни Спейн про имена пользователей, — ответил я. — Идем наверх.

* * *

Врач, стоявший у палаты Дженни, был тощим и белобрысым. Чтобы казаться старше, он зачесывал волосы на пробор и отрастил нечто похожее на бороду. За ним у двери маячил полицейский — вероятно, я настолько устал, что он, как и все остальные, показался мне двенадцатилетним. Увидев нас, «мундир» вытянулся по стойке «смирно».

Я выставил вперед удостоверение:

— Детектив Кеннеди. Она по-прежнему бодрствует?

Врач внимательно изучил удостоверение, и это мне понравилось.

— Да, однако вряд ли вы сможете долго с ней общаться. Ей дали мощное болеутоляющее, а травмы такого масштаба сами по себе лишают сил. Думаю, скоро она уснет.

— Но она уже вне опасности, да?

Он пожал плечами:

— Никаких гарантий. Сейчас прогноз лучше, чем был пару часов назад, и мы надеемся, что все функции мозга восстановятся, но пока что опасность инфекции очень высока. Через пару дней ситуация прояснится.

— Она что-нибудь сказала?

— Вы же про травму лица знаете, да? Ей тяжело говорить. Она сказала медсестре, что хочет пить. Спросила, кто я такой. И, пока мы не увеличили дозу анальгетиков, пару раз прошептала «больно». Это все.

Полицейский должен был находиться с ней рядом — на случай если она заговорит, — но я же велел ему охранять дверь, и, видит Бог, именно этим «мундир» и занимался. Я мысленно проклял себя за то, что поручил это дело не настоящему детективу с работающим мозгом, а трутню, едва достигшему половой зрелости.

— Она знает про семью? — спросил Ричи.

Врач покачал головой:

— Насколько я могу судить — нет. Похоже, имела место определенная ретроградная амнезия — обычная история после черепно-мозговой травмы. Как правило, она проходит, но опять же гарантировать ничего нельзя.

— И вы ей не сказали, да?

— Я подумал, что вы сами захотите это сделать. Кроме того, она не спрашивала. Она… ну, сами увидите. Она не в очень-то хорошем состоянии.

На последней фразе его взгляд скользнул мне за плечо. Только тут я и заметил женщину, спавшую на жестком пластмассовом стуле у стены: руки сжимают большую сумку в цветочек, голова откинута назад под невероятным углом. Дать ей двенадцать лет было невозможно. Она выглядела лет на сто, не меньше: растрепанный пучок седых волос, лицо опухло от рыданий и усталости, — впрочем, на самом деле ей вряд ли было больше семидесяти. Я узнал ее по фотографиям в альбомах Спейнов: мать Дженни.

«Летуны» опросили ее днем раньше. Рано или поздно нам придется снова навестить ее, но сейчас в палате Дженни нас и так ждало достаточно мучений, и увеличивать их число не хотелось.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Если что-то изменится, сообщите нам.

Мы передали наши удостоверения трутню, который примерно с неделю разглядывал их под разными углами. Миссис Рафферти зашевелила ногами и застонала во сне, и я уже был готов оттолкнуть полицейского, но, к счастью, именно в эту минуту он решил, что мы те, за кого себя выдаем.

— Сэр, — сказал он молодцевато, возвращая удостоверения и отходя от двери.

Мы вошли в палату Дженни Спейн.

Никто и никогда не узнал бы в ней ту девушку, которая сияла на свадебных фотографиях. Ее глаза были закрыты, веки распухли и приобрели лиловый оттенок. Волосы, выбившиеся из-под широкой белой повязки, потемнели от грязи и свалялись; кто-то пытался смыть с них кровь, однако колтуны и «сосульки» никуда не делись. Правую щеку закрывала марлевая прокладка, наспех прилепленная с помощью полосок пластыря. Ее руки, маленькие и изящные, как и у Фионы, безвольно лежали на неровной поверхности голубого одеяла; к большому синяку тянулась тонкая трубка. Ногти выкрашены в мягкий розовато-бежевый цвет; идеальный маникюр — вот только два или три обломаны до мяса. Трубки тянулись от носа за уши, а на груди собирались в клубок словно змеи. Вокруг Дженни попискивали приборы, что-то текло из капельницы, на металле отражался свет лампочек.

Ричи закрыл за нами дверь, и Дженни подняла веки.

Она оцепенело, тупо смотрела на нас, пытаясь понять, не мерещимся ли мы ей. Сейчас она глубоко ушла в мир болеутоляющих.

— Миссис Спейн, — сказал я мягко, но она все равно дернулась и вскинула руки, чтобы защитить себя. — Я детектив Майкл Кеннеди, а это детектив Ричард Курран. Вы не могли бы побеседовать с нами несколько минут?

Дженни медленно встретилась со мной взглядом и что-то прошептала — слова, вырвавшиеся из поврежденного рта и прошедшие сквозь слой марли, слиплись в густой, неразборчивый комок.

— Что-то случилось.

— Боюсь, что так. — Я пододвинул к кровати стул и сел. Ричи сделал то же самое.

— Что произошло?

— Два дня назад, ночью, кто-то напал на вас в вашем собственном доме. Вы тяжело ранены, но врачи хорошо о вас заботятся и говорят, что с вами все будет в порядке. Помните что-нибудь о нападении?

— Нападение. — Она пыталась выплыть на поверхность, преодолеть тяжесть лекарств, тянущих ко дну ее разум. — Нет. Как… что… — Вдруг ее глаза вспыхнули голубым огнем, в них сверкнул ужас. — Дети. Пэт.

Мне показалось, что каждая мышца моего тела хочет выбросить меня за дверь.

— Мне так жаль, — сказал я.

— Нет. Они… где…

Она изо всех сил пыталась сесть, и хотя для этого была слишком слаба, ее усилий хватило бы на то, чтобы разошлись швы.

— Мне так жаль, — повторил я и слегка надавил ей на плечо ладонью. — Мы ничего не могли сделать.

У секунды, которая наступает за этими словами, миллион образов. Я видел людей, которые выли до тех пор, пока не пропадал голос, видел тех, кто замирал на месте, словно надеясь, что новость пройдет стороной и вырвет сердце кому-нибудь другому. Я держал их, когда они пытались разбить себе голову об стену, чтобы заглушить боль. Для Дженни все это осталось позади: она отзащищалась две ночи назад, и сил у нее больше не было. Она откинулась на потрепанную наволочку и заплакала, беззвучно и неудержимо.

Ее лицо покраснело и скривилось, но она не пыталась его скрыть. Наклонившись, Ричи взял ее за руку — ту, у которой не было трубок, — и Дженни сжала его ладонь так, что у нее побелели костяшки пальцев. Позади еле слышно, монотонно запищал какой-то прибор. Я сосредоточился на подсчете писков и страшно пожалел о том, что не взял с собой воды, жвачку, мятных леденцов — хоть что-нибудь, что позволило бы проглотить застрявший в горле комок.

В конце концов рыдания стихли и Дженни застыла на постели, глядя затуманенными красными глазами на отслаивающуюся краску на стене.

— Миссис Спейн, мы сделаем все, что в наших силах, — сказал я.

На меня она даже не посмотрела.

— Вы уверены? Вы… сами их видели? — зашептала она.

— Боюсь, что уверены.

— Миссис Спейн, ваши малыши не мучились, — мягко сказал Ричи. — Они даже не поняли, что произошло.

У нее задрожали губы.

— Миссис Спейн, — быстро сказал я, пока у нее снова не началась истерика, — вы что-нибудь помните о прошлой ночи?

Она покачала головой:

— Не знаю.

— Это ничего. Мы понимаем. Можете немного подумать, вдруг что-нибудь всплывет?

— Я не… Ничего. Я не могу….

Она напряглась и снова сжала руку Ричи.

— Не страшно, — сказал я. — Какое у вас последнее воспоминание?

Дженни уставилась в пустоту, и на секунду я подумал, что она отключилась, но вдруг она прошептала:

— Я купала малышей. Эмма мыла Джеку голову. Шампунь попал в глаза. Он собирался заплакать. Пэт… засунул руки в рукава платья Эммы, словно оно танцует, чтобы рассмешить Джека…

— Это хорошо, — сказал я, и Ричи одобрительно пожал ее руку. — Отлично. Нам пригодится любая мелочь. А после купания…

— Я не знаю. Не знаю. Потом я была здесь, этот врач…

— Ладно. Возможно, вы еще вспомните. А пока скажите, не беспокоил ли вас кто-нибудь в последние месяцы? Может, кто-то вас встревожил? Может, кто-то из ваших знакомых вел себя немного странно или заставил вас нервничать?

— Никто. Ничто. Все было замечательно.

— Ваша сестра Фиона упоминала о том, что летом к вам в дом кто-то проник. Можете рассказать об этом?

Голова Дженни дернулась, словно ей причинили боль.

— Ничего не произошло. Ерунда.

— По словам Фионы, это была совсем не ерунда.

— Фиона преувеличивает. У меня был тяжелый день, и я перенервничала.

Я встретился взглядом с Ричи. Каким-то образом Дженни нашла в себе силы солгать.

— В стенах вашего дома несколько отверстий. Они имеют какое-то отношение к тому, что к вам кто-то проник?

— Нет. Они… Просто мой муж хотел кое-что сделать по дому.

— Миссис Спейн, вы уверены? — спросил Ричи.

— Да. Безусловно.

Несмотря на затуманенное лекарствами сознание, несмотря на все травмы, сейчас ее лицо казалось выкованным из стали. Я вспомнил слова Фионы: «Дженни не тряпка».

— Что он хотел сделать? — спросил я.

Мы ждали ответа, но глаза Дженни снова затуманились. Ее дыхание было таким неглубоким, что я едва замечал, как движется грудная клетка.

— Устала, — шепнула она.

Я вспомнил про Киерана, который охотится за именами пользователей, однако сейчас она ни за что бы не смогла извлечь ничего из обрывков воспоминаний.

— Еще пара вопросов, и мы дадим вам отдохнуть, — мягко проговорил я. — Женщина по имени Эшлин Руни — ее сын Карл дружил с Джеком в саду — сказала, что пыталась связаться с вами летом, но вы перестали отвечать на звонки. Это вы помните?

— Эшлин. Да.

— Почему вы не звонили ей?

Она пожала плечами — едва заметно, но даже при этом сморщилась от боли.

— Просто так.

— У вас с ней был конфликт? Или с кем-то из ее семьи?

— Нет, они замечательные. Я просто забывала ей перезвонить.

Снова показалась та сталь. Я притворился, что ничего не замечаю, и сменил тему.

— Вы говорили Фионе о том, что на прошлой неделе Джек привел домой друга из детского сада?

После долгой паузы Дженни кивнула. Ее подбородок задрожал.

— А он правда привел друга?

Она покачала головой, крепко зажмурилась и стиснула губы.

— Почему вы сказали Фионе, что он привел друга?

По щекам Дженни потекли слезы.

— Нужно было… — выдавила она, пока рыдания не заставили ее сложиться пополам словно от удара в живот. — Я так устала… Прошу вас…

Она оттолкнула ладонь Ричи и закрыла лицо рукой.

— Мы дадим вам отдохнуть. Пришлем человека из службы психологической поддержки, он с вами поговорит, ладно?

Дженни покачала головой задыхаясь. Между костяшками пальцев у нее осталась запекшаяся кровь.

— Нет. Прошу вас… Нет… просто… меня одну.

— Они хорошие, честное слово. Я знаю, ситуацию ничем не исправишь, но они помогут вам ее пережить. Эти люди уже многим помогли. Попробуете поработать с ними?

— Я не… — Ей наконец удалось сделать глубокий вдох. После паузы она, оцепенев, спросила: — Что?

Болеутоляющие снова потянули ее на дно.

— Не важно, — мягко ответил Ричи. — Принести вам что-нибудь?

— Я не…

Ее глаза уже закрывались, она проваливалась в сон — и сейчас для нее это было лучше всего.

— Мы вернемся, когда вы наберетесь сил, — сказал я. — Вот наши визитки: если что-нибудь вспомните — что угодно, — позвоните.

Дженни издала звук — нечто среднее между стоном и рыданием. Она заснула, а по щекам у нее так и текли слезы. Мы положили карточки на столик у кровати и вышли.

В коридоре все было по-прежнему: полицейский стоял навытяжку, а мать Дженни спала на стуле, склонив голову набок и перебирая пальцами потрепанную ручку сумки. Я беззвучно приказал «мундиру» зайти в палату, стремительно скрылся за углом коридора и лишь затем убрал блокнот в карман.

— Интересно, да? — спросил Ричи. Он казался подавленным, но не потрясенным: живые его не тревожили. После того как выход для симпатии был найден, ему стало лучше. Если бы я искал себе напарника, мы бы отлично подошли друг другу. — Всего десять минут, а сколько наврала.

— А, ты заметил. Возможно, это что-то значит. С другой стороны, я же говорю, все лгут. Однако разобраться нужно. К Дженни мы еще вернемся. — Засунуть блокнот в карман пальто получилось только с третьего раза. Я отвернулся от Ричи, чтобы он ничего не заметил.

Он навис надо мной, прищуриваясь:

— У вас все нормально?

— Ага, а что?

— Вид у вас немного… — Он помахал рукой. — Там было тяжело, и я подумал — вдруг…

— Я могу выдержать все то же, что и ты. Сегодня обычный рабочий день — ты сам это поймешь, когда наберешься опыта. И даже если бы там был настоящий ад, я бы все равно справился. Ты что, забыл наш разговор про самоконтроль?

Он попятился, и я вдруг понял, что говорю чуть более резким тоном, чем хотелось бы.

— Я просто спросил.

Через секунду я понял: это правда. Он просто спросил — не искал слабых мест, не хотел посчитаться со мной за то, что произошло на вскрытии, а просто заботился о своем напарнике.

— И я благодарен тебе за это. Извини, что сорвался. Ты-то как? Все нормально?

— У меня все супер, да. — Ричи сжал кулак и сморщился — там, куда вонзились ногти Дженни, остались лиловые следы. Затем оглянулся. — Ее мать… Мы… Когда она сможет войти в палату?

Я двинулся по коридору к лестнице.

— Когда угодно, но только вместе с сопровождающим. Я позвоню полицейскому.

— А Фиона?

— То же самое: никаких проблем, если только она не против, что кто-то составит ей компанию. Может, они смогут немного встряхнуть Дженни, вытащить из нее что-нибудь.

Ричи молча шел за мной, но я уже начал понимать, что означает его молчание.

— По-твоему, мне нужно думать о том, как они должны помочь Дженни, а не нам. И, по-твоему, их нужно было пустить к ней еще вчера.

— Ей сейчас адски тяжело. А ведь они — ее семья.

Я помчался по лестнице.

— Именно, сынок. О-фи-ги-тель-но точно подмечено. Они — ее семья, и, следовательно, мы ни черта не знаем об их отношениях — по крайней мере, на данный момент. Я понятия не имею, как изменятся показания Дженни после пары часов, проведенных с мамой и сестренкой, и выяснять не собираюсь. Может, мамаша обожает давить на чувство вины; допустим, из-за нее Дженни еще больше устыдится того, что в ее дом кто-то проник, и в разговорах с нами не станет упоминать о том, что взломщик побывал в доме еще несколько раз. Может, Фиона предупредит ее о том, что нас интересует Пэт, и Дженни вообще не станет с нами общаться. Не забывай: пусть Фиона и не главный подозреваемый, она по-прежнему в списке — до тех пор пока мы не поймем, почему наш парень выбрал именно Спейнов. Кроме того, если бы Дженни умерла, Фионе досталось бы все их имущество. Мне плевать, что жертве нужно кому-то поплакаться. Я не допущу, чтобы наследница поговорила с ней раньше меня.

У основания лестницы Ричи посторонился, пропуская медсестру с тележкой, нагруженной свернутыми пластиковыми трубками и сверкающими металлическими штуками.

— Наверное, вы правы, — сказал он, глядя ей вслед.

— По-твоему, я циничный ублюдок?

Он пожал плечами:

— Об этом не мне судить.

— Может, я действительно такой — все зависит от того, что за смысл ты в это вкладываешь. Для меня циничный ублюдок — тот, кто посмотрит Дженни Спейн прямо в глаза и скажет: «Извините, мэм, но мы не сможем поймать человека, который зарезал вашу семью, потому что я слишком старался всем понравиться. Ну, счастливо». Затем ублюдок вернется домой, как следует поужинает и крепко заснет. На такое я не способен — и чтобы предотвратить подобную ситуацию, готов немного побыть бессердечным гадом. — Входные двери распахнулись, и на нас накатила волна холодного сырого воздуха. Я изо всех сил втянул его в легкие.

— Давайте поговорим с полицейским, пока мама не проснулась, — сказал Ричи.

В тяжелом сером свете он выглядел ужасно — красные глаза, осунувшееся лицо: если бы не более-менее приличная одежда, охрана приняла бы его за торчка. Парнишка обессилел. Сейчас почти три; наша ночная смена начнется через пять часов.

— Давай звони ему, — сказал я Ричи и по выражению его лица понял, что выгляжу так же скверно. В каждом глотке воздуха по-прежнему чувствовался привкус крови и дезинфицирующего средства, словно больничный запах проник в мои поры. Я едва не пожалел о том, что не курю. — А потом мы сможем отсюда вырваться. Пора по домам.

9

Я высадил Ричи у его жилища — бежевого дома ленточной застройки в Крамлине. Облупившаяся краска свидетельствовала о том, что жилье сдается внаем, а велосипеды, прикованные к ограде, — о том, что Ричи делит его с парой друзей.

— Поспи немного, — сказал я. — Напоминаю: никакого бухла. Ночью мы должны быть в форме. Увидимся у конторы без четверти семь.

Вставляя ключ в замок, он опустил голову так низко, словно у него уже не было сил ее держать.

Дина мне не позвонила. Я попытался убедить себя в том, что это хороший знак — может, она спокойно читает, смотрит телевизор или спит, однако знал: она не станет звонить, даже если будет лезть на стену. Когда Дина хорошо себя чувствует, то отвечает на СМС, а порой и на звонки, но в остальное время она не доверяет мобильнику настолько, что даже не хочет к нему прикасаться. Чем ближе я подъезжал к дому, тем более плотной и взрывоопасной казалась мне тишина, она превратилась в едкий туман, через который я с трудом пробрался к дверям.

Дина сидела скрестив ноги на полу в гостиной, а вокруг валялись книги, словно ураган покидал их с полок. Взглянув мне прямо в глаза, она вырвала страницу из «Моби Дика» и бросила ее в кучу перед собой. Затем швырнула книгу в стену и потянулась за следующей.

— Какого хрена?! — Уронив на пол чемоданчик, я вырвал книгу у нее из рук; она попыталась меня лягнуть, но я отскочил. — Дина, какого черта?

— Ты! Долбаный мерзкий ублюдок, ты меня запер! Что я должна была делать — сидеть здесь паинькой словно собака? Я не твоя собственность, ты не можешь меня заставить!

Она нырнула за другой книгой, но я упал на колени и схватил ее за руки.

— Дина. Послушай меня. Послушай. Я не мог оставить тебе ключи, у меня нет запасного комплекта.

Дина пронзительного захохотала, обнажив зубы.

— Ага-ага, точно, нету. Мистер Аккуратист, да у тебя книги выставлены в алфавитном порядке — а запасных ключей нет? Знаешь, что я собиралась сделать? Поджечь их. — Она яростно кивнула в сторону кучи вырванных страниц. — Тогда бы меня кто-нибудь выпустил… пожарная сигнализация хорошо орет, громко, твоим соседям яппи это бы совсем не понравилось… ах, зайчики… какой шум, в жилом-то районе…

Она бы так и сделала. От одной мысли об этом меня затошнило — и я ослабил хватку; Дина метнулась вбок, туда, где книги, и почти вырвалась. Я еще крепче сжал ее руки и припечатал к стене; она попыталась плюнуть в меня, но ей было нечем.

— Дина. Дина, посмотри на меня.

Она извивалась, пинала меня ногами и яростно мычала, не разжимая зубов, но я держался до тех пор, пока она не замерла и не встретилась со мной взглядом. Глаза у нее были голубые и дикие, словно у сиамской кошки.

— Послушай меня, — сказал я. — Мне нужно было на работу. Я подумал, что успею вернуться до того, как ты проснешься. Поэтому и взял ключи с собой. Вот и все, понимаешь?

Дина обдумала мои слова — и постепенно ее руки расслабились.

— Еще раз так сделаешь, — холодно сказала она, — я позвоню в полицию и скажу, что ты держишь меня взаперти и каждый день насилуешь по-всякому. Посмотрим, что тогда будет с твоей работой, детектив.

— Боже мой, Дина.

— Я это сделаю.

— Знаю.

— Ой, только не надо на меня так смотреть. Если ты запираешь меня, словно я зверь или псих, значит, сам виноват, что мне пришлось искать выход. Не я виновата, а ты.

Ссора прекратилась. Дина стряхнула мои руки словно мошек и принялась расчесывать свои волосы кончиками пальцев.

— Ладно, — сказал я. Сердце бешено колотилось. — Ладно. Извини.

— Майк, я серьезно. Ты сделал глупость.

— Да, похоже на то.

— Нет, не «похоже». Очевидно. — Оттолкнув меня плечом, Дина поднялась и, морща нос, стала обходить разбросанные повсюду книги. — Боже, какой бардак.

— Завтра мне тоже на работу, и я не успел сделать запасной комплект ключей. Возможно, тебе стоит пока пожить у Джери.

Дина застонала.

— Ох, Джери… Она расскажет мне все про детей. Ну то есть я их люблю, конечно, но слушать про менструации Шейлы и прыщи Колма — это уже слишком. — Она с разбегу прыгнула на диван и принялась натягивать байкерские ботинки. — Но если у тебя серьезно нет ключей, то здесь я не останусь. Может, завалюсь к Джеззеру. Я позвоню с твоего телефона? На моем деньги кончились.

Я понятия не имел, кто такой Джеззер, но, думаю, он бы мне не понравился.

— Лапка, ну пожалуйста. Сделай мне одолжение. У меня сейчас куча дел, и мне было бы гораздо легче, если бы я знал, что ты у Джери. Да, я знаю, что это глупо, что ты на стену полезешь от скуки, но для меня это очень важно. Прошу тебя.

Дина подняла голову и уставилась на меня немигающим взглядом сиамской кошки. Ее руки были обмотаны шнурками.

— Это дело. В Брокен-Харборе. Оно на тебя действует.

Черт! Какой же я дурак! Мне совсем не хотелось, чтобы она думала об этом деле.

— На самом деле не очень, — ответил я, стараясь добавить в голос спокойствия. — Просто мне нужно присматривать за Ричи… за напарником — помнишь, я тебе о нем рассказывал? А это тяжело.

— Почему? Он что, тупой?

Я поднялся с пола. В пылу борьбы я ударился обо что-то коленом, но от Дины это нужно было скрыть.

— Нет, совсем не тупой, просто новичок. Хороший парнишка и когда-нибудь станет отличным детективом, но ему еще нужно многому научиться. А моя работа — научить его. Добавь к этому несколько смен по восемнадцать часов, и неделя получится очень долгая.

— Восемнадцатичасовые смены в Брокен-Харборе. Тебе нужно с кем-нибудь поменяться.

Я выбрался из груды книг, стараясь не хромать. В куче было около сотни страниц — и все наверняка вырваны из разных книг. Я попытался прогнать эту мысль из головы.

— Нет, так не получится. Но у меня все хорошо, зайчик. Честное слово.

— Хм. — Дина снова принялась затягивать шнурки быстрыми рывками. — Я беспокоюсь о тебе, понимаешь?

— Не стоит. Если хочешь помочь, то исполни мой каприз — поживи пару дней у Джери, ладно?

Дина завязала шнурки хитроумным двойным узлом и откинулась назад, чтобы изучить его.

— Ладно, — ответила она, скорбно вздохнув. — Но ты должен меня к ней подбросить — автобусы слишком скрежещут. И поскорее делай ключи.

* * *

Я высадил Дину у дома Джери и нашел предлог, чтобы не заходить внутрь, хотя Джери хотела накормить меня ужином: «Ты не заразишься, ведь Колм и Андреа не заболели! Правда, днем мне показалось, что у Колма что-то не в порядке с кишечником, но он говорит, что все супер… Пуки, лежать!.. Не знаю, почему он так долго торчал в туалете, ну да это не мое дело»…

За спиной у Джери Дина изобразила безмолвный вопль и прошептала одними губами: «За тобой должок». Джери, не переставая болтать, повела ее в дом, а вокруг них, заливаясь лаем, скакала собачонка.

Я вернулся домой, бросил кое-какие вещи в рюкзак, быстро принял душ и часок вздремнул. Одевался я словно мальчик перед первым свиданием — руки не слушались, сердце бешено колотилось. Я готовился к встрече с нашим парнем: рубашка и галстук, на случай если придется с ним беседовать, два толстых свитера — если нужно будет ждать на холоде; тяжелое темное пальто, чтобы укрыть меня от него вплоть до подходящего момента. Я представлял, что сейчас он тоже готовится ко встрече со мной и думает о Брокен-Харборе. Интересно, воображает ли он себя в роли охотника или уже понял, что стал добычей?

Без четверти семь Ричи ждал меня у заднего входа в Дублинский замок. В руках он держал спортивную сумку, а одет был в стеганую куртку, шерстяную шапку и, судя по очертаниям, во все свитеры, которые у него нашлись. Всю дорогу до Брокен-Харбора я проехал на максимально разрешенной скорости. Поля вокруг темнели, в воздухе появился сладковатый аромат горящего торфа и вспаханной земли. Когда мы припарковались на участке напротив дома Спейнов (одни лишь строительные леса, и нет людей, которые обратили бы внимание на незнакомую машину), было уже темно.

Маршрут я запомнил по карте городка, но стоило нам отойти от машины, мне показалось, что я заблудился. Сумерки сгущались; облака рассеялись, небо приобрело темный сине-зеленый цвет, и лишь над крышами, где поднималась луна, виднелось тусклое белое сияние. Однако на улицах было темно; фрагменты садовых оград, негорящих уличных фонарей и обвисших проволочных сеток возникали из ниоткуда и несколько шагов спустя снова исчезали. Наши тени казались изломанными, незнакомыми, а рюкзаки делали нас похожими на горбунов. Звуки шагов следовали за нами словно поклонники, отражаясь от голых стен и полос вскопанной земли. Мы не разговаривали: темнота, которая скрывала нас, могла прятать и кого-то еще.

В почти полном мраке шум моря был сильнее, он дезориентировал, прилетая со всех сторон одновременно. Сзади, словно призрак, материализовался старый синий «пежо» патруля: рокот прибоя так замаскировал звук двигателя, что мы оба вздрогнули, когда машина вдруг появилась рядом с нами. А едва мы сообразили, кто это, автомобиль уже исчез, растворился среди домов, в пустых окнах которых виднелось звездное небо.

На подъеме Оушен-Вью дорогу расчертили прямоугольники света. В одном из них виднелся желтый «фиат», припаркованный у дома Спейнов: наша лже-Фиона была на месте. Когда мы поднялись по тропинке Оушен-Вью, я завел Ричи в тень дома на углу и шепнул:

— Очки.

Присев у рюкзака, Ричи достал пару очков ночного видения. Новичок он или нет, но в отделе снабжения ему выдали хорошие очки. Звезды исчезли, и на темной улице возникла призрачная полужизнь: какие-то бледные ползучие существа висели на высокой серой стене; там, где должны были быть тротуары, появились белые кружева переплетающихся растений. В паре садов мелкие сияющие пятна сидели, притаившись, по углам или шмыгали сквозь сорняки. На дереве, спрятав головы под крылья, спали три горлицы. Более крупных существ поблизости не было. Тишину нарушали только шум прибоя, шелест ветра и крик одинокой морской птицы, доносившийся с берега.

— Похоже, все чисто, — сказал я Ричи на ухо. — Идем. Но осторожно.

В логове никого не оказалось — по крайней мере, так утверждали очки. Ржавые строительные леса задрожали под нашим весом. Наверху — там, где пластиковую пленку отогнули словно занавеску, сквозь окно сияла луна. Комната опустела: криминалисты забрали все вещи, чтобы проанализировать их на наличие следов, волокон, волос и выделений. На стенах и подоконниках виднелись черные полосы порошка для проявления отпечатков.

В доме Спейнов горели все лампы, он превратился в огромный маяк, подававший сигналы нашему парню. Лже-Фиона, все еще в красном пальто, стояла, прислонившись к кухонной стойке, ожидая, пока закипит чайник. Она сжимала кружку в ладонях и невидящим взглядом смотрела на детские рисунки, прикрепленные к холодильнику. В саду лунный свет превратил блестящие листья в белые, и поэтому казалось, будто все кусты и деревья вдруг расцвели.

Мы сложили добро там, где наш парень складывал свои вещи — у задней стены, чтобы они не загораживали вид на кухню Спейнов и на выходящее на пляж окно, которое он выбрал в качестве двери. Пластиковая пленка, затянувшая другие окна, укроет нас от взгляда наблюдателя. Уже похолодало, и перед рассветом выпадет иней; я разложил свой спальный мешок, чтобы на него можно было сесть, и надел под пальто еще один свитер. Стоя на коленях рядом с рюкзаком, Ричи, словно ребенок, которого взяли в поход, достал из своего рюкзака термос, пакет шоколадного печенья и гору слегка помятых сандвичей, завернутых в фольгу.

— Умираю с голоду, — сказал он. — Сандвич хотите? Я взял на двоих — на тот случай если не успеете перекусить.

Я автоматически собирался ответить «нет», но вдруг понял, что он прав: я забыл захватить еду — из-за Дины — и тоже умирал с голоду.

— Спасибо, — ответил я. — С удовольствием.

Кивнув, Ричи подтолкнул ко мне гору сандвичей:

— Сыр с помидорами, индейка, ветчина. Берите сразу несколько.

Я выбрал сандвич с сыром и помидорами. Ричи налил в крышку термоса крепкий чай и предложил мне; когда я показал свою бутылку с водой, он одним глотком выпил чай и налил себе еще. Затем поудобнее устроился у стены и впился зубами в сандвич.

Похоже, Ричи не рассчитывал вести ночью долгие серьезные разговоры, и это было прекрасно. Некоторые детективы, сидя в засаде, открывают друг другу душу. Я этого не люблю. Пара новичков пыталась провернуть со мной этот фокус — может, потому что я им в самом деле нравился или же они хотели подольститься к начальству, — однако я пресек все эти поползновения в зародыше.

— Сандвичи супер, — сказал я, потянувшись к еще одному. — Спасибо.

Пока совсем не стемнело, я проверил, как дела у «летунов». Голос у лже-Фионы был спокойный, даже слишком, но она сказала, что все в порядке, спасибо, помощь не нужна. «Ковбой Мальборо» с другом сообщили, что мы самое захватывающее зрелище за целый вечер.

Ричи методично уничтожал сандвичи, глядя мимо последнего ряда домов на темный берег. От уютного запаха чая в комнате стало теплее.

— Интересно, здесь действительно когда-то была гавань?[27]

— Да, — ответил я. Он, конечно же, решит, что я, мистер Зануда, исследовал этот вопрос, потратив редкие свободные минуты на поиски в Интернете. — Давным-давно здесь была рыбацкая деревушка. Если побродить по южной части побережья, можно обнаружить остатки пристани.

— Так вот почему это место называется «Брокен-Харбор» — из-за разрушенной пристани?

— Нет. Название произошло от ирландского слова breacadh — заря. Думаю, потому что здесь хорошо встречать рассвет. Так что, скорее, это Рассветная Бухта.

Ричи кивнул:

— Да, наверное, раньше здесь было чудесно.

— Скорее всего.

Запах моря перелетел через стену, забрался в пустое окно, мощный, дикий, наполненный миллионом пьянящих тайн. Не доверяю я этому запаху: он взывает к чему-то более древнему, чем логика и цивилизация, к фрагментам в наших клетках, которые резвились в океанах еще до того, как у нас появилось сознание. И он тянет нас с такой силой, что мы безвольно следуем за ним, как звери в период гона. Когда я был подростком, этот запах заставлял мою кровь вскипать, он, словно ток, струился по мышцам, из-за него я бился о стены фургона до тех пор, пока родители не отпускали меня на свободу. Я бежал за ним, соблазнившись его несбыточными обещаниями. Теперь я стал умнее. Этот запах — плохое лекарство: он увлекает нас в пропасть, заставляет взбираться на гребень огромной волны, бросать все и выходить в открытое море ради того, что ждет нас на другом берегу. Два дня назад его почуял наш человек, когда спустился по лесам и перелез через ограду Спейнов.

— Теперь будут говорить, что там живут призраки, — сказал Ричи. — Ну, дети.

— Возможно.

— Будут подбивать друг друга на то, чтобы добежать до дома и коснуться дверной ручки. Войти внутрь.

Внизу ярко горели лампы, которые Дженни купила для своей уютной семейной кухни. Абажуры были украшены желтыми бабочками. Одного не хватало: он отправился в лабораторию Ларри.

— Ты говоришь так, словно его бросят насовсем, — сказал я. — Сынок, поменьше негатива. Когда Дженни выздоровеет, ей придется продать дом. Пожелай ей удачи: она ей понадобится.

— Еще пара месяцев, и брошенным окажется весь городок, — возразил Ричи. — Никто ничего здесь не купит, а даже если найдутся покупатели, в их распоряжении сотни домов. А вы говорите мне, что они выберут этот? — Он кивнул в сторону окна.

— Я не верю в призраков. И ты тоже не будешь — по крайней мере, в рабочее время. — О том, что призраки, в которых я верю, находятся не в пятнах крови Спейнов, я упоминать не стал. Они заполнили весь городок, они, словно огромные мотыльки, залетали в дверные проемы, парили над потрескавшейся землей, бились о редкие освещенные стекла, раздирая рты в безмолвном вопле. Призраки людей, которые должны были здесь жить — юношей, которые мечтали о том, чтобы перенести жену через порог, малышей, которых должны были привезти из больницы в уютные детские, подростков, которые должны были целоваться здесь, у фонарных столбов. Призраки событий наносят тебе миллион ран, однако со временем теряют силу и исчезают. Но призраки того, что не случилось, будут вечно остры словно бритва.

Ричи уничтожил половину сандвичей и принялся мять в ладонях лист фольги, делая из него шар.

— Можно задать вопрос?

Казалось, еще немного, и он поднял бы руку. Внезапно я почувствовал, что седею, а на носу у меня вырастают бифокальные очки.

— Ричи, не нужно просить у меня разрешения. Отвечать на твои вопросы — часть моей работы.

— Угу. Я все пытаюсь понять, как мы здесь оказались.

— В этом мире?

Он не знал, смеяться ему над моей шуткой или нет.

— Ну, я хочу сказать… Почему мы здесь. Сидим в засаде.

— Ты бы предпочел спать в своей постели?

— Нет! Тут все замечательно, я ничего не хочу менять. Просто подумал — какая разница, кто здесь будет? Если парень придет, взять его сможет любой. Я думал, что вы… даже не знаю… делегируете полномочия, что ли.

— Кто произведет арест, скорее всего не имеет значения. Но важно то, что произойдет дальше. Если сам надеваешь наручники на парня, то задаешь правильный тон в отношениях — сразу показываешь ему, кто здесь главный. В идеальном мире арестовывать преступников всегда должен я.

— Но ведь так не каждый раз происходит.

— Друг мой, я не волшебник и не могу быть всюду. Иногда приходится дать шанс кому-то еще.

— Однако не в этот раз. Этого парня никто не увидит, пока мы не свалимся с ног от усталости. Я прав?

По голосу было слышно, что он ухмыляется, и мне понравилась эта уверенность в том, что мы заодно.

— Точно, — сказал я. — Кофеиновых таблеток у меня много, так что мы еще продержимся.

— Это все из-за детей?

Ухмылка исчезла.

— Нет, — ответил я. — Если бы все дело было только в них, то я спокойно поручил бы арест одному из «летунов». Но я хочу быть тем, кто возьмет убийцу Пэта Спейна.

Ричи молчал, наблюдая за мной.

— Почему? — спросил он после паузы.

Может, все дело было в том, как хрустели колени и как онемела шея, когда я лез по строительным лесам. Или в том, что я постоянно чувствовал себя старым и уставшим. Возможно, именно из-за этого мне вдруг захотелось узнать, о чем парни говорят между собой длинными и нудными ночами, почему на следующий день они приходят в отдел, шагая в ногу, как они вместе принимают решения, чуть кивнув или приподняв бровь. Может, именно из-за подобных ситуаций мне в последние дни внезапно стало казаться, что я не просто обучаю новичка, а что мы с Ричи работаем вместе, плечом к плечу. Может, все дело в коварном запахе моря, который превратил все мои возражения в сыпучий песок. Может, во всем виновата усталость.

— Ответь мне на такой вопрос: что, по-твоему, произошло бы, будь наш парень чуть более смышленым? Если бы он убрал здесь, прежде чем выйти на охоту, избавился от следов обуви, оставил оружие на месте преступления?

— Тогда мы бы все свалили на Пэта Спейна.

Я едва видел его в темноте — только лоб на фоне окна и подбородок, повернутый в мою сторону.

— Да, скорее всего — даже если бы подозревали, что тут замешан кто-то еще… Что подумали бы люди, если бы мы не смогли дать описание преступника, представить хоть одно доказательство того, что он вообще существует? Та тетка Гоган, весь Брайанстаун, люди, которые узнали про это дело в теленовостях, родные Пэта и Дженни. Что они бы предположили?

— Пэт, — ответил Ричи.

— То же, что и мы.

— А настоящий убийца остался бы на свободе — и возможно, готовился бы к новому преступлению.

— Возможно, но я о другом. Даже если вчера парень пошел домой и повесился в укромном уголке, он все равно свалил вину на Пэта Спейна. Для тех, кто услышит это имя, Пэт останется человеком, убившим женщину, которая спала с ним в одной постели, и детей, которых они родили. — От этих слов в моей голове поднялся страшный гул: зло.

— Он умер. Ему уже все равно, — почти мягко ответил Ричи.

— Да, умер. Ему досталось всего-то двадцать девять лет жизни. Он должен был прожить еще пятьдесят, а может, и шестьдесят, но наш парень решил все это у него отнять. Впрочем, и этого ему показалось мало: он захотел совершить путешествие во времени и отобрать у Пэта даже эти жалкие двадцать девять лет. Ничего не оставить. — Зло, словно облако липкой черной пыли, медленно вытекало из комнаты, окутывая дома, поля, закрывая лунный свет. — Это дерьмово. Настолько дерьмово, что и слов не подобрать.

Мы молча сидели, а наша «Фиона» нашла совок и сгребла на него осколки разбитой тарелки. Ричи открыл пачку шоколадного печенья, предложил мне и, когда я покачал головой, умял половину.

— Можно задать вопрос? — спросил он немного погодя.

— Ричи, я серьезно — завязывай ты с этим. Мы не вселим уверенности в нашего парня, если посреди допроса ты поднимешь руку, испрашивая разрешения заговорить.

На этот раз он улыбнулся:

— Вопрос личный.

Обычно на личные вопросы, тем более на вопросы новичков, я не отвечаю, но, с другой стороны, и таких разговоров со стажерами не веду. Я даже не ожидал, насколько легко и приятно окажется забыть о границах между ветераном и новичком и просто поговорить как мужчина с мужчиной.

— Валяй. Если проявишь излишнее любопытство, я тебе скажу.

— Чем занимается ваш папа?

— Он на пенсии. Раньше был регулировщиком.

Ричи фыркнул от смеха.

— Что смешного?

— Ничего… Просто… Просто я думал, что у него более гламурная профессия — может, учитель географии в частной школе. Но теперь я понимаю: все сходится.

— Это комплимент?

Ричи промолчал. Он засунул в рот очередное печенье и стряхнул крошки с ладоней, но я видел, что он все еще размышляет.

— Вчера на месте преступления вы сказали — убивают тех, кто сам напросился. Несчастья обычно случаются с плохими людьми. Но, по-моему, надеяться на это — слишком большая роскошь для нас. Понимаете, о чем я?

Во мне возникло какое-то чувство — болезненнее, чем раздражение, — но я его подавил.

— Нет, сынок, не очень. По моему опыту — не хочу хвастаться, но у меня его все же побольше — по моему опыту выходит так: в жизни ты как правило пожинаешь то, что посеял. Не всегда, но как правило. Если ты думаешь, что тебя ждет успех, ты его добьешься; если тебе кажется, что ты должен жить в дерьме, то ничего, кроме дерьма, и не получишь. Твой внутренний мир влияет на внешний. Следишь за мыслью?

Ричи смотрел на теплый желтый свет на кухне.

— Я не знаю, чем занимается мой отец: он с нами не жил, — сказал Ричи обыденным тоном, словно ему слишком часто приходилось это повторять. — Я вырос в бедном районе — возможно, вы уже в курсе — и знаю кучу людей, которые попали в беду, хотя совсем не напрашивались на это.

— И вот ты здесь — детектив элитного отдела, занимаешься тем, о чем мечтал всю жизнь, расследуешь самое главное дело года и уже почти его раскрыл. Откуда бы ты ни был родом, это успех. Кажется, ты сам подтвердил мою правоту.

— Похоже, Пэт Спейн тоже так думал, — заметил Ричи, не поворачивая головы.

— Возможно. И что?

— А то, что его все равно уволили. Он работал как проклятый, думал о хорошем, делал все правильно — и оказался на пособии. Как он посеял это?

— Да, это чертовски несправедливо, и я первый скажу, что такого не должно было произойти. Но, сынок, в стране же рецессия. Исключительные обстоятельства.

Ричи покачал головой:

— Иногда неприятности случаются сами по себе.

Небо было усыпано звездами; я уже много лет не видел столько звезд. Шум прибоя, шелест ветра в высокой траве — земля и море успокаивали ночь, поглаживая ее по спине.

— Правда это или нет, но так думать нельзя, — сказал я. — Нужно верить, что большинство людей так или иначе получают то, что заслужили.

— А иначе?..

— Иначе как ты будешь просыпаться по утрам? Вера в причинно-следственную связь не роскошь, а необходимость, словно кальций или железо: без нее можно протянуть какое-то время, но потом начнешь пожирать себя изнутри. Ты прав: порой жизнь бывает несправедлива, и вот тогда появляемся мы. Это же наша работа — все исправлять.

В комнате Эммы зажегся свет — «Фиона» старалась сделать спектакль интереснее. Занавески окрасились мягким розовым цветом, на них проявились силуэты скачущих зверушек.

— Этого мы не исправим, — кивнул Ричи в сторону окна. Судя по голосу, он вспомнил утро в морге.

— Да, такое не исправишь. Но мы по крайней мере позаботимся о том, чтобы преступник заплатил за содеянное, а у остальных появился шанс жить дальше. Мы можем хотя бы это. Мы не спасаем мир — но стараемся сделать его лучше.

— Вы в это верите?

Его лицо, белое в лунном свете, казалось совсем юным. Он так надеялся, что я прав.

— Да, — сказал я. — Верю. Может, я наивен — пару раз меня в этом обвиняли, — но я верю. Ты поймешь, что я имею в виду. Подожди, пока мы схватим парня. Однажды ты вернешься вечером домой и ляжешь спать, зная, что он проведет за решеткой три пожизненных срока. Тогда и посмотрим, не покажется ли тебе, что мир стал лучше.

«Фиона» открыла занавески в комнате Эммы и выглянула в сад — крошечный темный силуэт на фоне розовых обоев.

— Надеюсь, — сказал Ричи, наблюдая за ней.

Хрупкая сеть огней городка начала рассыпаться, яркие нити населенных улиц чернели. Ричи потер друг о друга ладони в перчатках, подул на них. «Фиона» ходила по пустым комнатам, включала и выключала свет, открывала и задергивала занавески. В логове похолодало: мороз забирался под пальто и проникал до самого позвоночника.

Ночь все не кончалась. Пару раз раздавался какой-то шум — шуршание в траве, беготня и возня в доме напротив, резкий, дикий вопль, — и мы вскакивали и прижимались к стене, готовые действовать, но не понимая, что происходит. Один раз в очках ночного видения мы заметили лису — она, светящаяся, застыла на дороге, подняв голову; из пасти что-то свисало. В другой раз мы увидели какую-то полоску света, которая носилась по садам. Несколько раз мы лишь успевали услышать последнее шуршание гальки и увидеть, как исчезает белая искорка. Чем дальше, тем медленнее пульс приходил в норму. Уже было поздно. Наш человек был где-то рядом, и он отчаянно пытался принять решение.

— Я забыл, — вдруг сказал Ричи в начале второго. Он наклонился к своей спортивной сумке и достал бинокль в черном пластмассовом футляре.

Я протянул руку и открыл футляр. Бинокль, похоже, дешевый и прибыл не из отдела снабжения — футляр еще сохранял особый запах новой вещи.

— Ты его специально купил?

— Та же модель, что и у нашего парня, — ответил Ричи слегка смущенно. — Я подумал, что у нас тоже должен быть такой. Чтобы увидеть то, что видел он, верно?

— О Боже. Ты ведь не из этих тонко чувствующих натур, которые развивают свою интуицию, пытаясь поставить себя на место преступника?

— Нет! Просто я хотел проверить: видел ли он выражения лиц, мог ли прочитать что-нибудь на экране компьютера: названия сайтов или еще что-нибудь.

Даже в лунном свете было видно, как он залился краской. Это меня тронуло — и то, что он тратил свое время и деньги на поиск нужного бинокля, и то, что его заботило мое мнение.

— Хорошая мысль, — сказал я более мягко, возвращая бинокль. — Взгляни — никогда не знаешь, что появится.

Казалось, сейчас он мечтает о том, чтобы бинокль исчез без следа, но все же взял его и оперся о подоконник — посмотреть на дом Спейнов. Наша «Фиона» мыла кружку на кухне.

— Что видишь? — спросил я.

— Лицо Джанин видно очень четко; если бы я умел читать по губам, то разобрал бы каждое слово. Компьютерный экран я бы не разглядел — угол не тот, — но названия книг на полке прочитать можно и список на доске — тоже: «Яйца, чай, гель для душа». А это уже что-то, да? Если он мог каждый вечер читать список покупок, то знал, где Дженни будет на следующий день…

— Да, стоит проверить. Особое внимание обратим на камеры наблюдения вдоль ее маршрута — посмотрим, не появляется ли там кто-то регулярно.

«Фиона» у раковины резко повернула голову, словно почувствовав, что за ней следят. Даже без бинокля я разглядел, как она вздрогнула.

— Ох ты! — вдруг воскликнул Ричи — так громко, что я едва не подпрыгнул. — А, черт, извините. Посмотрите-ка на это.

Я навел бинокль на кухню и подстроил под свое зрение — оно оказалось настолько хуже, чем у Ричи, что мне стало не по себе.

— Куда нужно смотреть?

— Не в кухню — за нее, в коридор. Видна входная дверь.

— Так, и?..

— Слева от двери.

Я повернул бинокль влево, и вот она: панель сигнализации. Я негромко присвистнул. Цифр не видно, но это и не важно — достаточно видеть движения пальцев. Дженни Спейн могла менять код хоть каждый день — несколько минут, проведенных в логове, пока она или Патрик запирали дверь, свели бы на нет все ее меры предосторожности.

— Так-так-так. Ричи, друг мой, прошу прощения, что недооценил твою идею с биноклем. Похоже, теперь мы знаем, как можно обойти сигнализацию. Молодчина. Даже если наш парень сегодня не появится, ночь потрачена не зря.

Ричи склонил голову и потер нос — то ли смущенный, то ли довольный.

— Мы все еще не знаем, как он добыл ключи. А без них от кода мало проку.

В кармане пальто завибрировал мой телефон: «ковбой Мальборо».

— Кеннеди, — сказал я.

Он почти шептал.

— Сэр, мы засекли парня, который выходил из переулка Оушен-Вью. Это тупик у северной стены городка, там одни стройплощадки; попасть туда он мог, только если перелез через стену. Парень немаленький, в темной одежде, но, к сожалению, это все — мы не хотели подходить слишком близко. Мы следили за ним до тех пор, пока он не свернул на Лужайки Оушен-Вью. Там тоже тупик, ни одного достроенного дома, так что у него нет никаких причин там находиться. Мы, разумеется, не хотели идти за ним, но пока продолжаем наблюдение на краю Лужаек. Пока что оттуда никто не выходил, но он мог снова перелезть через стену. Мы хотим сделать круг и поискать его с той стороны.

Ричи обернулся и стал наблюдать за мной.

— Отличная работа, детектив, — сказал я. — Оставайтесь на связи и быстро осмотрите окрестности. Если сможете как следует разглядеть человека и дать нам описание, прекрасно, но, ради Бога, не напугайте его. Если заметите кого-нибудь, не показывайте, что разглядываете его — проезжайте дальше, болтая друг с другом. Действуйте.

Наш парень мог быть где угодно, так что я не рискнул включать громкую связь, а вместо этого сделал знак Ричи подойти ближе. Он присел рядом со мной, склонившись ухом к телефону.

Бормотание «летунов»: один из них шуршит картой и разбирается с маршрутом, второй включает передачу; негромкое урчание двигателя. Кто-то барабанит пальцами по приборной панели. Минуту спустя — внезапный шквал громкой болтовни: «…И жена мне говорит — давай выбросим и это тоже!» — и взрыв деланного смеха.

Мы с Ричи затаили дыхание, склонившись над телефоном и едва не касаясь друг друга. Голоса достигли пика, затем смолкли. После паузы, которая, казалось, затянулась на целую неделю, «ковбой» заговорил еще тише, однако с нарастающим волнением:

— Сэр, мы только что проехали мимо худощавого мужчины ростом примерно пять футов десять-одиннадцать дюймов. Он направляется на восток по Оушен-Вью-авеню — это за стеной от Лужаек. Уличного освещения нет, так что мы не очень хорошо его разглядели, однако он одет в пальто средней длины, темные джинсы и темную шерстяную шапку. Ему лет двадцать-тридцать.

Ричи быстро со свистом выдохнул.

— Он вас раскусил? — спросил я так же тихо.

— Нет, сэр. Ну то есть поклясться я не могу, но мне так не кажется. Когда он услышал нас у себя за спиной, то быстро оглянулся и опустил голову, но не побежал. И пока мы его видели в зеркале заднего вида, он просто шел по улице — с той же скоростью, в том же направлении.

— Оушен-Вью-авеню. Там люди живут?

— Нет, сэр. Вместо домов одни стены.

Значит, никто не упрекнет нас, что мы подвергаем жителей опасности, позволяя этой твари свободно идти сквозь ночь навстречу нам. Но даже если бы на Оушен-Вью-авеню было полно розовощеких семейств и незапертых дверей, я бы не беспокоился. Наш парень не убивал тех, кто просто появился у него на радаре. Для него никто не имел значения, никто не существовал — кроме Спейнов.

Ричи нагнулся над своей сумкой — так низко, чтобы его не было видно из окна, — вытащил сложенный лист бумаги и расправил его перед нами в бледном прямоугольнике лунного света: карта городка.

— Отлично, — похвалил я «ковбоя». — Свяжись с детективом… — Я щелкнул пальцами в сторону Ричи и показал на кухню Спейнов; «Оутс» — произнес он одними губами. — …с детективом Оутс. Скажи ей, чтобы была начеку. Пусть запрет все окна и двери и убедится в том, что оружие заряжено. Затем пусть начинает таскать барахло: бумаги, книги, DVD — все равно что, — из комнат в кухню, и притом как можно заметнее. Вы двое двигайтесь к точке, где впервые увидели парня. Если он сдрейфит и попытается уйти мимо вас, берите его. Больше не звоните — разве что в крайнем случае. Если что-нибудь произойдет, мы вам сообщим.

Я положил телефон в карман. Ричи поставил палец на карту: Оушен-Вью-авеню, в северо-западном углу городка.

— Здесь, — сказал он еле слышно за мощным бормотанием моря. — Если он идет к нам, выбирая пустые улицы и перелезая через стены, ему понадобится минут десять-пятнадцать.

— Похоже на то. Но сюда он вряд ли придет: думаю, побоится, что мы нашли это место. Сначала он все разведает и решит, стоит ли рисковать, — будет искать полицию, незнакомые машины, следы деятельности… Я бы сказал, минут двадцать пять в общей сложности.

Ричи поднял глаза на меня:

— Если он решит, что риск слишком велик, и даст стрекача, то за шкирку его возьмем не мы, а «летуны».

— Я не против. Пока он не объявился здесь, он просто парень, который вышел на ночную прогулку и забрел в глушь. Мы можем выяснить, кто он, и мило с ним побеседовать, но задержать его не удастся — разве что он настолько глуп, что наденет окровавленные кроссовки или явится с чистосердечным признанием. Я с радостью уступлю кому-нибудь право взять парня, а через пару часов — отпустить. Не хочу, чтобы он думал, будто у него преимущество перед нами. — Что мы будем делать, если он не побежит, не имело значения: я был настолько уверен, что он идет к нам, что почти чувствовал его запах — горячий, острый и мускусный; он приближался, отражаясь от крыш и строительного мусора. Впервые увидев логово, я в ту же минуту понял, что он сюда вернется. Загнанный зверь рано или поздно бежит домой.

Ричи, кажется, думал о том же.

— Он придет. Сейчас он ближе, чем вчера ночью, — мечтает узнать, в чем дело. Как только он увидит Джанни…

— Вот почему мы поручили ей переносить вещи на кухню, — сказал я. — Готов спорить: прежде всего он заглянет в дом Спейнов из одного из зданий напротив. Мы рассчитываем на то, что он ее заметит и захочет узнать, чем она занята. А для этого ему нужно вернуться сюда. Дома стоят слишком близко, он не может перемахнуть через стену и пройти через сад. Ему придется пройти по тропинке Оушен-Вью.

Дальний конец улицы скрывался в тени домов, ближний был залит лунным светом.

— Я возьму очки и буду наблюдать за той частью улицы, — сказал я. — Ты следи за этой. Если заметишь активность — любую, — дай мне знать. Если он действительно придет, постараемся не поднимать шума — хорошо, если жители не узнают, что произошло, — но, возможно, он не оставит нам выбора. Помни: парень опасен. Он вряд ли вооружен, но мы все равно будем считать, что оружие у него есть. В любом случае это бешеный зверь, а мы — в его логове. Вспомни хорошенько, что он сделал, — если представится возможность, он поступит так же и с нами.

Кивнув, Ричи передал мне очки ночного видения и принялся быстро и ловко бросать вещи в сумку. Я сложил карту и засунул обертки от сандвичей в пластиковый пакет. Через пару секунд комната вернулась к исходному состоянию — голый пол и шлакоблоки, словно нас тут никогда и не было. Нашу сумку я запихал в темный угол, с глаз долой.

Ричи устроился у оконного проема, выходящего к нижней части улицы. Присев в тени у подоконника, он отогнул уголок пленки, чтобы выглянуть наружу. Я посмотрел на дом Спейнов: «Фиона» зашла на кухню с охапкой одежды, положила ее на стол и снова вышла. Из окна комнаты Джека виднелся слабый свет в спальне Пэта и Дженни. Я прижался к стене у окна и надел очки.

Они превратили море в невидимую, бездонную, черную пропасть. В конце улицы уходила вдаль плоская серая сетка строительных лесов; через дорогу перелетела сова, похожая на горящий лист бумаги. Неподвижность все тянулась и тянулась.

Я думал, что мои глаза застыли в открытом положении, но, наверное, я все-таки мигнул. Все произошло бесшумно: вот улица пуста, а секунду спустя он уже стоит там, огненно-белый, словно ангел среди темных руин. Лицо такое яркое, что на него почти невозможно смотреть. Он замер, вслушиваясь, будто гладиатор у входа на арену: голова поднята, руки свободно свисают, кулаки практически сжаты, готовы к бою.

Не дыша и приглядывая вполглаза за ним, я поднял руку, чтобы привлечь внимание Ричи. Когда он повернул ко мне голову, я поманил его, указывая на окно.

Ричи пригнулся и скользнул по полу к моему окну — так ловко, словно ничего не весил. Его рука потянулась за пистолетом.

Наш человек медленно шел по улице, осторожно переставляя ноги и оборачиваясь на малейший шорох. В руках ничего, на голове — никакой оптики. Мелкие животные в садах бежали прочь при его приближении. Сверкающий на фоне сети из металла и бетона, он казался последним человеком на Земле.

Когда он подошел к соседнему дому, я снял очки, и высокая сияющая фигура превратилась в темное пятно, в беду, которая крадется в ночи к твоему порогу. Я дал сигнал Ричи и отодвинулся от оконного проема. Ричи спрятался в дальнем углу напротив меня; поначалу я слышал его учащенное дыхание, но потом он тоже заметил это и замер. Наш парень положил руку на металлическую перекладину, и от этого по лесам прокатилась дрожь.

Пока он лез, пульсирующий гул, похожий на звук барабана, усилился, а затем стих. Когда его ноги оказались на полу и он повернулся к своему смотровому окну, в ту же секунду я врезался в него сзади. Он хрипло выдохнул и, шатаясь, сделал несколько шагов вперед. Я взял его в захват за шею, выкрутил ему руку и впечатал его в стену. От удара он резко дернулся и потерял сознание — а когда открыл глаза, то увидел перед собой пистолет Ричи.

— Полиция. Не двигаться, — сказал я.

Все его мышцы были напряжены, словно тело целиком состояло из стальных стержней.

— Ради общей безопасности я надену на вас наручники, — произнес я, и мой голос показался мне чужим — холодным и резким. — У вас есть что-нибудь, о чем мы должны знать?

Кажется, он меня не слышал. Я отпустил его, но он не двинулся с места, даже не дернулся, когда я завел ему руки за спину и защелкнул наручники. Ричи быстро и грубо обыскал его, бросая все найденное в кучу: фонарик, упаковку салфеток, мятные пастилки. Где бы он ни спрятал машину, ключи, деньги и удостоверение личности остались там. Он путешествовал налегке — заботился о том, чтобы его не выдало даже малейшей звяканье.

— Я сниму наручники, чтобы вы могли спуститься по лесам, — сказал я. — Не пытайтесь выкинуть какую-нибудь глупость. Этим вы ничего не добьетесь, только сильно испортите настроение нам с напарником. Мы отправимся в отдел и немного поболтаем. Имущество вы получите там. Возражения есть?

Он, кажется, находился где-то далеко — или отчаянно пытался туда попасть. Его глаза, сощуренные от лунного света, смотрели куда-то в небо, поверх крыши Спейнов.

— Отлично, — сказал я, когда стало ясно, что ответа мы не получим. — Будем считать, что возражений нет. Если что-то изменится, дайте мне знать. А теперь пошли.

Ричи спустился первым — неловко, с сумками на плечах. Я держал парня за цепочку наручников; когда Ричи подал мне знак, я расстегнул их и сказал:

— Идите. Но никаких резких движений.

Когда я взял его за плечо и повернул в нужном направлении, парень очнулся и заковылял по голому полу. Он застыл на мгновение в оконном проеме, и я понял, какая мысль промелькнула в его голове, однако сказать ничего не успел — похоже, он представил, что при падении с такой высоты в лучшем случае переломает себе ноги. Парень вылез из окна и стал спускаться, послушный словно пес.

В академии один знакомый прозвал меня Снайпером, когда я в каком-то футбольном матче залепил мяч прямо в девятку. Я был не против, когда прозвище прилипло, — мне казалось, что оно поможет мне не расслабляться. И сейчас, когда я остался один, в моем сознании промелькнула мысль: «Сорок восемь часов, четыре закрытых дела. Ай да Снайпер». Многие сочтут меня извращенцем, и я даже знаю почему, однако суть дела от этого не меняется: я вам нужен.

10

Стараясь держаться ненаселенных улиц, мы с Ричи вели нашего парня, подхватив его под локти — будто помогая перебравшему приятелю добраться до дома. Никто из нас не сказал ни слова. Если человека заковать в наручники и потащить к полицейской машине, у большинства людей, по крайней мере, возникнет пара вопросов — но только не у нашего парня. Постепенно звук моря затих, уступая место пронзительному писку летучих мышей и шороху ветра, тянущего брошенные куски брезента. Какое-то время издали доносились вопли подростков. Я услышал что-то похожее на всхлип — возможно, наш парень плакал, — однако не повернул головы.

Мы посадили его на заднее сиденье. Ричи прислонился к капоту, а я отошел подальше, чтобы сделать несколько звонков — отправить патрульных «летунов» на поиски машины, припаркованной недалеко от городка, сообщить «приманке», что она может возвращаться домой, предупредить ночного администратора о том, что нам понадобится комната для допросов. В Дублин мы ехали в молчании. Жуткая тьма городка, «кости» строительных лесов, возникающие из небытия и хорошо заметные в свете звезд; затем — гладкое шоссе, дорожные рефлекторы, вспыхивающие и гаснущие, луна, летящая вслед за нами. Затем постепенно вокруг нас возникли цвета и городское движение — пьянчуги, забегаловки; мир за окнами оживал.

В отделе было тихо; когда мы вошли, только двое дежурных оторвались от кофе, чтобы посмотреть, кто это вернулся с добычей с ночной охоты. Парня мы посадили в комнату для допросов. Ричи снял с него наручники, а я прочитал арестованному его права — утомленной скороговоркой, словно это просто никому не нужная волокита. Слово «адвокат» заставило его яростно затрясти головой, а когда я дал ему ручку, он без вопросов поставил подпись — закорючку, в которой можно было разобрать только первую «К». Я взял лист и вышел.

Мы понаблюдали за ним сквозь зеркальное стекло. Я впервые смог рассмотреть его как следует. Короткие каштановые волосы, высокие скулы, выпирающий подбородок с двухдневной рыжеватой щетиной. Одет в потрепанное черное полупальто, толстый серый свитер с высоким горлом и потертые джинсы — отличный выбор для ночной охоты. На ногах треккинговые ботинки — кроссовки он снял. Он оказался старше, чем я думал, лет тридцати, и выше — около шести футов, но настолько тощий, словно находился на последнем этапе голодовки. Из-за худобы он выглядел моложе, меньше — безопаснее. Возможно, именно эта иллюзия безвредности и помогла ему проникнуть в дом Спейнов.

Никаких порезов или синяков, однако они могли быть скрыты под одеждой. Я сдвинул вверх регулятор термостата.

Мне было приятно увидеть его в этой комнате. Вообще наши комнаты для допросов не мешало бы помыть, побрить и приодеть, однако я люблю их все до единой. Они — наша территория, и они сражаются на нашей стороне. В Брокен-Харборе этот человек был тенью, которая проходит сквозь стены, острым запахом крови и морской воды, его глаза — осколками лунного света. А здесь он просто парень. В этих четырех стенах все становятся обычными людьми.

Сгорбившись, он сидел на неудобном стуле и напряженно глядел на лежащие на столе кулаки, словно готовясь к пытке. Он даже не осмотрелся, не увидел линолеум с оспинами — пятнами от потушенных окурков и комочками жвачки, стены, разрисованные граффити, стол, привинченный к полу, картотечный шкаф и тусклый красный огонек видеокамеры, следящей за ним с потолка.

— Что нам про него известно? — спросил я.

Ричи наблюдал так напряженно, что едва не касался носом стекла.

— Он не под кайфом. Сначала я подумал, что он сидит на герыче — такой он тощий, — однако нет.

— По крайней мере, не сейчас. И это хорошо: если мы чего-нибудь от него добьемся, будет жаль, если потом он свалит все на наркоту. Что еще?

— Одиночка. Ночной образ жизни.

— Точно. Все говорит о том, что ему удобнее держаться от людей подальше, чем вступать в контакт, — он кайфует, если может наблюдать. И вломился он в дом, пока Спейнов не было, а не когда они спали. Так что нужно на него поднажать, навалиться обоим сразу. И раз он «сова», то сделать это стоит ближе к утру, когда он ослабеет. Еще что-нибудь?

— Обручального кольца нет. Скорее всего живет один — никто не заметит, что целую ночь его не было, никто не спросит, чем он занимался.

— Для нас это и плюс и минус. Нет соседа, который подтвердит, что в четверг утром наш парень встал в шесть утра и четыре часа подряд гонял стиральную машину, но, с другой стороны, ему ни от кого не нужно скрываться. Когда найдем его конуру, там, вполне возможно, отыщется для нас подарочек — одежда с пятнами крови или та авторучка из свадебного путешествия. Или трофей, который он прихватил вчера ночью.

Парень шевельнулся, потрогал себя за лицо, неуклюже провел пальцами по губам, которые набухли и потрескались, словно он уже много часов провел без воды.

— Вряд ли он сидит в конторе с девяти до пяти, — сказал Ричи. — Скорее безработный или предприниматель, возможно, работает посменно или неполный день — то есть, если нужно, он может всю ночь провести в том логове, не боясь, что уволят. Судя по одежде, он из среднего класса.

— Пожалуй, соглашусь. И в системе его нет — отпечатков в базе не оказалось. Возможно, у него даже нет ни одного знакомого, который сидел. Так что сейчас он сбит с толку и напуган. Это прекрасно, но страх мы прибережем на потом. В данный момент нам нужно, чтобы он был расслаблен; посмотрим, чего мы сумеем добиться от него в этом состоянии, а уж после напугаем так, что он в штаны наложит. Хорошо еще то, что он от нас не смоется. Парень из среднего класса, возможно, уважает власть, не знает, как работает система… Нет, он останется, пока мы его не выкинем.

— Да. Наверное. — Ричи принялся рисовать абстрактные узоры на запотевшем от его дыхания стекле. — И это все, что я могу про него сказать. Знаете что? Парень настолько организован, чтобы устроить это гнездышко, но не настолько — чтобы его разобрать. Ему хватило ума на то, чтобы пробраться в дом, но не на то, чтобы бросить оружие на месте преступления. У него достаточно выдержки, чтобы выжидать в течение нескольких месяцев, но в логово он возвращается всего через два дня после убийства, а ведь он должен был знать, что мы будем следить за укрытием. Что-то я его не понимаю.

Более того, для убийцы он казался слишком слабым и хрупким. Однако на этот счет я не заблуждался: самые жестокие преступники, которых я ловил, после убийства выглядели не опаснее котят — уставшие, довольные.

— У него — как и у всех остальных — выдержки не больше, чем у бабуина, — возразил я. — Все мы мечтаем кого-нибудь убить — только не говори, что у тебя таких мыслей не возникает, — однако эти парни отличаются от нас тем, что себя не останавливают. Копни поглубже, и обнаружишь зверя, который вопит, кидается дерьмом и готов вцепиться тебе в глотку. Вот с кем мы имеем дело. Помни об этом.

Ричи мои слова, похоже, не убедили.

— Думаешь, я к ним несправедлив? — спросил я. — По-твоему, общество обошлось с ними сурово и я должен их пожалеть?

— Не совсем… Если он себя не контролирует, то как ему удавалось так долго сдерживаться?

— Он не сдерживался. Просто мы что-то упускаем.

— Вы о чем?

— Ты сам сказал: несколько месяцев парень просто наблюдал за Спейнами — ну, может, иногда пробирался в дом, если их не было. Это не доказательство его удивительной выдержки — он делал то, что приносит ему кайф. И вдруг он выбегает из своей зоны комфорта — бинокль побоку, прямой контакт. Такое не могло произойти на ровном месте: нет, неделю назад или чуть раньше случилось что-то важное. И нам нужно выяснить — что именно.

Наш парень потер кулаками глаза, уставился на руки так, словно на них кровь или слезы.

— Я тебе вот еще что скажу: он очень привязан к Спейнам.

Ричи перестал рисовать:

— Думаете? А мне казалось, что тут ничего личного. Он так держал дистанцию…

— Нет. Он не профессионал, иначе уже был бы дома — сразу бы врубился, что не арестован, и даже в машину садиться бы не стал. Кроме того, он не психопат, для него Спейны не случайные объекты, которые внезапно оказались забавными. Тихое убийство детей, рукопашная со взрослыми, изуродованное лицо Дженни… Он испытывает к ним какие-то чувства. Ему кажется, что он был близок к ним. Скорее всего Дженни просто улыбнулась ему однажды, стоя в очереди в кассу, однако в его сознании они связаны.

Ричи снова дохнул на стекло и вернулся к своим узорам — на этот раз он рисовал медленнее.

— Вы говорите так, словно он точно наш. Да?

— Для уверенных заявлений пока слишком рано, — ответил я. Когда парень сидел со мной рядом, в ушах у меня звенело так, что я испугался, как бы не слететь с трассы. От него исходил аромат зла, сильный и резкий, словно запах керосина — будто малый пропитан им насквозь. Однако Ричи об этом не расскажешь. — Но если хочешь знать мое личное мнение, тогда да. О да, черт побери. Он — наш парень.

Парень поднял голову, словно услышав меня, — глаза у него были такие красные, что больно смотреть. Его взгляд пробежал по комнате и остановился на стекле. Возможно, он видел полицейские сериалы и знал, что это такое; возможно, та штука, которая вибрировала в моей голове по дороге сюда, действовала и на него; может, сейчас она, словно нетопырь, верещала у него в затылке, предупреждая о моем присутствии. Глаза парня впервые сфокусировались — он посмотрел прямо на меня, сделал глубокий вздох и сжал зубы, готовый ко всему.

Мне так хотелось зайти в комнату, что зудели кончики пальцев.

— Пусть подумает еще минут пятнадцать, — сказал я. — Потом войдешь ты.

— Я один?

— Ты ближе к нему по возрасту, он не так тебя испугается. — Кроме того, я полагался еще и на классовое неравенство: мальчик из среднего класса легко мог списать Ричи со счетов, приняв за тупого бычару из рабочего района. Ребята из отдела были бы в шоке, если б узнали, что я позволяю новичку вести допрос, однако Ричи не обычный новичок, и, кроме того, мне показалось, что для этой работы нужны двое. — Просто подготовь его, и все. Если сможешь, узнай имя. Принеси ему чашку чаю. Дела даже близко не касайся и, ради всего святого, не дай ему шанса попросить адвоката. У тебя минуты две, потом я зайду сам. Договорились?

Ричи кивнул:

— Думаете, мы выудим у него признание?

Почти никто из них не признается. Им можно показывать отпечатки пальцев на оружии, кровь жертв на одежде, видеозаписи, на которых они бьют жертву по голове, и они все равно будут строить из себя оскорбленную невинность и выть о том, что их подставили. В девяти случаях из десяти чувство самосохранения оказывается сильнее здравого смысла, так что ты молишь Небо о том, чтобы тебе достался десятый человек — тот, которому важнее, чтобы его поняли. Тот, кому нужно обрадовать тебя. Тот, кто в глубине души не хочет спасать себя, тот, кто стоит на вершине скалы и борется с желанием прыгнуть. Человек с трещиной в доспехах, которую можно найти и нанести удар.

— Именно на это мы и рассчитываем, — сказал я. — Старший инспектор придет в девять — значит, у нас шесть часов. Давай преподнесем ему парня в обертке и с ленточкой.

Кивнув, Ричи снял куртку и три толстых свитера и бросил их на стул, превратившись в тощего угловатого подростка лет пятнадцати в синей футболке с длинными рукавами, застиранной до состояния ветоши. Он спокойно стоял у стекла и смотрел, как наш парень горбится над столом. Наконец я взглянул на часы и сказал:

— Вперед.

Ричи взъерошил волосы, наполнил два стаканчика водой из кулера и вышел.

У него все отлично получилось. Он появился в комнате со стаканчиками в руках и сказал:

— Извини, брат, я хотел принести попить раньше, но задержался… Это нормально? Может, лучше чаю? — Акцент у него усилился: видимо, он тоже подумал про классовые различия.

Когда открылась дверь, наш парень едва из штанов не выпрыгнул, и сейчас он пытался перевести дух, качая головой.

Ричи навис над ним:

— Уверен? Может, кофе?

Парень снова покачал головой.

— Супер. Если еще нужно, просто скажи, идет?

Парень кивнул и потянулся за водой. Стул накренился под его весом.

— Ай, погоди, он дал тебе сломанный стул, — сказал Ричи. — Быстрый взгляд в сторону двери, словно за ней притаился я. — Возьми вон тот.

Наш парень неуклюже потопал в противоположный конец комнаты. Возможно, никакой разницы и не было — для таких комнат специально выбирают неудобные стулья, — но он все же сказал «спасибо», так тихо, что я едва услышал.

— Да не вопрос. Детектив Ричи Курран. — Он протянул руку.

Парень ее не пожал.

— А я должен назвать свое имя? — спросил он. Голос тихий и ровный, приятный, однако с легкой хрипотцой, словно парень давно ни с кем не разговаривал. Акцент мне ничего не дал: парень мог быть откуда угодно.

Ричи изобразил изумление:

— Не хочешь? Почему?

Парень помедлил, затем пробурчал себе под нос:«…какая разница».

— Конор, — сказал он, механически пожав руку Ричи.

— Конор, а дальше?

Пауза в долю секунды.

— Дойл. — Неправда, но это уже не имело значения. Утром мы найдем его дом, или машину, или и то и другое, обыщем их сверху донизу и постараемся отыскать удостоверение личности. Сейчас нам нужно просто имя — чтобы как-то к нему обращаться.

— Рад познакомиться, мистер Дойл. Детектив Кеннеди скоро придет, и тогда вы с ним сможете начать. — Ричи примостился на углу стола. — Честно скажу, я так рад, что ты появился. Мне до смерти хотелось оттуда убраться. Да, я знаю — люди платят большие деньги, чтобы жить в палатке у моря и все такое, но природа не для меня, понимаешь?

Конор едва заметно пожал плечами:

— На природе спокойно.

— Спокойствие меня не вдохновляет. Я городской житель, мне милее шумные улицы. Кроме того, я там чуть яйца не отморозил. А ты из тех мест, да?

Конор резко поднял голову, но Ричи просто смотрел на дверь, попивая воду из стаканчика — болтал, ожидая моего прихода.

— Нет людей, которые родом из Брайанстауна. Туда только переезжают.

— Это я и имел в виду. Ты там живешь? Боже мой, я там ни за какие деньги не поселюсь.

Ричи выждал — обычное проявление легкого, невинного любопытства.

— Нет. Я из Дублина, — наконец ответил Конор.

Не местный. Ричи отрезал одну из версий и тем самым сэкономил нам кучу времени.

— Да здравствует Дублин! — Ричи поднял стаканчик в шутливом тосте. — Лучшее место для жизни. Отсюда нас и силой не утащишь, верно?

Конор снова пожал плечами:

— Я был бы не против пожить в деревне. Все зависит от условий.

Ричи зацепил ногой свободный стул и подтянул к себе, затем поставил на него ноги, устраиваясь поудобнее перед интересным разговором.

— Серьезно? А от чего все зависит?

Конор провел рукой по подбородку, пытаясь собраться; Ричи постоянно выводил его из равновесия, заставляя внимание рассредоточиться.

— Не знаю. Если бы была семья. Там детям есть где играть.

— А! — воскликнул Ричи, тыкая пальцем в сторону Конора. — Вот оно. Я-то холостяк, люблю выпить, с девочками погулять — мне без этого и жизнь не в радость, понимаешь?

Я поступил правильно, отправив его первым. Он был расслаблен, словно на пляже загорал, и при этом действовал отлично. Бьюсь об заклад, Конор твердо намеревался держать рот на замке — несколько лет, если понадобится. У каждого детектива, даже у Куигли, есть особые черты, есть то, что у него получается лучше, чем у других: все мы знаем, к кому обратиться, если нужно, чтобы свидетеля успокоил эксперт, или если нужно быстро кого-нибудь припугнуть. А у Ричи была самая редкая черта: он умел, вопреки всему, убедить свидетеля в том, что тот беседует с обычным человеком, — точно так же, как мы разговаривали в том логове. Ричи показывал, что не работает над делом, что видит перед собой человека, а не злодея, которого ради общего блага нужно посадить пожизненно. Мне было приятно, что я это выяснил.

— Гулять надоедает, — возразил Конор. — Сначала хочется, а потом тебе это уже не нужно.

Ричи вскинул руки вверх:

— Верю на слово. А что нужно потом?

— То, ради чего хочется возвращаться домой. Жена. Дети. Спокойная жизнь. Простые вещи.

Горе: оно слышалось в голосе Конора, двигалось, медленное и тяжелое, словно тень под темным слоем воды. Я впервые посочувствовал парню — и одновременно во мне вспыхнуло такое отвращение, что я едва не побежал в комнату для допросов.

Ричи скрестил пальцы на руках.

— Боже упаси! — радостно воскликнул он.

— Ничего, подожди немного.

— Мне двадцать три. Часики еще не скоро затикают.

— Подожди. Ночные клубы, девушки, похожие друг на друга как две капли воды, все нарезаются к свиньям, чтобы вести себя иначе, чем в обычной жизни. Тебя еще будет тошнить от всего этого.

— А, обжегся на этом, да? Привел домой малышку, а проснулся со стервой? — ухмыльнулся Ричи.

— Да, что-то вроде того, — ответил Конор.

— Я тебя понимаю, брат. Спьяну чего только не натворишь. Но если клубы не для тебя, то где ты снимаешь телочек?

Конор пожал плечами:

— Я редко выхожу из дому.

Он уже начал отгораживаться от Ричи, блокировать его: пора что-то менять. Я с грохотом распахнул дверь комнаты, развернул стул и уселся лицом к Конору. Ричи сполз со стола и сел рядом со мной.

— Конор, — сказал я. — Не знаю, как тебе, но лично мне бы хотелось разобраться с этим побыстрее, чтобы мы все успели выспаться. Что скажешь?

Прежде чем он успел ответить, я поднял руку.

— Эй, эй, спокойно, шустрик. Уверен, тебе есть что сказать, но твой черед еще настанет. Сначала хочу тебе кое-что сообщить. — Их нужно учить, что теперь они принадлежат тебе, что отныне только ты решаешь, когда они могут говорить, пить, курить, спать и мочиться. — Я детектив Кеннеди, это детектив Курран, а ты здесь для того, чтобы ответить на наши вопросы. Ты не арестован, ничего подобного, но нам нужно поболтать. Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем.

Конор мотнул головой. Он собирался снова укрыться в тяжелом молчании, однако пока что меня это не беспокоило.

— Ну же, брат, — укорил его Ричи. — О чем, по-твоему, мы толкуем? О Великом ограблении поезда?

Нет ответа.

— Детектив Курран, оставьте человека в покое. Он просто делает то, что ему велено, — верно, Конор? «Дождись своей очереди», — сказал я, вот он и ждет. Мне это нравится. Хорошо, когда правила сразу всем ясны. — Я поставил ладони на столе домиком и многозначительно их осмотрел. — Конор, я уверен, что такой способ провести ночь тебе не по душе. Я тебя прекрасно понимаю. Но если подумать как следует, то станет ясно, что сегодня тебе сильно повезло.

Он недоверчиво взглянул на меня.

— Это правда, друг мой. Ты знаешь, и мы тоже знаем, что тебе не следовало разбивать лагерь в том доме. Ведь он же не твой, верно?

Ничего.

— Но, быть может, я ошибаюсь. — Я чуть усмехнулся. — Может, мы свяжемся с застройщиками и они сообщат, что ты внес немаленький задаток? Что, я должен перед тобой извиниться, а, приятель? Может, ты движешься вверх по имущественной лестнице?

— Нет.

Я зацокал языком и погрозил Конору пальцем:

— Так я и думал. Ах ты, шалун! Сынок, если в доме никто не живет, это не значит, что ты можешь туда въехать со всем своим барахлом. Это все равно незаконное проникновение, знаешь ли. Закон не закрывается на каникулы просто потому, что тебе захотелось пожить в загородном доме, а он как раз пустовал.

Я поддал как можно больше снисходительности, и она заставила Конора нарушить молчание.

— Я никуда не проникал. Просто вошел.

— Пусть тебе адвокаты объясняют, что это одно и то же. Если, конечно, дело зайдет слишком далеко, что, — я поднял палец, — совершенно необязательно. Я же говорю, Конор, ты везунчик. Нас с детективом Курраном абсолютно не интересует какое-то вшивое проникновение — только не сегодня. Скажем так: когда двое охотников уходят на всю ночь, они ищут большую дичь. Если им удалось найти, к примеру, только кролика, они удовольствуются им, но если тот наведет их на след медведя, то они отпустят кролика домой, а сами пойдут за медведем. Следишь за мыслью?

В ответ я получил взгляд, полный отвращения. Меня часто принимают за напыщенного мерзавца, который обожает слушать собственный голос, и это прекрасно. Валяйте списывайте меня со счетов, теряйте бдительность.

— Сынок, я хочу сказать вот что: ты, фигурально выражаясь, кролик. Если наведешь нас на крупную дичь, тогда скачи своей дорогой. В противном случае твоя пушистая голова украсит нашу стену над каминной полкой.

— На что я должен вас навести?

Одна лишь эта вспышка агрессии в голосе Конора подсказала бы мне, что он и сам все знает. Я ее проигнорировал.

— Мы ищем информацию, а ты тот самый человек, который может ее предоставить. Когда ты выбирал дом для упражнений в незаконном проникновении, тебе страшно повезло. Полагаю, ты заметил, что окна твоего гнездышка смотрят прямо на кухню дома номер девять на подъеме Оушен-Вью. У тебя было свое личное реалити-шоу, двадцать четыре часа в сутки.

— Самое скучное реалити-шоу в мире, — сказал Ричи. — Разве ты не предпочел бы найти, например, стрип-клуб? Или компанию девочек, разгуливающих топлес?

Я погрозил ему пальцем:

— Мы же не знаем, было ли оно скучным, правда? Именно это мы и хотим выяснить. Конор, дружище, рассказывай: люди в доме номер девять скучные?

Конор обдумал вопрос, прикинул, какую опасность он таит.

— Там семья, — сказал он наконец. — Мужчина и женщина. Мальчик и девочка.

— Офигеть и не встать, Шерлок. Прошу прощения за мой французский. Это мы и сами сообразили, не зря ведь нас называют детективами. Какие они? Как проводят время? Ладят между собой или нет? Обнимаются или орут друг на друга?

— Никто не орет. Раньше они… — Снова грусть в голосе — тяжелая и глубокая. — Раньше они играли в игры.

— В какие? В «Монополию»?

— Теперь я понимаю, почему ты их выбрал. — Ричи закатил глаза. — Увлекательное зрелище, да?

— Однажды они построили на кухне форт из картонных коробок и одеял. Играли в ковбоев и индейцев, все четверо; дети лазили по отцу, делали боевую раскраску маминой помадой. По вечерам, когда дети спят, он и она сидели в саду с бутылкой вина. Она массировала ему спину. Они шутили, смеялись.

Такой длинной речи мы от него еще не слышали. Ему до смерти хотелось поговорить о Спейнах, он буквально мечтал об этой возможности. Я кивал, и, достав блокнот, начал рисовать в нем каракули, притворяясь, что делаю пометки.

— Конор, дружище, у тебя отлично получается. Именно такие сведения нам и нужны. Продолжай. Говоришь, они были счастливы? Это был крепкий брак?

— Это был прекрасный брак. Прекрасный, — тихо сказал Конор.

Был.

— Он ни разу не сделал ей ничего плохого?

Конор рывком повернул голову в мою сторону. Покрасневшие распухшие глаза, серые и холодные словно вода.

— Что, например?

— Это ты мне скажи.

— Раньше он постоянно приносил ей подарки, разную мелочь: хороший шоколад, книги, свечи — она любила свечи. Случайно столкнувшись на кухне, они целовались. После стольких лет вместе они по-прежнему были без ума друг от друга. Он бы скорее умер, чем причинил ей боль. Понятно?

— Ладно-ладно, — поднял я руки. — Спросить-то нужно было.

— И вот вам ответ. — Конор даже не моргнул. Кожа под щетиной казалась грубой, обветренной, словно он слишком много времени провел у холодного моря.

— Спасибо. Именно для этого мы здесь и собрались — чтобы выяснить факты. — Я аккуратно сделал пометку в блокноте. — А дети? Какие они?

— Она… словно куколка, словно девочка из книжки. — Боль в голосе Конора, казалось, сейчас выплеснется на поверхность. — Всегда в розовом. У нее были крылья феи, она их носила…

— Она? Кто «она»?

— Девочка.

— А, да ладно тебе, парень, хватит играть. Ты ведь знаешь, как их зовут. Что, они никогда не кричали друг другу в саду? Мама ни разу не звала детей ужинать? Ради бога, называй их по именам: я слишком стар, чтобы разбираться во всех этих «он, она, его, ее».

— Эмма, — тихо сказал Конор, словно боялся повредить имя.

— Точно. Давай про Эмму.

— Эмма обожала домашние дела — надевала фартучек, лепила булочки из рисовых колечек. У нее была игрушечная школьная доска; Эмма сажала перед ней кукол и изображала учительницу, рисовала на доске буквы. Брата тоже пыталась учить, но он не мог усидеть на месте — разбрасывал кукол и убегал. Она была тихой. Веселой.

Снова «была».

— А ее брат? Он какой?

— Шумный — всегда смеется, кричит, даже без слов, просто для того, чтобы пошуметь, он от этого со смеху помирал. Он…

— Его имя?

— Джек. Он постоянно опрокидывал кукол Эммы, но потом сам их поднимал и целовал, чтобы утешить. Давал им попить сока. Однажды Эмма простудилась и не пошла в школу, так он весь день ей что-нибудь таскал — игрушки, одеяло и все такое. Милые дети. Хорошие. Замечательные.

Ричи задвигал ногами под столом; он никак не мог забыть увиденное. Я постучал ручкой по зубам и принялся читать записи в блокноте.

— Конор, я подметил интересную деталь: ты все время говоришь в прошедшем времени — они играли, Пэт приносил Дженни подарки… Что-то изменилось?

Конор уставился на свое отражение в стекле, словно разглядывая непредсказуемого и опасного незнакомца.

— Он — Пэт — потерял работу.

— Откуда ты знаешь?

— Днем он сидел дома.

Значит, Конор был там в то время — и, соответственно, его тоже нельзя назвать трудолюбивой пчелкой.

— И ковбои с индейцами закончились? Объятия в саду — тоже?

Снова эта холодная серая вспышка.

— Увольнение бьет по голове — многим, не только ему.

Как быстро он встал на защиту Пэта. Я не мог понять, делал ли это Конор ради Спейна или ради себя самого.

— Значит, у него поехала крыша? — спросил я, задумчиво кивая.

— Возможно. — Он снова напрягся, стал осторожничать.

Я откинулся на спинку стула и начал неторопливо изучать свои фальшивые записи, давая Конору возможность успокоиться. В комнате стало теплее, и воздух казался плотным, колючим, будто шерсть. Ричи шумно выдохнул и принялся обмахивать себя краем футболки словно веером, однако Конор, будто ничего не замечая, так и не снял пальто.

— Пэта уволили несколько месяцев назад, — сказал я. — А когда ты начал проводить время на Оушен-Вью?

Секундная пауза.

— Недавно.

— Год назад? Два?

— Может, год или даже меньше. Я не обратил внимания.

— И как часто ты туда заезжал?

Снова молчание, на этот раз более долгое. Он опять осторожничал.

— По-разному.

— От чего это зависело?

Конор пожал плечами.

— Слушай, я ведь не прошу предоставить расписание с печатью. Скажи хоть приблизительно. Каждый день? Раз в неделю? Раз в месяц?

— Пару раз в неделю, а может, и меньше.

Что означало — по крайней мере, через день.

— А в какое время — днем или ночью?

— В основном ночью. Иногда днем.

— А позавчера ты тоже отправился в свой загородный домик?

Конор откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, уставился в потолок.

— Не помню.

Конец разговора.

— Ладно, — кивнул я. — Если не хочешь пока об этом вспоминать, не страшно. Выберем другую тему: поговорим о тебе. Чем ты занимаешься, когда не дрыхнешь в брошенных домах? Работа есть?

Нет ответа.

— Ах ты Боже мой. — Ричи закатил глаза. — Зубы рвать и то легче. Думаешь, мы арестуем тебя за то, что ты айтишник?

— Не айтишник. Веб-дизайнер.

А веб-дизайнер знает о компьютерах достаточно, чтобы удалить с них данные, как у Спейнов.

— Вот видишь, Конор. Не сложно, правда? Веб-дизайн — не то, чего нужно стыдиться. За такую работу платят хорошие деньги.

Конор невесело хмыкнул, по-прежнему глядя в потолок:

— Вы так думаете?

— Кризис, да? — Ричи щелкнул пальцами и указал на Конора. — Все было в шоколаде, ты талантливый дизайнер, ваял сайты, и вдруг — бац! — кризис, и ты уже на пособии.

Снова этот сухой почти смех.

— Если бы. Нет, я человек свободной профессии, так что для меня никаких пособий; когда кончилась работа, кончились и деньги.

— Ох ты! — Ричи раскрыл глаза. — Брат, тебе жить негде? Мы тебе поможем, сейчас я кой-кому звякну…

— Черт возьми, я же не какой-то там бродяга. У меня все супер.

— Да ты не стыдись. В наше время куча людей…

— Но только не я.

Ричи, похоже, это не убедило.

— Правда? Ты живешь в отдельном доме или в квартире?

— В квартире.

— Где?

— Киллестер.

Север; то что нужно для регулярных поездок в Оушен-Вью.

— С кем делишь — с девушкой, с друзьями?

— Ни с кем. Я живу один, понятно?

Ричи поднял руки вверх:

— Просто пытаюсь помочь.

— Не нужна мне ваша помощь.

— Конор, у меня вопрос, — сказал я, с любопытством разглядывая ручку, которую крутил в пальцах. — У тебя в квартире водопровод есть?

— А вам-то что?

— Я коп. Постоянно что-то вынюхиваю. Водопровод?

— Да. И горячая, и холодная вода.

— Электричество?

— Долбать-колотить! — воскликнул Конор, уставившись в потолок.

— Не выражайся, сынок. Электричество в квартире есть?

— Да. Электричество. Отопление. Газ. Даже микроволновка. Вы кто — моя мамаша?

— Не угадал. Потому что вопрос, приятель, к тебе следующий: если у тебя уютное холостяцкое гнездышко со всеми удобствами и даже микроволновкой, то какого черта ты мочишься из окна в ледяной крысиной норе в Брайанстауне?

Повисло молчание.

— Конор, мне нужен ответ.

Он сжал зубы.

— Потому что мне это нравится.

Ричи встал, потянулся и закружил по комнате той расслабленной, подпрыгивающей походочкой, которая — в любом районе — не предвещает ничего хорошего.

— Приятель, так не пойдет, — сказал я. — Потому что — останови меня, если ты уже это слышал, — две ночи назад, когда, по твоим словам, ты не помнишь, что делал, кто-то вломился в дом Спейнов и убил всех.

Конор не стал притворяться, что потрясен. Губы у него сжались, словно его накрыло мощной судорогой, однако он остался неподвижен.

— Поэтому нас, конечно, интересуют все, кто связан со Спейнами, — продолжил я, — особенно люди, у которых отношения со Спейнами, скажем так, необычные. И мне кажется, что твой игрушечный домик вполне соответствует требованиям. Можно даже сказать, что мы очень заинтересованы. Верно, детектив Курран?

— Мы заворожены, — ответил Ричи из-за плеча Конора. — Подходящее слово, да? — Он стремился вывести Конора из равновесия. Его угрожающая походка не пугала Конора, но мешала ему сосредоточиться, не давала замкнуться в молчании. Я вдруг понял, что мне все больше и больше нравится работать вместе с Ричи.

— «Заинтригованы» сойдет. Даже «зачарованы» в тему. Двое детей умерли. Лично я — и, кажется, не я один — готов сделать все, чтобы посадить за решетку пидора, который их убил. И мне хочется думать, что любой добропорядочный гражданин желал бы того же.

— В точку, — одобрительно заметил Ричи. Он ускорялся, и круги становились все меньше. — Конор, ты с нами, да? Ты же добропорядочный гражданин, верно?

— Понятия не имею.

— Ну так давай выясним, — радостно отозвался я. — Начнем вот с чего: когда ты занимался взломом и проникновением — нет, ты, конечно, записей не вел, тебе просто нравилось там бывать, — так вот, за последний год не видел ли ты каких-нибудь мерзких типов, которые околачивались в Оушен-Вью?

Конор пожал плечами.

— Это должно означать «нет»?

Молчание. Ричи шумно вздохнул и заскользил по комнате; подошвы, ехавшие по линолеуму, при каждом шаге издавали жуткий скрип. Конор поморщился.

— Да. То есть нет. Я никого не видел.

— А позапрошлой ночью? Конор, хватит заливать: ты ведь там был. Видел кого-нибудь интересного?

— Мне нечего вам сказать.

Я поднял брови:

— Не уверен, Конор, не уверен. У меня только две версии: либо ты видел, кто это сделал, либо ты сам это сделал. Если выбираешь первую дверь, то начинай рассказывать прямо сейчас. Если вторую… ну, если запираться, то по этой причине, да?

Когда обвиняешь человека в убийстве, обычно он на это реагирует. Конор поцыкал зубом, посмотрел на ноготь большого пальца.

— Сынок, если я упустил какой-то вариант, то, пожалуйста, сообщи нам. Все пожертвования будут приняты с благодарностью.

Ботинок Ричи завизжал за спиной у Конора, и тот вздрогнул.

— Я же говорю — мне нечего вам сообщить, — ответил он с нажимом в голосе. — Сами выбирайте варианты, меня это не касается.

Одним движением я смел в сторону ручку и блокнот и наклонился через стол, чтобы Конор мог смотреть только на меня.

— О нет, сынок, касается. Еще как, черт побери. Потому что я, детектив Курран и вся полиция страны, все мы до единого, работаем над тем, чтобы схватить мудака, который убил эту семью. И прямо сейчас ты у нас на мушке. Ты человек, оказавшийся на месте преступления без подходящей причины, ты целый год шпионил за Спейнами, ты вешаешь нам лапшу на уши, когда любой невиновный стал бы нам помогать… Как думаешь, о чем это говорит?

Конор пожал плечами.

— О том, что ты мерзавец и убийца. И, по-моему, это очень даже тебя касается.

Конор стиснул зубы.

— Ну, значит, мне вас не переубедить.

— О Боже! — Ричи закатил глаза. — Жалость к себе замучила?

— Называйте как хотите.

— Да ладно! Ты еще как можешь нас переубедить. Для начала мог бы рассказать, что видел в доме Спейнов — в надежде, что это нам пригодится. А ты просто надулся, словно парнишка, которого поймали на курении гашиша. Пора взрослеть, дружище. Я серьезно.

Конор бросил на Ричи злобный взгляд, но на уловку не поддался.

Я поудобнее устроился на стуле, поправил узел галстука и заговорил мягче, почти с любопытством.

— Конор, может, мы ошиблись? Все совсем не так, как кажется? Нас же с детективом Курраном там не было, так что мы многого не понимаем. Быть может, убийство совершено по неосторожности. Я даже могу представить себе, что все началось как самооборона и лишь потом ситуация вышла из-под контроля. Я готов это допустить. Однако мы бессильны — до тех пор пока ты не изложишь свою версию событий.

— Мать-перемать, да не было никаких событий! — воскликнул Конор, глядя куда-то поверх меня.

— Да нет же, все было. Тут даже и спорить не о чем, верно? Возможно, ты скажешь: «Той ночью я не ездил в Брайанстаун, и вот мое алиби». Или: «Я там был, видел какого-то подозрительного типа, и вот его описание». Или: «Спейны застукали меня в доме, набросились, и мне пришлось защищаться». Или: «Я сидел под кайфом в своем логове, потом все почернело, а потом я обнаружил, что лежу в ванне весь в крови». Любая версия подойдет, но мы должны ее услышать — в противном случае будем предполагать худшее. Уверен, ты все понимаешь.

Тишина и упорство — такое мощное, что оно почти давило на меня. Даже в наши дни есть детективы, которые решили бы проблему с помощью пары ударов по почкам — либо во время похода в туалет, либо в тот момент, когда камера таинственным образом сломалась. В молодости мне раз или два хотелось поступить так же, но я не поддался искушению: пусть насилие применяют кретины вроде Куигли, у которых нет других методов в арсенале. Но в той плотной, нагретой тишине я впервые понял, какая тонкая эта черта и как легко через нее перешагнуть. Руки Конора вцепились в край стола — сильные, с длинными пальцами, большие ловкие руки с выступающими сухожилиями. Ногти обгрызены до крови. Я подумал о том, что сделали эти руки, вспомнил подушку Эммы с котятами, прореху между передними зубами, вспомнил мягкие, светлые локоны Джека — и мне захотелось схватить кувалду и превратить эти руки в кровавое месиво. От одной мысли пульс застучал у меня в горле. Меня напугало то, что в глубине души я мечтаю это сделать; напугало, каким простым и естественным казалось такое решение.

Я заглушил в себе эту мысль, подождал, пока успокоится сердце. Затем вздохнул и покачал головой, скорее с сожалением, чем с яростью.

— Конор, Конор, Конор. Чего ты хочешь добиться? Хотя бы скажи мне. Неужели ты всерьез думаешь, что твое выступление нас поразит, да так, что мы отправим тебя домой и обо всем забудем? «Сынок, я уважаю стойких людей, так что не волнуйся, забудь про эти грязные убийства»?

Прищурившись, он уставился в пустоту. Пауза затянулась. Я стал что-то напевать себе под нос, барабаня в такт по столешнице. Ричи примостился на краешке стола, качая ногой и хрустя пальцами, однако Конора это уже не волновало. Он нас едва замечал.

Наконец Ричи с деланным видом потянулся и со стоном зевнул, затем взглянул на часы.

— Так, парень, мы тут всю ночь будем торчать? Если да, то мне нужен кофе, чтобы ненароком не заснуть от волнения.

— Детектив, он тебе не ответит. Он наказывает нас молчанием.

— А можно, он накажет нас, пока мы посидим в кафе? Клянусь, без кофе я засну.

— Почему бы и нет? Все равно меня уже тошнит от этого говнюка. — Я щелкнул колпачком на ручке. — Конор, если хочешь сначала подуться, а потом уже разговаривать, ради бога, но сидеть и ждать мы не будем. Веришь ли, ты не центр вселенной, и у нас полно важных дел. Нам некогда смотреть, как взрослый человек ведет себя словно капризный ребенок.

Конор даже не моргнул. Я прицепил ручку к блокноту, засунул его в карман.

— Вернемся, когда выдастся свободная минутка, — сказал я, похлопывая по карману. — Если захочешь в туалет, стучи в дверь — надеюсь, кто-нибудь тебя услышит. Еще увидимся.

По пути к выходу Ричи смахнул стаканчик Конора со стола и ловко схватил его кончиками пальцев.

— Наше любимое: отпечатки пальцев и ДНК, — сказал я Конору и кивнул на стаканчик. — Спасибо, парень, ты сэкономил нам кучу времени и сил. — Подмигнув Конору и продемонстрировав большой палец, я захлопнул дверь.

* * *

— А это ничего, что я нас оттуда вытащил? — встревоженно спросил Ричи, когда мы оказались в комнате для наблюдений. — Мы вроде как зашли в тупик — и я решил, что нужно уйти, не потеряв лицо, верно?

Я достал из шкафчика пакет для вещдоков и бросил ему.

— Все нормально. Ты прав: нам нужно перегруппироваться. Идеи есть?

Он уронил стаканчик в пакет и стал искать ручку. Я протянул ему свою.

— Ага. Знаете что? У него знакомое лицо.

— Ты долго на него смотрел, сейчас поздно, и ты разбит. Уверен, что память над тобой не подшутила?

Ричи присел на корточки у стола, чтобы подписать пакет.

— Уверен. Я видел его раньше — может, когда работал в отделе по борьбе с наркотиками.

Температура в обеих комнатах — и в нашей, и в комнате для допросов — регулируется с помощью одного и того же термостата. Я ослабил узел на галстуке.

— В системе его нет.

— Знаю: я помню тех, кого арестовал. Но вы же в курсе: какой-то парень притягивает взгляд, и ты понимаешь, что дело нечисто, но повесить на него нечего, поэтому запоминаешь лицо и ждешь, когда оно снова покажется. Я вот думаю… — Он разочарованно покачал головой.

— Пока забудь, потом вспомнишь — и тогда сразу сообщи мне: нам надо как можно скорее установить его личность. Что еще?

Ричи поставил инициалы на ярлычке, чтобы потом сдать пакет в комнату хранения вещдоков, и вернул мне ручку.

— Нет, этого парня не накрутишь. Да, мы его разозлили, но он чем злее, тем тише. Нужен другой подход.

— Да, — согласился я. — Отвлечение внимания — хороший метод, но из него больше ничего не выжмешь. И запугать его тоже не удастся. В одном я ошибся: он нас не боится.

Ричи покачал головой:

— Не-а. Он постоянно начеку, но не испуган. Распорядков не знает. По-моему, он здесь впервой. Так почему он не наложил в штаны?

Конор, тихий и напряженный, сидел в комнате для допросов, положив руки на стол. Он никак не мог услышать нас, но я все равно стал говорить тише.

— Излишняя самоуверенность. Думает, что замел следы, что у нас на него ничего нет.

— Возможно. Однако он должен знать: в нашем распоряжении целая команда, которая прочешет дом сверху донизу и найдет все, что он оставил. Это должно его беспокоить.

— Все они высокомерные ублюдки. Считают себя умнее нас. Не волнуйся: в конечном счете это нам поможет. Когда такому парню предъявляешь то, от чего нельзя отмахнуться, он рассыпается в прах.

— А что, если… — неуверенно начал Ричи, но умолк. Он смотрел не на меня, а на пакет, который крутил в пальцах. — Не важно.

— Что «если»?

— Я просто хотел сказать: если у него крепкое алиби, то он знает, что рано или поздно мы это выясним…

— То есть он невиновен и поэтому чувствует себя в безопасности.

— В общем, да.

— Не вариант. Если у него алиби, почему сразу не сказать об этом и не поехать домой? Думаешь, он над нами прикалывается?

— Возможно. К нам он теплых чувств не испытывает.

— Даже если он невинен словно младенец — а это не так, — он все равно не должен быть таким невозмутимым. Невиновные пугаются так же, как и преступники, и даже больше, ведь они не такие самодовольные уроды. Конечно, бояться им незачем, но им же не объяснишь.

Ричи взглянул на меня и скептически поднял бровь.

— Если они ничего не сделали, — сказал я, — то факт остается фактом: бояться им нечего. Но дело не всегда только в фактах.

— Ну да, наверное. — Ричи потер скулу, которая уже должна была зарасти щетиной. — Но вот еще что. Почему он не валит все на Пэта? Мы сами дали Конору десяток возможностей, так что обвинить Спейна было бы проще простого: «Да, детектив, теперь я припоминаю — потеряв работу, ваш Пэт сбрендил, стал поколачивать жену, пороть детей до полусмерти, а на прошлой неделе пригрозил им ножом…» Конор не тупой, понимает, что это его шанс. Почему он за него не уцепился?

— А как по-твоему, почему я дал ему такую возможность?

Ричи смущенно заерзал — похоже, хотел пожать плечами.

— Не знаю.

— Ты думал, я действую топорно и мне просто повезло, что парень не воспользовался такой возможностью. Сынок, ты не прав. Я и раньше тебе говорил: наш Конор считает, что у него со Спейнами особые отношения, и нам нужно выяснить — какие именно. Может, Пэт подрезал его на шоссе и теперь Конор винит его во всех бедах и думает, что тот должен умереть? Или Дженни улыбнулась ему на вечеринке, и он решил, что звезды велят им быть вместе?

Конор не сдвинулся с места. Пот на его лице блестел в свете белых галогеновых ламп, из-за чего Конор казался бледным и странным — существом с далекой планеты, чей корабль потерпел крушение на Земле.

— И ответ мы получили: Конор — подонок, но по-своему любит Спейнов. Всех четверых. Он не стал давать показания против Пэта, потому что не хочет смешивать его с дерьмом — даже ради того, чтобы спасти себя. Он верит, что любил их. Вот на этом мы его и поймаем.

* * *

Мы оставили его там на час. Ричи отнес стаканчик в комнату для хранения улик и на обратном пути захватил из столовой слабого кофе, который действует в основном за счет самовнушения, но даже такой кофе лучше, чем ничего. Я проверил, как идут дела у «летунов» в патруле: в городке они обнаружили примерно десяток припаркованных машин, и у всех была законная причина там находиться. Судя по голосам, «летуны» уже начали уставать. Я приказал им продолжать поиски. Мы с Ричи, закатав рукава и открыв дверь, остались в комнате для наблюдения следить за Конором.

Было уже почти пять часов. Двое парней в коридоре, чтобы не заснуть, перебрасывались баскетбольным мячом и костерили броски друг друга на чем свет стоит. Конор неподвижно сидел на стуле, положив руки на колени. Какое-то время его губы двигались в размеренном ритме, словно он читал что-то про себя.

— Молится? — тихо спросил Ричи.

— Будем надеяться, что нет. Если Бог велит ему держать рот на замке, нам придется туго.

В отделе мяч с грохотом сбил что-то со стола; один из парней сказал что-то остроумное, и второй засмеялся. Конор глубоко вздохнул — так что задвигалось все тело. Шептать он перестал и, похоже, начал погружаться в своего рода транс.

— Идем, — сказал я.

Мы зашли в комнату, обмахиваясь бланками для показаний, громко и весело проклиная жару. Мы дали Конору стаканчик с еле теплым кофе, предупредив, что на вкус он как моча: все обиды забыты, мы снова друзья. Мы вернулись к безопасным темам: стали обсуждать то, что уже было нам известно, — ссорились ли Пэт и Дженни, кричали ли они друг на друга или били детей… Возможность поговорить про Спейнов заставила Конора нарушить молчание, однако, судя по его словам, в сравнении с ними даже семейка Брэди[28] выглядела как персонажи шоу Джерри Спрингера.[29] Но стоило нам обратиться к расписанию — когда он обычно приезжает в Брайанстаун, когда ложится спать, — как в его воспоминаниях снова обнаружились пробелы. Он почувствовал себя в безопасности, ему показалось, что он разобрался в правилах игры. Настало время перейти к новому этапу.

— Когда ты в последний раз точно был в Оушен-Вью? — спросил я.

— Не помню. Возможно, в последний…

— Эй! — Я выпрямился на стуле и поднял руку, обрывая Конора. — Погоди.

Нащупав «блэкберри», я нажал кнопку, чтобы экран засветился, вытащил телефон из кармана и присвистнул.

— Из больницы, — обронил я Ричи вполголоса, заметив краем глаза, как дернулась голова Конора, словно его пнули в спину. — Возможно, это именно то, чего мы ждем. Продолжим допрос, когда вернусь… Алло, доктор? — Последнюю фразу я уже произносил на пути к двери.

Изредка поглядывая на часы, я следил за тем, что происходит в комнате для допросов. Пять минут никогда прежде не тянулись так долго, однако для Конора время шло еще медленнее. Полностью утратив самообладание, он ерзал на стуле, словно сиденье стало нагреваться, топал ногами и обкусывал ногти до крови. Ричи с интересом наблюдал за ним.

— Кто это был? — наконец выпалил Конор.

Ричи пожал плечами:

— Откуда я знаю?

— Он сказал — это то, чего вы ждете.

— Мы много чего ждем.

— Звонили из больницы. Из какой?

Ричи потер шею.

— Слушай, — сказал он весело и слегка смущенно, — может, ты все пропустил, но мы тут над делом работаем, да? И не рассказываем о нем кому попало.

Конор тут же забыл о существовании Ричи: поставив локти на стол, он прижал пальцы к губам и уставился на дверь.

Я дал ему еще минуту, затем ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь.

— Все на мази, — бросил я Ричи.

Он поднял брови:

— Да? Чудесно.

Я подтащил стул поближе к Конору и сел так, что наши колени едва не соприкоснулись.

— Конор, — сказал я, выкладывая на стол телефон, — кто, по-твоему, звонил?

Он покачал головой, разглядывая телефон. Я чувствовал, как ускоряются его мысли, как они летят в разные стороны словно гоночные машины, потерявшие управление.

— Приятель, слушай внимательно: у тебя нет времени, чтобы валять дурака. Может, ты еще не понял, но внезапно тебе очень, очень нужно спешить. Так скажи мне: кто это звонил?

— Больница, — наконец выдавил Конор в сжатые кулаки.

— Кто?

Вдох. Конор заставил себя выпрямиться.

— Вы же сказали. Больница.

Я хлопнул ладонью по столу — с такой силой, что Конор вздрогнул.

— Что я тебе сказал про дуракаваляние? Проснись и навостри уши. Сейчас, черт побери, пять утра, в моем мире не существует ничего, кроме дела Спейнов, и мне позвонили из больницы. Конор, какого хрена они это сделали?

— Один из них. Один из них в больнице.

— Точно. Сынок, ты облажался. Оставил одного из Спейнов в живых.

Мышцы в горле Конора так напряглись, что оттуда выходил только хрип.

— Кого?

— Это ты мне скажи, приятель. Кого бы ты предпочел? Давай говори. Если бы можно было выбирать, кого бы ты оставил?

Он ответил бы на любой вопрос, лишь бы я продолжал.

— Эмму.

Я расхохотался, откидываясь на спинку стула.

— Как это мило, честное слово. Значит, по-твоему, очаровательная девочка заслужила право на жизнь? Конор, ты опоздал — об этом нужно было подумать две ночи назад. А сейчас Эмма в морге. Ее мозг положили в банку.

— Тогда кто…

— Ты был в Брайанстауне позапрошлой ночью?

Он вцепился в край стола и едва не вскочил. В его глазах светилось безумие.

— Кто…

— Я задал тебе вопрос. Конор, ты был там позапрошлой ночью?

— Да, да, был. Кто… кого…

— Скажи «пожалуйста», приятель.

— Пожалуйста.

— Так-то лучше. Ты пропустил Дженни. Она жива.

Конор уставился на меня. Рот его был распахнут, но из него вырвался лишь воздух — словно кто-то ударил Конора в живот.

— Она жива и здорова, и сейчас мне звонил ее врач — сообщил, что она пришла в себя и хочет поговорить с нами. И ведь мы все знаем, что она скажет, да?

Конор едва меня слышал. Он хватал губами воздух, снова и снова.

Я толкнул его обратно на стул, и он рухнул, словно колени у него расплавились.

— Конор, послушай меня. Я говорил, что тебе нельзя терять время — и это не шутка. Через пару минут мы отправимся в больницу к Дженни Спейн — и потом мне уже будет наплевать на то, что ты скажешь. Вот он, твой последний шанс.

Это его проняло. Он уставился на меня словно безумец.

Я подтащил стул поближе и пригнулся к нему, так что мы едва не касались головами. Ричи уселся на столе, прижавшись бедром к его руке.

— Сейчас я тебе кое-что объясню, — размеренно и тихо сказал я, почувствовав запах его пота, который смешивался с каким-то другим ароматом, диким и резким, похожим на запах разрубленного дерева. — Я, совершенно случайно, верю в то, что в глубине души ты нормальный парень. Все остальные, кого тебе доведется увидеть, решат, что ты извращенец, садист и психопат, с которого нужно содрать шкуру заживо. Но я с ними не согласен. Мне кажется, что ты хороший малый, который вляпался в дерьмо.

Глаза его были слепы, однако брови чуть дернулись: он меня слышал.

— Поэтому — и так как я знаю, что никто тебя не пожалеет, я готов предложить тебе сделку. Убеди меня в том, что я в тебе не ошибся, расскажи, что произошло, и я сообщу прокурорам, что ты нам помог, поступил правильно, раскаялся. А когда дойдет до вынесения приговора, это будет иметь значение. Конор, раскаяние в зале суда означает, что сроки за все преступления ты будешь отбывать одновременно. Не люблю ошибаться в людях; когда такое происходит, я готов на стенку лезть. И если ты станешь водить меня за нос, то мы с прокурорами пойдем ва-банк — предъявим тебе столько обвинений, сколько сможем, и будем добиваться последовательных сроков. Ты понимаешь, что это значит?

Он покачал головой — то ли пытался прийти в себя, то ли говорил «нет». Я мало что решаю, когда предъявляют обвинения, и вообще ничего — при вынесении приговора; кроме того, судью, который назначает совместные сроки за убийство детей, нужно одеть в смирительную рубашку и отлупить как следует, но все это было не важно.

— Это означает три пожизненных подряд плюс несколько лет за покушение на убийство, ограбление, уничтожение собственности и все остальное, что сможем откопать. Это шестьдесят лет минимум. Конор, тебе сколько лет? Какие у тебя шансы выйти на свободу через шестьдесят лет?

— Может и дожить, — возразил Ричи, наклоняясь и критически осматривая Конора. — В тюрьме о тебе позаботятся: никто не захочет, чтобы ты вышел до срока, даже в гробу. Правда, предупреждаю сразу: компания там скверная. В общую камеру тебя не посадят, ведь там ты и двух дней не протянешь, так что будешь в особом блоке вместе с педиками. Разговоры, конечно, будут тухлые, но по крайней мере у тебя будет много времени на то, чтобы завести себе друзей.

Снова это подергивание бровями: слова Ричи до него дошли.

— Или же ты можешь сразу избавить себя от многих неприятностей, — сказал я. — Сколько получится при одновременных сроках? Лет пятнадцать. А это же фигня. Сколько тебе будет через пятнадцать лет?

— С математикой у меня плохо, — Ричи снова заинтересованно взглянул на Конора, — но я бы сказал — сорок, сорок пять. Выйти на свободу в сорок пять или в девяносто — большая разница, и чтобы это понять, не нужно быть Эйнштейном.

— Мой напарник — человек-калькулятор — попал в точку. В сорок с чем-то еще можно сделать карьеру, жениться, завести поддюжины детей. Пожить. Не знаю, понимаешь ли ты это, сынок, но я предлагаю тебе жизнь. Предложение уникальное, и срок его действия истекает через пять минут. Если жизнь что-то — хоть что-нибудь — для тебя значит, начинай рассказывать.

Конор запрокинул голову; показалась длинная шея и то уязвимое место у ее основания, где видно, как под кожей бьется пульс.

— Жизнь, — сказал он, и его губы сложились то ли в оскал, то ли в жуткую улыбку. — Делайте что хотите. Мне наплевать.

Он поставил кулаки на стол, стиснул зубы и уставился на зеркальное стекло.

Я облажался. Десять лет назад я бы вцепился в него и тем самым еще сильнее оттолкнул. Но теперь я знаю — выяснил на горьком опыте, — как пользоваться всеми возможностями, как молчать, как позволить делу идти своим чередом. Я откинулся на спинку стула и стал разглядывать воображаемое пятнышко на рукаве, выдерживая паузу. Разговор растворился в воздухе, впитался в покрытую каракулями доску и линолеум, исчез. В наших комнатах для допросов люди теряли рассудок, здесь они ломались, рассказывали о немыслимых вещах. Эти комнаты могут впитать в себя все — да так, что и следа не останется.

Когда в воздухе не осталось ничего, кроме пыли, я очень тихо сказал:

— Но на Дженни Спейн тебе не наплевать.

Уголок рта Конора дернулся.

— Знаю, ты не ожидал, что я это пойму. Не думал, что это вообще кто-нибудь поймет, да? Но я знаю: они — все четверо — были тебе небезразличны.

Снова этот тик.

— Почему? — спросил он; слова вырывались наружу против его воли. — Почему вы так думаете?

Я положил локти на стол, сцепил пальцы и наклонился к Конору, словно мы старые собутыльники в ночном пабе и сейчас клянемся друг другу в любви и дружбе.

— Потому что я тебя понимаю. То, что я знаю о Спейнах, то, как ты обустроил ту комнату, то, что рассказал мне сегодня, — все это говорит о том, как много они для тебя значили. Они для тебя важнее всего на свете, да?

Он повернул ко мне голову — серые глаза были чисты словно вода в озере, все напряжение и хаос прошлой ночи исчезли.

— Да, — сказал он. — Важнее всего на свете.

— Ты любил их, верно?

Он кивнул.

— Конор, я открою тебе самую главную тайну: от жизни нам нужно только одно — чтобы те, кого мы любим, были счастливы. Без всего остального можно обойтись: тебе будет хорошо даже в картонной коробке под мостом, если, возвращаясь в нее, ты будешь видеть счастливое лицо своей женщины. Но если этого нет…

Краем глаза я заметил, что Ричи подался назад и соскользнул со стола, выходя за пределы нашего круга.

— Пэт и Дженни были счастливы, — сказал Конор. — Они были самыми счастливыми людьми в мире.

— Однако счастье осталось в прошлом и ты был не в силах его им вернуть. Возможно, кто-то мог снова сделать их счастливыми — но не ты. Конор, я прекрасно понимаю, что такое любовь, такая любовь, что ради нее ты готов вырвать себе сердце и подать любимой под соусом барбекю, лишь бы все исправить. Однако это ни хрена не помогло бы. И что тогда делать? Что ты можешь сделать? Что остается?

Его руки лежали на столе, ладонями кверху.

— Ждать. Больше ничего не остается, — сказал он так тихо, что я едва его расслышал.

— И чем дольше ты ждешь, тем больше сердишься — на себя, на них, на весь этот бардак под названием «мир», — до тех пор пока мысли в голове окончательно не перепутаются; до тех пор пока не перестанешь понимать, что делаешь.

Он сжал кулаки.

— Конор, — сказал я так мягко, что слова падали сквозь нагретый воздух, невесомые будто пух. — Дженни выпало столько страданий, что их хватит на десяток жизней, и я совсем не хочу, чтобы она еще раз проходила через этот ад. Но если ты не расскажешь, что произошло, мне придется пойти в больницу и заставить Дженни говорить. Я буду вынужден заставить ее заново пережить каждую минуту той ночи. Думаешь, она это выдержит?

Он качнул головой из стороны в сторону.

— Я тоже так не думаю. Возможно, после такого она окончательно сойдет с ума, однако у меня нет иного выхода. А у тебя есть. Ты можешь спасти ее хотя бы от этого. Сейчас самое время доказать, что ты ее любишь, время сделать правильный выбор. Другого шанса не будет.

Конор исчез, спрятался где-то за неподвижным, угловатым лицом, похожим на маску. Его сознание снова превратилось в гоночную автомашину, однако теперь она была у него под контролем и он эффективно управлял ею на бешеной скорости. Я затаил дыхание. Ричи прижался к стене, неподвижный словно камень.

Конор быстро вздохнул, провел руками по щекам и повернулся ко мне.

— Я вломился в их дом, — сказал он четко и сухо, словно сообщал о том, где припарковал машину. — Я их убил. По крайней мере я так думал. Вы это хотели услышать?

Ричи выдохнул, невольно издав еле слышный писк. Гул в моей голове усилился, словно там спикировал осиный рой, затем стих.

Я надеялся на продолжение, однако Конор просто наблюдал за мной распухшими, покрасневшими глазами и тоже ждал. Обычно признания начинаются с отрицаний: «Все было не так, как вы думаете…» — и тянутся бесконечно. Убийцы заполняют комнату словами, пытаясь затупить острые как у бритв лезвия истины; они хотят снова и снова доказать тебе, что это произошло случайно, что он сам напросился, что на их месте так поступил бы каждый. Если дать им волю, большинство из них будут убеждать тебя, пока из твоих ушей не хлынет кровь. Конор не доказывал ничего. Он свою речь закончил.

— Почему? — спросил я.

Он покачал головой:

— Не важно.

— Это важно для родственников жертв. И для судьи, который выносит приговор.

— Не моя проблема.

— В показаниях ты должен указать мотив.

— Придумайте его. Я подпишу все, что захотите.

Когда Рубикон перейден, обычно преступники расслабляются — ведь они потратили все силы на то, чтобы удержаться на берегу лжи. Теперь же течение сбило их с ног, понесло прочь, ошеломленных, задыхающихся, и с зубодробительным треском выбросило на противоположный берег. И они полагают, что худшее позади. От таких мыслей они размякают — кто-то трясется, не в силах совладать с собой, кто-то плачет, а некоторые болтают или смеются без умолку. Они пока не замечают, что ландшафт здесь другой, что обстановка меняется, знакомые лица исчезают, ориентиры растворяются вдали, что мир уже никогда не будет таким, как раньше. Но Конор по-прежнему был собран словно зверь, сидящий в засаде, — воплощенное внимание. Похоже, битва еще не закончилась, однако я не мог понять почему.

Если я надавлю на него насчет мотива, Конор победит, а этого допускать нельзя. Поэтому я спросил:

— А как ты попал в дом?

— Ключ.

— От какой двери?

Крошечная пауза.

— От задней.

— Где ты его достал?

Снова пауза, более длинная. Он осторожничал.

— Нашел.

— Когда?

— Пару месяцев назад, может, больше.

— Где?

— На улице. Пэт его обронил.

Я кожей почувствовал этот легкий уклон, изменение тона голоса, которое говорило: «Ложь», — однако не мог понять, где он соврал и зачем.

— Из твоей норы улицу не видно, — сказал Ричи из угла за спиной у Конора. — Как ты узнал, что он потерял ключ?

Конор обдумал вопрос.

— Вечером увидел, как он возвращается с работы. Чуть позже пошел прогуляться, заметил ключ и решил, что его потерял Пэт.

Ричи подошел к столу и сел напротив Конора.

— Неправда. Улица не освещена. Ты кто, Супермен? Видишь в темноте?

— Было лето. Темнело поздно.

— Ты бродил вокруг их дома в светлое время? Пока они не спали? Да ладно, брат. Ты что, хотел, чтобы тебя арестовали?

— Ну, может, это было утро. Я нашел ключ, сделал копию, проник в дом. Конец.

— Сколько раз? — спросил я.

Снова крошечная пауза, словно он прокручивал в голове варианты ответа.

— Не трать зря время, сынок, — резко сказал я. — Не надо водить меня за нос — это уже в прошлом. Сколько раз ты был в доме Спейнов?

Конор тер лоб тыльной стороной запястья, пытаясь удержать себя в руках. Каменная стена упрямства пошатнулась. Адреналин не действует вечно — Конор мог свалиться от усталости в любую минуту.

— Несколько раз. Может, десять. Какая разница? Говорю же — я был там позапрошлой ночью.

Это было важно — значит, уверенно ориентировался в доме: даже в темноте смог пробраться по лестнице, найти комнаты детей, подкрасться к их постелям.

— Унес оттуда что-нибудь? — спросил Ричи.

Конор попытался найти в себе силы и ответить «нет», но сдался.

— Только мелочи. Я не вор.

— Что именно?

— Кружку. Пригоршню резинок. Ручку. Ничего ценного.

— И нож, — добавил я. — Не забудем про нож. Что ты с ним сделал?

Это был один из сложных вопросов, однако Конор повернулся ко мне с таким видом, словно хотел поблагодарить меня за него.

— Выбросил в море. Во время прилива.

— Откуда выбросил?

— Со скалы. В южной части побережья.

Мы никогда его не найдем — сейчас нож на полпути к Корнуоллу; холодные течения несут его на глубине, между водорослями и мягкими слепыми существами.

— А другое оружие? То, которым ты ударил Дженни?

— То же самое.

— Что это было?

Конор запрокинул голову, приоткрыв рот. Горе, которое он скрывал всю ночь, выбралось на поверхность. Именно оно, а не усталость, лишило его концентрации внимания, подточило силу воли. Оно сожрало его изнутри. Кроме горя, у Конора ничего не осталось.

— Ваза — металлическая, серебряная, с тяжелым основанием. Простая красивая вещь. Раньше она ставила в нее розы. Эта ваза стояла на столе, когда она готовила романтический ужин на двоих…

Он издал странный звук — то ли сглотнул, то ли сделал вдох — словно человек, который тонет.

— Давай отмотаем назад, ладно? — предложил я. — Начнем с того момента, когда ты вошел в дом. В котором часу это было?

— Я хочу спать, — сказал Конор.

— Только после того, как ты все нам объяснишь. В доме кто-нибудь бодрствовал?

— Я хочу спать.

Нам нужна была вся история, вся последовательность событий, с кучей подробностей, известных только убийце, однако время шло к шести часам и Конор приближался к тому уровню усталости, за который мог бы зацепиться адвокат.

— Ладно, сынок, ты почти у цели, — мягко сказал я. — Вот что я тебе скажу: мы сейчас все это запишем, а потом отведем тебя туда, где ты сможешь поспать. Договорились?

Он кивнул, резко мотнув головой как-то наискось, словно шея вдруг устала ее держать.

— Да, я все напишу. Только оставьте меня одного, хорошо?

Он был на пределе и вряд ли попытался бы что-то намудрить с показаниями.

— Конечно. Если тебе это поможет — без проблем. Однако нам нужно твое настоящее имя — для протокола.

На секунду мне показалось, что он снова упрется, но сил сопротивляться у него уже не было.

— Бреннан, — ответил он тупо. — Конор Бреннан.

— Отлично.

Ричи тихо подошел к угловому столу и передал мне бланк протокола. Я достал ручку и написал в соответствующем поле крупными печатными буквами: «КОНОР БРЕННАН».

Затем я объявил ему, что он арестован, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний и снова зачитал ему текст о его правах. Конор даже не поднял глаза. Я вложил ему в руки бланк и свою ручку, и мы с Ричи вышли.

* * *

— Так-так-так, — сказал я, бросая блокнот на стол в комнате для наблюдения. Каждая клеточка в моем теле закипала от ощущения триумфа, словно от шампанского. Мне хотелось изобразить Тома Круза — прыгнуть на стол и заорать: «Обожаю свою работу!» — Все прошло гораздо проще, чем я ожидал. Ричи, друг мой, мы молодцы. Знаешь, кто мы? Отличная команда, черт побери.

Я энергично пожал ему руку и хлопнул по плечу. Ричи ухмыльнулся:

— Да, точно, есть такое ощущение.

— Никаких сомнений. У меня было много напарников, и, положа руку на сердце, скажу — вот сейчас была настоящая работа. А у кого-то и через много лет так не получается.

— Ага, точно. Мне тоже понравилось.

— Когда прибудет старший инспектор, то обнаружит на своем столе подписанные показания. Стоит ли говорить о том, как данный факт повлияет на твою карьеру? Теперь этот урод Куигли к тебе не полезет. Две недели в отделе, а ты уже поучаствовал в раскрытии самого громкого дела года. Ну как ощущения?

Ладонь Ричи выскользнула из моей слишком быстро. Он все еще ухмылялся, но уже как-то неуверенно.

— В чем дело? — спросил я.

Он кивнул в сторону стекла:

— Взгляните на него.

— Не волнуйся, он все нормально напишет. Конечно, у него возникнут сомнения, эмоциональное похмелье — однако это будет только завтра, а к тому времени дело практически можно будет отправлять прокурору.

— Я не о том. Кухня была в таком состоянии… Вы же слышали, что сказал Ларри: там шла упорная борьба. Почему он как огурчик?

— Да потому. Потому что это реальный мир, а в нем иногда происходят неожиданные вещи.

— Я просто… — Ухмылка исчезла. Засунув руки в карманы, Ричи уставился на стекло. — Я должен задать этот вопрос. Вы уверены, что это наш парень?

Кровь, кипящая в венах, начала остывать.

— Ты уже не первый раз меня об этом спрашиваешь.

— Да, я знаю.

— Ну давай выкладывай. Какая муха тебя укусила?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Просто вы как-то жутко уверены, вот и все.

Волна гнева прошла по моему телу словно судорога.

— Ричи, — сказал я, очень тщательно контролируя свой голос. — Давай повторим пройденное. Мы нашли снайперское гнездо, которое Конор Бреннан устроил, чтобы следить за Спейнами. У нас есть его собственные показания о том, что он несколько раз вламывался в их дом. А теперь, черт побери, у нас есть чистосердечное признание. Давай, сынок, говори: какого хрена тебе еще нужно?

Ричи покачал головой:

— У нас полно всего, тут я не спорю. Но вы были уверены и раньше, когда мы нашли только логово.

— И что? Я оказался прав. Ты что, забыл? Кипятишься из-за того, что я пришел к выводу раньше тебя?

— Я нервничаю из-за того, что вы слишком рано убедили себя. Это опасно.

Судорога накрыла меня так сильно, что я с трудом разжал зубы.

— А тебе хотелось бы остаться непредвзятым?

— Да. Хотелось бы.

— Угу. Отличная мысль. И на сколько — на месяцы, годы? До тех пор пока Господь Бог не пришлет хор ангелов, чтобы они на четыре голоса пропели тебе имя убийцы? Хочешь, чтобы мы лет через десять говорили друг другу: «Да, возможно, это совершил Конор Бреннан, но Спейнов могла убить и русская мафия. Давайте как следует отработаем данную версию и не будем спешить с выводами»?

— Нет. Я просто хочу сказать…

— Ричи, ты должен убедить себя в этом. Должен. Других вариантов нет. Или сри, или с горшка слезай.

— Знаю. Про десять лет никто не говорил.

Жара была словно в камере в августе — плотная, неподвижная — заполняла легкие как цемент.

— Тогда о чем мы здесь толкуем? О том, сколько времени уйдет? Через пару часов, когда у нас будет машина Конора Бреннана, Ларри с парнями выяснят, что она вся в крови Спейнов. Примерно в то же время они сравнят его отпечатки с найденными в логове. А спустя несколько часов, если будет на то Господня воля и мы найдем кроссовки и перчатки, ребята докажут, что кровавые следы рук и ног принадлежат Конору Бреннану. Готов спорить на свое месячное жалование. Это тебя убедит?

Ричи потер шею и сморщился.

— О Боже, — вздохнул я. — Ну ладно. Давай выслушаем тебя. Черт побери, я га-ран-тирую, что к концу дня у нас уже будут доказательства того, что он был в доме в то время, когда убили семью Спейн. И как ты от этого отмахнешься?

Конор писал, низко склонившись над бланком и выставив вперед согнутый локоть, словно защищая его. Ричи следил за ним.

— Парень любил Спейнов, — сказал он. — Вы же сами говорили. Допустим, что в ту ночь он на посту в своем логове. Дженни сидит за компьютером, а он за ней наблюдает. Затем спускается Пэт и бросается на нее. Конор приходит в ужас, идет их разнимать — карабкается вниз, перелезает ограду, входит через черный ход. Но слишком поздно. Пэт умер или умирает. Конору кажется, что Дженни тоже погибла — возможно, из-за этой кровищи он запаниковал и не проверил как следует. Может, именно он перенес ее к Пэту, чтобы они были вместе.

— Трогательная история. Но как ты объяснишь стертые данные? Пропавшее оружие?

— Точно так же: он любит Спейнов. Не хочет, чтобы вина пала на Пэта. Он удаляет файлы: ему кажется — или он знает наверняка, — что Дженни спровоцировала Пэта и что доказательства хранятся в компьютере. Затем выбрасывает оружие: тогда полиция решит, что действовал посторонний.

Я сделал глубокий вдох — чтобы успокоиться и не откусить Ричи голову.

— Замечательная сказочка, сынок. Берет за душу, но не более того. Нет, сама по себе она хороша, но ты упускаешь один момент: какого дьявола Конор признался в убийстве?

— Из-за того, что произошло там, — Ричи кивнул на стекло. — Вы же практически пригрозили отправить Дженни в психушку, если он не скажет того, что вам нужно.

— Детектив, вам не нравятся мои методы? — Мой голос был настолько холоден, что намек понял бы и гораздо более тупой человек, чем Ричи.

Он поднял руки:

— Я не ищу дыр в вашей версии, а просто объясню, почему он признался.

— Нет, детектив. Ни черта подобного. Он признался, потому что виновен. Вся чушь, которую я нес про любовь к Дженни, — просто отмычка; она не спрятала за дверью то, чего там еще не было. Может, у тебя другие ощущения, может, ты больше знаешь об этой работе, но мне лишние сложности не нужны: я и так с трудом убеждаю подозреваемых признаться в том, что они сделали. И могу с уверенностью сказать, что ни разу за всю карьеру не заставлял их признаться в том, чего они не совершали. Если Конор Бреннан говорит, что он тот, кто нам нужен, значит, так и есть.

— Но он не похож на других, верно? Вы сами сказали, да мы оба это говорили: он другой. Тут что-то не то.

— Ну да, он странный. Он не Иисус. И он не умрет за грехи Пэта Спейна.

— Есть и другие странности. Что скажете про видеоняни? Их ведь не Конор расставил. А дыры в стенах? Нет, что-то происходило внутри дома.

Я привалился к стене и сложил руки на груди. Может, все дело было в усталости или в пятнах желтовато-серого утреннего света в окне, однако ощущение победы окончательно исчезло.

— Скажи, сынок, откуда такая ненависть к Пэту Спейну? Может, у тебя комплекс из-за того, что он был столпом общества? Если так, то избавься от него, да поживее. Не в каждом деле найдется мальчик из среднего класса, на которого можно все свалить.

Ричи бросился на меня, выставив вперед палец, и мне показалось, что он сейчас ткнет меня в грудь, но ему хватило ума остановиться.

— Дело не в классе. Совсем не в классе. Я полицейский — такой же, как и ты. Я не тупой бычара, которого ты взял к себе из милости, потому что сегодня день «Приведи на работу урода».

— Тогда и веди себя соответственно, — сказал я. — Сделайте шаг назад, детектив, и успокойтесь.

Ричи поразглядывал меня еще секунду, затем отвернулся, прижавшись к стеклу и засунув руки поглубже в карманы.

— Скажите, почему вы так уверены, что это не Патрик Спейн? Откуда такая любовь к нему?

Я не обязан объясняться перед желторотиками — но мне хотелось это сделать, я хотел затолкать эти слова поглубже в голову Ричи.

— Потому что Пэт Спейн играл по правилам, — сказал я. — Он делал то, что полагается. Убийцы живут по-другому. Я с самого начала тебе говорил — подобные вещи на ровном месте не возникают. То, что родственники рассказывают журналистам: «Ой, я не верю, что он мог это сделать, он же такой паинька, в жизни мухи не обидел, они были самой счастливой парой в мире», — все это бред. Каждый раз, Ричи, каждый раз оказывается, что у паиньки во-от такой список преступлений, или что он мухи не обидел, только вот жену запугивал до полусмерти, или что они были бы самой счастливой парой в мире, если бы не тот малозначительный факт, что он трахал ее сестру. Но нигде нет ни одного намека, что все это имеет отношение к Пэту. Ты сам говорил: Спейны старались. Пэт делал все, что в его силах. Он был хорошим парнем.

Ричи не шелохнулся:

— Хорошие парни ломаются.

— Редко. Очень-очень редко. И на то есть причины. Потому что когда становится туго, у них есть то, что их удерживает — работа, семья, обязательства. У них есть правила, по которым они жили всю свою жизнь. Уверен, тебе все это кажется старомодным, но факт остается фактом: правила работают. Благодаря им люди не переходят черту.

— Значит, Пэт был милым мальчиком из среднего класса. Столпом общества, — сказал Ричи бесцветным тоном. — И поэтому убийцей он быть не может.

Я не хотел спорить об этом, только не в душной комнате посреди ночи, в пропотевшей рубашке, липнущей к спине.

— У него было то, что было ему дорого: дом — пусть и в полной заднице, но Пэт и Дженни его обожали, это видно с первого взгляда, женщина, которую он любил с шестнадцати лет. «По-прежнему без ума друг от друга» — так сказал Бреннан. У него были двое детей, которым нравилось по нему лазить. Ричи, вот что удерживает хороших парней. У них есть родной дом и любимые люди, о которых нужно заботиться. Это удерживает их на краю пропасти — там, где другой уже сорвался бы. А ты пытаешься убедить меня в том, что в один прекрасный день Пэт взял и послал все к черту — просто так, без причины.

— Не без причины. Вы же сами сказали: он мог потерять дом. Работы нет, дома тоже скоро не будет, и жена, возможно, уже собиралась забрать детей и уйти. Такое бывает. Такое случается по всей стране. Если их попытки ни к чему не приводят, старательные ломаются.

Внезапно я почувствовал, что силы кончились: две бессонные ночи вцепились в меня когтями и потянули вниз.

— Сломался Конор Бреннан, — сказал я. — Вот человек, которому нечего терять: у него нет ни работы, ни дома, ни семьи, ни даже рассудка. Ставлю что угодно — изучив его жизнь, мы не найдем ни близких друзей, ни родных. Бреннана ничто не держит. Кроме Спейнов, он никого не любит. Последний год он прожил словно какой-то отшельник или Унабомбер — просто для того, чтобы наблюдать за ними. Даже твоя теорийка строится на том факте, что Конор — псих, который, черт побери, шпионил за Спейнами в три часа ночи. Ричи, у парня не все в порядке с головой. И от этого не отмахнешься.

За спиной у Ричи, в жестком белом свете комнаты для допросов, Конор положил ручку и принялся тереть глаза кончиками пальцев — в мрачном, безостановочном ритме. Я подумал о том, сколько он уже не спал.

— Помнишь, мы говорили о самом простом решении? Оно сидит у тебя за спиной. Если найдешь доказательства того, что Пэт был злобным подонком, что он избивал жену и детей до полусмерти и готовился уйти от них к девочке-модели с Украины, тогда и приходи. А пока что я ставлю на психа.

— Ты же сам сказал: псих — не мотив, — возразил Ричи. — То, что его расстраивали проблемы Спейнов, — это все ерунда. Неприятности у них начались много месяцев назад. И ты мне говоришь, что он ни с того ни с сего решился на убийство — да так быстро, что у него даже не осталось времени убраться в логове. «По телику ничего нет… А, я знаю, что делать: пойду к Спейнам и всех замочу». Да ладно. Ты сказал, что у Пэта Спейна нет мотива. Черт побери, а у этого парня какой мотив? На хрена ему их убивать?

Вот поэтому, в частности, убийство — уникальное преступление: только оно заставляет нас задаваться вопросом «почему?». Ограбления, изнасилования, мошенничество, торговля наркотиками — у каждого преступления из этого грязного списка есть свои, готовые, «встроенные» объяснения. Расследование убийства требует ответов.

Некоторым следователям наплевать. И формально они правы: если можешь доказать кто, закон не обязывает тебя доказывать почему. Однажды мне досталось дело — человека убили из проезжавшей мимо машины. Жертва вроде бы погибла случайно, но уже после того, как мы взяли убийцу и добыли улики, которых хватило бы на десять дел, я потратил несколько недель на разговоры со всеми ненавидящими копов подонками из его вонючего района, и наконец кто-то проболтался, что дядя жертвы работал в магазине и отказался продать двенадцатилетней сестре убийцы пачку сигарет. В тот день, когда мы перестанем задаваться вопросом «почему?», в тот день, когда мы решим, что «потому» — приемлемая причина оборвать чью-то жизнь, в тот день мы отойдем от входа в пещеру и впустим внутрь диких зверей.

— Поверь, мы все выясним, — сказал я. — У нас есть знакомые Бреннана, его квартира, которую можно обыскать, компьютер Спейнов — а возможно, и Бреннана, — у нас есть улики, которые нужно проанализировать… Мотив есть. Извини, что не сложил воедино все кусочки загадки за первые сорок восемь часов, но, честное слово, я их найду. А теперь давай разделаемся с этими долбаными показаниями и пойдем по домам.

Я двинулся к двери, однако Ричи остался на месте.

— Напарники, — сказал он. — Утром ты говорил, что мы напарники.

— Да, так и есть. И что?

— Значит, ты не можешь решать за нас обоих. Мы принимаем решения вместе. И я говорю, что нужно дальше заниматься Пэтом Спейном.

Его поза — ноги расставлены, плечи разведены — говорила о том, что без боя он не сдастся. Мы оба знали, что я могу загнать его обратно в коробку и захлопнуть крышку. Один плохой отчет о нем — и Ричи отчислят из отдела и вернут в отдел транспортных преступлений или наркотиков на несколько лет, а то и навсегда. Мне нужно было просто намекнуть — разберись с бумагами Конора, оставь Пэта Спейна в покое, — и он бы отступился. И на этом закончились бы наши отношения, которые начались на больничной парковке менее суток назад.

— Ладно. — Я закрыл дверь, привалился к стене и постарался расслабить плечи. — Ладно. Вот что я предлагаю. Где-то с неделю придется поработать с Конором Бреннаном, чтобы дело не развалилось, если, конечно, он тот, кто нам нужен. А параллельно будем заниматься Пэтом Спейном. Старшему инспектору О'Келли эта идея понравится еще меньше, чем мне, так что трубить о наших планах не станем. Если же это всплывет, мы скажем, что делаем все, чтобы защита Бреннана не раскопала каких-нибудь жареных фактов про Пэта. Придется работать допоздна, но если ты справишься, то и я тоже.

Ричи, казалось, засыпал стоя, но он был молод, так что пара часов сна все исправит.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. Если найдем что-нибудь на Пэта, то заново все проанализируем и пересмотрим нашу стратегию. Как тебе такая мысль?

Он кивнул:

— Звучит неплохо.

— На этой неделе ключевое слово — «осторожность». Пока у нас нет веских улик, я не собираюсь говорить родным Пэта Спейна, что он убийца. И смотреть на то, как это делаешь ты, я тоже не собираюсь. Если хоть кто-то из них смекнет, что мы считаем Пэта подозреваемым, все кончено. Я понятно выразился?

— Ага. Абсолютно.

Ручка по-прежнему лежала на бланке; Конор навис над ним, прижав ладони к глазам.

— Нам всем нужно выспаться, — сказал я. — Передадим его для оформления документов, напечатаем отчет, оставим инструкции для «летунов», а затем — домой, спать. Встретимся здесь в полдень. А теперь давай выясним, что он для нас приготовил.

Я сгреб со стула свои свитеры и нагнулся, чтобы запихать в сумку, но Ричи меня остановил.

— Спасибо, — протянул он мне руку. Его зеленые глаза глядели прямо на меня. Мы пожали друг другу руки, и я подивился тому, с какой силой он стиснул мою ладонь.

— Не стоит благодарности. Мы же напарники.

Слово повисло в воздухе — яркое, дрожащее, будто огонь спички.

— Супер, — сказал Ричи кивая.

Я хлопнул его по плечу и продолжил собирать вещи.

— Шевелись. Не знаю, как ты, но я мечтаю отправиться на боковую.

Мы набили сумки вещами, выбросили в мусорную корзину бумажные стаканчики и пластиковые ложечки, выключили свет и заперли комнату. Конор не пошевелился. В окно в конце коридора все еще пробивался тусклый свет усталой городской зари, но на этот раз ее холод меня не коснулся. Возможно, все дело было в энергичном юноше рядом со мной: в крови снова забурлило ощущение победы, и сон как рукой сняло. Я выпрямился, чувствуя себя крепким как скала. Я был готов ко всему.

11

Телефонный звонок раздался, когда я крепко спал. Он словно вытащил меня со дна моря — ничего не соображающего, задыхающегося. На секунду мне показалось, что это пожарная сигнализация и что Дина заперта в горящей квартире.

— Кеннеди, — сказал я в трубку, приходя в себя.

— Может, это и не связано с вашим делом, но вы просили позвонить, если мы найдем что-нибудь на других форумах. Вы знаете, что такое «личное сообщение»?

Как бишь его, парень-компьютерщик. Киеран.

— Более-менее, — ответил я.

В спальне было темно, и я не мог понять, день сейчас или ночь. Я перекатился, нащупал выключатель лампы на столике. Внезапная вспышка света ударила по глазам.

— На некоторых форумах можно получать копии личных сообщений по электронной почте. И Пэт Спейн — ну то есть это могла быть Дженнифер, но я думаю, что это Пэт, вы потом поймете — выбрал такую возможность по крайней мере на одном из сайтов. Наша программа восстановила личное сообщение, которое пришло с сайта «Wildwatcher»,[30] — значит, WW в файле с паролями — это «Wildwatcher», а не World of Warcraft. — Киеран, очевидно, работал под успокаивающий ритм музыки хаус, включенной на полную громкость. Моя голова уже гудела. — Сообщение от чувака по имени Мартин, отправлено 13 июня, и там говорится, цитирую: «Не хочу ни с кем спорить, но если это норка, я бы точно разложил яд, особ если у тебя дети, эти твари кровожадные» — написано с ошибками — «нападут на ребенка за милую душу». Конец цитаты. В деле норка есть?

На будильнике десять минут одиннадцатого. Если считать, что сейчас по-прежнему утро четверга, значит, я спал менее трех часов.

— Ты проверил сайт?

— Нет, решил вместо этого сделать себе педикюр. Да, конечно, я его проверил. На этом сайте люди говорят о диких животных, которых они видели, ну то есть не таких уж диких, это британский сайт. Так что в основном речь идет о лисах. Или, например, кто-то может спросить: «А что это за симпатичная бурая птичка построила гнездо на нашей глицинии?» Ну вот, я стал искать по слову «норка» и нашел тему, которую создал пользователь «Малыш_Пэт» утром двенадцатого июня. Новый пользователь — похоже, зарегистрировался специально для того, чтобы задать вопрос. Хотите, прочитаю?

— Я сейчас занят, — ответил я. Глаза и рот зудели, словно кто-то натер их песком. — Пришлешь ссылку?

— Без проблем. Что мне делать с сайтом? Проверять быстро или тщательно?

— Быстро. Если «Малыша_Пэта» никто не доставал, можешь идти дальше — по крайней мере, пока. Его семью убили не из-за норки.

— Хорошая мысль. До встречи, друг индейцев. — За секунду до того как повесить трубку, Киеран увеличил громкость так, что музыкой можно было бы дробить кости.

Я быстро принял душ, делая воду все холоднее, пока в глазах снова не прояснилось. Отражение в зеркале меня разозлило. Я выглядел мрачным и напряженным — человеком, который борется за приз, а не тем, кто надежно упрятал приз в шкафчик с трофеями. Я достал ноутбук, налил себе воды и взял несколько ломтиков фруктов — Дина надкусила грушу, но, передумав, положила ее обратно в холодильник, — сел на диван и открыл страницу «Wildwatcher».

«Малыш_Пэт» зарегистрировался в 09.23 двенадцатого июня и создал тему в 09.35. Я впервые услышал его голос. Он оказался приятным парнем, простым и откровенным, и он знал, как излагать факты.

«Привет, у меня вопрос. Живу на восточном побережье Ирландии, прямо у моря, если это важно. Несколько недель назад с чердака стали доноситься странные звуки. Кто-то бегает, с грохотом катается по полу, скребется, издает другие звуки, которые я могу описать только как „постукивание“. Я туда поднимался, но никаких следов не обнаружил. Есть слабый запах, его сложно описать, какой-то дымный/мускусный, но, может, так пахнет сам дом (перегретые трубы?). Нашел дыру под свесом крыши, но она всего лишь 5 на 3 дюйма. Судя по звуку, животное должно быть крупнее. Я посмотрел в саду, но там никаких нор и никаких следов подкопа под стену (высота — 5 футов). Есть идеи, что это/что мне с этим делать? У меня маленькие дети, и если животное опасно, я должен об этом знать. Спасибо».

На сайте «Wildwatcher» не было бешеной активности, однако тему Пэта заметили: более сотни ответов. Сначала Пэту сказали, что у него завелись крысы или белки и что ему нужно вызвать дератизатора. Через пару часов он написал:

«Спасибо парни думаю что там просто 1 животное, звуки не возникают в разных местах одновременно. Не думаю что это крыса или белка — сначала тоже так подумал и поставил мышеловку с большим куском арахисового масла — никто не клюнул, в ту ночь сильная движуха, но мышеловка не тронута. Значит, там существо, которое не ест арахисовое масло».

Кто-то спросил, в какое время суток животное наиболее активно. Вечером Пэт ответил:

«Сначала слышал только ночью, когда мы уже легли спать, но, может, потому, что не прислушивался днем. Где-то неделю назад стал обращать внимание: звуки раздаются в любое время дня/ночи, определенной последовательности нет. За последние 3 дня заметил, что шум усиливается, когда жена готовит, особенно если это что-то мясное, — тварь просто с ума сходит. Если честно, мне жутковато. Сегодня жена готовила ужин (мясную запеканку), а я был с детьми в комнате сына, которая прямо над кухней. Тварь царапалась и стучала так, словно хотела пробить потолок. И это над кроватью сына, так что я немного обеспокоен. Еще идеи есть?»

Людей это заинтриговало. Они говорили, что это горностай, норка, куница, вывешивали фотографии изящных, зловещего вида животных с мелкими жуткими зубами. Пэту предлагали рассыпать муку на чердаке, чтобы получить следы зверя, и вывесить на форуме снимки следов и экскрементов. Затем кто-то захотел узнать, в чем, собственно, дело:

«Че ты сюда приперся??? Просто палажи крысиный яд на чердаке всего деловто. Или ты из тех нюней каторые не любят убивать паразитов? Тагда не ной».

Все забыли про чердак Пэта и принялись орать друг на друга по поводу прав животных. Дискуссия накалилась — каждый обозвал всех остальных убийцами, однако Пэт, который вернулся на следующий день, был спокоен и масла в огонь не подливал.

«Не хочу применять яд — разве что в самом крайнем случае. В полу на чердаке есть щели, за ними — полость (дюймов 8?) между балками и потолками комнат. Заглянул туда с фонариком — ничего подозрительного, но не хочу, чтобы оно заползло туда и сдохло: весь дом провоняет — и тогда придется разбирать весь пол на чердаке. По той же причине я не заделал дыру под свесом крыши — не хочу по ошибке загнать зверя в ловушку. Экскрементов не видел, но буду искать + прошу совета насчет следов».

На него никто не обратил внимания. Потом кто-то, как и следовало ожидать, сравнил оппонента с Гитлером, и в тот же день администратор закрыл тему. «Малыш_Пэт» больше на том форуме не писал.

Очевидно, все это было как-то связано с камерами и дырами в стенах, однако картинка у меня в голове не складывалась. Я не мог представить себе, как Пэт, уравновешенный парень, гоняется за горностаем с кувалдой словно герой фильма «Гольф-клуб», но не мог поверить и в то, что он сидел и спокойно смотрел на экран видеоняни за тем, как некая тварь грызет стены дома, особенно если его дети совсем рядом.

В любом случае это означало, что про видеоняни и отверстия в стенах можно забыть. Как я и сказал Киерану, не норка толкнула Конора Бреннана убить Спейнов. Это проблема Дженни или ее риелтора, но не наша. Однако я дал Ричи слово, что мы расследуем каждую странность в жизни Пэта, и поэтому убедил себя, что все к лучшему — чем больше ниточек мы свяжем воедино, тем меньше шансов у защиты запутать суд.

Я заварил чаю и насыпал хлопьев (мысль о том, что Конор сейчас ест тюремный завтрак, вызвала прилив мрачного удовольствия) и не спеша прочитал тему еще раз. Я знаю следователей, которые откапывают все подобные кусочки — любое эхо голоса жертвы, каждое расплывчатое отражение лица. Они хотят, чтобы жертва ожила. Я — нет. Эти обрывки не помогут мне найти убийцу, а на дешевый пафос у меня нет времени. Мне некогда наблюдать за мучительно пикантной картиной того, как кто-то весело шагает к пропасти.

Пэт — совсем другое дело. Конор Бреннан приложил столько усилий, чтобы опорочить его, надеть на его изуродованное лицо маску убийцы. Так что возможность мельком увидеть Пэта показалась мне еще одной победой сил добра.

Я оставил сообщение на автоответчике Ларри — хотел, чтобы его «натуралист» прочитал эту тему на форуме, а затем немедленно отправился в Брайанстаун и изучил местную фауну. Затем я ответил на письмо Киерана.

«Спасибо. Похоже, что после такого приема Пэт Спейн ушел на другой сайт. Нужно выяснить — куда. Держи меня в курсе».

* * *

До нашей комнаты я добрался без двадцати двенадцать. «Летуны» либо уехали работать, либо пошли выпить кофе, но Ричи сидел за своим столом — обвив ногами ножки стула, словно подросток, и уткнувшись носом в компьютерный экран.

— Привет, — сказал он не оборачиваясь. — Парни нашли машину твоего человека. Темно-синий «Опель-Корса 03D».

— Воплощение стиля. — Я протянул ему стаканчик кофе. — Подумал, вдруг у тебя не было времени… Где он ее бросил?

— Спасибо. На холме в южной части залива. Съехал с дороги и спрятал машину за деревьями, так что нашли ее только при свете дня.

До городка добрая миля, а то и больше. Конор решил не рисковать.

— Замечательно. Она уже у Ларри?

— Сейчас ее буксируют.

— Тут есть что-нибудь хорошее? — Я кивнул на монитор.

Ричи покачал головой:

— У твоего человека ни одного ареста — по крайней мере, под именем Конор Бреннан. Пара штрафов за превышение скорости, но не там, где я работал.

— Все еще выясняешь, откуда он тебе знаком?

— Ага. По-моему, я видел его очень давно, ведь он мне представляется значительно моложе — лет двадцать, не больше. Может, это просто ерунда, но я хочу разобраться.

Я бросил пальто на спинку стула и отхлебнул кофе.

— Интересно, кто еще знает Конора. Скоро нам нужно будет вызвать Фиону Рафферти; покажем ей его, посмотрим, как она отреагирует. Ему удалось добыть ключ от дома Спейнов — в сказочку про утреннюю прогулку я не верю, — а ключ был только у нее. И мне сложно допустить простое совпадение.

Тут сзади ужом подполз Куигли и хлопнул меня по руке утренней «желтой» газетенкой.

— Я слышал, — выдохнул он так, словно сообщал грязный секрет, — что вчера ночью ты взял кого-то в связи со своим крупным делом.

При виде Куигли у меня всегда возникает желание поправить галстук и проверить, не застряло ли что-нибудь между зубами. От него пахло так, словно он позавтракал в забегаловке, и это многое объясняло. Его верхняя губа лоснилась от жира.

— Верно, — ответил я, делая шаг назад.

Его опухшие глаза широко раскрылись:

— Быстро у тебя это получилось, да?

— Приятель, у нас работа такая — злодеев ловить. Ты тоже как-нибудь попробуй.

Куигли поджал губы:

— О Боже, Кеннеди, ты такой колючий. Что, сомнения одолели? Думаешь, взял не того?

— Вряд ли. Но не переключай канал — и на всякий случай выстави шампанское на лед.

— Нет, погоди. Если ты не уверен — ладно, но зачем вымещать злость на мне? Я просто радуюсь за тебя, вот и все.

Раздуваясь от гнева, он тыкал в мою сторону газетой — чувство, что с ним несправедливо обошлись, для Куигли все равно что горючее.

— Очень мило с твоей стороны. — Я отвернулся к столу, давая понять, что разговор закончен. — Когда-нибудь, если мне станет скучно, возьму тебя на большое дело и покажу, как надо работать.

— А, точно. Закрой это, и тогда тебе снова достанутся все большие шумные дела. Ах, это будет так здорово для тебя, о да. Кое-кто, — обратился он к Ричи, — кое-кто из нас просто хочет раскрывать убийства, внимание со стороны прессы нам не нужно: однако наш Кеннеди совсем другой. Он любит свет софитов. — Куигли помахал газетой: «АНГЕЛЫ ЗАРЕЗАНЫ В СВОИХ КРОВАТКАХ», — и размытая фотография — улыбающиеся Спейны на каком-то пляже. — Что ж, в этом нет ничего дурного. Лишь бы работа не стояла на месте.

— Ты хочешь раскрывать убийства? — озадаченно спросил Ричи.

Его реплику Куигли проигнорировал и повернулся ко мне.

— Было бы здорово, если бы сейчас у тебя получилось. Тогда, возможно, все забудут про тот раз. — Он даже поднял руку, чтобы похлопать меня по плечу, но, поймав мой взгляд, осекся. — Удачи! Будем надеяться, что ты взял того, кого нужно. — Куигли ухмыльнулся мне, помахав скрещенными пальцами, и заковылял прочь — портить утро следующей жертве.

С фальшивой улыбкой Ричи помахал ему на прощание.

— Что за «тот раз»? — спросил он, когда Куигли вышел.

На моем столе уже выросла красивая стопочка отчетов и свидетельских показаний. Я пролистал их.

— Пару лет назад мое дело накрылось. Я ошибся в расчетах, взял не того, кого нужно. Но Куигли соврал: кроме него, про этот случай уже никто не вспоминает. А он изо всех сил цепляется за то дело, так как в тот год это была его самая большая удача.

Ричи кивнул, ничуть, похоже, не удивившись.

— Когда ты сказал, что покажешь ему, как надо работать, у него было не лицо, а чистый яд. Старые счеты, да?

Один из «летунов» обладал отвратительной привычкой печатать заглавными буквами, и ее надо было как можно скорее ликвидировать.

— Ничего подобного. Куигли ни хрена не умеет работать, но считает, что в этом виноваты все, кроме него. Мне дают дела, которых ему никогда не видать, и, следовательно, ему достается отстой. Еще я ловлю убийц и тем самым порчу ему имидж — значит, я виноват в том, что он не смог бы разгадать даже головоломку из игры «Клюэдо».[31]

— Ему бы еще два нейрона, и он станет ростком брюссельской капусты. — Ричи откинулся на спинку стула и принялся грызть ноготь, поглядывая на дверь. — Хорошо, что он туп как кирпич, иначе у тебя возникли бы проблемы. Он с удовольствием воткнул бы тебе нож в спину.

Я положил показания на стол.

— Что обо мне говорил Куигли?

Ричи тихо зашуршал ногами под стулом.

— Только это. То, что ты слышал.

— А до того? — Ричи пытался выглядеть невозмутимо, однако его ноги продолжали двигаться. — Ричи, дело не в моих оскорбленных чувствах. Если он подрывает наши рабочие отношения, мне надо знать.

— Не подрывает. Я даже не помню, что он сказал. Ничего особенного.

— С Куигли так всегда. Что он сказал?

Ричи нервно пожал плечами:

— Нес пургу про императора, на котором не так уж много одежды, про то, что гордыня ведет к погибели… Полный бред.

Жаль, что я не врезал говнюку посильнее, когда он дал мне повод.

— И?..

— И больше ничего. Я от него отделался. Он прочел мне лекцию на тему «тише едешь, дальше будешь», а я спросил, почему «тише едешь» не помогло лично ему. Он остался недоволен.

Внезапно мне стало тепло при мысли о том, как малыш меня защищал, и это чувство меня поразило.

— И ты не поэтому беспокоился, что я спешу с Конором?

— Нет! Куигли тут совсем ни при чем.

— Надеюсь. Если думаешь, что Куигли на твоей стороне, тебя ждет большой сюрприз. Ты молодой, подающий надежды и, значит, виноват в том, что он неудачник средних лет. Я не уверен, кого он бросил бы под танк первым, будь у него выбор.

— Понимаю. Вчера этот жирный урод заявил, что мне, пожалуй, будет уютнее в транспортном отделе — если только у меня нет эмоциональных связей с тамошними подозреваемыми.

— Отлично. Не обращай на него внимания. Он черная дыра: если окажешься слишком близко — затянет. Держись подальше от негатива, сынок.

— Я держусь подальше от никчемных козлов. Какого черта он вообще делает в отделе?

Я пожал плечами:

— Три варианта: он чей-то родственник, он кого-то трахает, или у него на кого-то компромат. Выбирай. Лично я думаю так: если бы у него были связи, я бы уже об этом знал. На роковую женщину он тоже не похож. Выходит, шантаж. Вот тебе еще один повод держаться от Куигли подальше.

Брови Ричи взметнулись вверх:

— Думаешь, он опасен? Серьезно? Этот недоумок?

— Не стоит его недооценивать. Да, он тупой, но не настолько, как тебе кажется, иначе не задержался бы здесь. Для меня он не опасен — да и для тебя тоже, если не совершишь какую-нибудь глупость, — но не потому, что он безобидный идиот. Куигли похож на кишечный грипп: наполняет жизнь вонью, и от него быстро не отделаешься, поэтому его нужно избегать. Однако серьезный ущерб он может нанести только в том случае, если ты уже слаб. Он опасен, если ему есть за что зацепиться.

— Ну, ты начальник, а значит, прав, — радостно отозвался Ричи. Нарисованный мной образ его развеселил, пусть и не особенно убедил. — Ладно, буду держаться от Засранца подальше.

Сдержать ухмылку я даже не пытался.

— И еще: не подкалывай его. Я знаю, все остальные так делают, однако мы не новички. Пусть Куигли и подонок, но, издеваясь над ним, ты выставляешь себя заносчивым выскочкой — не только перед ним, но и перед всем отделом — и, значит, играешь на руку Куигли.

Ричи ухмыльнулся в ответ:

— Ладно. Хотя он сам напрашивается.

— Верно. Все равно не отвечай.

Ричи прижал руку к сердцу:

— Буду паинькой, честное слово. Какие у нас планы на сегодня?

Я вернулся к своей стопке бумаг.

— Сегодня мы выясним, почему Конор Бреннан сделал то, что сделал. Ему положено восемь часов сна, так что еще пару часов минимум трогать его нельзя. Я не спешу. Пусть на этот раз он нас подождет.

Если ты кого-то арестовал, у тебя есть три дня: после ты должен либо предъявить ему обвинения, либо отпустить, — и я собирался использовать это время по полной. Только в телешоу история заканчивается, когда показания записаны на пленку, а на руки надеты наручники; в реальном мире щелчок «браслетов» — лишь начало. Если подозреваемый там, где тебе нужно, ты можешь хоть несколько дней его не видеть: главное — построить стены, чтобы он не сбежал.

— Сейчас идем к О'Келли, — сказал я. — Затем поболтаем с «летунами», пусть займутся жизнью Конора и Спейнов. Они должны найти точку пересечения, где Спейны привлекли его внимание: на вечеринке, куда они все были приглашены, в компании, для которой Пэт набирал сотрудников, а Конор делал дизайн сайта. По его словам, он следил за ними уже год, а значит, «летуны» должны сосредоточить свое внимание на 2008 году. А мы пока обыщем дом Конора: посмотрим, не удастся ли заполнить пробелы — выяснить мотив, узнать, как он познакомился со Спейнами и добыл ключи от их дома.

Ричи гладил пальцем порез на подбородке; он был не обязан бриться, однако это показывало, что настрой у него правильный. Кажется, он подыскивал удобный момент для того, чтобы задать мне вопрос.

— Не волнуйся, про Пэта Спейна я не забыл. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Я включил компьютер и открыл сайт «Wildwatcher». Ричи подкатил свой стул поближе, чтобы читать у меня из-за плеча.

— Ха, — сказал он наконец. — Так вот откуда видеоняни. Бывают же люди, да? Те, кто любит наблюдать за животными. Устанавливают кучу камер, чтобы следить за лисами в своем саду.

— Это как «Большой брат», только участники поумнее. Но, по-моему, здесь не тот случай. Пэт боялся, что животное нападет на детей, и не стал бы поощрять его так, для смеха. Похоже, он просто хотел от него избавиться.

— Да, скорее всего. Но от этого желания до полудюжины камер большая дистанция. — Наступила тишина: Ричи перечитывал текст. — Дыры в стенах, — сказал наконец он, осторожно подбирая слова. — Их мог проделать только крупный зверь.

— Мои люди над этим работают. Строительный инспектор уже осмотрел дом на предмет осадки и всего прочего?

— Отчет в стопке. Грэм все сделал. Если коротко, дом — полный кошмар: на половине стен плесень, фундамент оседает, поэтому и трещины. И еще там не в порядке канализация — в чем дело, я так и не понял, но через год-два трубы придется менять. Насчет строителей Шинед Гоган не соврала: жулики. Лепят дома на скорую руку, продают и делают ноги, пока их не раскусили. Однако твой человек говорит, что с дырами в стенах эти проблемы никак не связаны. Отверстие под свесом могло возникнуть из-за осадки, но те, что в стенах, нет. — Ричи встретился со мной взглядом. — Если Пэт сам их проделал, гоняясь за белкой…

— Это не белка. И мы не знаем, он пробил стены или нет. Ну а теперь кто из нас спешит?

— Я говорю — «если». Пробивать дыры в стенах собственного дома…

— Верно, шаг отчаянный. Но ты мне скажи: по твоему дому бегает загадочный зверь, ты хочешь его устранить, а бабла на вызов специалиста у тебя нет. Что будешь делать?

— Заколочу дыру под свесом крыши. Если по ошибке ты загнал зверя в ловушку, то нужно выждать пару дней, чтобы он проголодался, а потом оторвать доски, чтобы он мог сбежать. Затем повторяешь процедуру. Если уходить зверь не хочет, раскладываешь яд. Если он сдохнет в доме и провоняет все вокруг, тогда ты достаешь кувалду, но не раньше. — Ричи оттолкнулся от моего стола и поехал к своему. — Если дыры пробил Пэт, значит, Конор не единственный псих.

— Я же говорю — мы все выясним. А пока…

— Знаю. Нужно держать пасть на замке.

Ричи набросил на плечи пиджак и начал ощупывать узел на галстуке, пытаясь проверить, правильно ли он завязан.

— Отлично выглядишь, — сказал я. — Идем к старшему.

Он совсем забыл про Куигли, а вот я — нет. Я не сказал Ричи всей правды — а именно: умолчал о том, что Куигли никогда не действует честно. Нюх у него, как у гиены: он отыскивает слабых и раненых — и нападает только в том случае, если уверен в победе. То, что в качестве жертвы Куигли выбрал Ричи, было очевидно: новичок, парень из рабочего класса, необстрелянный, не знает, когда стоит держать язык за зубами. Легкая добыча — нужно просто его поощрять, и он сам выроет себе яму. Но я не мог понять — и если бы не прекрасное настроение, то это меня насторожило бы, — почему Куигли целил в меня.

* * *

О'Келли был счастлив.

— Тот самый человек, которого я жду! — воскликнул он, разворачивая кресло так, чтобы сидеть к нам лицом. Он указал на стулья — прежде чем сесть, нам пришлось снять стопки распечатанных электронных писем и заявлений об отпуске. Офис О'Келли всегда выглядит так, словно бумаги вот-вот одержат победу. Старший инспектор поднял копию нашего отчета. — Давайте скажите мне, что я не сплю.

Я изложил ему суть дела.

— Маленький говнюк, — сказал О'Келли, когда я закончил, однако в его голосе не было особого пыла. Инспектор работал в отделе уже много лет и видывал всякое. — Показания подтверждаются?

— То, что у нас есть, да, подтверждается, однако он стал засыпать до того, как мы перешли к подробностям. Чуть позже — или завтра — мы сделаем еще одну попытку.

— Но этот гад — тот, кто нам нужен? У тебя достаточно улик? Я вправе сказать прессе, что жители Брайанстауна могут спать спокойно?

Ричи тоже посмотрел на меня.

— Да, люди могут спать спокойно, — ответил я.

— Именно это я и хотел услышать. От репортеров я уже палкой отбиваюсь; честное слово, мерзавцы надеются, что эта сволочь нанесет еще один удар, — тогда у них снова будет работа. — О'Келли откинулся в кресле и ткнул коротеньким указательным пальцем в сторону Ричи. — Курран, положа руку на сердце, я должен признаться, что был против твоего участия в расследовании. Кеннеди тебе об этом говорил?

Ричи покачал головой:

— Нет, сэр.

— Так и есть, я был против. Думал, что ты еще зеленый — что ты не в состоянии задницу себе подтереть, если кто-то не подержит рулон туалетной бумаги. — Боковым зрением я заметил, как дернулись губы Ричи, однако мой напарник мрачно кивнул. — И я ошибся. Возможно, мне стоит чаще привлекать новеньких, чтобы у моих ленивых тюфяков было о чем подумать. Ты молодец.

— Спасибо, сэр.

— Что же касается этого парня, — О'Келли ткнул большим пальцем в мою сторону, — то кое-кто посоветовал мне и близко не подпускать его к делу. Пусть поработает, говорили они, пусть докажет, на что способен.

Днем раньше я бы мечтал о том, чтобы найти этих уродов и заставить проглотить свои слова. Но сегодня за меня это сделает шестичасовой выпуск новостей.

— Надеюсь, я не подкачал, — ловко ввернул я.

— Я и не сомневался, иначе не стал бы рисковать. Я послал их к черту — и оказался прав. Добро пожаловать в наши ряды.

— Я рад, что вернулся, сэр.

— Я не ошибся в тебе, Кеннеди, а ты не ошибся в этом молодом человеке. А ведь в отделе хватает парней, которые стояли и ждали бы, что преступник сам во всем сознается. Когда предъявишь обвинения?

— Мне понадобятся все три дня. Не хочу оставлять никаких лазеек.

— Вот он, наш Кеннеди, во всей красе, — сказал О'Келли, обращаясь к Ричи. — Если уж он в кого-нибудь вцепится, бедняге поможет разве что Господь Бог. Смотри и учись. Давай действуй, — широкий жест в мою сторону, — у тебя столько времени, сколько понадобится. Заслужил. Продление срока я тебе выбью. Еще что-нибудь нужно — люди, сверхурочные?

— Пока все в порядке, сэр. Если что-то изменится, я вам сообщу.

— Договорились. — О'Келли кивнул нам, подровнял страницы нашего отчета и бросил в стопку: разговор окончен. — Возвращайтесь в отдел и покажите остальным, как надо работать.

Когда мы вышли в коридор и удалились от двери О'Келли на безопасное расстояние, Ричи поймал мой взгляд.

— Значит, теперь мне разрешено самому вытирать себе задницу?

Над старшим инспектором многие ржут, но он мой босс и всегда меня прикрывал, а для меня важно и то и другое.

— Он говорил метафорически.

— Это я понял. А что он имел в виду под туалетной бумагой?

— Может, Куигли? — сказал я, и мы, смеясь, вернулись в нашу комнату.

* * *

Конор жил в подвале высокого кирпичного дома, и чтобы попасть в его квартиру, нужно было спуститься по узкой ржавой лестнице. Внутри спальня, крошечная гостиная (она же кухня) и еще более крошечная ванная. Похоже, что о ее существовании он давно забыл. Квартира не выглядела грязной, однако в углах висела паутина, в кухонной раковине валялись объедки, а в линолеум было что-то втоптано. В холодильнике — готовые обеды и спрайт. Одежда Конора — хорошего качества и чистая, хотя и не новая — лежала грудами на полу шкафа. Бумаги пылились в картонной коробке в углу гостиной: счета, выписки из банка, чеки — все вместе; часть конвертов даже не вскрыта. Приложив немного усилий, я, пожалуй, смог бы определить, в каком месяце Конор поставил крест на своей жизни.

Окровавленной одежды не видно, в стиральной машине ничего нет, вещи не вывешены на просушку, никаких окровавленных кроссовок — вообще никаких кроссовок, только две пары ботинок десятого размера в гардеробе.

— Никогда еще не встречал человека его возраста, у которого не было бы кроссовок, — сказал я.

— Выбросил, — ответил Ричи. Он прислонил матрас Конора к стене и провел рукой в перчатке по нижней стороне. — Думаю, это первое, что он сделал, когда вернулся домой в понедельник ночью, — как можно быстрее переоделся и выбросил грязные вещи.

— Значит, если нам повезет, они найдутся совсем недалеко. Отрядим нескольких парней на осмотр местных баков. — Я разбирал груду одежды, проверяя карманы и ощупывая швы, чтобы узнать, не влажные ли. В квартире было холодно: отопление — масляный обогреватель — выключено, и холодом тянуло прямо от пола. — Это все равно полезно, даже если не найдем окровавленных вещей. Если юный Конор решит свалить все на помешательство — а, честно говоря, других вариантов у него нет, — то мы укажем на его попытку замести следы: выходит, он понимал, что совершил злое дело. А это в свою очередь означает, что он безумен не больше, чем мы с тобой, — по крайней мере в глазах закона.

Я вызвал нескольких счастливчиков на осмотр мусорных баков. Квартира располагалась практически под землей, и мне пришлось выйти на улицу, чтобы мобильник поймал сеть. Значит, если у Конора и были друзья, общаться с ними он не мог. Затем мы перешли в гостиную.

Даже при включенном свете в комнате стоял полумрак. Окно, расположенное на уровне головы, выходило на плоскую серую стену. Выгнув шею, я сумел разглядеть узкий прямоугольник неба и птиц, кружащих на фоне темной тучи. Самые многообещающие предметы — мощный компьютер с клавиатурой, усыпанной кукурузными хлопьями, и видавший виды мобильник — лежали на столе Конора. Без Киерана мы не хотели их трогать. Рядом стоял старый ящик из-под фруктов с потертой этикеткой, на которой была изображена улыбающаяся темноволосая девушка с апельсином в руке. Я открыл крышку. Внутри лежали сувениры Конора.

Синий клетчатый шарф, выцветший после многих стирок, за ткань зацепились несколько длинных светлых волосков. Наполовину сгоревшая зеленая свеча в зеленой баночке — от нее исходил сладкий ностальгический аромат спелых яблок. Страница из блокнота, сгибы тщательно разглажены, на ней рисунок — регбист, который бежит, зажав мяч локтем. Покрытая трещинами, потемневшая от чая кружка, разрисованная маками. Детский рисунок цветными мелками: четыре желтых головы, синее небо, птицы в вышине и черная кошка на цветущем дереве. Зеленый пластиковый магнит в виде буквы X, выцветший и пожеванный. Темно-синяя ручка с золотой надписью «Курорт Голден-Бей — ваша дверь в рай!». Одним пальцем я сдвинул шарф с рисунка. В нижнем углу подпись шатающимися прописными буквами — «ЭММА», а рядом — дата. Картинку она нарисовала в понедельник, возможно — в школе, и жить ей оставалось всего несколько часов.

Наступило долгое молчание. Мы опустились на колени, вдыхая запах дерева и яблок.

— Ну вот она, наша улика, — сказал я. — В ту ночь, когда они умерли, он был в доме.

— Знаю, — ответил Ричи.

Еще одна пауза, на этот раз более долгая: мы оба ждали, когда ее нарушит кто-то другой. На верхнем этаже кто-то звонко стучал каблучками по голому полу.

— Ладно, — сказал я и осторожно закрыл ящик. — Ладно. Все — в пакеты, надписать и двигаться дальше.

Древний оранжевый диван был едва виден под свитерами, дисками и пустыми пластиковыми пакетами. Мы разбирали эту груду слой за слоем, пытаясь найти пятна крови, — встряхивали вещи и бросали на пол.

— Матерь Божья, — сказал я, выкопав июньский телегид и полпакета чипсов с солью и уксусом. — Ты глянь.

Ричи сухо улыбнулся и поднял скомканное бумажное полотенце, которым вытирали что-то вроде разлитого кофе.

— Я видел вещи похуже.

— Я тоже, но это не оправдание. Мне плевать, что парень сидел без гроша, — за самоуважение платить не нужно. Спейны тоже бедные, но в их доме ни пятнышка. — Даже в худшие дни, сразу после того как мы с Лорой развелись, я никогда не оставлял объедки гнить в раковине. — Вряд ли он был настолько занят, чтобы у него не нашлось времени взять в руки тряпку!

Ричи вытащил одну из диванных подушек, усыпанных крошками, и провел по ней рукой.

— Круглые сутки торчать здесь без работы и без денег — крыша точно съедет. Наверное, я бы тоже не заморачивался с уборкой.

— Не забывай: он не торчал здесь круглые сутки. Он часто выходил. У него были дела в Брайанстауне.

Ричи расстегнул чехол на подушке и засунул руку внутрь.

— Это правда. И знаешь что? Помойка здесь, поскольку это не его дом. Он жил в том логове, и там порядок был что надо.

Мы обыскали все как следует: нижние поверхности ящиков, задние стенки книжных полок, коробки с просроченными полуфабрикатами в морозильнике. Мы даже взяли зарядку Конора и с помощью телефона Ричи проверили все розетки — убедились в том, что ни за одной из них нет тайника. Коробка с бумагами поедет с нами в отдел — на тот случай если Конор снял деньги в банкомате через две минуты после Дженни или сохранил чек от компании Пэта, для которой делал сайт. Его банковские выписки рисовали ту же удручающую картину, что и у Спейнов: неплохой доход и приличные сбережения, затем доходы стали поменьше, а сбережения сократились, затем банкротство. Конор был частным предпринимателем, и поэтому его разорение выглядело менее драматичным, чем у Пэта Спейна: суммы на чеках постепенно становились меньше, а перерывы между гонорарами увеличивались. Однако этот путь Конор проделал раньше: падение началось в конце 2007 года, а к середине 2008-го он уже тратил сбережения. Последние несколько месяцев он ничего не откладывая.

К половине третьего мы уже заканчивали работу — запихивали вещи обратно, в данном случае меняя наш особый беспорядок на обычный беспорядок Конора. Наш выглядел лучше.

— Знаешь, что меня здесь поражает? — спросил я.

Ричи торопливо запихивал книги на полку, поднимая крошечные пыльные вихри.

— Что?

— Тут нет никаких следов других людей: ни зубной щетки его девушки, ни фотографий Конора с друзьями, ни поздравительных открыток, — на календаре ни одной пометки типа «Позвони папе» или «В 8 встреча с Джо в пабе». Ни одного доказательства того, что Конор в жизни был знаком хоть с одним человеком. — Я поставил DVD-диски на стеллаж. — Помнишь, я говорил, что он никого не любит?

— Может, у него все в цифре. В наше время многие хранят все в телефоне или на компьютере — фотографии, записи… — Книга с грохотом шлепнулась на полку, и Ричи повернулся ко мне, раскрыв рот и сцепив руки на затылке.

— Черт! — воскликнул он. — Фотографии.

— Сынок, может, закончишь предложение?

— Черт. Я знал, что видел его. Неудивительно, что они были ему дороги.

— Ричи.

Он потер щеки и глубоко вдохнул:

— Помнишь, прошлой ночью Конор сказал, что ему хотелось бы, чтобы выжила Эмма? Неудивительно, мать его так. Он же ее крестный отец.

Фотография Эммы на книжной полке: малышка в белых кружевах, разодетая Фиона, лохматый улыбающийся парень у нее за плечом. Его лица я не помнил.

— Уверен? — спросил я.

— Да, уверен. Помнишь фотографию в ее комнате? Тогда он был моложе и с тех пор здорово похудел и подстригся, но, клянусь Богом, это он.

Фотография отправилась в отдел — как и все связанное с личностью тех, кто знал Спейнов.

— Давай проверим еще раз, — сказал я. Ричи уже доставал свой телефон. По лестнице мы поднимались почти бегом.

Пять минут спустя «летун», сидевший на «горячей линии», откопал снимок, сфотографировал его своим телефоном и отправил Ричи по электронной почте. Картинка была маленькая и плохого качества, и Конор выглядел более счастливым и энергичным, однако это точно был он. Одетый во взрослый костюм, он держал Эмму так, словно она из хрусталя, а Фиона тянулась, чтобы вложить палец в детский кулачок.

— Ох…ть, — тихо сказал Ричи, глядя на экран телефона.

— Угу. Точно подмечено.

— Неудивительно, что он все знал про отношения между Пэтом и Дженни.

— Точно. Гаденыш все это время смеялся над нами.

Уголок рта Ричи дернулся:

— Мне так не показалось.

— Ничего, он перестанет смеяться, увидев этот снимок. Однако мы покажем его, только когда подготовимся, — до того я встречаться с ним не намерен. Ты хотел мотив? Готов поставить хорошую сумму на то, что искать его нужно здесь.

— Похоже, это долгая история. — Ричи постучал по экрану. — Фотке шесть лет. Если тогда Конор и Спейны были лучшими друзьями, значит, они давно друг друга знают — по крайней мере с колледжа, а то и со школы. И мотив мог возникнуть в любой момент. Что-то произошло, все забыли, а потом жизнь Конора летит в тартарары и внезапно событие пятнадцатилетней давности снова становится чертовски важным.

Он рассуждал так, словно наконец поверил в то, что Конор — наш парень. Я наклонился над телефоном, чтобы скрыть улыбку.

— А может, что-то случилось совсем недавно. Где-то за последние шесть лет отношения настолько испортились, что Конор теперь мог увидеть свою крестную лишь в бинокль. Страшно хочется узнать, что у них произошло.

— Мы это выясним. Поговорим с Фионой, с их старыми друзьями.

— Непременно. Теперь ублюдок никуда от нас не денется. — Мне хотелось взять Ричи в удушающий захват, словно мы с ним идиоты-подростки, которые в шутку тузят друг друга. — Ричи, друг мой, ты только что отработал свое годовое жалованье.

Ричи улыбнулся и покраснел:

— Да нет. Рано или поздно все бы раскрылось.

— Верно. Однако «рано» гораздо лучше, чем «поздно». Теперь полудюжине «летунов» не нужно выяснять, заправляли ли Конор и Дженни машины на одной бензоколонке в 2008 году, и, значит, у нас на полдюжины больше шансов найти одежду в мусорных баках… Ты герой матча, мой друг. Можешь похлопать себя по спине.

Он пожал плечами, потирая нос, чтобы скрыть румянец.

— Просто повезло.

— Ерунда. Никакого везения не бывает. Удача нужна лишь тогда, когда идет в придачу к хорошей следовательской работе, а это именно твой случай. Теперь скажи мне: что ты хочешь делать дальше?

— Поговорить с Фионой Рафферти. Как можно быстрее.

— О да, черт побери. Позвони ей сам — ты ей понравился больше, чем я. — И мне даже было не обидно это признать. — Назначь встречу пораньше. Если приедет в отдел в течение двух часов, обед за мой счет.

Фиона была в больнице — на заднем плане ритмично пищал какой-то прибор. «Алло?» — проговорила она, и по голосу стало ясно, что силы у нее на исходе.

— Мисс Рафферти, говорит детектив Курран, — сказал Ричи. — У вас есть минутка?

Секундная пауза.

— Подождите, — ответила Фиона и, зажав трубку рукой, обратилась к кому-то: — Это важно. Я выйду, хорошо? Если что, звони.

Раздался щелчок закрывающейся двери, и писк смолк.

— Алло?

— Извините, что отрываю вас от сестры. Как она?

Молчание.

— Не очень. Так же как вчера. Вы же с ней разговаривали, да? Еще до того, как впустили нас.

В голосе Фионы появились стальные нотки.

— Да, разговаривали, но всего несколько минут. Не хотели ее утомлять.

— Хотите снова ее расспрашивать? Не надо. Ей нечего вам сообщить. Она ничего не помнит. Она даже говорит с трудом — в основном плачет. Мы все плачем. — Голос Фионы задрожал. — Вы не могли бы… оставить ее в покое? Прошу вас!

Ричи быстро учился: на этот вопрос он не ответил.

— Я звоню, чтобы сообщить вам новость. Скоро об этом расскажут по телику, но мы решили, что вам стоит узнать ее от нас. Мы кое-кого арестовали.

Молчание.

— Это не Пэт. Я же говорила вам. Я же говорила.

Ричи на секунду встретился взглядом со мной.

— Да, говорили.

— Кто… О Боже. Кто он? Почему он это сделал? Почему?

— Мы это выясняем, и нам кажется, что вы могли бы нам помочь. Может, придете в Дублинский замок и мы побеседуем? Тогда и узнаете все подробности.

Еще одна секундная пауза: Фиона пыталась переварить услышанное.

— Да. Да, разумеется. Только я… Можно это немного отложить? Мама отправилась домой поспать, и я не хочу, чтобы Дженни оставалась одна. Мама вернется в шесть, и я смогу быть у вас, скажем, к семи. Это не слишком поздно?

Ричи поднял брови, глядя на меня. Я кивнул.

— Супер, — ответил он. — И послушайте, мисс Рафферти: сделайте одолжение, ничего не говорите сестре. И матери тоже, ладно? Как только мы предъявим обвинение и все такое, тогда ей и сообщим, но сейчас еще слишком рано, не стоит ее расстраивать. Обещаете?

— Да. Я ничего не скажу. — Она быстро вздохнула. — Этот парень… Пожалуйста, скажите — кто он?

— Поговорим об этом позже, — мягко ответил Ричи. — Позаботьтесь о сестре, ладно? И о себе тоже. До встречи. — Он выключил связь, прежде чем Фиона смогла задать ему новый вопрос.

Я взглянул на часы: почти три. Ждать четыре часа.

— Бесплатного обеда тебе не видать, солнышко.

Ричи убрал телефон и улыбнулся:

— А я-то собрался заказывать лобстера.

— Салат с тунцом устроит? Хочу заехать в Брайанстаун: проверить, как дела у поисковиков, — но по дороге нужно завернуть куда-нибудь и поесть. Начальство меня не похвалит, если ты помрешь от голода.

— Салат — это прекрасно. Не хочу портить твою репутацию. — Ричи все еще ухмылялся — он был счастлив.

— Спасибо за заботу, — сказал я. — Заканчивай здесь, а я звякну Ларри. Когда он подъедет, мы свалим отсюда.

Ричи помчался вниз, прыгая через ступеньки.

— Снайпер! — восхищенно воскликнул Ларри. — Признавался ли я тебе в любви в последнее время?

— Ты же знаешь, это никогда мне не надоест. А что я сделал на этот раз?

— Машина. Большего и желать не приходится, а ведь сегодня даже не день моего рождения.

— Рассказывай. Если я прислал тебе подарочек, то имею право знать, что в коробке.

— Ну, первый подарок не был в самой машине. Когда парни стали ее буксировать, из замка зажигания выпал брелок с ключами. У нас есть ключи от машины; у нас, похоже, есть ключи от дома: один «чабб» и один «йель», и (барабанная дробь!) у нас есть ключ от задней двери дома Спейнов.

— Вот это самый сок, — сказал я. Сигнализация, а теперь еще и это; нам оставалось лишь узнать, где Конор добыл ключ (один из очевидных источников через несколько часов зайдет к нам для беседы), и тогда запутанный вопрос о доступе в дом изящно разрешится. Хороший, прочный дом Спейнов был защищен не более, чем палатка, установленная на проспекте.

— Я так и подумал, что тебе понравится. И как только мы влезли в саму машину… ох. Машины я обожаю. Мне приходилось видеть парней, которые после дела буквально с головой ныряли в ванну с моющим средством, но заботились ли они о том, чтобы почистить свои машины? Разумеется, нет. А в этой — прямо гнездо из волос, волокон, грязи и прочих замечательных вещей, и будь я человеком азартным, то поставил бы кучу денег на то, что мы найдем хотя бы одно совпадение между машиной и местом преступления. Кроме того, на коврике со стороны водителя грязный отпечаток подошвы — над ним нужно поработать, однако уже ясно, что это след мужской кроссовки десятого или одиннадцатого размера.

— Еще более замечательно.

— И конечно же, — продолжил Ларри, — там есть кровь.

Это меня уже не удивило. Изредка в работе бывают такие дни, когда на игральных костях выпадает именно то, что тебе нужно, когда стоит всего лишь протянуть руку, и в нее упадет сочная спелая улика.

— Сколько?

— Разводы повсюду. На дверной ручке и руле только пара пятен — вернувшись в машину, он снял перчатки, — однако сиденье покрыто кровью. Мы отправим все для анализа ДНК, но я готов рискнуть и предположить, что она, возможно, принадлежит твоим жертвам. А теперь скажи мне, что ты счастлив.

— Я самый счастливый человек в мире, и поэтому вручаю тебе еще один подарочек. Сейчас мы с Ричи быстренько оглядываем квартиру подозреваемого. Как только выпадет свободная минутка, сделай одолжение, изучи жилье как следует. Крови пока что мы не нашли, извини, но тут для Киерана есть еще один компьютер и телефон, да и вам, я уверен, скучать не придется.

— Прямо рог изобилия какой-то. Бегу со всех ног. А ты с твоим новым другом там задержишься?

— Скорее всего нет. Вернемся на место преступления. Твой охотник на барсуков уже там?

— Точно. Скажу ему, чтобы он далеко от вас не отходил. А страстные объятия приберегу на потом. Чао. — Ларри повесил трубку.

Очертания дела начинали вырисовываться. Я чувствовал это почти на физическом уровне, словно мои собственные позвонки потихоньку щелкали, уверенно вставая на место, и наконец-то впервые за много дней я смог распрямиться и глубоко вздохнуть. Киллестер расположен рядом с морем, и на секунду я почувствовал запах соленого ветра, живого и дикого, который разрезал городские запахи, чтобы найти меня. Внезапно я понял, что улыбаюсь серому небу и кружащим птицам.

Ричи сваливал хлам обратно на диван.

— Ларри здорово повеселился с машиной Конора: волосы, волокна, отпечаток ноги и — прикинь — ключ от задней двери Спейнов. Ричи, друг мой, сегодня нам везет.

— Круто. Угу, круто. — Ричи даже не поднял глаза.

— В чем дело?

Он обернулся, словно пробуждаясь ото сна:

— Ни в чем. У меня все супер.

Его лицо было напряжено — он о чем-то сильно задумался. Что-то произошло.

— Ричи.

— Просто мне нужен этот сандвич, вот и все. Я вдруг хреново себя почувствовал, понимаешь? Наверное, сахар в крови упал. И еще местный воздух, и все такое…

— Ричи, если что-то случилось, ты должен мне сказать.

Ричи посмотрел мне в глаза. Он выглядел юным, потерянным, и когда его губы зашевелились, я знал, что он хочет попросить о помощи. Но затем что-то в его лице изменилось и он ответил:

— Все нормально. Серьезно. Идем, да?

Когда теперь долгими, бесконечными ночами я думаю о деле Спейнов, то вспоминаю именно эту минуту. Все остальные ошибки и промашки можно было исправить, но эта ранит так глубоко, что я сжимаюсь в комок от боли. Холодный воздух, тусклое пятно солнечных лучей на стене за окном, запах черствого хлеба и яблок.

Я знал, что Ричи мне врет. Он что-то увидел, услышал, сопоставил одно с другим, и в голове у него сложилась совсем иная картина. Мне нужно было давить на него, давить до тех пор, пока не сознается. Я понимаю это, понимал и тогда, в квартире с низким потолком, где пыль покалывала пальцы и мешала дышать. Я понимал — или мог бы понять, если бы собрался, забыл про усталость и другие отговорки, — что за Ричи отвечаю я.

Мне показалось, что он что-то увидел, окончательно убедился в том, что Конор — тот, кто нам нужен, и теперь хочет побыть один и зализать раны, нанесенные его самолюбию. Мне показалось, что он нашел мотив и теперь ему хочется поработать над версией, прежде чем предъявить ее мне. Я вспомнил остальные пары детективов, те, которые держались дольше, чем большинство браков, подумал про то, как уверенно они действовали вместе. Их доверие друг к другу было надежным и практичным словно пальто или кружка; о нем никогда не говорили, но всегда на него полагались.

— Да. Наверно, тебе и кофе не помешал бы, — сказал я. — Лично мне — точно. Идем отсюда.

Ричи бросил остальные пожитки Конора на диван, взял большой мешок, в котором лежал ящик из-под апельсинов, и протиснулся мимо меня, стаскивая зубами перчатку. Я услышал, как он несет ящик по лестнице.

Прежде чем выключить свет, я еще раз оглядел каждый дюйм квартиры, пытаясь найти ту загадочную вещь, которая появилась перед Ричи из ниоткуда. Квартира была молчаливой, угрюмой, она снова замыкалась в себе, снова выглядела брошенной. В ней ничего не было.

12

По дороге в Брокен-Харбор Ричи изо всех сил поддерживал разговор. Рассказал мне длинную печальную историю о том, как ему — еще «мундиру» — пришлось разбираться с двумя братьями: древними стариками горцами, которые решили избить друг друга до полусмерти. Причина конфликта оказалась каким-то образом связана с овцами, однако братья были глухими и говорили с таким мощным акцентом, что Ричи понятия не имел, о чем шла речь. История закончилась тем, что братья объединили усилия против городского пацана, и Ричи покинул дом, подгоняемый палкой, которая тыкала его в задницу. Он дурачился, стараясь не переводить разговор на острые темы. Я ему подыграл: рассказал о своих мелких провалах во время службы, о наших с другом проделках в академии, вспомнил пару анекдотов. Это была бы веселая, приятная поездка, если бы не тонкая тень, разделившая нас — она затемняла ветровое стекло и становилась все плотнее, как только повисало молчание.

Водолазы обнаружили рыбацкую лодку, долго пролежавшую на дне залива, и ясно дали понять, что это самая интересная вещь, которую они надеялись там найти. С ними — людьми без лиц, в облегающих костюмах — гавань превращалась в зловещий военный объект. Мы их поблагодарили, пожали руки в скользких перчатках и отправили домой. Поисковики, прочесывавшие городок, были грязными, усталыми и злыми: их улов составил восемь ножей разных форм и размеров — и все они, очевидно, были подброшены тинейджерами, которым показалось, что это гениальный способ подшутить над копами. Все ножи нам предстояло проверить. Я приказал команде сосредоточить поиски на холме, где Конор спрятал машину. По его версии, оружие отправилось в море, однако Ричи был прав — парень с нами играл. И пока мы не поняли, какую игру он ведет и почему, каждое его слово нуждалось в проверке.

На изгороди, окружавшей участок Спейнов, сидел похожий на егеря парень с белокурыми дредами, одетый в грязную парку. Он курил самокрутку, и вид у него был подозрительный.

— Чем можем помочь? — спросил я.

— Здорово, — ответил парень и затоптал окурок. — Детективы, да? Я Том. Ларри сказал, что я вам нужен.

Криминалисты — люди в комбинезонах и белых халатах — с населением не общаются, и поэтому их стандарты по части одежды ниже, чем у нас, но этот парень выглядел совсем уж необычно.

— Детектив Кеннеди и детектив Курран. Ты занимаешься зверем на чердаке?

— Ага. Хотите, поднимемся наверх, посмотрим, что и как?

Он казался вусмерть укуренным, однако с кем попало Ларри не работает, так что я решил пока не списывать парня со счетов.

— Хорошо, — ответил я. — Ваши ребята нашли в саду мертвую малиновку. Ты ее уже осмотрел?

Том засунул окурок в кисет, нырнул под ограждающую ленту и потопал по дороге.

— Да, конечно, но смотреть там особо не на что. Ларри говорил, вы хотите знать, кто ее убил: человек или зверь, — однако насекомые уже объели рану. Я одно могу сказать: края у нее были неровные, понимаете? То есть ее нанесли не острым ножом — может, тупым, зазубренным или даже зубами. Определить невозможно.

— Какими зубами? — спросил Ричи.

Том ухмыльнулся:

— Не человеческими. Думаете, ваш парень был вроде Оззи?

Ричи улыбнулся в ответ:

— Точно. «Поздравляю с Хеллоуином! Для летучих мышей я уже стар, так вот вам малиновка».

— Жуть какая! — радостно отозвался Том. Кто-то наскоро починил дверь дома Спейнов и повесил на нее висячий замок — от привидений и от журналистов. Том нашарил в кармане ключ. — Не, это был зверь. Может, крыса, а может, и лисица, только вот обе сожрали бы кишки и все остальное, а не одну голову. Если это в самом деле зверь, то я бы сказал, что действовал кто-то из куньих. Типа горностая или норки, понимаете? Из того же семейства. Куницы любят убивать про запас.

— Детектив Курран тоже так предположил, — сказал я. — А версия с куницей соответствует тому, что творилось на чердаке?

Замок щелкнул, и Том толкнул дверь. В доме было холодно — кто-то отключил отопление, — и слабый аромат лимона исчез; теперь здесь пахло потом, пластиковыми комбинезонами криминалистов и засохшей кровью. Убирать на месте преступления не наша работа: мы оставляем весь мусор, и наш, и чужой, до тех пор пока выжившие не пришлют команду профессионалов либо не займутся уборкой сами.

Том направился к лестнице.

— Да, я читал ту тему на сайте «Wildwatcher». Скорее всего он правильно исключил мышей, крыс и белок — они бы точно набросились на арахисовое масло. Сначала я подумал — может, у соседей есть кошка? Правда, тут кое-что не совпадает. Кошка не стала бы просто отгрызать голову малиновке и непременно выдала бы себя, бродя по чердаку: мяукала, чтобы ее выпустили, или еще что. Они не так боятся людей, как дикие звери. Кроме того, погибший сказал, что чувствовал мускусный запах. Мускусный или дымный. На кошек это не похоже, а вот у большинства куниц запах действительно мускусный.

Он откопал где-то стремянку и поставил ее на площадке под люком. Я достал фонарик. Двери в спальни по-прежнему были приоткрыты, и я разглядел полосатый матрас Джека.

— Осторожней, — сказал Том, пролезая в люк. Над нами вспыхнул его фонарик. — Двигайтесь влево, понятно? Не стоит задевать эту штуку.

Капкан стоял на полу чердака, в нескольких дюймах справа от люка. Такие я видел только на картинках — прочный, мощный и огромный. Свет фонарика описывал дуги вдоль жутких зубьев. Одного взгляда достаточно, чтобы представить себе зловещий свист и грохот, с которым ломаются кости. Никто из нас не приблизился к капкану ни на шаг.

На полу лежала длинная цепь, которая шла от капкана к металлической трубе в одном из углов. Том поддел ее носком ботинка.

— Вот это, — сказал он, — ногозахватывающий капкан. Страшная штука. Если добавить пару евро, можно купить капкан, у которого «челюсти» смещены или снабжены мягкими прокладками, но этот — старая модель, без разных новомодных глупостей. Зверь лезет за приманкой, нажимает на пластину, и «челюсти» наглухо захлопываются. Через какое-то время животное умирает от потери крови, стресса или голода — разве только вы его вытащите. Зверь может отгрызть себе лапу, однако при этом скорее всего истечет кровью. Размах «челюстей» семь дюймов — с таким капканом можно хоть волков ловить. Ваш погибший не знал, на кого охотится, но, черт побери, настроен был серьезно.

— А ты что думаешь? — спросил я, жалея о том, что Пэту не хватило ума повесить на чердаке лампочку. Мне не хотелось отводить луч фонарика от капкана — казалось, он подкрадывается к вам в надежде, что вы ошибетесь и сделаете неверный шаг. С другой стороны, я не был в восторге от непроглядной тьмы по углам. — На кого он охотился?

— Так. Первый вопрос — это проникновение. Тут никаких проблем. — Том указал подбородком: в верхней части задней стены — над спальней Джека, насколько я мог судить, пятно тусклого серого света.

Теперь я понял, что имел в виду строительный инспектор: стена, похоже, просто оторвалась от крыши. Ричи выдохнул — наверное, это обозначало смех.

— Ты смотри, — сказал он. — Неудивительно, что строители не отвечали на звонки Гоганов. Дайте мне побольше кирпичей «лего», и я построю дом получше.

— Куницы — ловкие твари, — заметил Том. — Они без проблем перелезут через изгородь и заберутся сюда — если их привлечет тепло или запахи из кухни. Зверь вряд ли проделал такую дыру, но расширить ее мог. Видите? Верхний край отверстия, неровный, осыпающийся: обгрызенный утеплитель. Может, это сделали зубы и когти, а может — погода. Точно не скажешь. Вот здесь та же картина.

Луч фонаря скользнул вниз, мне за спину. Я едва не подпрыгнул от страха, однако Том всего лишь указал на потолочную балку в дальнем углу.

— Круто, правда?

Дерево было покрыто глубокими отметинами, которые шли параллельно друг другу, группами по три-четыре в каждой. Балку словно атаковал ягуар.

— Это могли сделать когти, какая-нибудь машина, нож или палка, утыканная гвоздями, — сказал Том. — Выбирайте.

Этот юнец раздражал меня своим расслабленным отношением к тому, что лично мне казалось очень серьезным. Хотя, возможно, меня просто злил тот факт, что всем моим подчиненным, похоже, лет по четырнадцать, а я сам не получил извещения о том, что мы набираем новых сотрудников среди скейтеров.

— Сынок, ты ж тут эксперт, — сказал я. — Ты здесь для того, чтобы сообщить нам свое мнение. Может, сам выберешь?

Том пожал плечами:

— Если биться об заклад, то я бы поставил на зверя. Правда, кто знает, был он тут на самом деле или нет. Возможно, отметины появились еще в ходе строительства, когда балку еще не обшили или когда она просто лежала на улице. Это логично: ведь царапины всего лишь на одной балке, так? Но если кто-то сделал их здесь, тогда ой. Видите пробелы между отметинами?

Он снова направил фонарик вверх.

— Между ними, типа, целый дюйм, так что это сделал не горностай и не норка, а здоровенная тварь с огромными лапами. Если погибший охотился за этой тварью, тогда такой капкан в самый раз.

Наш разговор злил меня гораздо сильнее, чем я предполагал. Невидимые углы чердака казались набитыми разной дрянью, я слышал еле различимое пощелкивание и видел крошечные красные глаза. У моих инстинктов вздыбилась шерсть на загривке, и они оскалились, сжались в комок, готовясь к бою.

— Тут есть еще на что посмотреть? — спросил я. — Или закончим беседу там, где мой счет за химчистку не увеличивается с каждой минутой?

Том слегка удивленно посмотрел на свою парку, которая, казалось, выдержала бой с комками пыли.

— Ой. Точно. Не, больше ничего интересного. Я поискал помет, волоски и материалы для строительства гнезда, но не нашел. Идем вниз?

Я спустился последним, не отводя луча фонарика от капкана. Мы с Ричи невольно отклонялись в сторону, чтобы держаться от него подальше.

Оказавшись на площадке, я принялся чистить пальто салфеткой. Пыль была мерзкой — коричневой и липкой, словно состояла из токсичных промышленных отходов.

— Итак, — сказал я. — Объясни мне, с чем мы имеем дело.

Том удобно устроился на стремянке и стал загибать пальцы.

— Ладно, мы остановились на куньих, да? Ласки в Ирландии не водятся. Горностаи есть, но крошечные, полфунта весом, не больше. Не уверен, что они могли шуметь так, как об этом писал ваш парень. Лесные куницы потяжелее, и они обожают полазить, но деревья растут только на холме, на краю залива, так что зверь оказался бы далеко от своего участка. И вообще я не видел тут следов лесных куниц. А вот норка… норка, пожалуй, подойдет. Они любят жить у воды, так что, — кивнул он в сторону моря, — тут самое оно, да? Норки убивают про запас, хорошо лазают, не боятся никого, в том числе людей, и, кроме того, воняют.

— И еще они злобные твари, — добавил я. — Могут спокойно напасть на ребенка. Если бы в твоем доме появилась норка, ты бы принял решительные меры, да?

Том неопределенно мотнул головой:

— Ну да, наверное. Они психованные — мне рассказывали, что одна напала на пятидесятифунтовую овцу, выела глаз и добралась до мозга, а затем перешла к следующей. За ночь убила пару дюжин. А если загнать норку в угол, она бросится на кого угодно. Но я не уверен, что мы имеем дело с норкой. Они ведь размером с крупную кошку, а то и меньше. Норке ни к чему расширять дыру, она ни за что не смогла бы оставить эти отметины, и такой капкан для нее не нужен.

— Все это несущественно, — сказал я. — По твоим словам, мы не можем предполагать, что именно животное проделало дыру или оставило следы на балке. Что же касается капкана, то погибший не знал, на кого охотится, вот и решил подстраховаться. Норку исключать нельзя.

Том взглянул на меня с легким удивлением, и я вдруг понял, что в моем голосе появились стальные нотки.

— Ага. Ну, то есть я же не могу поклясться, что тут вообще побывал какой-то зверь, так что все это гипотезы, да? Я просто говорю, какие детали чему соответствуют.

— Супер. И куча из них соответствуют норке. Другие варианты есть?

— Другой вариант — выдра. Море под боком, территории у них огромные, так что одна из них могла жить на берегу и считать дом частью своего участка. И еще они здоровые: два-три фута в длину и весят фунтов двадцать. Выдра могла оставить такие отметины, и ей, возможно, понадобилось бы расширять дыру. Они довольно игривые, так что вот вам и катающиеся предметы — если бы она нашла, например, подсвечник или детскую игрушку и принялась гонять ее по полу…

— Три фута, двадцать фунтов, — сказал я Ричи. — Бегает по дому, прямо над головой у детей. Такое напугает любого нормального, здравомыслящего парня. Я прав?

— Эй-эй! — безмятежно протянул Том, выставив руки вперед. — Притормозите. Это же не идеальное совпадение. Выдры метят территорию, да, но экскрементами, а их ваш парень не нашел. Я тоже ничего не увидел — ни на чердаке, ни под полом чердака, ни в саду.

Мы давно спустились с чердака, однако дом по-прежнему казался потревоженным, зараженным. Я подумал о том, какие здесь тонкие стены, и у меня начался неприятный зуд.

— Я не уловил никакого запаха, а вы? — Ричи и Том покачали головами. — Возможно, Пэт унюхал не экскременты, а саму выдру, а ее уже давно нет, поэтому запах выветрился.

— Возможно. Они пахнут, спору нет, но… Не знаю… — Том уставился в пустоту, одним пальцем почесывая затылок под дредами. — Дело даже не в запахе. Выдры так себя не ведут, и точка. Честно, они не любят лазать — ну, то есть я слышал про лазающих выдр, но это же прямо сенсация, понимаете? Если бы такая зверюга лазила в дом и обратно, ее бы точно заметили. И они дикие. Это вам не крысы, не лисицы, не прочие городские звери, которые спокойно живут рядом с людьми. Выдры держатся от нас подальше. Если выдра была здесь, значит, она психованная — нормальные выдры детей не пугают.

Ричи показал в сторону дыры над гладильной доской:

— Ты их видел?

Том кивнул:

— Жесть, да? Уютный домик, все штуки подобраны одна к другой, а в стенах такие огромные дыры? Бывают же люди со странностями.

— Дыры могла пробить выдра или норка?

Том присел на корточки и осмотрел отверстие — не спеша, под разными углами, словно в его распоряжении целая неделя.

— Возможно, — наконец произнес он. — Если бы остался мусор, мы могли бы по крайней мере сказать, пробили их снаружи или изнутри, но у ваших жертв с уборкой все было четко. Кто-то даже зачистил края наждачкой — вот видите? Если и были отметины когтей или зубов, то их уже нет. Жесть, точно вам говорю.

— В следующий раз попрошу наших жертв поселиться в лачуге, — сказал я. — А пока работай с тем, что есть.

— Без проблем, — радостно отозвался Том. — Норка… Я бы сказал, что она такого бы не сделала. Норки копают только при крайней необходимости, и лапки у них крошечные… — Он помахал руками. — Гипс тонкий, но им бы все равно потребовалась целая вечность. А выдры копают, и они сильные, так что выдра легко могла это сделать. Только вот по дороге она бы застряла или перекусила провод, и — бззз! — барбекю из выдры. В общем, возможно, выдра, но скорее всего — нет. Такой ответ вас устроит?

— Ты нам очень помог, — сказал я. — Спасибо. Если появится еще информация, мы тебе сообщим.

— Точно! — Том выпрямился и, ухмыляясь, показал два больших пальца. — Дурдом какой-то, да? Жду не дождусь продолжения.

— Рад, что смогли тебя повеселить. Если ключ тебе не нужен, я его заберу.

Я протянул руку. Том вытащил из кармана клубок какого-то мусора, разыскал в нем ключ от висячего замка и уронил мне на ладонь.

— Не стоит благодарности, — радостно сказал он и помчался вниз по лестнице, потряхивая дредами.

Дойдя до ворот, мы понаблюдали, как Том ковыляет к своей машине — это, разумеется, оказался зеленый жилой фургон «фольксваген», который отчаянно нуждался в покраске.

— «Мундиры» вроде оставили нам копии ключа, нет? — вдруг спросил Ричи.

— Скорее всего. Не хочу, чтобы кретин устраивал экскурсии по дому для других любителей выдр. «Типа, чувак, как бы реально круто, да?» А это, черт побери, не развлечение.

— Криминалисты, — рассеянно заметил Ричи. — Ты же их знаешь. Ларри такой же.

— Ларри — другое дело. А этот парень похож на подростка. Ему нужно набраться ума и повзрослеть. Хотя, возможно, я просто не люблю детей.

— Значит, дыры? — спросил Ричи, засунув руки в карманы и не глядя на меня. — Не осадка. И нет зверя, который мог бы их проделать.

— Том так не сказал.

— Приблизительно так и сказал.

— «Приблизительно» в нашем деле не считается. По словам нашего лесовика, кандидаты — норка и выдра.

— Скажи: по-твоему, это сделал кто-то из них? Типа как на духу. Ты так думаешь?

В воздухе запахло первым морозцем; дети, которые пытались свернуть себе шею, играя в недостроенных домах, были в теплых куртках и вязаных шапках.

— Не знаю, — ответил я. — И если честно, то мне плевать. Даже если дыры пробил Пэт, это еще не делает его маньяком-убийцей. Повторяю: допустим, в твоем доме по чердаку бегает загадочный зверь весом двадцать фунтов. Или, скажем, прямо над кроватью твоего сына поселился один из самых безумных и агрессивных хищников Ирландии. Ты готов пробить пару дыр в стенах — если, по-твоему, это лучший способ избавиться от зверя? Если да, то означает ли это, что у тебя проблемы с головой?

— Это же не лучший способ. Яд…

— Допустим, ты раскладывал яд, но зверь оказался хитрее и не тронул приманку. Или, что более вероятно, допустим, что яд сработал, но животное сдохло в доме и ты не можешь понять где. Достанешь ли ты тогда кувалду? И будет ли это означать, что ты окончательно спятил и готов перебить всю семью?

Фургон кашлянул облачком вредного для экосферы газа; на прощание Том помахал нам из окошка. Ричи автоматически махнул в ответ, и я увидел, как он вздыхает, поднимая и опуская тощие плечи.

— У нас еще есть время потолковать с Гоганами? — спросил он, взглянув на часы.

* * *

На окне дома Гоганов появился выводок пластиковых нетопырей и — как я и предполагал, со вкусом в этой семейке было неважно — пластмассовый скелет в натуральную величину. Дверь открыли быстро: за нами кто-то наблюдал.

Гоган оказался крупным бритоголовым пузатым парнем в синих тренировочных штанах. Тусклый взгляд Джейден унаследовал от него.

— Чего надо? — спросил он.

— Я детектив Кеннеди, а это детектив Курран. Мистер…

— Мистер Гоган. Чего надо?

Мистер Гоган оказался Ниаллом Гоганом. Тридцать два года, восемь лет назад осужден за то, что бросил бутылку в окно местного бара. Большую часть своей взрослой жизни провел за рулем вилочного погрузчика, однако сейчас сидел без работы — по крайней мере по официальным данным.

— Мы расследуем смерть ваших соседей. Можно зайти на пару минут?

— Поговорить можно и здесь.

— Я обещал миссис Гоган, что мы будем держать ее в курсе событий. Она беспокоилась, понимаете? У нас новости, — сказал Ричи.

Гоган сделал шаг назад, давая нам пройти.

— Только быстро, — сказал он. — Мы заняты.

На этот раз мы увидели всю семью. Они смотрели какую-то мыльную оперу и, судя по остаткам еды на тарелках и запаху, ели нечто, состоявшее из вареных яиц и кетчупа. Джейден растянулся на одном диване, Шинед устроилась на другом; малыш, сосавший что-то из бутылочки, сидел в углу — живое воплощение добродетели Шинед и точная копия своего папаши, вплоть до лысой головы и бесцветных глаз.

Я отошел в сторонку и позволил Ричи играть главную роль.

— Миссис Гоган, — наклонился он, чтобы пожать ей руку. — О нет, пожалуйста, не вставайте. Извините за беспокойство, но я же обещал держать вас в курсе дела, верно?

Шинед едва не падала с дивана от нетерпения:

— Вы взяли убийцу?

Я сел в кресло и достал блокнот: если делаешь пометки правильно, то фактически становишься невидимым для окружающих. Ричи занял другое кресло, и Гогану ничего не оставалось, как скинуть с дивана ноги Джейдена.

— Мы арестовали подозреваемого, — ответил Ричи.

— Х-хосподи Исусе! — выдохнула Шинед. Глаза у нее горели. — Он психопат?

Ричи покачал головой:

— Про него я мало что могу сказать. Расследование еще не завершено.

Раскрыв рот, Шинед с отвращением уставилась на Ричи. «И из-за этого я приглушила телик?» — ясно читалось на ее лице.

— Я подумал так: вы имеете право знать, что парня сцапали. Если смогу сообщить больше, то непременно сообщу. А пока что мы пытаемся сделать так, чтобы он остался за решеткой, и поэтому не хотим раскрывать карты.

— Спасибо, — сказал Гоган. — Это все, да?

Ричи скорчил гримасу и потер затылок, словно застенчивый подросток.

— Слушайте… Тут такое дело. Я на этой работе недавно, понимаете? Но одно я уяснил: лучший свидетель — это смышленый пацан. Они повсюду лезут, все видят. Дети, в отличие от взрослых, обращают внимание на детали, замечают все, что происходит. И когда я встретил вашего Джейдена, то пришел в восторг.

— Джейден ничего не видел… — начала Шинед, указывая пальцем на сына, но Ричи поднял руку, обрывая ее.

— Погодите секунду, ладно? А то у меня мысли путаются. Знаю, Джейден думал, что ничего не видел, иначе все рассказал бы в прошлый раз. Но я решил так: может, за пару дней он что-то вспомнил. Вот еще одно качество смышленого пацана: у него все остается вот здесь. — Ричи постучал пальцем по виску. — Я подумал — а вдруг мне повезет?

Все посмотрели на Джейдена.

— Че? — спросил он.

— Вспомнил что-нибудь? То, что может нам помочь?

Джейден пожал плечами — на секунду позже, чем следовало бы. Ричи был прав: мальчик что-то знал.

— Вот вам и ответ, — заметил Гоган.

— Джейден, у меня куча младших братьев, — сказал Ричи. — Я знаю, когда пацан что-то недоговаривает.

Взгляд Джейдена вопросительно скользнул вбок и вверх — на отца.

— А награда полагается? — осведомился Гоган.

Сейчас был не тот момент, когда следует произносить речи про благие дела на пользу общества.

— Пока нет, но если что-то будет, мы вам сообщим. Понимаю, вы не хотите, чтобы вашего парнишку втянули в это дело, мне бы тоже не понравилось. Я вам так скажу: тот человек работал в одиночку — никаких дружков, которые могли бы заняться свидетелями. Пока он за решеткой, вашей семье ничто не угрожает.

Гоган почесал небритый подбородок, обдумывая сказанное, а также то, о чем Ричи умолчал.

— Он псих, да?

Вот снова проявился талант Ричи — мало-помалу он стирал грань между опросом свидетелей и обычным разговором.

— Про него говорить не могу. — Ричи развел руки. — Но одно скажу: вечно в доме сидеть невозможно, так? Нужно идти на службу, на встречи с работодателями… На вашем месте я бы хотел быть уверенным в том, что парня посадили далеко и надолго.

Гоган смерил его взглядом, все так же методично почесываясь. Шинед взорвалась:

— Если по округе бегает маньяк — серийный убийца, про паб забудь. Я не собираюсь сидеть здесь одна и ждать, пока какой-то псих…

Гоган перевел взгляд на Джейдена, который забился в угол дивана и следил за происходящим, раскрыв рот.

— Давай рассказывай, — приказал Гоган.

— Что рассказывать?

— Не тупи. Про все, что спросит.

Джейден съехал еще ниже по дивану и сосредоточился на том, как его пальцы погружаются в ковер.

— Был тут один парень. Сто лет назад, — сказал он.

— Да? Когда? — спросил Ричи.

— До каникул. В конце школьного года.

— Видишь, вот про это я и толкую. Мелкие подробности. Я так и знал, что ты смышленый. В июне, да?

Мальчик пожал плечами:

— Скорее всего.

— Где он был?

Джейден снова взглянул на отца.

— Давай, ты же делаешь доброе дело. Никто тебя не накажет.

— Говори, — сказал Гоган.

— Я был в одиннадцатом доме. Ну, типа, который пристроен к тому, где убийство. Я…

— Какого хрена ты там забыл? Да я тебя, мать твою…

Шинед увидела поднятый палец Ричи и затихла. Судя по ее вздернутому подбородку, нас всех ждали большие проблемы.

— Как ты попал в одиннадцатый дом? — спросил Ричи.

Джейден заерзал по дивану, и его спортивный костюм, скользя по искусственной коже, издал неприличный звук. Мальчик хихикнул, но умолк, увидев, что никто не разделяет его веселья.

— Я просто играл. У меня были ключи от дома, и… Я в шутку, так? Просто хотел проверить, не подойдут ли они.

— Ты пытался открыть своими ключами двери других домов? — спросил Ричи.

Джейден пожал плечами:

— Вроде того.

— Неплохо. Очень умно. Мы об этом даже не подумали. — А следовало бы: от строителей можно было ожидать того, что они сэкономят на замках, выберут дешевые — те, которые открываются одним ключом.

— Ключи подходят к любым замкам, да?

Джейден выпрямился — ему начало нравиться то, какой он смышленый.

— Не-а. Ключи от парадного входа бесполезны: наши ничего так и не открыли, я пытался тыщу раз, — а вот от задней двери… этот открывает, типа, половину…

— Хватит. Заткнись! — оборвал его Гоган.

— Мистер Гоган, я серьезно: ему ничто не угрожает, — возразил Ричи.

— Думаете, я тупой? Если он входил в другие дома — а он этого не делал, — то это незаконное проникновение.

— Про это я даже и не думал. И никто так не подумает. Вы хоть представляете себе, какую услугу оказывает нам Джейден? Он помогает нам уличить убийцу. Я на седьмом небе от счастья — и все потому, что он играл с ключом.

Гоган уставился на него:

— Если потом постараетесь ему что-нибудь пришить, он откажется от всех своих слов.

Ричи и глазом не моргнул:

— Я не собираюсь этого делать. И никому не позволю. Дело слишком важное.

Хмыкнув, Гоган кивнул сыну.

— Что, серьезно? Вы об этом даже не подумали? — спросил Джейден.

Ричи покачал головой.

— Дебилы, — пробурчал Джейден.

— О чем и речь: нам повезло, что мы встретили тебя. Так что за история с ключом?

— Он открывает, типа, половину задних дверей в округе. Ну, я, естественно, не пробовал открывать дома, где живут люди, — попытался представить себя образцом добродетели Джейден, однако никто из нас на это не повелся, — зато вошел в кучу пустых домов и на нашей улице, и на бульваре Оушен-Вью. Легко. Невероятно, что никто об этом не подумал.

— И ключ открывает дверь дома под номером одиннадцать, — добавил Ричи. — Там ты встретил этого парня?

— Ага. Я там как бы тусовался, и тут он постучал в заднюю дверь — наверное, перелез через ограду. — Он покинул свое логово. Понял, что у него появился шанс. — Ну я вышел к нему. Мне было скучно, понимаете? Там нечего делать.

— Говорила я тебе, чтобы ты не общался с незнакомыми? — вскинулась Шинед. — Он бы заманил тебя в фургон, и поделом…

Джейден закатил глаза:

— Я че, похож на идиота? Если бы он попытался меня схватить, я бы сбежал. Оттуда ж всего две секунды до дома.

— О чем вы говорили? — спросил Ричи.

Джейден пожал плечами:

— Да ни о чем. Он спросил, что я тут делаю. Я сказал — просто тусуюсь. Он спросил, как я туда попал. Я объяснил про ключи.

Он хвастался перед незнакомцем своей сообразительностью — так же как сейчас пытался произвести впечатление на Ричи.

— И что он сказал?

— Что это очень умно. Что тоже хотел бы иметь такой ключ. Он живет на другом краю городка. Его дом затопило — труба лопнула, что ли, — и поэтому он присматривал себе пустой дом, где можно поспать, пока идет ремонт.

Отличная сказочка. Конор изучил городок достаточно, чтобы придумать, притом на лету, правдоподобную историю — Джейден прекрасно знал про лопающиеся трубы и ремонт, который длится вечно. Если ему что-то было очень нужно, парень действовал блестяще — быстро принимал решения, убедительно врал, использовал каждую подвернувшуюся возможность.

— Но он сказал, что в пустых домах либо нет дверей и окон, и поэтому в них дикий холод, либо они заперты. Попросил меня одолжить ему ключ, чтобы он мог снять копию. Пообещал за это пятерку. Я потребовал десятку.

— Ты дал наш ключ какому-то извращенцу? — выпалила Шинед. — Ах ты, дебил гребаный…

— Завтра сменю замок, — прервал ее Гоган. — Заткни пасть.

— Логично, — непринужденно заметил Ричи, игнорируя обоих. — Значит, он дал тебе десятку, а ты ему — ключ?

— Ну да, и что? — ответил Джейден, с опаской поглядывая на мать.

— И что произошло потом?

— Ничего. Он попросил меня никому не рассказывать об этом — иначе у него будут неприятности со строителями, ведь дома принадлежат им. Я сказал — ладно. — Еще один умный ход: строители вряд ли пользовались большой популярностью у жителей Оушен-Вью, даже у детей. — Он пообещал, что положит ключ под камень, и показал, под какой. Потом ушел. Сказал «спасибо». Мне пора было идти домой.

— Ты видел его снова?

— Не-а.

— Он вернул тебе ключ?

— Ага. На следующий день. Оставил под камнем, как и обещал.

— Как думаешь, твой ключ подходит к двери Спейнов?

Это было сказано весьма деликатно. Джейден пожал плечами, слишком беззаботно и неубедительно, чтобы уличить его во лжи.

— Никогда не пробовал.

Иными словами, он не хотел, чтобы его поймали те, с кем он знаком.

— Убийца вошел через черный ход? — спросила Шинед, распахнув глаза.

— Мы изучаем все версии, — ответил Ричи. — Джейден, как выглядел тот парень?

Джейден снова пожал плечами:

— Тощий.

— Старше, чем я? Моложе?

— Примерно такой же. Моложе, чем он. — «Он» — это я.

— Высокий? Низкий?

— Нормальный. Может, высоковатый, вроде него. — Снова я.

— Ты бы узнал его, если бы увидел?

— Да, наверное.

Я наклонился к своему чемоданчику и нашел подборку фотографий. «Летун», составлявший ее утром, постарался на совесть: шесть двадцатилетних, все худощавые, с короткими каштановыми волосами и длинными подбородками. Для официального опознания Джейдену придется ехать в отдел, однако сейчас мы могли устранить версию о том, что он отдал ключ какому-то постороннему чудаку.

Я передал фотографии Ричи, а тот протянул их Джейдену.

— Здесь он есть?

Джейден вытянул из этого момента все, что мог: он наклонял листок под разными углами, подносил его к глазам и прищуривался.

— Да, — наконец ответил он. — Этот.

— Х-хосподи Исусе! Он разговаривал с убийцей. — К ярости в голосе Шинед примешивался благоговейный страх. Она уже пыталась понять, на кого можно подать в суд.

— Джейден, ты уверен? — спросил Ричи.

— Ага. Номер пять. — Ричи протянул руку за листом, но Джейден все еще изучал его. — Их всех убил он?

Ричи быстро моргнул:

— Это решит суд и присяжные.

— А он убил бы меня, если бы я не дал ему ключ?

Голос у него дрожал; вся мерзость исчезла, и внезапно он показался просто напуганным ребенком.

— Не думаю, — мягко сказал Ричи. — Поклясться не могу, но почти уверен, что опасность тебе не грозила. Однако мама права: с незнакомыми людьми разговаривать не стоит. Верно?

— Он вернется?

— Нет.

Первая промашка: таких обещаний давать нельзя — по крайней мере, в тех случаях, когда нужно как-то надавить на свидетеля.

— Именно об этом мы и хотим позаботиться, — ловко ввернул я, протягивая руку за листом. — Джейден, ты нам сильно помог. Однако нам нужно все, что позволит оставить этого парня за решеткой. Мистер и миссис Гоган: у вас тоже была пара дней на размышления. Вы что-нибудь вспомнили? Может, видели или слышали что-то странное? Хоть что-нибудь?

Наступило молчание. Малыш жалобно захныкал; Шинед не глядя нащупала подушку, на которой он сидел, и стала трясти ее, до тех пор пока он не затих. Ни она, ни Гоган ни на кого не смотрели.

— Ничего не вспоминается, — наконец сказала Шинед. Гоган отрицательно покачал головой.

Мы дали паузе затянуться. Малыш зашевелился, издал резкий недовольный вопль. Шинед взяла ребенка и принялась подбрасывать его на коленях. Взгляд у нее был такой же, как и у мужа: холодный, плоский и вызывающий.

Ричи кивнул:

— Если что-нибудь всплывет, моя визитка у вас есть. И окажите нам услугу, ладно? История Джейдена может заинтересовать газетчиков. Держите ее в тайне пару недель, хорошо?

Губы Шинед побелели от ярости: она, очевидно, уже планировала поход по магазинам и решала, где лучше сделать макияж для фотосессии.

— Мы имеем право говорить с кем захотим. Вы нас не остановите.

— За две-три недели газеты никуда не денутся, — спокойно заметил Ричи. — Когда разберемся с этим парнем, я дам отмашку, и можете звонить в редакции. А пока я прошу вас не мешать ходу следствия.

Гоган намек понял.

— Джейден будет молчать, — сказал он вставая. — Это все?

— Еще один вопрос, и мы поедем. Можно на минуту одолжить ключ от вашей задней двери?

Заднюю дверь дома Спейнов ключ открыл так, словно его маслом намазали. Щелкнул замок, и последнее звено цепи встало на место — тугая блестящая нить, которая тянулась от логова Конора прямо на оскверненную кухню. Я уже почти поднял руку, чтобы хлопнуть по ладони Ричи, однако он смотрел не на меня, а поверх изгороди, на пустые окна логова.

— Вот как кровь попала на дорожку, — сказал я. — Он вышел тем же путем, что и вошел.

Ричи снова занервничал: его пальцы принялись выбивать барабанную дробь по бедру. Слова Гоганов его не успокоили.

— Пэт и Дженни… Как они здесь оказались? — спросил он.

— Ты о чем?

— Три часа ночи, оба в пижамах. Если они спали и Конор пришел их убивать, то почему они боролись здесь, а не в спальне?

— Они настигли его на обратном пути.

— Это значит, что Конор хотел убить только детей. Однако в показаниях он распинается про Пэта и Дженни. И разве они не пошли бы проверить детей, когда заслышали шум, разве не попытались бы помочь им? Какая разница, ушел нападавший или нет, если твои дети в опасности?

— Не спорю, в деле еще много белых пятен. Но не забывай: нападавший не кто-нибудь, а их лучший друг или бывший лучший друг. Это могло повлиять на развитие событий. Давай сначала выясним, что скажет Фиона.

— Да. — Ричи толкнул дверь. В кухню ворвался холодный воздух и мгновенно разогнал зловоние крови и химикатов. В комнате запахло свежим, энергичным утром. — Подождем.

Я нашел мобильник и позвонил «мундирам», чтобы прислали человека, разбирающегося в замках, на тот случай если Гоганы решат подзаработать на продаже сувениров.

— Хорошо провел допрос, — сказал я Ричи, пока ждал, что кто-нибудь возьмет трубку.

— Спасибо. — Кажется, он был совсем не доволен собой. — Теперь мы знаем, зачем Конор придумал историю про найденный ключ. Не хотел подставлять Джейдена.

— Как это мило с его стороны. Многие убийцы кормят бродячих щеночков.

Ричи смотрел на сад, который уже казался запущенным: над газоном возвышались сорняки, а на одном из кустов развевался синий пластиковый пакет.

— Да, — ответил он. — Наверное, так и есть. — Ричи захлопнул дверь и снова повернул ключ в замке.

Гоган ждал у парадного входа своего дома; позади него на дверной ручке повис Джейден. Когда Ричи отдал ключ, Джейден пролез под рукой отца.

— Мистер, — обратился он к Ричи.

— Да?

— Если бы я не отдал ключ этому типу, они были бы живы?

В его бледных глазах читался неподдельный, сильный ужас.

— Ты ни в чем не виноват, — ответил Ричи ласково, но очень твердо. — Вся вина на том, кто это сделал. И точка.

Джейден заерзал:

— Но ведь без ключа он бы не проник в дом?

— Он нашел бы способ. Некоторые вещи случаются сами по себе, и если они начались, их уж не остановить, как ни старайся. Эта история началась задолго до твоего знакомства с тем парнем. Понял?

Слова скользнули по моему черепу и застряли в задней части шеи. Я переступил с ноги на ногу, давая Ричи знак, что пора уходить, но того интересовал только Джейден. Мальчик, похоже, поверил ему лишь наполовину.

— Да, наверно, — наконец сказал он и, снова нырнув под руку отца, исчез в темной прихожей. За секунду до того, как Гоган захлопнул дверь, Джейден поймал взгляд Ричи и еле заметно, нехотя кивнул.

* * *

На сей раз две семьи в конце улицы были дома. Три дня назад они почти не отличались от Спейнов: молодые пары с маленькими детьми, чистые полы и модные предметы обстановки, на которые пришлось долго копить. Дома готовы к приему гостей, которые так и не придут. Никто из жильцов ничего не видел и не слышал. Мы осторожно посоветовали им сменить замки на задних дверях: нет, это никак не связано с убийствами, просто в ходе расследования мы обнаружили небольшой дефект, допущенный при их изготовлении.

Один из супругов в каждой из семей много работал и подолгу добирался до дома. Одного из мужчин уволили неделю назад, одну из женщин — в июле. Она пыталась подружиться с Дженни Спейн: «Мы целыми днями торчали дома, и я подумала, что мне будет не так одиноко, если есть с кем пообщаться…» Дженни была вежливой, но держала дистанцию: предложение встретиться за чашкой чая казалось ей замечательной идеей, однако она всегда была занята и не знала, когда освободится. «Я подумала — может, она застенчивая или не хочет, чтобы я заваливалась к ней каждый день на правах лучшей подруги. А может, она злилась, что я не звала ее раньше… Но в то время я почти не бывала дома. Или она беспокоилась о… Ну то есть… Можно задать вам вопрос?»

Как я и говорил Ричи, она заранее поверила в то, что убийца — Пэт.

— Мы арестовали одного человека в связи с этим преступлением.

— О Боже. — Она взяла мужа за руку — симпатичная изящная блондинка с хорошей фигуркой. Однако до нашего прихода она плакала. — Значит, это не… Это был просто… какой-то парень? Типа грабитель?

— Арестованный не родственник Спейнов.

Из ее глаз снова потекли слезы.

— Значит… О Боже… — Она бросила взгляд мне за плечо; их дочь лет четырех сидела в углу кухни, скрестив ноги, склонившись над плюшевым тигром и что-то бормоча себе под нос. — Значит, на их месте могли быть мы. И никто не мог этому помешать. В таких случаях хочется сказать: «На все воля Божья», — но это же неправда. Ведь если Бог хотел, чтобы они… Нет, это не Бог. Это просто случай…

Она вцепилась в руку мужа так, что костяшки пальцев побелели, и с трудом сдерживала рыдания. У меня заныла челюсть — так мне хотелось сказать этой женщине, что она неправа, что ей ничто не угрожает — что Спейны бросили клич морскому ветру и на него откликнулся Конор.

— Подозреваемый задержан, — сказал я. — И за решеткой он останется надолго.

Она кивнула, не глядя на меня. Судя по выражению ее лица, я так ничего и не понял.

— Мы все равно хотели уехать, — сказал ее муж. — Давно бы уехали, но кто купит дом? А теперь…

— Здесь мы не останемся, — сказала жена. — Ни за что.

И все-таки заплакала. В ее голосе — и в глазах мужа — читалась беспомощность. Оба знали, что никуда отсюда не уедут.

* * *

По пути к машине зажужжал телефон: кто-то оставил мне сообщение. В начале шестого звонила Джери.

— Мик… Ох, не хочу тебя отрывать, я знаю, у тебя работы по горло, но я подумала, что ты захочешь это узнать… Может, уже знаешь, но… Дина ушла. Мик, прости; да, мы должны были за ней следить — и мы следили. Я оставила ее с Шейлой всего на пятнадцать минут, чтобы сбегать в магазин… Она с тобой? Ты, наверное, злишься на меня, и я тебя не виню, но, Мик, если она у тебя, пожалуйста, позвони мне. Мне так жаль, честно…

— Бл…, — сказал я. Дина пропала минимум час назад, и я ничего не мог сделать по крайней мере еще пару часов — пока мы не закончим с Фионой. — Вот бл…во.

Ричи обернулся — и только тут я увидел, что остановился и пропустил его вперед.

— Все в порядке? — спросил он.

— Все нормально. Это личное дело. Подожди минуту, мне нужно кое-что прояснить.

Ричи открыл рот, собираясь что-то сказать, но я отвернулся и пошел обратно с такой скоростью, чтобы он и не подумал следовать за мной.

Джери взяла трубку после первого гудка.

— Мик? Она с тобой?

— Нет. Когда она ушла?

— Боже мой… Я надеялась…

— Без паники. Может, она у меня дома или на работе — я целый день был за городом. Когда она ушла?

— Где-то в полпятого. Шейле на мобильник позвонил Барри — это ее парень, — и она пошла наверх, в свою комнату, чтобы спокойно поговорить, а когда спустилась, Дины уже не было. На холодильнике она написала карандашом для глаз: «Спасибо, пока!» — и обвела свою ладонь: типа, машет на прощание. Прихватила бумажник Шейлы, в котором лежало шестьдесят евро, так что деньги у нее есть… Когда я вернулась, Шейла сразу мне все рассказала. Я объехала весь район: клянусь, я искала повсюду — и в магазинах, и в чужие сады заглядывала, — но ее нигде нет. Я не знала, куда еще пойти. Раз десять ей звонила, но у нее отключен телефон.

— Какой она была днем? Может, злилась на тебя или на Шейлу? — Если Дине стало скучно… Я попытался вспомнить, не называла ли она фамилию Джеззер.

— Нет, ей было лучше! Гораздо лучше. Она не выглядела ни злой, ни напуганной и не заводилась — даже говорила по делу. Правда, она казалась рассеянной — словно думала о чем-то своем. Вот и все. — Голос Джери все повышался. — Мик, Богом клянусь, все было почти супер; я была уверена, что ей лучше, иначе никогда, никогда не оставила бы ее с Шейлой…

— Знаю. Уверен, с ней все в порядке.

— Нет, Мик. Не все. В порядке — это не про нее.

Я оглянулся: засунув руки в карманы, Ричи прислонился к дверце машины и смотрел на незастроенные участки.

— Понимаю. Наверное, ей стало скучно и она пошла к друзьям. Завтра утром она вернется — и принесет круассаны, чтобы ты ее простила…

— Это не значит, что у нее все хорошо. Человек, у кого все хорошо, не крадет деньги у своей племянницы. Тому, у кого все хорошо, не нужно, чтобы мы все ходили вокруг него на цыпочках…

— Джери, я знаю. Но сегодня мы это не исправим. Будем двигаться шаг за шагом, ладно?

За стеной городка море темнело, не торопясь катилось к ночи; у воды снова шмыгали мелкие птицы. Джери перевела дух.

— Как же мне это надоело, — сказала она дрожащим голосом.

Эту ноту я слышал уже миллион раз, и в ее голосе, и в своем — усталость, разочарование и злоба, смешанные с чистым ужасом. Надоевшую роль можно играть сколько угодно раз, но ты никогда не забываешь о том, что однажды исход будет иной: не записка с извинениями и не букет краденых цветов у тебя на пороге, а ночной звонок, беседа с желторотым полицейским, отрабатывающим навыки общения, визит в морг Купера для опознания тела.

— Джери, не волнуйся. Еще один допрос, и все. Если она у меня на работе, я тебе сообщу. Продолжай вызывать ее по мобильнику; если дозвонишься, скажи, пусть придет ко мне на работу, и пошли мне эсэмэску, чтобы я знал. В противном случае я найду ее, как только разберусь с делами. Хорошо?

— Да, хорошо. — Как я это сделаю, Джери не спросила. Ей нужно было верить, что все просто. И мне тоже. — Конечно, за пару часов с ней ничего не случится.

— Поспи немного. Сегодня Дина останется у меня, но завтра мне, возможно, придется привезти ее к вам.

— Конечно. У нас все супер: Колм и Андреа не заразились, слава Богу… И, честное слово, на этот раз Дина будет под моим присмотром. Мик, мне правда очень жаль.

— Не волнуйся. Передай Шейле и Филу, что я желаю им поскорее выздороветь. Я буду на связи.

Ричи по-прежнему стоял, прислонившись к дверце машины и глядя вверх, на ломаные линии стен и строительных лесов, рассекающие холодное бирюзовое небо. Пискнула сигнализация, щелкнули замки, и он обернулся.

— Ну, как оно?

— Все уладил, — ответил я. — Поехали.

Я открыл дверцу, но Ричи не двинулся с места. В лучах заходящего солнца он казался бледным, мудрым и выглядел значительно старше тридцати одного года.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил он.

Не успел я открыть рот, как за секунду в сознании пронеслась мысль, мощная и стремительная, словно наводнение, и столь же опасная: рассказать ему обо всем. Я подумал про напарников, которые за десять лет узнавали друг друга как свои пять пальцев. Любой из них сказал бы: «Помнишь, вчера пришла девчонка? Это моя сестра, у нее мозги набекрень, и я не знаю, как ее спасти…» Я увидел паб, напарника, несущего кружки с пивом, разглагольствующего о спорте, рассказывающего грязные анекдоты и байки до тех пор, пока ты не расслабишься и не забудешь о том, что твой мозг замкнуло. Я увидел напарника, который отправит тебя домой с зарождающимся похмельем и мыслью о том, что у тебя есть друг, надежный как скала. Картинка была настолько четкой и теплой, что об нее хотелось погреться.

В следующую секунду я взял себя в руки, и меня едва не стошнило при мысли о том, как я рассказываю Ричи о своих семейных делах, чтобы он погладил меня по голове и утешил. Он не мой лучший друг, с которым я проработал десять лет, не брат по крови, а почти чужой человек, и он даже не удосужился сообщить мне о том, что понял в квартире Конора Бреннана.

— Не надо, — четко ответил я. Мне захотелось попросить Ричи, чтобы он поговорил с Фионой один или же напечатал отчет, а беседу с Фионой перенес на завтра — Конор никуда бы не делся, — однако обе мысли показались мне жалкими и отвратительными. — Спасибо за предложение, но у меня все под контролем. Посмотрим, что скажет Фиона.

13

Прислонившись к фонарному столбу, Фиона ждала нас у здания, в котором располагался отдел. В дымном желтом свете, отражавшемся от поднятого капюшона красного пальто, она казалась маленьким заблудившимся сказочным существом. Я провел рукой по волосам и заставил себя не думать о Дине.

— Не забывай, — сказал я Ричи, — она все еще в списке.

Ричи глубоко вздохнул, словно его внезапно накрыла волна усталости.

— Она не давала Конору ключи, — ответил он.

— Понимаю. Но они знакомы, и мы должны понять, что именно их связывает. Только тогда мы сможем ее исключить.

Когда мы подошли, Фиона выпрямилась. За последние пару дней она похудела: скулы резко выдавались, а кожа потускнела, приобрела оттенок серой бумаги. От нее пахло больницей.

— Мисс Рафферти, спасибо, что пришли, — сказал я.

— Можно, мы… можно закончить с этим побыстрее? Я хочу вернуться к Дженни.

— Понимаю. — Я вытянул руку, направляя Фиону к двери. — Ни минуты лишней у вас не отнимем.

Фиона не двинулась с места. Волосы обрамляли ее лицо вялыми каштановыми волнами — она, похоже, мыла их в раковине больничным мылом.

— Вы сказали, что он у вас. Тот, кто это сделал.

Она обращалась к Ричи.

— Да, мы арестовали одного человека, — ответил он.

— Я хочу его увидеть.

Такого поворота Ричи не ожидал.

— Боюсь, что его здесь нет, — ловко ввернул я. — Сейчас он в тюрьме.

— Мне нужно его увидеть. Я должна… — Потеряв мысль, Фиона покачала головой и откинула волосы назад. — Может, пойдем туда, в тюрьму?

— Так не положено, мисс Рафферти. Приема сейчас нет, нам придется заполнять бумаги, и привезут его сюда лишь через несколько часов — все зависит от того, есть ли свободный персонал… Если хотите вернуться к сестре, это нужно отложить до другого раза.

Даже если я бы оставил ей возможность поспорить, у нее уже не было сил.

— Я смогу увидеть его в другой раз?

— Уверен, мы что-нибудь придумаем. — Я снова протянул руку, и на этот раз Фиона направилась к двери отдела.

Мы отвели ее в самую лучшую комнату: ковер вместо линолеума, чистые, бледно-желтые стены, неказенные стулья, от которых не остается синяков на ягодицах, кулер с водой, электрический чайник, пакетики с чаем, кофе и сахаром, кружки вместо пластиковых стаканчиков. Она предназначена для родственников жертв, свидетелей, подозреваемых, которые сочтут другие комнаты за оскорбление и просто уйдут. Именно сюда мы поместили Фиону. Ричи усадил ее — приятно, когда есть напарник, которому можно поручить столь деликатного свидетеля, а я отправился в комнату для хранения улик и бросил в картонную коробку несколько предметов. Когда я вернулся, Фиона уже сняла пальто и склонилась над кружкой чая так, словно промерзла до мозга костей. Без пальто она казалась хрупкой как ребенок — даже в мешковатых джинсах и большом кремовом кардигане. Ричи, поставив локти на стол, сидел напротив, рассказывая длинную успокаивающую историю о воображаемом родственнике, которого врачи больницы, где лежала Дженни, спасли от каких-то жутких травм.

Я незаметно задвинул коробку под стол и уселся на свободный стул рядом с Ричи.

— Я как раз рассказывал мисс Рафферти, что ее сестра в надежных руках, — сообщил он.

— Врач пообещал, что через пару дней они снизят дозу болеутоляющих, — сказала Фиона. — Не знаю, что станет с Дженни. Она и так в плохом состоянии — ясное дело, — но болеутоляющие помогают: Дженни часто кажется, что ей просто приснился кошмар. А когда их действие закончится, когда до нее дойдет, что произошло… Ей нельзя назначить что-нибудь еще — антидепрессанты например?

— Врачи знают что делают, — мягко заметил Ричи. — Они ей помогут.

— Мисс Рафферти, я хочу попросить вас об одолжении, — сказал я. — Пока вы здесь, забудьте о том, что стало с вашими родственниками. Выкиньте все из головы и на сто процентов сосредоточьтесь на наших вопросах. Поверьте, я знаю, что это кажется невозможным, но только так вы поможете нам упрятать убийцу за решетку. Сейчас Дженни нужно именно это; нам всем нужно только это. Вы выполните мою просьбу?

Вот он — бесценный дар, который мы предлагаем тем, кто любил погибших: отдых. На пару часов они могут забыть про чувство вины, ведь мы не оставляем им выбора — не даем резать себя осколками того, что произошло. В глазах Фионы мелькнули те же эмоции, что я видел у сотен других людей, — облегчение, стыд и благодарность.

— Хорошо. Я попробую, — ответила она.

Она расскажет нам даже о том, о чем собиралась молчать, — только для того, чтобы разговор продолжался.

— Спасибо. Я знаю, что вам тяжело, но вы сделали правильный выбор.

Фиона поставила кружку на тонкие колени, обхватила ее ладонями и посмотрела на меня.

— Давайте начнем с начала, — предложил я. — Вполне вероятно, что это не имеет никакого отношения к делу, но нам требуется как можно больше информации. Вы сказали, что Пэт и Дженни вместе с шестнадцати лет, да? Как они познакомились?

— Я даже и не знаю. Мы все родом из одних мест, так что знаем друг друга с раннего детства, типа, с начальной школы, и я не помню, когда именно мы познакомились. Лет в двенадцать-тринадцать мы стали вместе тусоваться — сидеть на берегу моря, кататься на роликах или гулять по пристани в Дун-Лэаре. Иногда ходили в город — посмотреть кино и посидеть в «Бургер кинге», а по выходным — на школьные дискотеки, если было что-то стоящее. Просто детские забавы, но мы были друзьями. Настоящими друзьями.

— Самая крепкая дружба — только в детстве, — заметил Ричи. — И сколько вас было?

— Дженни и я. Пэт и его брат Йен. Шона Уильямс. Конор Бреннан. Росс Маккенна — Мак. С нами иногда тусовалась еще пара ребят, но это была наша компания.

Покопавшись в картонной коробке, я нашел фотоальбом в розовой обложке, украшенной цветами из блесток, и открыл его там, где была закладка — желтый листок для пометок. Семь подростков сидели на стене, прижавшись друг к другу, чтобы все влезли в кадр, — смеющиеся лица, яркие майки, в руках мороженое в вафельных стаканчиках. У Фионы на зубах скобки, волосы Дженни чуть темнее, чем сейчас. Пэт — широкоплечий парень с румяным, словно у мальчика, лицом — обнял ее, а она притворяется, что хочет укусить его мороженое. Конор — долговязый, неуклюжий — изображал смешного шимпанзе, который падает со стены.

— Это и есть ваша компания? — спросил я.

Фиона слишком быстро поставила кружку на стол, даже немного расплескав чай, и потянулась к альбому.

— Он принадлежит Дженни, — сказала она.

— Знаю, — ответил я мягко. — Мы его одолжили. На время.

Ее плечи вздрогнули; внезапно Фиона почувствовала, как мы вторгаемся в их жизнь.

— О Боже! — невольно воскликнула она.

— Мы постараемся как можно быстрее вернуть его Дженни.

— Вы не могли бы… Если управитесь вовремя, может, не будете вообще говорить ей о том, что он у вас был? Не стоит добавлять ей проблем. Этот снимок… — Фиона накрыла фотографию ладонью. — Тогда мы были счастливы.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал я. — И вы тоже можете помочь. Если сообщите все, что мы хотим узнать, нам не придется задавать эти вопросы Дженни.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Отлично. Так, это, наверное, Йен. Верно? — Йен, тощий шатен, выглядел на пару лет моложе Пэта, однако сходство было очевидным.

— Да, это Йен. Ох, здесь он такой молодой… Тогда он был страшно застенчивым.

— А это кто? — постучал я по груди Конора.

— Это Конор.

Она ответила быстро и без малейшего напряжения.

— На другой фотографии он держит Эмму после крещения. Он ее крестный отец?

— Да. — Стоило упомянуть об Эмме, и лицо Фионы застыло. Она прижала кончики пальцев к снимку, словно пытаясь уйти в него.

— А это, значит, Мак? — непринужденно спросил я. Пухлое лицо, короткие жесткие волосы, раскинутые в стороны руки, снежно-белые кроссовки «Найк». Сразу можно определить, к какому поколению принадлежат эти дети, — никаких обносков или заплаток, только новые вещи, только модные бренды.

— Да. А это Шона. — Рыжие волосы, которые вились бы, если бы она не тратила столько времени на их выпрямление. Я был готов поклясться, что под слоем искусственного загара и макияжа можно было обнаружить веснушки. На секунду у меня возникло странное ощущение — мне почти стало их жаль. В моем детстве все — и я, и мои друзья — были бедны; хорошего в этом мало, зато и хлопот меньше. — Они с Маком всегда могли нас развеселить. Я и забыла, что когда-то она так выглядела. Сейчас она блондинка.

— Значит, вы с ними на связи? — спросил я и вдруг понял, что надеюсь в ответ услышать «да» — не из-за расследования, а ради Пэта и Дженни, потерпевших кораблекрушение на холодном необитаемом острове, где воют ветра. Было бы приятно думать, что у них остались какие-то корни.

— Нет, не очень. У меня есть их телефоны, но мы уже сто лет не общались. Нужно позвонить им, сказать, но я… не могу.

Она спрятала лицо за кружкой.

— Оставьте телефоны нам, — предложил Ричи. — Мы сами сообщим. Вам беспокоиться незачем.

Фиона кивнула, не глядя на него, и зашарила по карманам в поисках мобильника. Ричи протянул ей страницу, вырванную из блокнота. Я решил выбрать более безопасную тему.

— Похоже, вы были не разлей вода. Как же вы потеряли связь друг с другом?

— Жизнь так сложилась. Когда Пэт, Дженни и Конор поступили в колледж… Шона с Маком на год младше их, мы с Йеном — на два, так что мы уже не были на одной волне. Они могли ходить в пабы и клубы, в колледже знакомились с новыми людьми… И без них остальные просто не… Это было уже не то. — Она вернула Ричи бумагу и ручку. — Мы делали все, чтобы сохранить дружбу, и поначалу часто встречались. Это было так странно — внезапно оказалось, что нужно планировать встречи за несколько дней, и все равно кто-нибудь выбывал в последнюю минуту, — но мы все-таки тусовались, правда, все реже и реже. Еще года два назад мы регулярно встречались, чтобы выпить по кружечке, однако… что-то изменилось.

Она снова обхватила кружку обеими руками и вращала ее, наблюдая за тем, как кружится чай. Его запах делал свое дело — совершенно чужая комната стала казаться уютной, безопасной.

— На самом деле что-то изменилось давным-давно. На фотках все видно: мы перестали складываться вместе словно кусочки головоломки, как на этом снимке, превратились в сплошные колени и локти. Но мы — и особенно Пэт — не хотели этого замечать: чем труднее нам было общаться, тем больше он старался. Если мы сидели на пристани или еще где, Пэт буквально на части разрывался, чтобы все были вместе, чтобы снова чувствовали себя одной компанией. Кажется, он гордился тем, что до сих пор общается с друзьями детства. Для него это было важно.

Фиона оказалась необычной — наблюдательной, умной и чуткой; если такой девушке что-то непонятно, она будет думать об этом до тех пор, пока узелок проблемы не развяжется сам собой. Из нее получилась бы хорошая свидетельница, однако я не люблю иметь дело с необычными людьми.

— Четыре парня, три девушки, — сказал я. — Три пары плюс один? Или просто компания друзей?

Фиона почти улыбнулась, глядя на снимок:

— В общем, компания друзей. Даже когда Дженни и Пэт начали встречаться, все изменилось не так сильно, как можно было бы подумать. Кроме того, мы сами понимали, к чему идет дело.

— По вашим словам, вам хотелось, чтобы вас любили так же, как Пэт любил Дженни. Значит, остальные парни были не сахар? Не было идеи попытать счастья с одним из них?

Она покраснела. Румянец снова сделал ее юной и полной сил. На секунду я подумал, что это она из-за Пэта, что из-за него в ее сердце не осталось места для других парней, однако она сказала:

— Если честно, я пыталась. Конор… мы с ним встречались. Недолго — четыре месяца. В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать.

В таком возрасте четыре месяца вместе — это практически супружеские отношения. Я увидел, как дернулись ноги Ричи.

— Но он плохо с вами обращался, — сказал я.

Румянец стал гуще.

— Нет. Не плохо. Ну то есть он всегда был добр ко мне.

— Серьезно? В таком возрасте парни могут быть очень жестокими.

— Только не Конор. Он был… милым. Добрым.

— Но?..

— Но… — Фиона потерла щеки, будто хотела стереть румянец. — Честное слово, я была в шоке, когда он пригласил меня на свидание, — мне казалось, что ему нравится Дженни. Он ничего об этом не говорил, просто… Просто у меня было такое ощущение, понимаете? А потом, когда мы стали встречаться, он… мне казалось… Ну то есть мы отлично проводили время, нам было весело, но он всегда хотел быть с Пэтом и Дженни: ходить с ними в кино, сидеть на берегу — да что угодно. Даже тело Конора со всеми его углами было постоянно направлено в сторону Дженни. А когда он на нее смотрел… то просто светился. Рассказывая анекдоты, в самом смешном месте он смотрел не на меня, а на Дженни…

А вот и наш мотив, самый древний в мире. Странное дело, но я вдруг почувствовал себя очень комфортно — понял, что с самого начала был прав: Спейнов убила не буря, случайно прилетевшая с моря. Они сами растили ее всю свою жизнь.

Я чувствовал, что Ричи настолько не может усидеть на месте, что едва не гудит. Я не стал на него смотреть.

— Вы думали, что ему нужна Дженни. Что он гулял с вами, чтобы быть рядом с ней.

Я пытался смягчить слова, однако вышло все равно жестоко. Фиона вздрогнула.

— Наверное. Вроде того. Может, отчасти поэтому, а может, надеялся, что мы с ним будем похожи на них, на Дженни и Пэта. Они…

На противоположной странице альбома была фотография Пэта и Дженни — судя по одежде, снимок сделан в тот же день. Они стоят на стене лицом к лицу, почти соприкасаясь носами. Дженни улыбается Пэту; он с восторгом смотрит на нее. Горячее сладкое лето. Где-то вдали тонкая полоска моря — синяя, словно полевой цветок.

Ладонь Фионы зависла над снимком, словно она хотела его коснуться, но не могла.

— Это я снимала.

— Отличный снимок.

— Их было так легко фотографировать. Обычно, когда снимаешь двух людей, нужно постоянно следить за тем, как преломляется свет в пространстве между ними, но у Пэта и Дженни свет не преломлялся, а шел прямо… Они были особенные, в школе их любили: Пэт отлично играл в регби, за Дженни увивалась куча парней, — но вместе… они были прекрасны. Я могла целый день на них смотреть и думать: «Вот оно. Вот так и должно быть».

Кончик пальца коснулся их сжатых рук, скользнул дальше.

— Конор… Его родители развелись; отец жил в Англии или еще где-то, я точно не помню. Конор никогда про него не вспоминал. Пэт и Дженни были самой счастливой парой, которую он когда-либо видел. Он словно хотел быть ими, вот и решил, что если мы станем встречаться, то… В то время я ни о чем таком не думала, но потом…

— Вы говорили с ним об этом?

— Нет. Мне было слишком стыдно. Ну то есть это же моя сестра… — Фиона провела руками по волосам, сдвинула их вперед, чтобы прикрыть щеки. — Я просто с ним порвала. Ничего серьезного — я ведь не была влюблена в него. Мы были просто детьми.

Но это наверняка было очень серьезно. «Моя сестра…»

Ричи откатился от стола и ушел в противоположную часть комнаты, чтобы снова включить чайник.

— По вашим словам, Пэт ревновал, если другие парни заглядывались на Дженни, — бросил он через плечо, высыпая в кружку кофе из пакетика. — Это вы про Конора, да?

Фиона вскинула голову, однако увидела, что Ричи смотрит на нее с неподдельным интересом.

— Он не ревновал так, как вам кажется, — ответила она. — Просто… просто он тоже это заметил. И когда я порвала с Конором, Пэт встретился со мной через пару дней и спросил, в чем дело. Я не хотела ему говорить, но Пэт… с ним легко общаться, и я всегда ему обо всем рассказывала, словно он мой старший брат. Так что, в конце концов, я все ему выложила.

Ричи присвистнул:

— Не люблю насилие, но если бы мой школьный дружбан стал клеиться к моей девушке, то получил бы по морде.

— Кажется, Пэт думал об этом. Ну то есть… — В ее глазах вспыхнула тревога. — Он тоже не любил насилие, но вы правильно говорите: он пришел в ярость. В тот день Пэт заглянул к нам домой — Дженни не было, она выбежала за покупками, — и когда я ему обо всем рассказала, он просто взял и ушел, белый как мел. Я очень испугалась — нет, я знала, что Конору он ничего не сделает, но… Мне казалось, что такая новость разрушит нашу компанию, и тогда все будет ужасно. Я… — Она склонилась к своей кружке. — Я пожалела о том, что разболтала обо всем как дура. И о том, что вообще связалась с Конором.

— Вы не виноваты, — сказал я. — Вы же не знали, да?

Фиона пожала плечами:

— Скорее всего нет. Но могла бы и догадаться. Ну, типа, зачем ему я, когда рядом Дженни? — Она опустила голову еще ниже.

На секунду мне снова представились отношения между ней и Дженни — сложные, запутанные.

— Вероятно, это было унизительно.

— Я это пережила. Ну то есть мне же было шестнадцать. В таком возрасте все унизительно.

Она попыталась пошутить, однако неудачно. Ричи улыбнулся ей и подошел, чтобы забрать кружку. Фиона отдала ее, не глядя ему в глаза.

— Пэт не единственный, кто мог почувствовать себя оскорбленным, — сказал я. — А вы сами не злились — на Дженни, на Конора, на обоих сразу?

— Мне казалось, что я сама во всем виновата.

— И Пэт не подрался с Конором?

— Не думаю. Ни на одном не было синяков — по крайней мере, я не заметила. Что именно между ними произошло, я не знаю. Пэт позвонил на следующий день и сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась и вообще забыла про наш разговор. Я спросила его, что случилось, но он ответил, что разрулил проблему.

Иными словами, Пэт взял себя в руки, уверенно разобрался с неприятной ситуацией и свел драму к минимуму. В то же время Конор получил хорошую выволочку, был унижен еще сильнее, чем Фиона, и ему наглядно объяснили, что Дженни ему не видать как своих ушей. Я взглянул на Ричи: он играл с пакетиками чая.

— И он действительно ее разрулил? — спросил я.

— Да. Абсолютно. Больше про это никто из нас не вспоминал. Конор потом был со мной исключительно мил, словно извинялся за то, что все так вышло. Но он всегда был добр ко мне, так что… И у меня возникло такое ощущение, будто он старается держаться подальше от Дженни: например, он постоянно следил, чтобы они не оставались вдвоем. Но, в общем, все пришло в норму.

Наклонив голову, Фиона снимала пушинки с рукава своего кардигана. На ее щеках по-прежнему играл румянец.

— А Дженни узнала? — спросил я.

— О том, что я порвала с Конором? Разумеется, как же это могло пройти мимо нее?

— Я имел в виду другое: о том, что она ему небезразлична.

Щеки покраснели еще сильнее.

— Кажется, да. По-моему, она с самого начала догадывалась. Я ни о чем ей не говорила, и Конор ни за что бы не сказал, и Пэт тоже — он так о ней заботился: не хотел, чтобы она волновалась. Но однажды вечером, через пару недель после разговора с Пэтом, Дженни зашла в мою комнату, в пижаме — мы уже собирались ложиться спать. Она стояла, перебирала мои заколки, цепляла их на пальцы и все такое. В конце концов я и говорю: «Ну?» И она говорит: «Мне так жаль, что у вас с Конором все так вышло». Я отвечаю что-то вроде: «Да ладно, все в порядке». Ну то есть за пару недель она уже кучу раз мне это говорила, так что я не понимала, к чему она опять начала. Но тут она говорит: «Нет, честно. Если это моя вина, если бы я могла что-то сделать… Мне очень-очень жаль».

Фиона сухо рассмеялась:

— О Боже, мы обе умирали от стыда. Я говорю: «Нет, ты не виновата! Почему ты считаешь себя виноватой? У меня все нормально, спокойной ночи…» Я просто хотела, чтобы она ушла. Мне показалось, что Дженни собирается еще что-то сказать, так что я засунула голову в шкаф и стала копаться в вещах, словно выбирала одежду на завтра. А когда оглянулась, Дженни уже не было. Больше мы об этом не разговаривали, но я поняла, что она знает про Конора.

— И боится, что вы решите, будто она с ним заигрывала, — сказал я. — Она была права?

— Об этом я даже и не думала. — Фиона перехватила мой взгляд и отвела глаза. — Ну то есть я думала об этом, но никогда не винила ее… Дженни любила флиртовать, ей нравилось привлекать к себе внимание — конечно, ведь ей было восемнадцать. Вряд ли она поощряла Конора, но, кажется, она знала, что он в нее влюблен, и ей это было приятно. Вот и все.

— Она предприняла какие-нибудь шаги?

— Какие, например? Сказала, чтобы он отвалил? Или, типа, сошлась с ним?

— Любые, — ответил я.

— Она встречалась с Пэтом! У них все было серьезно, они любили друг друга. Дженни не какая-то двуличная… Вы ведь говорите о моей сестре.

Я поднял руки:

— Ничуть не сомневаюсь в том, что они любили друг друга. Но если девочка-подросток вдруг понимает, что ей предстоит всю жизнь провести с одним и тем же мужчиной, она может запаниковать и решить, что хочет чуть-чуть погулять, прежде чем остепениться. От этого она еще не становится шлюхой.

Фиона мотала головой, и ее волосы разлетались во все стороны.

— Вы не понимаете. Дженни… Она все делает правильно. Даже если бы она не любила Пэта — а она была от него без ума, — то все равно никогда бы ему не изменила. Никого бы даже не поцеловала.

Фиона говорила правду, однако это не означало, что она права. Как только сознание Конора покинуло тихую гавань, один давний поцелуй мог превратиться в миллион чудесных возможностей, манящих, но недосягаемых.

— А она могла поговорить с Конором начистоту?

— Не думаю. Зачем? Что в этом хорошего? После такого разговора всем было бы стыдно, и кроме того, это могло испортить отношения между Пэтом и Конором. А Дженни не любительница драм.

— По-моему, отношения между Пэтом и Конором и так испортились, нет? — спросил Ричи, наливая в кружку кипяток. — Ну то есть если Пэт и не навалял Конору, то все равно он же человек, а не святой, и вряд ли мог вести себя как ни в чем не бывало.

— Почему? Конор же ничего не сделал. Они лучшие друзья и не допустили бы, чтобы такой случай все разрушил. А это?.. С чего бы?.. Это ведь произошло одиннадцать лет назад.

Фиона насторожилась. Ричи пожал плечами и бросил пакетик с чаем в мусорную корзину.

— Я вот что хочу сказать: если они смогли забыть это, значит, они очень близки. У меня есть верные друзья, но после такого случая я бы отправил их на все четыре стороны.

— Они были близки. Мы все дружили, но у Пэта с Конором особые отношения… — Ричи протянул Фионе кружку, и она рассеянно помешала чай ложечкой, сосредоточиваясь, тщательно подбирая слова. — Думаю, это из-за их отцов. Я вам говорила, что папа Конора не жил с семьей, а отец Пэта умер, когда тому было восемь… Это важно — тем более для парней. Есть что-то особенное в парнях, которые еще в детстве становятся единственными мужчинами в семье. В тех, на кого слишком рано ложится вся ответственность. По ним сразу видно.

Фиона подняла голову, наши взгляды встретились — и почему-то она слишком быстро отвела глаза.

— Их что-то объединяло, — сказала она. — Наверное, им было очень важно, что рядом есть человек, который все понимает. Иногда они гуляли вместе, только вдвоем — ходили по берегу моря или еще где. Я наблюдала за ними. Иногда они даже не разговаривали, просто шли рядом, почти соприкасаясь плечами. И возвращались успокоенные, в хорошем настроении. Они нуждались друг в друге. Можно многое простить, лишь бы не потерять такого товарища.

Внезапно меня накрыла болезненная вспышка зависти. Я в старших классах был одиночкой. Такой друг мне бы пригодился.

— Согласен, — кивнул Ричи. — Вы сказали, что общаться вам помешал колледж, но, по-моему, дело не только в нем.

— Верно, — ответила Фиона. — В детстве ты не такой… определенный? А когда взрослеешь, то начинаешь решать, каким хочешь стать, — и это не всегда совпадает с планами твоих друзей.

— Понимаю. Мы со школьными друзьями по-прежнему встречаемся, но одна половина говорит про концерты и «икс-боксы», а другая — про цвет детских какашек. — Ричи сел на стул, протянул мне кружку с кофе и отхлебнул из своей. — А в вашей компании кто куда двинулся?

— Сначала откололись Йен и Мак — они типа хотели быть богачами. Мак работает на одного торговца недвижимостью, Йен пошел в банковское дело — я даже не в курсе, чем именно он занимается. И они начали ходить по супермодным заведениям вроде «Кафе-ан-Сайн» и «Лиллиз». Когда мы собирались вместе, Йен хвастался, сколько стоят его шмотки, а Мак рассказывал, как накануне какая-то девица на него вешалась, и хотя там смотреть было не на что, он был не против совершить благородное дело… Они считали, что я дура, так как хочу заниматься фотографией, — особенно Мак. Он не раз говорил мне, что я никогда не заработаю больших денег, что мне нужно повзрослеть, одеться нормально и заарканить мужика, который смог бы обо мне позаботиться. А потом компания отправила Йена в Чикаго, а Мак в основном продавал квартиры в Лейтриме, так что мы перестали общаться. Я подумала…

Она перелистнула несколько страниц в альбоме, хмуро усмехнулась, увидев снимок, на котором четверо парней корчили рожи и гнули пальцы, изображая гангстеров.

— Во время бума многие вели себя точно так же. Не то чтобы Йен и Мак вдруг стали подонками — нет, они просто делали то же, что и все. Я думала, они это перерастут. Пока что общаться с ними неприятно, однако внутри они по-прежнему хорошие. Людей, которых вы знали в детстве, тех, которые видели вашу самую дурацкую прическу, были свидетелями ваших самых глупых поступков и все равно остались вашими друзьями, никем не заменишь, понимаете? Мне всегда казалось, что когда-нибудь они исправятся, но теперь… Не знаю.

Улыбка исчезла.

— Конор не ходил с ними в «Лиллиз»? — спросил я.

По лицу Фионы снова скользнула тень улыбки:

— О Боже! Нет, конечно. Это не в его стиле.

— Он одиночка?

— Нет. Ну то есть он пойдет в паб и будет веселиться не меньше остальных, но только не в «Лиллиз». Конор… сильно въезжает в разные штуки, а модные веяния — это не для него. Он говорил, что следовать моде — значит позволить другим решать за тебя, а он уже взрослый и сам понимает, что к чему. Йену с Маком он сказал, что они превращаются в безмозглых баранов. Им это не очень понравилось.

— Сердитый молодой человек, — сказал я.

Фиона покачала головой:

— Не сердитый. Просто… я же говорю: они больше не совпадали друг с другом. Это раздражало всех троих, и они вымещали злость друг на друге.

Если я стал бы и дальше спрашивать про Конора, это бы ее насторожило.

— А Шона? С кем она перестала совпадать?

— Шона… — Фиона выразительно пожала плечами. — Шона сейчас — это Мак или Йен в женском обличье. Много искусственного загара, много лейблов, друзей с искусственным загаром и лейблами. И они циничные — не время от времени, как все, а постоянно. Когда мы встречались, она то и дело проезжалась насчет прически Конора или моей одежды. Мак и Йен смеялись — она всегда умела шутить, только раньше ее шутки не были злобными. А однажды, пару лет назад, я послала ей эсэмэс — решила узнать, пойдет ли она пить с нами пиво, как обычно. И она ответила, что помолвлена — ее парня мы даже не видели, знали только, что денег у него завались, — и что она умрет от стыда, если жених увидит ее с такой, как я. «Так что следи в газетах за объявлениями о свадьбах, пока!» — Фиона снова пожала плечами. — Не уверена, что она это перерастет.

— А Пэт и Дженни тоже хотели стать крутыми?

Лицо Фионы исказилось от боли, но она быстро тряхнула головой и потянулась за кружкой.

— Вроде того. Они не Йен с Маком, но да, им тоже хотелось посещать модные места, носить модные вещи. Однако для них важнее всего было пожениться, купить дом, завести детей.

— В прошлый раз вы упомянули о том, что каждый день разговаривали с Дженни, однако давно ее не видели. Что вы с ней тоже разошлись. Почему? Маленькое семейное счастье Дженни и Пэта не совпадало с вашими планами?

Она вздрогнула:

— Звучит ужасно, но да, наверное, так и было. Чем дальше они двигались по своему пути, тем сильнее отдалялись от нас. Когда родилась Эмма, они стали говорить про режим дня, про выбор школы — а все остальные про это и понятия не имели.

— Точь-в-точь как мои дружбаны, — кивнул Ричи. — Детские какашки и занавески.

— Ну да. Поначалу они могли позвать няню и выпить с нами по кружечке, но когда переехали в Брайанстаун… Не знаю, хотели они вообще с нами встречаться или нет. У них появились семейные дела; им больше не интересно было нажираться в пабах и заваливаться домой в три часа ночи. Они приглашали нас в гости, но добираться долго, а работают все допоздна…

— Так что никто к ним не приезжал. Знакомая история. Не помните, когда они приглашали вас в последний раз?

— Несколько месяцев назад, в мае или в июне. Я так часто отказывалась в последний момент, что Дженни вроде как устала меня приглашать. — Фиона стиснула кружку. — Нужно было постараться и навестить их.

Ричи покачал головой:

— С чего вдруг? У вас свои дела, у них — свои, и все счастливы. Они ведь были счастливы, да?

— Угу. Ну то есть в последние месяцы они беспокоились из-за денег — Дженни говорила мне, что не позволит себе истерить, — но знали, что когда-нибудь все наладится.

— И вы верили, что это правда?

— Да, честно. Дженни из тех людей, у которых всегда и все налаживается. Из тех, кто все делает правильно, даже не думая об этом.

На секунду я увидел Джери: она у себя кухне, где всегда вкусно пахнет; она проверяет домашнюю работу Колма, смеется шуткам Фила и вполглаза приглядывает за тем, как Андреа гоняет мяч. Потом перед глазами появилась Дина — растрепанная, с длинными ногтями; она дралась со мной, но почему — неизвестно. Я подавил в себе желание посмотреть на часы.

— Понимаю. Я бы ей позавидовал, а вы?

Фиона обдумала мой вопрос, наматывая волосы на палец.

— Раньше — возможно. Скорее всего. Знаете, как оно бывает: в детстве ты еще не понимаешь своего места в жизни. А Дженни и Пэт всегда знали, что делали. Наверное, я отчасти поэтому начала гулять с Конором — надеялась стать такой же, как Дженни. Уверенной. Мне бы это понравилось. — Она размотала прядку и внимательно ее изучила, поворачивая так, чтобы свет отражался от волос. Я заметил, что ногти у нее обгрызены. — Но когда мы выросли… нет, я не хотела быть такой, как Дженни: работать в пиаре, рано выйти замуж, сразу родить детей. Правда, порой я жалела о том, что мне этого не хочется. Тогда моя жизнь была бы значительно проще. Вы меня понимаете?

— Абсолютно, — ответил я, хотя на самом деле ее слова звучали как жалоба подростка: «Мне хотелось бы жить как все, но я ведь такой особенный». Я подавил в себе раздражение. — А как же модные вещи? Отпуск на курорте? Это должно вас задевать, если у Дженни все это есть, а вы снимаете квартиру в складчину и подсчитываете расходы до последнего цента.

Она покачала головой:

— В дизайнерской одежде я выгляжу глупо. И я не мечтаю о деньгах.

— Да ладно, мисс Рафферти. Денег хотят все — тут нечего стыдиться.

— Ну, я не хочу разориться, однако в моем мире деньги не главное. На самом деле больше всего я хочу стать отличным фотографом — настолько хорошим, чтобы мне не нужно было объяснять вам про Пэта и Дженни или про Пэта и Конора: я бы показала вам снимки, и вы бы все поняли. Если для этого надо несколько лет вкалывать на Пьера за гроши, ладно. Я живу в хорошей квартире, машина на ходу, по выходным я развлекаюсь. Зачем мне больше денег?

— А остальные из вашей компании так не считали, — вставил Ричи.

— Конор думал примерно то же, что и я. Ему тоже наплевать на деньги. Он увлекается веб-дизайном — говорит, что через сто лет это будет один из величайших видов искусства, — и если проект ему интересен, он готов работать бесплатно. Но остальные… нет. Они так и не поняли. Им — и Дженни тоже — казалось, что я рано или поздно повзрослею и до меня все дойдет.

— Должно быть, вас злило то, что друзья и сестра ни во что не ставят ваши мечты, — заметил я.

Выдохнув, Фиона запустила руки в волосы.

— Нет, не очень, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Ну то есть у меня полно друзей, которые меня понимают. А старая компания… да, мне жаль, что мы не на одной волне, но я их не обвиняю. Газеты, журналы, телевидение — все говорили так: если ты хочешь, чтобы тебе было комфортно, если хочешь заниматься любимым делом, значит, ты кретин или урод. Нужно было думать только о том, как разбогатеть и купить недвижимость. Я не могла злиться на остальных, ведь они просто делали то, чего от них ждут.

Она провела рукой по альбому.

— Вот почему мы разошлись. Разница в возрасте ни при чем. Пэт и Дженни, Йен, Мак и Шона — все они делали то, что положено, но по-разному, поэтому они тоже отдалились друг от друга. Но все они хотели то, что положено хотеть. Мы с Конором мечтали о другом, и остальные не могли нас понять, а мы — их. Поэтому все и кончилось.

Она пролистала страницы, чтобы вернуться к тому снимку, где все семеро стоят на стене. В ее голосе слышалась не злоба, а печаль — и удивление, что жизнь может быть такой непонятной и невозвратной.

— Пэт с Конором, очевидно, остались друзьями? — спросил я. — Пэт ведь предложил ему стать крестным отцом Эммы. Или же так решила Дженни?

— Нет! Это все Пэт. Я же говорю — они были закадычными друзьями. На свадьбе Конор был другом жениха. Они остались в хороших отношениях.

До тех пор пока что-то не изменилось.

— Он был хорошим крестным?

— Да, замечательным. — Фиона улыбнулась, глядя на тощего юношу на фотографии. От одной мысли о том, что я должен буду сказать ей про Конора, мне стало не по себе. — Мы с ним водили детей в зоопарк, и он рассказывал Эмме невероятные истории о приключениях животных — про то, что бывает, когда зоопарк закрывается на ночь… А однажды Эмма потеряла игрушечного мишку — того самого, которого брала с собой в постель. Она была безутешна. Конор сказал ей, что мишка выиграл билет в кругосветное путешествие, и стал посылать ей открытки из диковинных мест вроде Суринама, Маврикия и Аляски. Даже не знаю, где он их брал, — наверное, из сети. Он вырезал фотографии похожего мишки, наклеивал их на открытки и писал Эмме от имени медведя: «Сегодня катался на лыжах с горы, потом пил горячий шоколад. Крепко тебя обнимаю. С любовью, Бенджи». Конор посылал ей открытки каждый день, пока она не влюбилась в новую куклу и не перестала горевать о медведе.

— Когда это было?

— Года три назад. Джек был еще крошечным, так что…

Лицо Фионы снова исказила гримаса боли.

— Когда вы в последний раз видели Конора? — спросил я, пока она не успела задуматься.

Внезапно ее глаза настороженно вспыхнули. Ее сосредоточенность постепенно таяла; Фиона чувствовала, что что-то здесь не так, даже если не могла понять, в чем дело. Она откинулась на спинку стула и обхватила себя руками.

— Точно не помню. Давно. Пару лет назад, наверное.

— Он не приехал на день рождения Эммы в апреле?

Ее плечи еще чуть-чуть напряглись.

— Нет.

— Почему?

— Наверное, не смог.

— Вы только что сказали, что Конор был готов в лепешку расшибиться ради крестницы. Так почему он не приехал к ней на день рождения?

Фиона пожала плечами:

— Не знаю. Спросите у него.

Она отвела взгляд и снова принялась собирать пушинки с рукава. Я устроился на стуле поудобнее и стал ждать.

Это заняло несколько минут. Фиона посматривала на часы, пока не поняла, что мы готовы ждать дольше, чем она.

— Возможно, они поссорились.

Я кивнул:

— Из-за чего?

Фиона неуверенно пожала плечами:

— Когда Дженни и Пэт купили дом, Конор сказал, что они спятили. Я тоже так считала и пару раз пыталась им это объяснить, однако они и слушать ничего не желали, так что в итоге я заткнулась. Ну то есть они были счастливы, и я хотела радоваться за них.

— А Конор — нет. Почему?

— Он не умеет держать рот на замке, не умеет улыбаться и молча кивать, даже если не в силах ничего изменить. Он считает, что это лицемерие. Если идея кажется ему скверной, он так и скажет.

— И его слова разозлили Пэта или Дженни. Или обоих?

— Обоих. Они говорили: «А как еще нам стать домовладельцами? Как еще приобрести нормальный дом с садом для детей? Это прекрасный способ вложить деньги. Через несколько лет мы сможем продать дом и купить жилье в Дублине, но пока… Да, будь мы миллионерами, то сразу же купили бы особняк в Монкстауне, однако средств у нас мало, и если Конор не желает одолжить нам пару сотен тысяч, мы купим именно этот дом». Они страшно злились, что Конор их не поддержал. Дженни все повторяла: «Его негатив мне не нужен. Если бы все думали так же, как он, страна лежала бы в руинах. Нам нужен позитив…» Она сторонница позитивного мышления, и поэтому в самом деле очень расстроилась. Ей казалось, что одни лишь слова Конора могут все испортить. Подробностей я не знаю, но мне кажется, что, в конце концов, они сильно повздорили. После того случая Конор у них не появлялся и они про него не вспоминали. А что? Это важно?

— Конор по-прежнему вздыхал по Дженни? — спросил я.

Это был вопрос на миллион долларов, но Фиона посмотрела на меня так, будто я не услышал ни одного ее слова.

— Боже мой, это же произошло тысячу лет назад. Детская любовь, ничего серьезного.

— Детская любовь иногда бывает мощной штукой. В мире полно людей, которые ее не забывают. Как по-вашему, Конор — один из них?

— Понятия не имею. Спросите у него.

— Ну а вы? У вас еще сохранились чувства к нему?

Я ожидал, что Фиона набросится на меня, но она задумалась над вопросом, опустив голову и снова перебирая волосы.

— Это зависит от того, что вы имеете в виду. Да, я скучаю по нему. Иногда думаю о нем. Я дружила с ним с одиннадцати лет. Для меня это важно. Но я не тоскую, не мечтаю вернуть сбежавшего жениха и не хочу жить с ним, если вы об этом.

— Вам не пришло в голову поддерживать с ним связь после ссоры с Пэтом и Дженни? Ведь у вас, похоже, больше общего с ним, чем у них.

— Да, я думала об этом. Немного подождала, на тот случай если Конору нужно остыть — не хотела лезть в чужое дело, — а потом позвонила пару раз. Он не перезвонил, и я не стала на него давить. Говорю же, мой мир не вращается вокруг него. Я решила, что когда-нибудь снова увижу его — так же как Йена и Мака.

На такое воссоединение она не рассчитывала.

— Спасибо, — сказал я. — Это может пригодиться.

Я потянулся за альбомом, однако Фиона остановила мою руку:

— Можно, я… на минуту?

Я отошел назад. Она притянула альбом к себе, загородила его локтями. В комнате было тихо, и я мог слышать шипение пара в батареях отопления.

— В то лето мы столько смеялись… — сказала Фиона, едва замечая нас. — Мороженое… На берегу стоял крошечный киоск; родители покупали там мороженое, когда мы были маленькими. В то лето землевладелец увеличил арендную плату до астрономических размеров, и продавец ни за что не смог бы найти такую сумму — владелец хотел его выселить, продать землю застройщикам, чтобы там построили офисы или многоквартирные дома. Все пришли в ярость — это же была местная достопримечательность, понимаете? Дети покупали там мороженое, там назначали первые свидания… Пэт и Конор сказали: «Есть лишь один способ спасти его. Посмотрим, сколько мороженого мы сможем в себя запихать». В то лето мы ели мороженое каждый день — это было что-то вроде нашей миссии. Едва закончим первую партию, как Пэт и Конор возвращаются с еще одной охапкой рожков, а мы все вопим, чтобы они унесли их от нас подальше. А они смеялись и приговаривали: «Давайте, его нужно съесть, это благородное дело, это бунт против властей…» Дженни обещала, что превратится в огромный кусок сала, и тогда Пэт пожалеет, но все равно ела. Мы все ели.

Ее палец скользнул по фотографии, задержался на плече Пэта, волосах Дженни, остановился на майке Конора.

— Я хожу к Джо-Джо, — печально усмехнувшись, сказала она.

На секунду мы с Ричи затаили дыхание.

— «Джо-Джо» — название киоска, да? — беззаботно спросил Ричи.

— Да. В то лето он раздавал эти значки, на которых было изображение рожка с мороженым и надпись: «Я хожу к Джо-Джо», — чтобы вы могли продемонстрировать свою поддержку. Их носила половина Монкстауна, даже старушки. Однажды мы увидели священника с таким значком. — Палец сдвинулся со светлого пятна на майке. Оно было крошечным и размытым, так что мы не обратили на него особого внимания. На каждой майке и блузке виднелось такое пятно — на груди, на рукаве, на воротнике.

Я порылся в картонной коробке, вынул маленький пакет с ржавым значком, найденным в ящике Дженни, и толкнул его по столу.

— Это один из тех значков?

— О Боже, — тихо сказала Фиона. Она наклонила значок к свету, пытаясь разглядеть рисунок под слоем ржавчины и порошка для обнаружения отпечатков. — Да. Это значок Пэта или Дженни?

— Мы не знаем. Кто из них, по-вашему, мог его сохранить?

— Точно не скажу. Если честно, то никто. Дженни не любит хлам, а Пэт не настолько сентиментален. Он — человек действия — например покупает мороженое, — но ради воспоминаний он бы значок не оставил. Но, возможно, значок попал в кучу других вещей и Пэт про него забыл… Где вы его нашли?

— В доме. — Я протянул руку за пакетом, но пальцы Фионы сжали значок сквозь толстый пластик.

— Зачем… Зачем он вам? Он как-то связан…

— Расследование только началось, и на данном этапе мы должны предполагать, что каждая улика может иметь отношение к делу.

— А что, ваша кампания сработала? — спросил Ричи, пока Фиона не задала новый вопрос. — Спасли вы «Джо-Джо»?

Фиона покачала головой.

— О нет. Землевладелец жил где-то в Хоуте, так что даже если бы весь Монкстаун тыкал булавками в его куклы — ему было плевать. И Джо-Джо не смог бы уплатить аренду, даже если бы мы обжирались мороженым, пока не заработали инфаркт. Думаю, мы с самого начала знали, что он потерпит поражение, но просто хотели… — Она покрутила пакет в руках. — В то лето Пэт, Дженни и Конор поступили в колледж, и в глубине души мы понимали, что с их отъездом все изменится. Кажется, Пэт и Конор затеяли все это, чтобы лето стало особенным, — они хотели, чтобы нам было что вспомнить через много лет. Чтобы мы спрашивали друг у друга: «А помнишь?..»

Больше она никогда так не скажет про то лето.

— Тот значок «Джо-Джо» все еще у вас?

— Не знаю. Может, где-нибудь валяется. В коробках на чердаке у мамы полно разного добра — я ненавижу выбрасывать вещи, — но я уже много лет его не видела. — Она разгладила пластик, затем отдала мне пакет. — Если он не понадобится Дженни, можно, я возьму его?

— Уверен, мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо. Мне бы очень этого хотелось. — Вздохнув, Фиона покинула укромный уголок где-то в глубине своей памяти, где много теплого солнечного света и смеха, а затем посмотрела на часы. — Мне пора. Это… это все?

Во взгляде Ричи я прочитал немой вопрос.

Нам еще придется беседовать с Фионой, и поэтому нужно, чтобы Ричи играл роль хорошего парня, того, с кем спокойно, того, кто не сыплет соль на раны.

— Мисс Рафферти, — тихо сказал я, наклоняясь к ней через стол, — я должен кое-что вам сообщить.

Она застыла. Во взгляде читался ужас: «О Боже, только не это».

— Человек, которого мы арестовали, Конор Бреннан.

Фиона уставилась на меня, на мгновение утратив дар речи.

— Нет, — наконец сказалась она, задыхаясь. — Постойте! Конор? Почему?.. За что он арестован?

— За нападение на вашу сестру и за убийство ее мужа и детей.

Фиона вскинула руки, и на секунду мне показалось, что она собирается заткнуть уши, однако она вновь оперлась на стол. Ее слова, плоские и твердые, падали будто кирпичи на каменную плиту:

— Нет. Конор этого не делал.

В нем она была уверена, так же как раньше — в Пэте. Ей нужно в них верить, иначе ее прошлое и настоящее превратятся в страшную кровоточащую рану. Все яркие воспоминания — мороженое, шутки «для своих», веселая компания, сидящая на стене, первый глоток пива, первый поцелуй — все это будет сметено ядерным взрывом, отравлено радиацией.

— Он во всем признался.

— Мне плевать. Вы… Какого хрена? Почему вы мне не сказали? Почему болтали со мной? Надеялись услышать то, что сможет ему повредить? Это мерзко. Если Конор действительно признал свою вину, то лишь потому, что вы задурили ему голову — так же как и мне. Он этого не делал. Это бред.

Хорошие девочки из среднего класса так со следователями не разговаривают, однако Фиона была настолько разъярена, что забыла об осторожности. Она сидела передо мной, сжав кулаки; ее побелевшее лицо напоминало хрупкую ракушку, брошенную на песке. Мне захотелось что-нибудь сделать — что угодно, и чем глупее, тем лучше: взять свои слова назад, вытолкать ее за дверь, развернуть стул Фионы к стене, чтобы не видеть ее глаз.

— Дело не только в признании, — ответил я. — У нас есть улики. Мне жаль.

— Какие улики?

— Боюсь, что в данную тему мы углубляться не можем. Но это не мелкие совпадения, которые легко объяснить, а весомые, неоспоримые, инкриминирующие улики. Доказательства.

Лицо Фионы стало каменным — я чувствовал, как напряженно она думает.

— Ясно, — сказала она минуту спустя и, оттолкнув кружку, встала. — Я должна вернуться к Дженни.

— Пока мистеру Бреннану не предъявлены обвинения, мы не будем сообщать его имя прессе, и мы бы предпочли, чтобы вы тоже никому об этом не говорили. В том числе сестре.

— Я и не собиралась. — Фиона сняла пальто со спинки стула и надела. — Как мне отсюда выбраться?

Я открыл для нее дверь.

— Мы будем на связи, — сказал я, но Фиона, не глядя на меня, пошла по коридору, пряча подбородок под воротником, словно уже защищалась от холода.

14

Комната опустела; остался только парнишка, сидевший на «горячей линии», и еще пара «летунов» — увидев меня, они принялись энергично шелестеть бумагами.

— Не думаю, что она как-то связана с этим делом, — сказал Ричи, когда мы вернулись к нашим столам.

Он уже настроился отстаивать свою позицию.

— Да уж, успокоил ты меня, — улыбнулся я. — По крайней мере в данном вопросе мы сходимся. — Ричи не ответил на улыбку. — Расслабься, я тоже ее ни в чем не подозреваю. Да, Фиона завидовала сестре, но если бы хотела выместить на ней свою злость, то сделала бы это раньше, когда у Дженни все было идеально. Не сейчас, когда жизнь Дженни разрушена и Фиона с полным правом может сказать: «Я же говорила». Думаю, ее стоит вычеркнуть из списка — разве что обнаружится, что она каждый день звонила Конору или влезла в долги.

— Даже если она без гроша, я все равно ей верю: деньги ей не нужны, — ответил Ричи. — Кроме того, она рассказала нам все, что могла, даже если ей это было неприятно. Кем бы ни оказался убийца, она хочет, чтобы мы его посадили.

— Хотела — пока не узнала, что это Конор Бреннан. Если придется еще раз с ней беседовать, она уже не будет такой дружелюбной. — Я подтянул стул к своему столу и нашел бланк отчета для старшего инспектора. — Кстати, вот еще один признак того, что она невиновна. Готов поставить большие деньги на то, что ее реакция была неподдельной. Когда мы ей сказали, ее словно громом ударило; а если бы она была замешана в этом деле, то нервничала бы с той самой секунды, как узнала про арест. И тогда она ни за что бы не указала нам на то, что у Конора есть мотив.

— Мотив-то не очень, — заметил Ричи, переписывая номера Фионы в блокнот.

— Да ладно. Отвергнутая любовь с капелькой унижения? Да о таком прекрасном мотиве и мечтать не приходится, таких даже по каталогу не закажешь.

— Фионе казалось, что Конор, возможно, вздыхал по Дженни десять лет назад. По-моему, это не очень-то мощный мотив.

— Он влюблен в нее сейчас — а иначе к чему значок «Джо-Джо»? Свой Дженни выкинула бы — и Пэт тоже, но я знаю человека, который его бы сохранил. И однажды, разгуливая по дому Спейнов, Конор решил оставить Дженни подарочек. Вот ведь мерзкий ублюдок. «Помнишь меня, помнишь то время, когда все было замечательно, а твоя жизнь еще не превратилась в ад? Помнишь, как хорошо нам было вдвоем? Неужели ты не скучаешь по мне?»

Ричи убрал блокнот в карман и принялся просматривать стопку отчетов, лежавших на столе.

— Все равно значок не связывает его с убийством. Пэт — ревнивый, и один раз он уже предупредил Конора, чтобы тот держался подальше от Дженни. Сейчас Пэт, должно быть, чувствовал себя очень неуверенно, и если узнал, что Конор оставляет подарки для Дженни…

— Однако же не узнал, верно? Значок ведь не валялся на кухне, Пэт не затолкал его в глотку Дженни. Нет, он тихо и спокойно лежал в ящике.

— Может, Конор принес еще что-нибудь.

— Верно. Но чем больше сувениров он оставил для Дженни, тем сильнее все указывает на то, что он без ума от нее. А это улика против Конора, а не против Пэта.

— Но Дженни должна была знать, кто оставил значок. Должна. У скольких людей они были? Кто из них мог оставить значок для нее? Кроме того, она его сохранила. Какие бы чувства ни испытывал к ней Конор, они не были полностью неразделенными. Дело же не в том, что она выбросила его подарки и поэтому он сорвался. Нет, это Пэт бы сорвался, если бы узнал, что происходит.

— Как только врачи снизят Дженни дозу болеутоляющих, придется снова с ней побеседовать, — сказал я. — Нужно выяснить подробности всей истории. Пусть она и не помнит ту ночь, однако про значок она забыть не могла. — Я представил изуродованное лицо Дженни, и мне вдруг захотелось, чтобы Фиона убедила врачей как можно дольше накачивать сестру препаратами.

Ричи залистал страницы быстрее.

— А как же Конор? — спросил он. — Ты собирался зайти к нему еще раз вечером?

Я посмотрел на часы: начало девятого.

— Нет. Пусть потомится еще немного, а завтра мы ударим по нему из всех орудий.

Колени Ричи задвигались под столом.

— Я звякну Киерану перед выходом, — сказал он. — Посмотрим, нет ли новостей про сайты, на которые заходил Пэт.

Он потянулся к телефону.

— Я сам, — остановил его я. — А ты напиши отчет для начальника. — Я бросил бланк на стол, прежде чем Ричи успел возразить.

Даже в этот час Киеран, похоже, был рад меня слышать.

— Друг индейцев! Я как раз тебя вспоминал. Один вопрос: я крут или я нереально крут?

На секунду я задумался, хватит ли у меня сил на то, чтобы поддерживать этот шутливый тон.

— Пожалуй, я рискну предположить, что ты нереально крут.

— Ответ правильный! Получив твое письмо, я, если честно, подумал — ну да, даже если твой парень пошел спрашивать про горностаев на другой сайт, сеть все равно большая, и как мне прикажете его искать? Гуглить по слову «горностай»? Но ты помнишь, что наша программа восстановила часть ссылки на форум садоводов?

— Ага. — Я показал Ричи большой палец. Он оставил бумаги на столе и подкатился на стуле ко мне.

— Мы еще в тот раз его проверили, прочитали все сообщения за последние два месяца. Вполне вероятно, что это скучнейший форум в мире: самую крупную драму устроили два мужика — мерились членами, выясняя, чей сухой колодец лучше. Я ни хрена в этом не понимаю, и, если честно, мне плевать. Однако никто ни к кому не приставал и никто не совпадал по параметрам с жертвой, так что мы про него забыли. Но тут я получил твое письмо и на меня снизошло просветление: возможно, мы искали не то и не там.

— На форуме писала не Дженни, а Пэт.

— В точку! И даже не в последние два месяца, а в июне. На сайт «Wildwatcher» он когда заходил, тринадцатого? Если появлялся еще где-то за эти две недели, то я пока этого не обнаружил, однако двадцать девятого он зашел на форум садоводов, в раздел «Природа», — снова под именем «Просто_Пэт». Он уже и раньше постил на этом сайте, года полтора назад — что-то про забившийся туалет; возможно, это и натолкнуло его на мысль. Дать тебе ссылку?

— Пожалуйста — и если можно, сейчас.

— Друг индейцев, повтори еще раз, и с чувством: я крут?

— Ты нереально крут. — Уголок рта Ричи дернулся. Я показал ему средний палец. Пусть этот жаргон и не моя стихия, но мне было плевать.

— Ах, я сейчас растаю, — сказал Киеран. — Ладно, щас пришлю ссыль. — И повесил трубку.

Тема, которую создал Пэт на форуме садоводов, начиналась так же, как и на сайте «Wildwatcher», с короткого и четкого изложения фактов — я был бы рад, если подобным образом писали мои «летуны». Однако если первая тема оборвалась, эта продолжала развиваться.

«Я несколько раз проверял, нет ли экскрементов, но ничего не нашел; наверное, животина делает свои дела на улице. Я рассыпал на чердаке муку, чтобы увидеть следы, но когда вернулся, мука была как бы стерта и сметена в сторону (могу закинуть фотки, если нужно), однако следов нет. Дней десять назад тварь буквально сходила с ума, так что я поднялся наверх — и прямо под отверстием лежали четыре длинных стебля с листьями, еще зеленые (??похоже, с берега? Понятия не имею, я ведь городской) + деревяшка примерно 4x4 дюйма, источенная, со старой зеленой краской — как будто кусок лодки. Не понимаю: 1) зачем она понадобилась зверю, и 2) как он протащил ее на чердак, ведь она едва бы пролезла. Опять же, если нужно, сброшу картинки».

— Это мы видели, — тихо заметил Ричи. — В гардеробе, помнишь?

Жестянка из-под печенья на полке. Я тогда решил, что эти вещицы — подарки от детей.

— Да, помню.

«Седня ночью поставил еще одну ловушку с куском курятины, но безуспешно. Мне говорили, что это норка, куница, горностай, но все они съели бы курицу, да? + зачем им приносить листья и палки? Очень хочу узнать, что там происходит».

Он сразу привлек интерес форумчан, и через несколько минут посыпались ответы: кто-то думал, что животное решило поселиться на чердаке и привести туда свое семейство:

«Запасание листьев и щепок — признак гнездового поведения. Для июня поздновато, но… кто знает. Ты не проверял, появились там другие материалы?»

Кто-то предположил, что Пэт устроил бурю в стакане воды:

«На тваем месте я бы не волновался. Если это хищник (иными словами — опасный зверь), тада он смышленый и знает, что мясо трогать нельзя. Ничево в голову не приходит. Может, белки? Мыши? Или птицы? Сороки? Ты ведь рядом с морем — может, это чайки?»

Пэт вернулся на следующий день, и судя по всему, ответы его не убедили.

«Привет. Да, может, и белки, но я не думаю, что они могут так шуметь. Пока все это неточно — акустика в доме оч. странная (человека в другом конце дома иногда слышно так, словно он стоит рядом), но если честно, то зверь топает словно барсук. Знаю, барсук ни за что туда бы не пролез, но животное точно больше белки/сороки + значительно крупнее мыши. Не в восторге от мысли про гнездо. В последнее время на чердак не поднимался, но, похоже, придется».

Человек, который говорил про мышей, по-прежнему был настроен скептически.

«Ты сам сказал — акустика странная. Мож, она просто усиливает шум, который поднимает пара мышей. Ты же не в Африке, леопарды у тебя там не водяцца. Пробуй разные наживки для мышеловок и не парься».

Пэт все еще был в сети:

«Да, моя жена тоже так думает. Говорит — наверно, там птицы (горлицы?), а стук — это когда они что-то клюют. Но фишка в том, что она сама зверя не слышала — шум начинается 1) поздно ночью когда она спит (в последнее время у меня бессонница, так что не сплю допоздна); или 2) когда она готовит + я увожу детей наверх, чтобы они ей не мешали. Так что она не в курсе, что зверь реально шумит. Стараюсь часто про него не упоминать, чтобы не поднимать панику, но, если честно, ситуация слегка подзадолбала. Нет, я не боюсь, что зверь порвет нас на куски, но просто было бы круто хотя бы узнать, кто там бродит. Загляну на чердак — напишу. Заранее спасибо за советы».

«Летуны» уже расходились по домам — и при этом шумели ровно настолько, чтобы я заметил, как поздно они засиделись на работе.

— Спокойной ночи, детективы, — сказал один из них, уже стоя в дверях.

— Счастливо, до завтра, — автоматически ответил Ричи.

Я поднял руку и стал дальше листать текст на экране.

На форум Пэт наведался на следующий день ближе к полуночи.

«Так, зашел на чердак, проверил, никаких материалов для гнезда. Единственно что — одна балка вся покрыта чем-то вроде следов от когтей. Честно сказать, я типа стреманулся, так как они реально большие. Но я не на сто процентов уверен, что осматривал балку раньше (она в дальнем углу), так что, может, они там уже сто лет, еще до того, как мы приехали. По крайней мере, я на это надеюсь!»

За темой следил человек, который предположил про гнездо: через несколько минут он выдвинул другую версию.

«Полагаю, на чердаке есть люк. На твоем месте я бы его открыл, направил на него видеокамеру и включил запись, перед тем как пойдешь спать, или до того как жена начнет готовить. Рано или поздно зверя одолеет любопытство… и у тебя появится запись. Если боишься, что в дом проникнет опасное животное, затяни дыру проволочной сеткой. Надеюсь, это тебе поможет».

Пэт ответил быстро и энергично: одна лишь мысль о том, что он увидит зверя, подняла ему настроение.

«Блестящая идея! Пасиб! Он уже гуляет по дому где-то месяца полтора, так что вряд ли вдруг решит на нас напасть. На самом деле я был бы даже рад — тогда я бы здорово его проучил. Ну а если я с ним не справлюсь, значит, поделом мне, так?»

Свои слова он снабдил тремя смайликами, которые, смеясь, катаются по полу.

«Я просто хочу разглядеть эту тварь, и не важно как, хочу узнать, с кем имею дело. Кроме того, мне пришло в голову, что жене тоже нужно ее увидеть. Если она поймет, что это не птица, нам будет легче решить, что делать. И тогда она поймет, что у меня еще не съехала крыша! Видеокамеру мы щас не потянем, но у нас есть видеоняня, которую можно подключить. Как же я раньше до этого не додумался, она ведь даже лучше камеры, т. к. работает в инфракрасном режиме и не нужно открывать люк. Просто поставлю ее на чердаке, и понеслась. Дам приемник жене и буду надеяться на лучшее. Может, она даже разрешит мне готовить! Пожелайте нам удачи!»

Еще один смайлик — желтый, машущий рукой.

— «Еще не съехала крыша», — сказал Ричи.

— Это просто фигура речи, сынок. Парень не вскипел, когда его лучший друг влюбился в его будущую жену, — разрулил ситуацию, никаких драм, остался спокоен как удав. Думаешь, он устроил бы истерику из-за норки?

Ричи грыз ручку и ничего не ответил.

Пару недель от Пэта ничего не было слышно. Завсегдатаи форума требовали новостей и с некоторым высокомерием рассуждали про залетных птиц, которые просят о помощи, а потом от них и «спасиба» не дождешься. Тема заглохла.

Однако четырнадцатого июля Пэт вернулся — и градус дискуссии повысился.

«Привет, парни, это снова я, выручайте. Я поставил видеоняню, но пока от нее никакого проку. Разворачивал ее и так и сяк — все безуспешно. Зверь еще здесь, т. к. я слышу его практ. каждый день/ночь. Он шумит все сильнее — кажется, набрался храбрости, ну или вырос. Моя жена все еще НИ РАЗУ его не слышала — можно подумать, что зверь нарочно выжидает, чтобы ее не было поблизости.

Вот и все новости. Сегодня днем поднялся на чердак, искал листья/палки/и т. д. + в одном углу были четыре скелета животных. Я не эксперт, но, похоже, это крысы или белки. Голов нету. Самое жуткое, что они были аккуратно сложены в ряд, словно кто-то хочет, чтобы я их нашел. Не подумайте, что я псих, — клянусь, все выглядело именно так. Жене я об этом не сказал — не хочу ее волновать. Но, парни, это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хищник, и я ДОЛЖЕН узнать, какой именно».

На сей раз завсегдатаи были единодушны: Пэту нужно как можно быстрее обратиться к профессионалам. Люди размещали ссылки на компании, которые занимаются истреблением паразитов, и, что было не совсем по теме, на истории о том, как дикие животные покалечили или убили детей. Пэт упорствовал («Я как бы надеялся, что сам разберусь, — не люблю перепоручать другим то, что могу сделать сам»), однако в конце концов поблагодарил всех и пошел звонить профессионалам.

— Тут он не спокойный как удав, — заметил Ричи.

Я его проигнорировал.

Три дня спустя Пэт вернулся.

«Значит, так: утром пришел человек из конторы. Взглянул на скелеты + сказал, что ничего сделать не может — работает со зверями не крупнее крыс + а это кто угодно, только не крыса, они так трупы не складывают + и крыса не стала бы отгрызать голову белке и бросать все остальное. Он почти уверен, что все 4 скелета — белки. Сказал, что в жизни не видел ничего подобного. Что это может быть норка или экзотический зверь, которого какой-то идиот выпустил на свободу.

Возможно, рысь или даже росомаха — парень сказал, что они пролезают в невероятно узкие щели. Он сказал, что есть специалисты и по таким зверям, но мне совсем не улыбается потратить кучу бабла на вызов человека, который тоже может сказать, что это не его проблема. Кроме того, на данном этапе это для меня как бы уже личное оскорбление — нам двоим в одном доме не ужиться!»

И снова катающиеся, хохочущие смайлики.

«Так что мне нужны идеи о том как поймать зверя/выкурить/что взять для наживки/как доказать жене, что он существует. Позавчера ночью мне показалось, что я его застиг: купал сына + тварь начала беситься прямо у нас над головой — поначалу просто скреблась, но постепенно шум нарастал и, в конце концов, она как будто стала бегать кругами, чтобы процарапать дыру в потолке. Мой сын тоже это услышал и захотел узнать, кто там. Сказал ему, что это мышь; обычно никогда ему не вру, но он испугался, да и что я должен был сказать? Побежал вниз, позвал жену послушать, но когда вернулись, шум полностью прекратился и в ту ночь тварь больше и не пискнула. Клянусь, она словно знала. Парни, МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ. Тварь пугает моего сына в моем собственном доме, а жена смотрит на меня так, словно я совсем сбрендил. Я должен разобраться с этим гадом».

От экрана веяло отчаянием, его пары поднимались словно дымок над горячим асфальтом под безжалостными лучами солнца. Этот запах разбудил форумчан, сделал беспокойными, агрессивными. Они принялись допытываться: показал ли Пэт скелеты жене? Что она теперь думает об этом животном? Знает ли он, как опасны росомахи? Собирается ли обратиться к специалисту? Разложит ли яд? Заделает ли дыру под крышей? Что будет делать дальше?

Они — или скорее всего другие события в его жизни — действовали Пэту на нервы: от уверенности и непринужденности мало что осталось.

«Отвечаю на вопросы: нет, моя жена не знает про скелеты (я вызвал специалиста на то время, когда ее не было дома, чтобы не напугать до полусмерти). Шуршание на чердаке — одно дело, а обезглавленные скелеты — совсем другое. Разумеется, когда поймаю зверя, я обо всем ей расскажу. Пусть она лучше считает, что я псих, — да, это неприятно, но лучше уж так, чем она будет бояться оставаться дома одна.

Насчет спеца и т. д.: пока не решил, но нет, заколачивать дыру я не собираюсь + яд раскладывать тоже. Извините, что ваши советы пропали зря, но ведь жить с этим придется мне + я ВЫЯСНЮ, что это за тварь + навешаю ей хороших люлей, чтобы она не лезла к моей жене и детям. ПОТОМ она может свалить на хрен и сдохнуть где-нибудь, но я не хочу ее упустить. Если у вас есть действительно полезные идеи, буду рад их услышать, но если вы просто собираетесь доставать меня за то, что я потерял контроль над ситуацией, то пошли бы вы все. Всем остальным, которые не проявили себя говнюками, — еще раз спасибо. Буду держать вас в курсе».

После этого некто с парой тысяч сообщений в статистике написал:

«Парни, не кормите тролля».

— Кто такой тролль? — спросил Ричи.

— Ты что, серьезно? Никогда не был в сети? Я-то думал, что это ты у нас интернетчик.

Он пожал плечами:

— В сети я покупаю музыку. Пару раз кое-что искал. А форум — не. Реальная жизнь мне больше нравится.

— Друг мой, Интернет и есть реальная жизнь. Все люди в сети столь же реальны, как ты и я. А тролль — это человек, который пишет разную ерунду, просто чтобы поднять бучу. Этот малый думает, что Пэт прикалывается.

Как только подозрения были высказаны, никто из обитателей форума не захотел выглядеть наивным желторотиком, которого легко развести. Все, похоже, с самого начала предполагали, что «Просто_Пэт» — тролль, начинающий писатель в поисках вдохновения («Помните парня, который в прошлом году написал в „Проблемах строительства“ про замурованную комнату и череп? А потом через месяц в его блоге появился рассказ? Вали отсюда, тролль!») или жулик, который надеется вытянуть из людей деньги. Часа через два форум пришел к мнению, что, если бы у Пэта действительно была проблема, он давным-давно разложил бы яд, и что со дня на день он поведает о том, что загадочный зверь сожрал его воображаемых детей, и попросит денег на похороны.

— Х-хосподи, — сказал Ричи. — Жесткие ребята.

— Кто, эти? Едва ли. Заходи почаще в сеть, и ты узнаешь, что это просто детские шалости. Интернет — это джунгли, обычные правила на него не распространяются. После покупки модема приличный вежливый человек, который годами даже голоса не повышает, превращается в Мела Гибсона, упившегося текилой. По сравнению с остальными эти парни просто лапочки.

Однако Пэт был настроен так же, как и Ричи, и, вернувшись на форум, пришел в ярость.

«Слушайте, уроды, Я НЕ ТРОЛЛЬ!!! ЯСНО, БЛЯ?! Это вы постоянно торчите на форуме, а я-то живу нормальной ЖИЗНЬЮ! Я и не собирался тратить время на общение с вами, лузеры, мне просто нужен совет насчет того, ЧТО У МЕНЯ НА ЧЕРДАКЕ! И если вы, жалкие уроды, не можете помочь, то ИДИТЕ В ЗАДНИЦУ».

И больше он на форуме не появлялся.

Ричи негромко присвистнул.

— Ты же сам говорил: Пэт — уравновешенный малый. Чтобы такое написать, — он кивнул в сторону экрана, — он, наверное, сильно завелся.

— У него были причины, — ответил я. — Некая злобная тварь проникла в его дом и пугала семью. И куда он ни обращался — на сайт «Wildwatcher», к специалистам, на этот форум, — все отказывались ему помочь, фактически говорили: «Отвали, это не наше дело». На его месте ты бы тоже завелся.

— Да. Возможно. — Ричи потянулся к клавиатуре, посмотрел на меня, спрашивая разрешения, и прокрутил тему вверх, чтобы перечитать. Закончив, он заговорил, тщательно подбирая слова: — Значит, эту тварь слышал только Пэт.

— Пэт и Джек.

— Джеку было три года. В этом возрасте дети плохо разбираются, что реально, а что — нет.

— Значит, ты, как и Дженни, считаешь, что Пэт все придумал.

— Твой парень Том не мог поклясться в том, что на чердаке вообще был какой-либо зверь.

Часы показывали полдевятого. В коридоре уборщица включила радио и принялась подпевать песенкам из хит-парада. Небо за окном почернело. Дина не подавала вестей уже четыре часа, так что на все остальные проблемы у меня не оставалось времени.

— И в том, что там никого не было, он тоже не уверен. Однако, по-твоему, переписка на форуме подтверждает твою версию о том, что Пэт убил всю семью. Я прав?

— Мы знаем, что у него был сильный стресс. В этом сомнений нет. Судя по тому, что он тут говорит, отношения с женой у него тоже не очень-то складывались. И если он дошел до глюков… то да, вполне возможно, что он сорвался.

— Листья и деревяшку на чердаке он не вообразил. Разве что они и нам тоже привиделись. Может, у меня и проблемы с головой, но до галлюцинаций я еще не дошел.

— Ребята на форуме говорят, что это не доказательство. Их могла принести птица. Любой нормальный человек бросил бы их в мусорное ведро и забыл.

— А скелеты белок? Их тоже пташки притащили? О дикой природе я знаю не больше, чем Пэт, но что-то я не слышал, чтобы в нашей стране жила птица, которая откусывает головы белкам, ест их мясо и складывает кости в ряд.

Ричи потер шею и посмотрел на экран, на котором медленно крутились геометрические фигуры.

— Скелеты Пэт выбросил. Листья мы видели, это да; доказательства того, что по чердаку бродит опасный зверь, — нет.

Во мне вспыхнула ярость, да так, что челюсти свело.

— Да ладно, сынок. Не знаю, что хранится в твоей холостяцкой квартирке, но если обычный человек сообщит жене, что хочет положить в гардероб пару беличьих скелетов, его ждет неприятный сюрприз — и несколько одиноких ночей на диване. А дети? По-твоему, он хотел, чтобы дети их нашли?

— Я не знаю, чего он хотел. Он вроде бы мечтает доказать жене, что тварь существует, но когда у него появляются весомые улики, он дает задний ход — ах нет, не хочу ее пугать. Ему до смерти хочется увидеть тварь, но когда борец с паразитами предлагает вызвать специалиста — ой нет, деньги на ветер. Он умоляет форум выяснить, что у него там, хочет выложить фотографии пола, засыпанного мукой, фотки листьев, но когда находит скелеты — а на них могли быть следы зубов, — про снимки ни слова. Он ведет себя… — Ричи искоса взглянул на меня. — Может, я и не прав, но он как будто знает, что там ничего нет.

На секунду мне страшно захотелось схватить его за шкирку, оттолкнуть от компьютера и сказать, чтобы он валил обратно в транспортный отдел, а с делом я и сам разберусь. По данным «летунов», брат Пэта Йен ничего не слышал про каких-либо зверей. Его бывшие коллеги по работе, друзья, которые пришли на день рождения Эммы, и те немногие, с кем он еще переписывался, — тоже. Теперь стало ясно почему: Пэт был не в силах рассказать им об этом, боялся, что они отреагируют так же, как все — как посетители форума, жена, Ричи.

— Сынок, ответь на простой вопрос: откуда, по-твоему, взялись скелеты — из воздуха? Не забывай, дератизатор тоже их видел. Так что они существовали не только в воображении Пэта. Я знаю: ты уверен, что у Пэта крыша поехала, но неужели ты всерьез думаешь, что он откусывал головы белкам?

— Я этого не говорил, — ответил Ричи. — Но дератизатора никто, кроме Пэта, не видел. Единственное доказательство того, что он кого-то вызывал, — его сообщение на форуме. А ты сам предупреждал — в Интернете люди врут.

— Ну значит, займемся дератизатором; скажи одному из «летунов»: пусть его разыщет. Для начала нужно позвонить по номерам, которые Пэту назвали на форуме, а если это не поможет, тогда проверим все компании в радиусе ста миль. — При мысли о том, что «летун» будет отрабатывать эту версию, что еще одна пара глаз прочтет переписку на форуме, еще на одном лице появится то же выражение, что и у Ричи, у меня снова напряглись мышцы шеи. — А лучше мы сами этим займемся — прямо завтра с утра.

Ричи подтолкнул мышь пальцем, и на экране опять появилась страница форума.

— Это несложно выяснить, — сказал он.

— Что выяснить?

— Существует ли животное. Пара видеокамер…

— Потому что это так здорово получилось у Пэта?

— У него не было камер, а видеоняни не записывают; зверя он мог обнаружить только в режиме реального времени — когда сам за ними следил. Поставим камеру, настроим ее так, чтобы она круглые сутки снимала все, что происходит… и если на чердаке кто-то есть, через пару дней мы об этом узнаем.

Мне вдруг захотелось самому откусить ему голову.

— Бланк заявки будет выглядеть потрясающе, — съязвил я. — Просим выделить нам ценное оборудование и чудовищно загруженного лаборанта, чтобы одним глазком взглянуть на животное, которое — существует оно в действительности или нет — не имеет никакого отношения к делу.

— О'Келли сказал: если нам что-то нужно…

— Знаю. Он одобрит заявку, но суть не в этом: у нас с тобой сейчас есть определенный кредит доверия, и лично я не хотел бы тратить его на поиски норки. Сходи в зоопарк, черт побери.

Ричи оттолкнул стул от стола и беспокойно закружил по комнате.

— Я сам напишу заявку. Потрачу только свой кредит доверия.

— Ни хрена. Ты выставишь Пэта маньяком, который видит розовых горилл. У нас с тобой договор: валить вину на Пэта только в том случае, если найдем улики.

Ричи развернулся ко мне и хлопнул по чьему-то столу; во все стороны полетели бумаги.

— А как я добуду улики? Если у меня появляется что-то более-менее стоящее, ты бьешь по тормозам…

— Успокойся, детектив. И не ори. Хочешь, чтобы Куигли прибежал выяснять, что случилось?

— Мы договаривались о том, что займемся Пэтом, а не о том, что я периодически буду об этом напоминать, а ты — меня заворачивать. Если улики существуют, как мне их найти?! Ну давай скажи — как?!

— А сейчас мы, по-твоему, чем занимаемся? — Я указал на монитор. — Изучаем жизнь Пэта Спейна. Нет, мы не объявляем всему свету о том, что он подозреваемый. Об этом мы договаривались. Если, по-твоему, это несправедливо по отношению к тебе…

— Нет, на это мне плевать. Это несправедливо по отношению к Конору Бреннану.

Ричи говорил все громче, но я заставил себя не повышать голос.

— Правда? Не понимаю, чем ему поможет видеокамера. Допустим, мы поставим ее и ничего не увидим. Как отсутствие выдр опровергнет признание Бреннана?

— Если ты веришь Пэту, то почему ты против камер? Всего один кадр с норкой, белкой — даже с крысой, и можешь послать меня подальше. Сейчас ты прямо как Пэт — словно знаешь, что там ничего нет.

— Нет, приятель. Мне все равно, есть там кто-то или нет. Если мы никого не найдем, что это докажет? Может, животное спугнули. Может, его убил хищник, может, оно впало в спячку… Даже если его не существовало, это не доказывает вину Пэта. Звуки могли быть вызваны осадкой стен или проблемами с канализацией. Возможно, он просто навоображал бог знает что, и если так, у него действительно был стресс — но нам уже это известно. Однако это не означает, что он убийца.

Ричи не спорил. Он прислонился к столу и прижал пальцы к вискам.

— Тогда мы хоть что-нибудь выясним. Это все, о чем я прошу, — сказал он наконец.

Я почувствовал жжение в желудке — не знаю, из-за спора ли, усталости или мыслей о Дине — и постарался скрыть гримасу.

— Ладно. Пиши заявку. Мне пора бежать, но я подпишу ее перед уходом — лучше, если она будет от нас обоих. Стриптизерш не заказывай.

— Я делаю все, что в моих силах, — ответил Ричи, и какая-то нота в его голосе заставила меня насторожиться. Это был голос одинокого существа, умоляющего о помощи. — Я пытаюсь сделать так, чтобы все было правильно. Видит Бог, я стараюсь изо всех сил.

Каждый новичок полагает, что от исхода его дела зависит судьба Вселенной. Однако у меня не было времени успокаивать Ричи, особенно сейчас, когда Дина где-то бродит, излучая свет словно дискотечный зеркальный шар и привлекая хищников в радиусе десятка миль.

— Знаю, — ответил я. — У тебя хорошо получается. Как следует проверь правописание — начальник к нему сильно придирается.

— Ага. Ладно.

— А мы тем временем перешлем ссылку как-бишь-его, нашему доктору Айболиту — возможно, он заметит что-нибудь интересное. Я поручу Киерану проверить учетную запись Пэта на форуме — выясним, обменивался ли он с кем-нибудь личными сообщениями. И еще нам нужно найти следующий форум, на который он отправился.

— Следующего может и не быть. Он уже побывал на двух, и ни один из них не помог. Возможно, Пэт сдался.

— Нет, не сдался. — Конусы и параболы элегантно двигались по экрану моего компьютера, заезжали друг на друга, складывались и разворачивались, чтобы снова начать свой медленный танец. — Пэт был в отчаянной ситуации. Это можно понимать как угодно — если хочешь, считай, что у него ехала крыша, однако факт остается фактом: ему нужна была помощь. Он продолжил бы поиски в Интернете, ведь больше ему идти было некуда.

* * *

Поручив Ричи написать заявку, я вызвал в памяти список мест, где может быть Дина, составленный по опыту прошлого раза, позапрошлого, позапозапрошлого и так далее: квартиры ее бывших, пабы, в которых ей симпатизировали бармены, дешевые клубы, где за шестьдесят евро можно довольно долго выжигать себе мозг. Я знал, что все это бессмысленно: Дина, вполне возможно, села на автобус до Голуэя, так как увидела про него документальный фильм, или же очаровала какого-нибудь парня и пошла к нему, прельстившись обещанием кое-что показать. Однако выбора у меня не было. В чемоданчике еще оставались кофеиновые таблетки; парочка таблеток, душ, сандвич — и можно отправляться. Холодный голосок в моей голове говорил, что я слишком стар и слишком устал для подобных приключений, однако мне удалось его заглушить.

Вставляя ключ в замочную скважину своей квартиры, я все еще перебирал в голове адреса, планировал кратчайший маршрут и потому не сразу сообразил, что дверь не заперта.

Целую минуту я простоял в коридоре прислушиваясь. Ничего. Затем поставил чемоданчик, расстегнул кобуру и распахнул дверь.

В полутемной гостиной негромко играл «Затонувший собор» Дебюсси; от стенок бокалов отражался свет свечей, заставляя темно-красное вино сиять. На секунду у меня перехватило дыхание, я не мог поверить своим глазам. «Лора», — подумал я. Затем Дина опустила ноги с дивана и потянулась за бокалом.

— Привет, — сказала она. — Наконец-то, черт возьми.

Мое сердце колотилось где-то в горле.

— Какого хрена?!

— О боже, Майк, расслабься. Что это — пистолет?

Застегнуть кобуру удалось только со второго раза.

— Как ты сюда проникла?

— А ты кто — Рэмбо? Палку не перегибаешь?

— Ох, Дина, я чуть в штаны не наложил.

— Направить пушку на собственную сестру! А я-то думала, ты будешь рад меня видеть.

Гримаса недовольства была притворной, однако блеск в глазах предупреждал, чтобы я вел себя осторожно.

— Я рад. — Наконец мне удалось заговорить нормальным тоном. — Просто не ждал тебя. Как ты вошла?

Дина лукаво усмехнулась и засунула руку в карман кардигана; он весело звякнул.

— У Джери есть ключи от твоей квартиры — а если честно, то и от всего Дублина. Наша маленькая мисс Надежность — ой, прошу прощения, миссис Надежность — именно тот человек, кому стоит оставлять ключи, на тот случай если тебя ограбят, пока ты в отпуске, верно? Если бы ты решил придумать человека, у которого были бы все ключи, он ведь был бы точь-в-точь как Джери, да? Ох, ты бы умер от смеха: все они висят в ряд на крючках в чулане — с аккуратно подписанными ярлычками. При желании я могла бы ограбить полрайона.

— Джери сходит с ума от беспокойства. Да мы оба волновались.

— Ну да, а зачем еще я сюда пришла? Чтобы тебя развеселить. Вчера ты выглядел таким расстроенным; клянусь, будь у меня кредитка, я бы заказала тебе девочку. — Она протянула мне второй бокал. — Держи. Вместо девочки я принесла вот это.

Вино либо куплено на деньги Шейлы, либо украдено: Дина постоянно стремится напоить меня краденым вином, накормить печеньями с гашишем, прокатить на машине очередного бойфренда, за которую не уплачены налоги.

— Так что садись и пей. Я нервничаю, когда ты так нависаешь.

Ноги у меня все еще дрожали после всплеска адреналина, надежды и облегчения. Я взял чемоданчик и закрыл дверь.

— Почему ты не у Джери?

— Потому что у Джери тоска смертная. Сколько я провела там — день? И за это время узнала каждую подробность из жизни Шейлы, Колма и как-там-его. Я смотрю на нее, и мне трубы перевязать хочется. Садись.

Чем быстрее я отправлю ее к Джери, тем больше смогу поспать, но если не поблагодарить ее за этот маленький спектакль, она взорвется и бог знает когда придет в себя. Я упал в кресло; оно заботливо окружило меня, и мне показалось, что больше я уже не встану. Дина оперлась о кофейный столик и протянула мне бокал с вином.

— Держи. Уверена, Джери думает, что мой труп уже лежит в канаве.

— И ее нельзя винить.

— Я бы и не вышла, если бы мне не было так хреново. О Боже, мне так жаль Шейлу, а тебе? Если она идет в гости, то наверняка должна каждые полчаса звонить Джери, иначе та подумает, что дочь продали в рабство.

Дина всегда умела меня рассмешить — даже когда я изо всех сил пытаюсь быть серьезным.

— Значит, все это в мою честь? Один день вместе с Джери, и ты уже оценила меня по достоинству?

Она снова устроилась в уголке дивана и пожала плечами:

— Это в честь того, что мне нравится делать тебе приятное. После того как вы с Лорой расстались, о тебе никто не заботится.

— Дина, у меня все хорошо.

— Каждому нужно, чтобы о нем заботились Скажи, кто в последний раз о тебе заботился?

Я вспомнил, как Ричи протягивает мне стаканчик с кофе, как защищает меня от нападок Куигли.

— Мой напарник.

Дина вскинула брови:

— Серьезно? Я думала, он младенчик, которому еще попку надо подтирать. Наверное, он просто к тебе подлизывался.

— Нет, он хороший, — возразил я и почувствовал, как от этих слов по телу разлилось тепло. Другие стажеры не стали бы спорить со мной из-за камеры; если бы я сказал «нет», разговор был бы закончен. Внезапно тот спор показался мне подарком судьбы, одной из тех перебранок, которые напарники устраивают каждую неделю на протяжении двадцати лет.

— Хм… Ну хорошо. — Дина подлила себе еще вина.

— Отличное вино, — сказал я почти искренне. — Спасибо, Дина.

— Знаю, что отличное. Так почему не пьешь? Боишься, что я тебя отравлю? — Она ухмыльнулась, обнажив белые кошачьи зубки. — Ты слишком плохо обо мне думаешь: я бы не стала действовать столь очевидно.

Я улыбнулся в ответ:

— Наверняка ты подошла бы к делу творчески. Однако сегодня нажираться мне нельзя — утром на работу.

Дина закатила глаза:

— О Боже, начинается. Работа-работа-работа… Тошно — сил нет. Возьми отгул, да и все.

— Все не так просто.

— Да ладно. Давай сделай это. Займемся чем-нибудь приятным. Музей восковых фигур снова открылся — ты знаешь, что я ни разу в жизни в нем не была?

Я уже чувствовал, что наш разговор ни к чему хорошему не приведет.

— Я бы с удовольствием, но придется подождать до следующей недели. Завтра мне нужно спозаранку ехать в офис, и день обещает быть долгим. — Я отпил вина, поднял бокал к свету. — Чудесно. Допьем бутылку, а затем я отвезу тебя к Джери. Да, с ней скучно, но она старается, так что будь снисходительна, ладно?

— Почему ты не можешь взять отгул? — спросила Дина, пропустив мои слова мимо ушей. — Уверена, у тебя отпускных уже, наверное, целый год накопился. Ты же ни разу не брал отгул. Да и что тебе сделают — уволят?

Теплое чувство быстро исчезло.

— Мы взяли одного парня, и до утра воскресенья я должен либо предъявить ему обвинение, либо отпустить, так что дорога каждая минута, которую можно потратить на дело. Извини, солнышко, но музею придется подождать.

— Дело. — Лицо Дины окаменело. — Та история про Брокен-Харбор?

Отрицать не было смысла.

— Да.

— Я думала, ты с кем-нибудь поменяешься.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что так не делается. Вот разберусь с делами, и сразу пойдем в музей, хорошо?

— К черту музей. Я лучше выколю себе глаза, чем буду смотреть на дурацкую куклу Ронана Китинга.

— Тогда займемся чем-нибудь еще — на твой выбор.

Дина подтолкнула ко мне бутылку носком сапога.

— Выпей еще.

Мой бокал по-прежнему был полон.

— Спасибо, но мне хватит. Я должен отвезти тебя к Джери.

Дина постучала ногтем по краю бокала, и тот резко, монотонно зазвенел.

— Джери каждое утро приносят газеты, — сказала она, глядя меня из-под челки. — Разумеется. Так что я их читаю.

— Угу. — Я подавил в себе гнев. Джери должна была обратить на это внимание, однако у нее полно дел, а Дина весьма изворотлива.

— И на что сейчас похож Брокен-Харбор? На фотографии он выглядел хреново.

— Так и есть. Кто-то начал там строить симпатичный городок, однако так и не закончил — и теперь уже вряд ли достроит. Жителям там не нравится.

Дина поболтала пальцем в бокале с вином.

— И кому только пришла в голову такая бредовая идея.

— Застройщики не знали, что так все обернется.

— Нет, знали, я уверена — или им наплевать, но я не об этом. Бредовая затея — переселять людей в Брокен-Харбор. Я уж лучше на свалке бы жила.

— Не понимаю, что плохого в позитивном мышлении. Может, для тебя это недостаточно круто…

— Где тут позитив? Вам с Джери было хорошо: вы могли тусоваться с друзьями, — а мне приходилось торчать с мамой и папой, копаться в песке и притворяться, что я люблю плескаться в воде, хотя я чуть обморожение не получила.

— Ну, в последний раз тебе было только пять, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Ты много об этом помнишь?

Голубые глаза Дины вспыхнули под челкой.

— Я помню, что это был отстой. Жуткое местечко. Мне постоянно казалось, что холмы пялятся на меня и что кто-то ползет по шее. Мне хотелось… — Она хлопнула себя по шее — злое, рефлекторное движение, которое заставило меня содрогнуться. — Боже мой, и еще этот шум. Море, ветер, чайки и все эти странные звуки… Почти каждую ночь мне снились кошмары о том, что какое-то морское чудовище просунуло щупальца в окно фургона и душит меня. Я готова поспорить, что при строительстве этого вонючего городка не обошлось без жертв — прямо как у «Титаника».

— А мне казалось, что тебе нравилось в Брокен-Харборе, что ты приятно проводила время.

— Ничего подобного — тебе просто хочется так думать. — Дина скривилась, на секунду став почти уродливой. — Единственный плюс заключался в том, что маме там было хорошо. И смотри, к чему это привело.

Наступило молчание — такое острое, что об него можно было порезаться. Еще немного, и я бы забыл о своих планах и просто бы пил и нахваливал вино. Не знаю, наверное, так и следовало сделать — но я не мог.

— Ты говоришь так, словно у тебя уже тогда возникли проблемы.

— Ты имеешь в виду, что я уже тогда была сумасшедшей?

— Если хочешь так считать, ладно. Когда мы ездили в Брокен-Харбор, ты была счастливым, нормальным ребенком. Может, в жизни у тебя и случались неприятности, но в целом все было хорошо.

Я должен был услышать, как она это скажет.

— Никогда я не была нормальной, — сказала Дина. — Однажды я — такая очаровашка, с ведерком, совочком и так далее — копала яму в песке, и на дне увидела лицо. Похожее на человеческое, все такое сплюснутое — оно корчило гримасы, словно пыталось очистить от песка глаза и рот. Я завопила, но когда мама прибежала на шум, лицо уже исчезло. И это было не только в Брокен-Харборе. Однажды я сидела в своей комнате, и…

Я больше не мог этого выносить.

— Богатое воображение и безумие — совсем разные вещи. Все дети что-нибудь придумывают. И только после смерти мамы…

— Нет, Майк, не только. Ты просто вечно списывал это на детское воображение, но так было всегда, и смерть мамы тут ни при чем.

— Ну… — начал я и внезапно почувствовал себя очень странно — мозг вздрагивал, как город во время землетрясения. — Ну, значит, на тебя повлияла не только смерть мамы. У нее ведь часто возникали приступы депрессии, с самого твоего рождения. Мы делали все, чтобы скрыть это от тебя, но дети же все чувствуют. Может, было бы лучше, если бы мы не пытались…

— Да, вы делали все, что могли, и у вас прекрасно получалось. По-моему, я никогда и не беспокоилась насчет мамы. Да, я знала, что иногда она болеет или ей грустно, однако понятия не имела о том, что это очень серьезно. И я не поэтому такая. Ты постоянно пытаешься меня организовать, аккуратно подшить в архив — а я, черт побери, не одно из твоих дел.

— Я не пытаюсь тебя организовать. — Голос мой звучал спокойно, словно его воспроизводил некий искусственный источник, находящийся где-то далеко. В сознании, как искры, вспыхивали обрывки воспоминаний: четырехлетняя Дина в ванне орет будто резаная, цепляясь за маму, потому что бутылка с шампунем на нее зашипела. Я тогда думал, что она просто хочет избежать мытья головы. Дина между мною и Джери на заднем сиденье машины сражается с ремнем безопасности и с ужасным стоном грызет пальцы — да так, что они все в ранках и синяках. Почему она так делала, я даже и не помню.

— И разумеется, это из-за мамы. А из-за чего еще? Клянусь, тебя никогда не морили голодом, не били — даже по попе ни разу не шлепали. Мы все тебя любили. Так из-за чего это все, если не из-за мамы?

— Никакой причины нет. Вот это и называется «организовывать» — я сумасшедшая не из-за чего-то. Я просто такая.

Голос у нее был ясный, спокойный и прозаичный; она смотрела на меня, и во взгляде я прочитал нечто похожее на сострадание. Я сказал себе, что связь Дины с реальностью в лучшем случае непрочная и что если бы она осознавала причины своего безумия, то не была бы безумной.

— Я знаю, ты не хочешь так думать, — сказала она.

Мне показалось, что моя грудь — шарик, наполненный гелием; она опасно раскачивала меня из стороны в сторону.

— Если ты веришь, что все это происходит с тобой без причины, то как можешь с этим жить?

Дина пожала плечами:

— Я просто живу. А как ты живешь, если выдался плохой день?

Потеряв интерес к разговору, она снова забилась в угол дивана и принялась пить вино.

Я вздохнул:

— Пытаюсь понять, почему день плох и как его исправить. Фокусируюсь на позитиве.

— Точно. Но если в Брокен-Харборе было так замечательно, если у тебя столько прекрасных воспоминаний и все такое позитивное, то почему поездки туда рушат тебе мозг?

— Я так не говорил.

— Да и не требуется. Тебе не стоит заниматься этим делом.

Старый спор на хорошо знакомую тему и огонек в глазах Дины — все это показалось мне спасением.

— Дина, я расследую дело об убийстве, а раньше работал над десятками подобных ему. В нем нет ничего особенного — за исключением места.

— Место-место-место! Ты кто у нас — риелтор? Это место плохо на тебя действует. В прошлый раз я с одного взгляда поняла, что все неправильно, — у тебя был странный, горелый запах. Посмотри на себя в зеркало — ты выглядишь так, словно кто-то насрал тебе на макушку, а дерьмо поджег. С этим делом ты головой двинешься. Позвони завтра на работу и откажись от него.

В ту секунду я едва ее не послал, и меня самого поразило, как внезапно нахлынули эти жесткие слова. За всю свою жизнь я ни разу не говорил Дине ничего подобного.

— Дело я не отдам, — сказал я наконец, убедившись в том, что в голос не просочится и намека на гнев. — Не сомневаюсь, что вид у меня хреновый, но это потому, что я страшно устал. Если хочешь мне помочь, оставайся у Джери.

— Не могу. Я беспокоюсь за тебя. Когда ты там, то каждую секунду думаешь про то место. Я чувствую, что тебе от этого плохо. Вот почему я пришла.

Ирония была настолько мощная, что я чуть не завыл от смеха, однако Дина была настроена смертельно серьезно: выпрямившись и поджав под себя ноги, она твердо намеревалась отстаивать свою позицию.

— Я в порядке. Спасибо за заботу, но это ни к чему. Честно.

— Нет, к чему. Ты такой же псих, как и я, только лучше это скрываешь.

— Мне казалось, что я достаточно поработал над собой, и поэтому теперь уже не псих, но, быть может, ты права. В любом случае я вполне способен разобраться с этим делом.

— Нет. Ни в коем случае. Ты считаешь себя сильным и поэтому обожаешь, когда я съезжаю с катушек — ведь в этот момент ты чувствуешь себя Идеальным Мужчиной. Но все это ерунда. Думаю, в плохие дни тебе хочется, чтобы я появилась на пороге, ведь тогда тебе станет лучше.

Самое ужасное в разговорах с Диной то, что ее слова все равно жалят — даже когда она несет околесицу, даже когда ты знаешь, что с тобой говорит темный, покрытый язвами уголок ее сознания.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это неправда. Я бы отрезал себе руку, если бы это тебе помогло.

Она откинулась назад и задумалась:

— Правда?

— Угу.

— О-о, — протянула Дина скорее с признательностью, нежели с иронией. Она распласталась на диване и закинула ноги на валик.

— Мне плохо, — сказала она. — После газет все снова звучит странно. Я спустила воду в туалете, и она шуршала словно попкорн.

— Неудивительно. Вот почему мы должны отправить тебя обратно к Джери. Если тебе хреново, нужно, чтобы кто-то был рядом.

— Я хочу, чтобы рядом был ты. Если со мной Джери, то я мечтаю разбить себе голову о кирпич. Еще один день вместе с ней, и я это сделаю.

Когда общаешься с Диной, на такую роскошь, как гиперболы, рассчитывать не приходится.

— Ну, значит, найди способ не обращать на нее внимания. Дыши глубоко. Читай. Я одолжу тебе айпод, и тогда ты сможешь полностью от нее изолироваться. Если мои предпочтения в музыке тебе не нравятся, загрузим другую.

— Мне нельзя носить наушники — иначе я не могу отличить, где музыка, а где голоса в моей голове.

Она принялась постукивать каблучком по стенке дивана, отбивая нескончаемый, раздражающий ритм, который вступал в полный диссонанс с текучей мелодией Дебюсси.

— Тогда я одолжу тебе хорошую книгу. Выбирай.

— Я не хочу хорошую книгу, не хочу комплект DVD, не хочу выпить чашечку чаю или почитать журнал про судоку. Мне нужен ты.

Я подумал о Ричи, который сидит за столом, грызет ноготь и проверяет орфографию в своей заявке, о Дженни на больничной койке, об отчаянии в ее голосе, о ее бесконечных кошмарах, о Пэте, выпотрошенном словно дикий зверь, о том, что он лежит в одном из ящиков Купера и ждет, что я избавлю его от клейма убийцы своих собственных детей, слишком маленьких, чтобы даже понять, что такое смерть. Во мне снова поднялась волна гнева.

— Знаю. Но другим я сейчас нужен больше.

— Ты хочешь сказать, что дело о Брокен-Харборе важнее твоей семьи. Вот что ты имеешь в виду. И ты даже не понимаешь, насколько это мерзко, да? Ни один нормальный парень так бы не сказал, никто бы не сказал, если бы только не был одержим какой-то адской дырой, которая накачивает в его мозг дерьмо. Ты, черт побери, прекрасно знаешь — если отправить меня к Джери, я сойду с ума от ее занудства и сбегу, а потом она будет психовать. Но тебе же до лампочки, да? Ты все равно меня туда ушлешь.

— Дина, у меня нет времени все это расхлебывать. У меня пятьдесят с небольшим часов на то, чтобы предъявить обвинение. Затем я сделаю все, что ты хочешь: на рассвете заберу тебя из дома Джери, пойду с тобой в любой музей, но до тех пор ты не центр моей вселенной.

Дина оперлась на локти и уставилась на меня — прежде она не слышала этих стальных нот в моем голосе, и теперь у нее было такое выражение лица, словно она получила пощечину. От этого шар у меня в груди раздулся еще больше, и на секунду я с ужасом поймал себя на том, что вот-вот расхохочусь.

— Скажи мне вот что… — Ее глаза сузились; она решила перейти к боевым действиям. — Ты когда-нибудь мечтал о моей смерти? Например, если мне становится плохо в неподходящий момент — вот как сейчас. Тебе не хочется, чтобы я сдохла? Ты не мечтаешь о том, чтобы однажды утром кто-нибудь позвонил тебе и сказал: «Мне так жаль, сэр, но вашу сестру только что расплющил поезд»?

— Разумеется, я не хочу твоей смерти. Я надеюсь, что ты позвонишь мне утром и скажешь: «Знаешь что, Майк? Ты был прав — Джери действительно не относится к числу пыток, запрещенных Женевской конвенцией. Каким-то образом мне удалось выжить…»

— Тогда почему ты ведешь тебя так? Нет, на самом деле, я уверена — ты не хочешь, чтобы меня сбил поезд. Тебе нужна аккуратная смерть, симпатичная такая, верно? На что ты надеешься? Что я повешусь или отравлюсь таблетками…

Смеяться мне уже расхотелось; рука стиснула бокал, и я испугался, что раздавлю его.

— Не будь дурой. Я веду себя так, потому что хочу, чтобы ты умела держать себя в руках — ровно настолько, чтобы провести с Джери всего два, мать их, дня. Неужели это так сложно?

— А почему я должна это делать? Это что, какой-то идиотский способ перевернуть страницу и жить дальше? Ты закроешь это дело и тем самым компенсируешь то, что стало с мамой? Если так, тогда я тебя ненавижу. Да я сейчас облюю весь твой диван…

— Дело никак не связано с ней. Большего идиотизма я в жизни не слышал. Если ты не в состоянии сказать что-нибудь разумное, тогда заткни пасть.

Я не выходил из себя с тех самых пор, как был подростком, и уж совершенно точно не злился на Дину, и ощущение от этого было почти такое же, как от гонки по шоссе после шести рюмок водки: смертельно опасное и восхитительное. Дина села, наклонилась через столик и ткнула пальцем в мою сторону.

— Видишь? Об этом я и говорю. Вот что с тобой делает это расследование. Ты никогда не злился на меня, а теперь посмотри, нет, ты только посмотри, в каком ты состоянии. Хочешь меня ударить, да? Давай скажи, как сильно ты хочешь…

Она была права — я действительно хотел дать ей пощечину. И понимал, что останусь с ней, даже если ударю ее, — и что она тоже это знала. Я очень осторожно поставил бокал на столик.

— Нет, я тебя не ударю.

— Валяй, не стесняйся. Какая разница? Если забросишь меня в адский дом Джери, я убегу, а значит, не смогу прийти к тебе, не смогу сдерживаться — и, в конце концов, брошусь в реку. Это чем лучше? — Она наполовину перелезла через столик, и ее лицо было уже в пределах досягаемости. — Но ты даже разочек мне не влепишь, ведь ты такой охренительно примерный: Боже упаси, чтобы ты хоть раз почувствовал себя злодеем. Вот позволить мне прыгнуть с моста — это нормально, это просто…

У меня вырвалось что-то среднее между смехом и воплем.

— Господи Исусе! Ты даже не представляешь, как я устал выслушивать такое. Думаешь, это тебя тошнит? А как насчет меня? Это ведь мне каждый раз приходится расхлебывать дерьмо. «Если не пойдешь со мной в Музей восковых фигур, я покончу с собой. Если не поможешь мне перевезти вещи из квартиры в четыре часа утра, я покончу с собой. Если не проведешь со мной вечер, выслушивая мои жалобы, вместо того чтобы спасать отношения с женой, я покончу с собой». Я знаю, что сам виноват. Я знаю, что всегда уступал, как только ты заводила эту волынку, но сейчас я говорю «нет». Хочешь убить себя? Действуй. Не хочешь — не надо. Тебе решать. Я тут ни на что не влияю — так что, блин, не переваливай на меня свои проблемы.

Дина уставилась на меня, раскрыв рот. Мое сердце колотилось о ребра, и я едва мог дышать. Она бросила бокал на пол — он отскочил от ковра и укатился, и вино хлынуло из него красной дугой словно кровь. Затем Дина встала и пошла к двери, по пути подобрав свою сумку. Она сознательно задела бедром мое плечо — надеялась, что я схвачу ее, заставлю остаться. Я не пошевелился.

В дверях она бросила:

— Скажи на работе, чтобы они от тебя отстали. Если не найдешь меня до завтрашнего вечера, то пожалеешь.

Я не обернулся. Минуту спустя хлопнула входная дверь; я услышал, как Дина пнула ее, а затем бросилась по коридору. Я очень долго сидел не двигаясь, сжимая ручки кресла, чтобы не дрожали руки, и слушал, как грохочет сердце и шипят динамики, из которых уже не лился Дебюсси. Я ждал, что снова услышу шаги Дины.

Мать едва не забрала Дину с собой. В самую последнюю ночь в Брокен-Харборе, где-то в начале второго она разбудила Дину, выскользнула из фургона и направилась к берегу. Я знаю это, потому что в полночь я, задыхаясь от волнения, вернулся из дюн, где мы с Амелией лежали под небом, похожим на огромную черную чашу, полную звезд. И приоткрыв дверь фургона, увидел в полосе лунного света всех четверых, закутанных в одеяла. Джери похрапывала, а Дина, что-то пробормотав, повернулась на другой бок, когда я, не раздеваясь, лег на кровать. Я дал денег одному из взрослых парней, чтобы тот купил нам сидра, так что был еще наполовину пьян, но прошло не меньше часа, прежде чем во мне утихло это чувство потрясенного восхищения и я смог заснуть.

Несколько часов спустя я проснулся — хотел убедиться, что это не сон. Дверь была открыта, фургон наполняли лунный свет и шум океана — и две кровати были пусты. На столе лежала записка. О чем в ней говорилось, я не помню; возможно, ее забрала полиция, так что теперь она в архиве, но искать ее я не буду. Я запомнил только постскриптум: «Дина слишком мала, она не сможет жить без мамы».

Мы знали, где искать: мама обожала море. Пока я отсутствовал, побережье полностью изменилось, а море превратилось в воющее, мрачное существо. Ревел ветер, на луну наползали тучи; острые ракушки впивались в мои босые ноги, но я бежал, не чувствуя боли. Рядом со мной задыхающаяся Джери; отец в развевающейся пижаме бросается в море, размахивая руками, — нелепое бледное чучело. Он кричал: «Энни, Энни, Энни!» — однако его не было слышно за шумом ветра и прибоя. Мы вцепились в его рукава словно малые дети.

— Папа! Папа, я приведу кого-нибудь! — крикнул я ему в ухо.

Он выкрутил мне руку — а ведь он ни разу не делал больно ни одному из нас.

— Нет! — заревел он. — Не смей никого вести!

Глаза у него побелели. Через много лет я понял: он еще надеялся найти их живыми, он спасал ее ото всех, кто мог бы ее забрать.

Поэтому мы искали в одиночку. За ревом ветра и прибоя никто не слышал, как мы кричим: «Мама, Энни, Дина, мама, мама, мама!» Джеральдина осталась на берегу; она бегала по дюнам, раздвигая заросли травы. Я вслед за отцом зашел по пояс в воду. Когда ноги онемели, стало проще идти.

Остаток ночи — я так и не понял, почему она длилась так долго, значительно дольше, чем мы могли пережить, — я боролся с течением и вслепую пытался нащупать что-то в волнах. Один раз пальцы в чем-то запутались, и я завопил, подумав, что поймал кого-то из них за волосы, однако вытащил из воды огромный комок водорослей, похожий на отрубленную голову. Они обвили мои запястья, цеплялись за них, когда я пытался отбросить комок подальше. Чуть позже я заметил, что холодная лента водорослей по-прежнему обвивает мою шею.

Когда заря окрасила мир в унылый серый цвет, Джеральдина нашла Дину, которая, словно кролик, зарылась головой вперед в заросли песчаного тростника. Ее руки по локоть ушли в песок. Джери отгибала длинные стебли, один за другим, и отбрасывала пригоршни песка, одну за другой, словно освобождая хрупкий предмет, который может в любую секунду расколоться. Наконец Дина снова села на песке, дрожа от холода. Ее взгляд сфокусировался на Джеральдине.

— Джери, — сказала она. — Мне снились плохие сны.

Потом она увидела, где находится, и завопила.

Отец отказывался уходить с берега, и в конце концов я завернул Дину в свою майку, тяжелую от холодной воды, так что Дина задрожала еще сильнее, взвалил ее на плечо и отнес обратно в фургон. Джеральдина ковыляла рядом, придерживая сестру, когда мои руки начинали скользить.

Дина была холодная как рыба и вся покрыта песком. Мы стащили с нее ночную рубашку и завернули во все, что смогли найти из теплых вещей. Кардиганы все еще пахли мамой — возможно, поэтому Дина взвизгнула как щенок, которого пнули, или потому, что наши неуклюжие руки причинили ей боль. Джеральдина разделась догола, словно меня там и не было, залезла с Диной в кровать и накрыла их обеих с головой одеялом. Я пошел за помощью.

Обитатели других фургонов уже начали просыпаться. Женщина в летнем платье наполняла чайник из крана; вокруг нее плясала пара малышей, обливая друг друга водой и захлебываясь хохотом. Мой отец бессильно упал на песок и смотрел на солнце, которое вставало над морем.

Мы с Джери были с головы до ног покрыты порезами и царапинами. Самые серьезные из них обработали врачи «Скорой» — один медик присвистнул, увидев мои ноги, и почему он так сделал, я понял значительно позже. Дину увезли в больницу, однако после обследования выяснилось, что она не пострадала, если не считать небольшого переохлаждения. Врачи разрешили нам с Джери забрать ее домой и ухаживать за ней до тех пор, пока они не отпустят отца, — хотели убедиться в том, что он «не выкинет какую-нибудь глупость». Мы сказали им, что нам помогут тетушки, имена которых выдумали на ходу.

Две недели спустя какие-то корнуоллские рыбаки выловили мамино платье. Его опознал я: отец не вставал с постели, и я не мог допустить, чтобы платье видела Джери. Это было лучшее мамино летнее платье из кремового шелка с зелеными цветами — она долго на него копила. Когда мы отдыхали в Брокен-Харборе, мама надевала его к мессе, а затем к воскресному обеду в «Линче». В нем она была похожа на балерину, на смеющуюся и приподнявшуюся на цыпочках девочку со старой открытки. Когда я увидел его на столе в полицейском участке, оно было покрыто зелеными и коричневыми полосами — их оставили безымянные существа, которые вплетались в него, трогали, ласкали его, помогали ему в пути. Я бы и не узнал его, если бы мы с Джери не заметили, что оно исчезло.

Вот что услышала по радио Дина в тот день, когда я получил это дело: «Смерть, Брокен-Харбор, тело найдено, на месте происшествия работает криминалист». То, что это практически невозможно, ей бы и в голову не пришло: законы логики и вероятности, все эти аккуратные линии разметки и катафоты, которые позволяют нам не слететь с трассы в плохую погоду, для Дины ничего не значат. Ее разум попал в аварию, превратился в треск костра и бессмысленное бормотание, и она пришла ко мне.

Она так и не рассказала нам про события той ночи. Мы с Джери тысячу раз пытались застать ее врасплох — спрашивали, когда она начинала засыпать перед телевизором или погружалась в мечты, глядя в окно машины. Однако она отвечала только одно: «Мне приснились плохие сны», — и взгляд ее голубых глаз уходил в никуда.

Когда ей исполнилось тринадцать или четырнадцать, мы стали понимать — постепенно и практически не удивляясь, — что с ней что-то не так. Были ночи, когда она до зари сидела на моей кровати или на кровати Джери, без умолку болтая и злясь на нас за то, что мы не стараемся ее понять. Были дни, когда нам звонили из школы и говорили, что она в ужасе смотрит по сторонам, словно ее одноклассники и учителя превратились в бессмысленные пятна. На ее руках появились шрамы от ногтей. Я всегда считал, что это последствия той ночи — что она так и осталась с Диной и теперь постепенно разъедает ее разум. А в чем еще могла быть причина?

«Нет никакой причины». У меня снова закружилась голова; я представил себе взлетающие воздушные шары, взрывающиеся в разреженном воздухе под давлением собственной невесомости.

Время от времени в коридоре раздавались шаги, однако у моей двери никто не остановился. Дважды звонила Джери, но я не ответил. Наконец я встал, взял рулон бумажных полотенец и, как мог, вытер вино с ковра, а затем посыпал пятно солью. Остатки вина я вылил в раковину, бросил бутылку в мусорное ведро и вымыл бокалы. Затем нашел клейкую ленту и маникюрные ножницы и, усевшись на полу в гостиной, стал вклеивать страницы обратно в книги, пока гора испорченных книг не превратилась в аккуратную стопку отреставрированных, которые можно поставить обратно на полки — в алфавитном порядке.

15

Я лег на диване, чтобы услышать самый легкий скрежет ключа в замке. В ту ночь я нашел Дину четыре или пять раз: она спала, свернувшись клубочком, на пороге отцовского дома; визжала и хохотала на вечеринке, пока вокруг под звуки безумных барабанов танцевали босоногие люди; широко раскрыв глаза и рот, с развевающимися волосами, лежала под тусклой пленкой воды в ванне. Каждый раз я просыпался уже на полпути к двери.

Мы и раньше ссорились, когда у Дины бывали плохие дни, пусть и не так, как сейчас: время от времени какая-то, казалось бы, невинная фраза заставляла ее в ярости броситься к выходу. По дороге Дина в меня чем-нибудь швыряла. Я всегда бежал за ней и ловил через несколько секунд — обычно она поджидала меня на улице. Но даже в тех редких случаях, когда она от меня ускользала или сопротивлялась так яростно и шумно, что я сдавался (опасаясь, что кто-нибудь вызовет полицию и она окажется в психушке), я следил за ней, искал, звонил и посылал эсэмэски — до тех пор пока мне не удавалось найти ее и отправить к себе домой или к Джери. В глубине души она хотела только этого — чтобы ее нашли и отвели домой.

Я встал рано, принял душ, побрился, позавтракал и выпил огромное количество кофе. Дине я не звонил. Четыре раза я начинал набирать эсэмэску, но каждый раз удалял. По дороге на работу я не заехал к ней домой, я не вытягивал шею, разглядывая каждую худую брюнетку: если я нужен Дине, она знает, где меня искать. От такой смелости у меня перехватило дыхание, и мне даже показалось, что у меня дрожат руки, но, опустив взгляд, я увидел, что они крепко держат руль.

Ричи уже сидел за своим столом, прижав к уху трубку. Из нее доносилась веселая музыка — настолько громкая, что даже я ее слышал.

— Компании, занимающиеся дератизацией, — сказал он, кивая на распечатку перед собой. — Звонил по всем номерам, которые Пэт получил на форуме, — без толку. А вот тут все дератизаторы Ленстера; посмотрим, может, что и всплывет.

Я сел и взял свой телефон.

— Если ничего не найдешь, это не значит, что искать нечего: сейчас многие работают без договора. Если человек не сообщил о контракте в налоговую, думаешь, он расскажет об этом нам?

Ричи начал что-то отвечать, но тут музыка стихла, и он развернулся к своему столу.

— Доброе утро, говорит детектив Ричард Курран. Мне нужны сведения…

От Дины никаких сообщений — правда, я на это и не рассчитывал, ведь она даже не знала моего рабочего номера. Одно сообщение от доктора Айболита с дредами: он прочитал форум садоводов и проникся: «Ух ты, вот это жесть, да?» По его словам, скелеты могла уложить в ряд норка, однако мысль о брошенном экзотическом звере — это тоже суперкруто: в стране полно парней, которые провезли бы контрабандой росомаху, а о проблемах ее содержания стали бы думать позже. Айболит собирался побродить по Брайанстауну в выходные в поисках «чего-нибудь интересного». Еще одно сообщение от Киерана: в восемь часов утра пятницы он уже наполнял свой мир драм-энд-бэйсом. Киеран просил ему перезвонить.

Ричи повесил трубку, покачал головой и стал набирать новый номер. Я позвонил Киерану.

— Друг апачей! Секунду. — Пауза; уровень громкости уменьшился настолько, чтобы Киерану практически не приходилось кричать. — Я проверил учетную запись «Просто_Пэта» на форуме садоводов: никаких личных сообщений, ни отправленных, ни полученных. Возможно, он их удалил, но чтобы в этом убедиться, нужно отправить судебный запрос владельцам сайта. Фактически именно поэтому я и позвонил — сказать, что мы в тупике. Программа восстановления данных завершила работу, и мы изучили все, что она нам выдала. В памяти компьютера больше нет никаких сообщений про горностаев или еще кого. Фактически самое интересное из того, что у нас есть, — это письмо, которое прислал Дженни какой-то идиот: мол, некие неграждане похитили ребенка в торговом центре и обрезали ему волосы в туалете. Да и оно интересно только потому, что это самый старый городской миф в мире, — неужели люди по-прежнему в него верят? Если вы действительно хотите узнать, кто жил на чердаке, и вам кажется, что парень рассказал про это в сети, то вам теперь нужно обратиться к его провайдеру и молить Бога, что информация о сайтах, которые посещала жертва, сохранилась.

Ричи снова повесил трубку, но не стал набирать новый номер — положив руку на аппарат, он смотрел на меня и ждал.

— На это нет времени, — сказал я. — Меньше чем через два дня нам необходимо предъявить Конору Бреннану обвинение или отпустить. В его компьютере есть что-нибудь, о чем мне нужно знать?

— Пока мы ничего не нашли. Никакой связи с жертвами — они не посещали одни и те же сайты, не писали друг другу. И я не вижу, чтобы за последние дни кто-то удалял файлы, так что вряд ли он стер все самое интересное, узнав о том, что мы идем. Разве только он почистил диск так хорошо, что я даже не могу это заметить… Простите, если я покажусь вам нахальным, но почему-то я так не думаю. Фактически за последние полгода к своей машине он не прикасался. Время от времени проверял почту, обновлял дизайн на паре сайтов, посмотрел кучу документальных фильмов «Нэшнл джиографик» о животных, и это, в общем, все. Настоящий любитель развлечений.

— Точно, — сказал я. — Продолжай заниматься компьютером Спейнов и держи меня в курсе.

По тону голоса я понял, что Киеран пожимает плечами.

— Разумеется, друг апачей. Ваш заказ — одна иголка в стоге сена; скоро будет. Счастливо.

На секунду у меня возникла предательская мысль бросить эту версию. Что еще Пэт мог сказать в сети про неизвестного зверя, поселившегося в доме? Если мы что-то найдем, то у людей будет одним поводом больше записать его в психи. Но Ричи наблюдал за мной словно щенок за поводком, и, кроме того, я же ему обещал.

— Продолжай, — кивнул я на список дератизаторов. — У меня есть одна мысль.

Даже в условиях стресса Пэт оставался организованным и действовал эффективно. Если бы на его месте оказался я, то ни за что не стал бы перепечатывать свою сагу, перейдя с одного форума на другой. Может, по стандартам Киерана, Пэт и не был компьютерным гением, но копировать и вставлять текст, он, несомненно, умел.

Я открыл его первые сообщения — на форумах любителей природы и садоводов — и начал гуглить отдельные предложения. С четвертой попытки нашлось сообщение «Просто_Пэта».

— Ричи, — позвал я. Он уже катил свое кресло к моему столу.

Американский сайт, форум охотников. Пэт появился там в последний день июля, почти через две недели после скандала на сайте садоводов: он то ли зализывал раны и искал подходящий сайт, то ли теперь нуждался в помощи так отчаянно, что уже не смог сидеть сложа руки.

Мало что изменилось.

«Я слышу его почти каждый день, но определенной последовательности нет — иногда 4–5 раз за день/ночь, иногда ничего за целые сутки. Установил на чердаке видеоняню, но пока все без толку — возможно, животное действительно сидит между полом чердака и потолком первого этажа. Пытался посветить фонариком, но ничего не видно. Планирую оставить люк чердака открытым и направить на отверстие еще одну видеоняню: посмотрим, вдруг тварь осмелеет + пойдет на разведку. (Я затяну люк проволочной сеткой, чтобы она вдруг не прыгнула на подушку к одному из детей. Не волнуйтесь, я еще не совсем спятил… по крайней мере пока!)».

— Стоп, — сказал Ричи. — На сайте садоводов Пэт вопил, что не хочет, чтобы об этом узнала Дженни. Помнишь? А теперь он ставит видеоняню на лестнице. Как он собирался прятать это от жены?

— Может, он и не собирался. Сынок, время от времени супруги общаются. Может, где-то по ходу дела у Пэта и Дженни состоялся задушевный разговор, и поэтому она уже знала про зверя на чердаке.

— Угу, — отозвался Ричи. Его колено задергалось. — Возможно.

«Но так как первая видеоняня не очень помогла, я подумал — может, у кого-нибудь есть другие мысли? Например, что это за вид или на какую приманку он пойдет? ПОЖАЛУЙСТА, ради Бога, не советуйте мне разложить яд или вызвать экстерминатора — эти варианты не обсуждаются, и точка. Буду рад всем остальным идеям!!!»

Охотники выдали ему уже известный список подозреваемых, и на этот раз многие склонялись к норке — соглашались с доктором Айболитом насчет выложенных в ряд скелетов. Однако когда дело дошло до идей, посетители форума оказались более хардкорными, чем на других сайтах.

«Так, на хрен мышеловки. Вспомни, что ты мужик, и бери серьезное оружие. Тебе нужен настоящий капкан. Вот, зацени»

— написал один парень всего через пару часов. По ссылке можно было попасть на сайт — мечту любого траппера: десятки страниц с капканами на всевозможную живность, от мышей до медведей, и на любой вкус, как для защитников животных, так и для стопроцентных садистов. Каждое устройство с любовью описано на полупонятном жаргоне:

«Три варианта. 1. Можешь выбрать живоловку — это вроде клетки из проволочной сетки. Она не повредит жертву. 2. Добыть капкан — их ты, наверное, видел в кино. Он удержит жертву до тех пор, пока ты не решишь заглянуть на чердак. Но будь осторожен: зверь может поднять страшный шум. Если это нервирует жену или детей, забудь про капканы. 3. Можешь взять ловушку давящего типа — она практически сразу ломает шею жертве. Выбирай любую модель — но смотри, чтобы дуги расходились дюйма на четыре. Удачи. Береги пальцы».

Настроение у Пэта, похоже, улучшилось — и снова потому, что у него возник план действий.

«Брат, тысяча благодарностей: ты меня просто спас, за мной должок. Думаю выбрать капкан: может, это и странно, но я не хочу убивать зверя — по крайней мере сначала я хочу его рассмотреть. После всего, что произошло, я имею право его увидеть. С другой стороны, после всей этой мороки, которую он мне устроил, я не собираюсь лезть из шкуры вон, чтобы с его головки не упало ни одного волоска! Если честно, то я думаю так — пошел он в жопу! Он мне так уже поднасрал, так что теперь моя очередь устроить ему сладкую жизнь, и упускать этот шанс я не намерен».

— Мило. — Ричи вскинул брови.

Я почти пожалел о том, что не поручил это дело Киерану.

— Трапперы постоянно пользуются капканами и не становятся психами-садистами.

— Помнишь, что сказал Том? Можно купить капкан, который не наносит таких повреждений зверю, но Пэт выбрал другой. Том говорил, что они стоят на пару евро дороже, и я решил, что дело в этом. А теперь… — Ричи зацокал языком, качая головой. — Я был не прав. Дело не в деньгах. Пэт хотел причинить зверю боль.

Я пролистал текст вниз. Нашелся еще один сомневающийся.

«Ставить капкан в доме — дурацкая затея. Продумай все как следует, ладно? Что ты будешь делать с добычей? Ну ладно, ты посмотришь на нее или еще что, а потом? Зверя же просто так не вынесешь на улицу — он тебе руку откусит. В лесу его можно пристрелить, а вот делать это на чердаке я не советую. Пусть у тебя и клевая старушка… но женщины не любят, когда кто-то дырявит красивые потолки».

Пэт не расстроился.

«Если честно, ты прав — я даже не думал о том, что собираюсь делать с тварью! Только представлял себе, что буду чувствовать, когда поднимусь наверх и увижу зверя в капкане, — клянусь, я уже не помню, когда так сильно о чем-то мечтал. Я прямо как маленький мальчик, который ждет Санта-Клауса! Пока не знаю, что буду делать. Если решу убить зверя, то, наверно, можно просто ударить его по голове чем-то твердым, да?»

— «Ударить по голове чем-то твердым…» — сказал Ричи. — То же самое кто-то сделал с Дженни.

Я стал читать дальше.

«А если я решу его отпустить, то могу оставить зверя в капкане, пока он не ослабеет, затем завернуть в одеяло или еще что + отнести в холмы + отпустить, так? Сколько времени должно пройти, чтобы зверь стал безвредным, — несколько часов, несколько дней?»

У меня пошел мороз по коже — Пэт, столп общества, мечтает о том, как некое существо будет три дня умирать прямо над головами его родных. Я чувствовал, что Ричи смотрит на меня, — и не смог поднять глаза.

Человека, который сомневался насчет капкана, это не убедило.

«Так не скажешь — слишком много неизвестных факторов. Зависит от того, кто попался, когда в последний раз зверь ел/пил, какие повреждения нанес капкан, пытался ли зверь отгрызть себе лапу. И даже если тебе покажется, что никакой опасности нет, и ты решишь его выпустить, зверь может в последний раз собрать силы и отгрызть от тебя кусок. Братишка, честное слово… Я давно этим занимаюсь, и скажу тебе так — хреновая у тебя идея. Достань что-нибудь другое. Не капкан».

Пэт ответил только через пару дней.

«Поздно — уже заказал! Он немного побольше, чем рекомендовали вы, парни, но я подумал — какого черта? Лучше перестраховаться, да?» — Крошечные лица, покатывающиеся от смеха. — «Придется подождать, пока я поймаю животное + решу, что с ним делать. Скорее всего понаблюдаю за ним немного + подожду, вдруг придет вдохновение».

На этот раз уже Ричи не мог оторваться от экрана. Тот же скептик указал Пэту на то, что это не забава:

«Слушай, капкан не орудие для пыток. Любой нормальный траппер старается забрать добычу как можно быстрее. Извини, но это полная херня. Кто бы ни шастал по чердаку, у тебя другие проблемы — с головой».

Пэту было плевать.

«Ну да, разумеется, но сейчас я занимаюсь этой проблемой, понятно? Может, я пожалею зверя, когда увижу его в капкане. Серьезно в этом сомневаюсь, но все же. Моему сыну три года, и он слышал его пару раз. Он смелый парнишка, его так просто не напугаешь, но тут он был в ужасе. Сегодня он мне сказал: „Папа, ты ведь можешь убить его из ружья?“ Что я должен был ответить? — „Нет, извини, сынок, я даже не могу посмотреть на ублюдка?“ Я сказал: „Да, конечно, убью“. Так что мне сложно представить себе, что я пожалею эту тварь. Я никогда и никому не причинил вреда сознательно (кроме младшего брата — но кто в детстве этого не делал) — однако это совсем другое. Если не понимаешь, это твоя проблема».

Капкан прибыл не сразу, и ожидание действовало Пэту на нервы. Двадцать пятого августа он снова зашел на форум.

«Так, у меня вроде снова проблема (ну, еще одна). Тварь выбралась с чердака. Спускается вниз в пространстве между стенами. Сначала услышал ее в гостиной, всегда в одном и том же месте рядом с диваном, так что я пробил дыру в стене прямо там и поставил видеоняню. Ничего — зверь просто перешел в коридор; я поставил еще одну видеоняню там, зверь ушел на кухню, и т. д. Клянусь, он нарочно пытается свести меня с ума — да, я знаю, этого не может быть, но ощущение такое. В любом случае зверь точно осмелел. Отчасти мне это даже нравится — ведь если он вылезет наружу, у меня больше шансов его заметить, но не нападет ли он на нас?»

Человек, посоветовавший сайт с капканами, пришел в экстаз.

«Боже мой! Дыры в стенах? У тебя невероятная жена. Если бы я сказал своей девочке, что хочу испортить стены, мои манатки оказались бы на улице».

Пэт был доволен — целый ряд ухмыляющихся зеленых рожиц.

«Да, брат, она настоящее сокровище. Одна на миллион. Правда, жена не очень-то рада, ведь она ДО СИХ ПОР не слышала никакого шума, только шорохи там и сям — может, мышь скреблась или сорока. Но она говорит: ладно, если тебе это нужно, тогда давай. Теперь вы понимаете, почему я ДОЛЖЕН поймать эту тварь? Моя жена заслужила это право. На самом деле она заслужила норковую шубу, а не полумертвую норку или кого там еще, но если я могу добыть только зверя, то, черт побери, она его получит!»

— Посмотри на время, — тихо сказал Ричи. Кончик его пальца завис рядом с экраном, опустился туда, где указано время отправки сообщения. — Засиделся допоздна, да? — На форуме было выставлено время американского Западного побережья. Я сделал подсчеты: Пэт зашел на форум в четыре часа утра.

Скептик продолжал расспросы:

«А что за ерунда с этими видеонянями? Я не эксперт по ним, но они ведь не записывают, да? Зверюга может польку танцевать у тебя на чердаке, но если в этот момент пошел отлить, то облом, ничего ты не увидишь. Почему не поставить нормальные камеры, которые сделают реальную запись?»

Пэту это не понравилось.

«Потому что я НЕ ХОЧУ ничего записывать, понятно? Я хочу реально поймать реального зверя, который реально находится в моем реальном доме. Я хочу реально показать его моей реальной жене. Снять зверя на камеру может кто угодно — на „Ю-тюбе“ полно роликов. Но мне нужен ЗВЕРЬ. И я вообще не просил у тебя совета насчет техники, понятно? Просто спросил, что мне сделать с этой тварью, которая бегает за стеной. Если не хочешь мне помогать, твое право. На форуме полно других тем, где ты можешь проявить свои таланты».

Человек, посоветовавший капканы, попытался успокоить Пэта.

«Эй, приятель, не беспокойся, что оно пролезло за стену. Заделай дыры и забудь обо всем, пока не приедет капкан. Пока его нет, просто расслабься и жди».

Пэта, похоже, это не убедило.

«Да, возможно, я так и сделаю. Буду держать вас в курсе дела. Спасибо».

— Он ведь не заделал дыры, да? — спросил Ричи. — Если бы он затянул их сеткой или еще чем, мы бы увидели следы. Нет, оставил все как есть. — Ричи не стал досказывать очевидное: где-то по ходу дела у Пэта изменились цели.

— Может, он закрыл их мебелью, — сказал я.

Ричи промолчал.

В последний день августа прибыл капкан Пэта.

«Получил его сегодня!!! Красавец. На самом деле я выбрал один из старомодных, с зубами — какой смысл покупать капкан, если он не такой, которые ты видел в фильмах в детстве? Мне хочется сидеть и гладить его, словно я какой-то злодей из „Джеймса Бонда“. — Снова смеющиеся рожицы. — Но его нужно установить до того, как жена вернется домой. Она уже не в восторге от этой затеи, а капкан еще и выглядит опасно — по мне, так это хорошо, однако у нее может быть другое мнение! Что посоветуете?»

Пара посетителей форума посоветовали не светиться с этой штукой, — очевидно, в большинстве цивилизованных стран капканы запрещены. Я подумал о том, как ему удалось провезти его через таможню. Скорее всего продавец написал на коробке «антикварное украшение» и понадеялся на удачу.

Пэта это не волновало.

«Ну да, ну да, я рискну — это же мой дом (до тех пор пока банк его не отобрал), и я его защищаю, так что могу установить там любые капканы, какие захочу. Я сообщу вам, как все пройдет. СКОРЕЕ БЫ поставить его».

Я так устал, что проводки в голове уже все перепутались, и слова с экрана звучали у меня в ушах. Молодой взволнованный голос. Я заметил, что наклоняюсь к монитору, прислушиваясь.

Пэт вернулся через неделю, и на этот раз тон был более подавленным.

«Так, взял в качестве приманки сырой фарш — безуспешно. Даже брал сырой бифштекс — в нем больше крови, и я подумал, что это поможет, но нет. Оставил на три дня, чтобы он как следует провонял, и все равно ничего. Это уже начинает меня волновать — не знаю, что и делать, если это не прокатит. Попробую взять живую приманку. Парни, серьезно — пожелайте мне удачи, ладно?»

«Так, вот еще одна странность. Сегодня утром, когда я пошел забрать бифштекс (нужно было его выбросить, пока вонь не учуяла жена), в углу чердака обнаружил кучку разного добра — шесть камушков, гладких, словно с побережья, и три ракушки, белые и сухие. Я на 110 % уверен, что раньше их там не было. Что за херня?»

На форуме, похоже, всем было наплевать. Завсегдатаи пришли к мнению, что Пэт тратит на это слишком много времени, и в любом случае какая разница, как на чердак попало несколько камней? Скептик хотел знать, почему вся эта сага до сих пор не закончилась.

«Чувак, серьезно — зачем ты превращаешь это дело в мыльную оперу? Черт возьми, разложи яд, выпей пивка и забудь про все. Открой нам страшный секрет — почему ты не сделал все это несколько месяцев назад?»

На следующий день Пэт зашел на форум в два часа ночи — и вскипел.

«Так, ты хочеш знать, почему я не ипользую яд, вот почему. Моя жена считает меня сумашедшим, понятно? Она говорит — о нет, у тебя просто стресс, но ты поправишься, но я-то ее знаю + я вижу. Она не понимает, она пытается, но думает, что я все ваабразил. Мне нужно показать ей этого зверя!1 На данном этапе уже мало слышать какой-то шум — она должна УВИДЕТЬ животное наяву, тогда она поймет, что я не 1) галлюцинирую или 2) не оаздуваю из мухи слона. Иначе она емня бросит и детей заберет. Я ЭТОГО НЕ ДОПУЩУ. Она + дети — это все, что у меня есть. Если я разложу яд, тогда зверь может сдохнуть где угодно + моя жена так и не узнает, что он действительно существовал, она подумает, что я тронулся + потом мне стало лучше + она будет следить, не слечу ли я опять с нарезки. Прежде чем ты ответишь — ДА, я думал о том, чтобы заделать дыру, прежде чем разложить яд — но что, если я закрою зверю вход в дом, и он свалит навсегда???? Так вот, отвечаю на твой вопрос: я не применяю яд, потому что люблю свою семью. А теперь ИДИ В ЖОПУ».

Ричи еле слышно вздохнул. Скептик набрал смайлик, закативший глаза, кто-то другой — смайлик, постукивающий себя по виску, третий посоветовал Пэту сначала принимать синие таблетки, а потом уже красные. Любитель капканов постарался их осадить.

«Парни, перестаньте. Я хочу узнать, кто у него там. Ну разозлите вы его, и он свалит с форума — и что тогда? Просто_Пэт, плюнь на этих уродов. Мама не научила их вежливости. Попробуй живую наживку. Норки любят убивать — если у тебя норка, она не упустит такого шанса. Напиши, кто тебе попадется».

Пэт ушел. Несколько дней на форуме шутили, что любитель капканов сам поедет в Ирландию, чтобы поймать зверя; кто-то с сочувствием распространялся о состоянии рассудка Пэта и его семейных отношений («Вот из-за такой херни я и не женюсь»). Потом все нашли новые темы для обсуждений. От усталости я начал терять связь с реальностью — на долю секунды обеспокоился тем, что Пэт ничего не пишет, и подумал, что надо бы заглянуть к нему в Брокен-Харбор. Я нашел бутылку с водой и прижал ее холодный бок к шее.

Две недели спустя, двадцать второго сентября, Пэт вернулся — и, похоже, его состояние ухудшилось.

«ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИТЕ ЭТО!!! Возникла проблема с тем, где взять живую приманку, — в конце концов доехал до зоомагазина и купил мышь. Прилепил ее к клеящейся плстинке и поставил в капкан. Бедняжка верещала как сумасшедшая, и я чувствовал себя последней тварью, но че тут поделаешь, так? Я сидел у видеоняни ПОЧТИ ВСЮ НОЧЬ — клянусь могилой матери, я закрыл глаза минут на двдцать около 5 утра, не хотел, но был совсем разбит + просто отрубился. А когда проснулся — ОНА ИСЧЕЗЛА. Мышь + липкая ловушка ИСЧЕЗЛИ. Капкан НЕ СРАБОТАЛ, он был ПОПРЕЖНЕМУ ОТКРЫТ. Как только моя жена поваезла детей в школу, я поешл на чердак проверить — да, капкан взведен — и мыши/липкой пластинки НИГДЕ НЕТ. Что за херня?!?! Как это могло произойти? И что мн теперь делать? Сказать жене не могу, она непоймет — если скажу, она решит, что я псих. ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ????»

Вдруг я с ностальгией вспомнил, как всего три дня назад впервые прошел по тому дому. Тогда я думал, что Пэт — неудачник, который прячет наркоту за стенами, а Дина еще спокойно готовила сандвичи для клерков. Если ты хорошо делаешь свою работу — а я ее делаю хорошо, — то каждый шаг в расследовании убийства двигает тебя в одном направлении — к порядку. Нам достаются бессмысленные обломки, и мы собираем их до тех пор, пока не появляется картина происшедшего — полная, ясная. Если отбросить в сторону писанину и офисные интриги, то в этом суть нашей работы, ее холодное, сверкающее сердце, которое я люблю всеми фибрами души. Но это дело было уникальным — оно двигалось назад, увлекая нас за собой словно мощный отлив. С каждым шагом мы все глубже погружались в черный хаос, его щупальца оплетали нас все крепче и тянули на дно.

Доктор Айболит и Киеран веселились от души — безумие всегда кажется чем-то невероятно забавным, если тебе нужно всего лишь коснуться его пальцем, поглазеть на общий бардак, а затем смыть грязь в своем замечательном нормальном доме и рассказать обо всем друзьям за кружкой пива. Мне же было совсем не весело. В мозгу засела неуютная мысль о том, что Дина, сама того не понимая, была в чем-то права насчет этого дела.

Большинство охотников на форуме уже потеряли интерес к саге Пэта: в теме появились новые смайлики, стучащие себя по вискам; кто-то спросил, не полнолуние ли сейчас в Ирландии. Пара завсегдатаев стали прикалываться:

«О черт брат по-моему у тебя оно!!!! Нивкоем случае не подпускай его к воде!!!»

По ссылке открылась страница с изображением оскалившегося гремлина.

Любитель капканов по-прежнему пытался успокоить Пэта.

«Просто_Пэт, держись. Думай о хорошем. По крайней мере теперь ты знаешь, на какую приманку идет зверь. В следующий раз просто приклеишь ее покрепче. Все у тебя получится».

«И вот еще о чем подумай. Я никого ни в чем не обвиняю, просто размышляю вслух: сколько лет твоим детям? Они достаточно взрослые, чтобы так подшутить над своим папочкой?»

В 04.45 следующего утра Пэт ответил:

«Проехали. Спасибо, брат. Я знаю, что ты хочешь помочь, но эта затея с капканом не работает. Что делать дальше, понятия не имею. Фактически я в полной заднице».

На этом все и закончилось. Завсегдатаи еще поиграли в «Что на чердаке у Просто_Пэта» — кидали ссылки на изображения снежного человека, эльфов, Эштона Катчера и неизбежный рикроллинг. Когда им надоело, тема «утонула».

Ричи отстранился от монитора, помассировал шею и искоса взглянул на меня.

— Ну вот, — сказал я.

— Угу.

— Что скажешь?

Он пожевал костяшки пальцев, глядя на экран, — не читал, а напряженно думал. Потом глубоко вздохнул:

— Скажу вот что — Пэт съехал с катушек. Уже не важно, был кто-то в его доме или нет — в любом случае он слетел с нарезки.

Голос у него был мрачный, почти грустный.

— У него был сильный стресс, — возразил я. — Стресс и безумие не обязательно одно и то же.

Я играл в адвоката дьявола, однако в глубине души все понимал. Ричи покачал головой.

— Нет-нет. Вот это — он щелкнул ногтем по стенке монитора — не тот же парень, которым Пэт был этим летом. В июле, на форуме садоводов, Пэт говорил только про то, как бы защитить Дженни и детей. А здесь ему уже плевать, боится ли Дженни, плевать, доберется ли зверь до детей, — лишь бы попался в капкан. И теперь он хочет оставить тварь в капкане — таком, который причиняет максимальные страдания, — и наблюдать за тем, как она умирает. Не знаю, как это назвали бы врачи, но у него с головой непорядок.

Его слова зазвенели у меня в ушах, и я не сразу сообразил почему: именно так всего два дня назад я говорил про Конора Бреннана. Перед глазами все поплыло, монитор казался скособоченным, похожим на тяжелый балласт, который накреняет дело под опасным углом.

— Да. Знаю, — ответил я и глотнул холодной воды: это помогло, однако во рту остался мерзкий привкус ржавчины. — Но это не делает его убийцей. Он ничего не пишет про желание причинить вред жене и детям, а про его любовь к ним здесь очень много. Вот почему он так настроен поймать животное: ему кажется, что только так он может спасти семью.

— «Мой долг — заботиться о ней» — так он сказал на форуме садоводов. И если он решил, что больше не в состоянии это делать…

— «Что мне теперь делать?» — Я понял, что было дальше. Мысль прокатилась по желудку как тупой приступ тошноты — словно вода была отравлена. Я закрыл окно браузера, и экран окрасился в спокойный, безопасный синий цвет. — Звонить будешь потом. Нам нужно побеседовать с Дженни Спейн.

* * *

Она была одна. В комнате практически стояло лето: день был ясный, кто-то на щелочку приоткрыл окно, и легкий ветерок теребил жалюзи, а вонь дезинфицирующего средства почти исчезла, оставив только тонкую, кисловатую ноту. Дженни сидела, откинувшись на подушки, и наблюдала за тем, как играют тени на стене; ее руки неподвижно лежали на синем одеяле. Без косметики она выглядела моложе и обычнее, чем на свадебных фотографиях, и почему-то менее неопределенной. Проявились мелкие детали: родинка на щеке, асимметричная верхняя губа, из-за которой казалось, что Дженни вот-вот улыбнется. В ее лице не было ничего примечательного, однако оно обладало незамысловатой красотой, навевающей мысли о летних пикниках, золотистых ретриверах и футболе на свежескошенной лужайке. Меня всегда влекла такая заурядная, легко забывающаяся, бесконечно подпитывающая тебя обыденная красота.

— Миссис Спейн, — сказал я. — Не знаю, помните ли вы нас: детектив Майкл Кеннеди и детектив Ричард Курран. Можно побыть с вами пару минут?

— Ой… — Глаза Дженни с покрасневшими опухшими веками оглядели нас. Я собрал волю в кулак, чтобы побороть нервную дрожь. — Да, помню… Наверное… да. Заходите.

— Сегодня вас никто не навещает?

— Фиона на работе. Мама пошла мерить давление, но скоро вернется. У меня все хорошо.

Голос у нее по-прежнему был хриплый и грубый, но сознание, слава богу, уже начало проясняться. Она казалась спокойной, однако я не мог понять — то ли это оцепенение, вызванное шоком, то ли усталость.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

Ответа на этот вопрос не было. Дженни неопределенно двинула плечами.

— Голова болит, и лицо тоже. Мне дают болеутоляющее: наверное, оно помогает. Вы узнали… что произошло?

Фиона не проболталась — хорошее и при этом любопытное развитие событий. Я предостерегающе взглянул на Ричи: мне не хотелось упоминать про Конора, пока Дженни в таком заторможенном, затуманенном состоянии, — сейчас ее реакция ничего бы нам не дала. Однако Ричи увлекся разглядыванием солнечных лучей, пробивающихся сквозь жалюзи, и его челюсти крепко сжались.

— Мы отрабатываем одну версию, — сказал я.

— Версию… Какую версию?

— Мы будем держать вас в курсе дела. — У кровати стояли два стула со смятыми подушками — Фиона и миссис Рафферти пытались на них спать. Я взял тот, что был ближе к Дженни, и толкнул второй в сторону Ричи. — Можете что-нибудь добавить про вечер понедельника? Хоть какую-нибудь мелочь?

Дженни покачала головой:

— Ничего не помню. Я пытаюсь, все время пытаюсь… но либо ничего не соображаю из-за лекарств, либо у меня слишком болит голова. Может, когда они прекратят давать мне болеутоляющие и я вернусь домой… Вы не знаете, когда…

Я скривился при одной мысли о том, как она войдет в тот дом. Придется поговорить с Фионой о том, чтобы она наняла команду уборщиков или пустила Дженни к себе в квартиру, — а может, и то и другое.

— Я очень сожалею, но это нам неизвестно. А что было до вечера понедельника? Не помните, не произошло ли недавно чего-нибудь необычного? Может, вас что-то обеспокоило?

Дженни снова покачала головой. За бинтами виднелась только часть лица, и поэтому мне было сложно разобраться в ее эмоциях.

— В прошлый раз мы говорили о том, что недавно в ваш дом несколько раз кто-то проник.

Дженни повернула голову в мою сторону, и я заметил легкую настороженность. Она чувствовала: что-то не так, ведь она рассказала Фионе только об одном случае, — но не могла понять что.

— А какое это имеет значение?

— Мы должны выяснить, не связаны ли эти происшествия с нападением.

Дженни сдвинула брови. Возможно, ее сознание уже поплыло, но она замерла, словно пытаясь пробиться сквозь туман в голове, и напряженно раздумывая.

— Я же говорю, это все ерунда, — ответила она почти пренебрежительно после минутной паузы. — Я даже не уверена, что в дом действительно кто-то проник. Возможно, дети просто переставляли вещи с места на место.

— Можете сообщить нам подробности? Даты, время, пропавшие вещи? — спросил я.

Ричи достал записную книжку.

Ее голова беспокойно дернулась на подушке.

— О Боже, я не помню. Ну, может… не знаю… в июле? Я убирала в доме и обратила внимание, что пропала ручка и несколько ломтиков ветчины. По крайней мере мне так показалось. Нас целый день не было дома, и я слегка занервничала — вдруг я забыла запереть дверь и кто-то к нам вошел? В пустых домах живут сквоттеры, и иногда они ходят по округе, разнюхивают, что и как. Вот и все.

— По словам Фионы, вы обвинили ее в том, что она открыла дверь вашими ключами.

Дженни закатила глаза:

— Я же сказала: Фиона любит устраивать драму на пустом месте. Я ни в чем ее не обвиняла. Я спросила у нее, не заходила ли она в дом, ведь ключи были только у нее. Она ответила, что нет. Конец.

— В полицию не звонили?

Дженни пожала плечами:

— И что бы я им сказала? «Я не могу найти ручку, и кто-то съел пару кусочков ветчины»? Они бы надо мной посмеялись. Да кто угодно бы посмеялся.

— Вы поставили новые замки?

— Я сменила код сигнализации — на всякий случай. Менять замки я не собиралась — ведь я даже не знала, произошло ли что-нибудь вообще или нет.

— Но после этого были и другие инциденты.

Ей удалось рассмеяться, и ее смех рассыпался в воздухе на мелкие кусочки.

— О Боже! Инциденты? Это же не зона боевых действий. Вы так говорите, словно кто-то бомбил нашу гостиную.

— Возможно, я что-то напутал в деталях, — вывернулся я. — А что именно произошло?

— Не помню. Ничего особенного. А нельзя отложить этот разговор? Головная боль меня просто убивает.

— Еще несколько минут, миссис Спейн. Помогите мне разобраться с подробностями.

Дженни осторожно прижала кончики пальцев к затылку и сморщилась. Я почувствовал, как Ричи переступил с ноги на ногу и посмотрел на меня, готовясь пойти к выходу. Однако я не двинулся с места. Это странно, когда тобой манипулирует жертва: неловко смотреть на раненое существо, которому мы должны помогать, и видеть в нем противника, которого нужно перехитрить. Однако мне это нравится: лучше вызов, чем страшная боль.

Дженни позволила руке упасть на колени.

— Дальше было то же самое, — ответила она. — Например, пару раз кто-то сдвинул занавески в гостиной — я обычно их разглаживаю, зацепив за крючок, чтобы они висели ровно, но пару раз я заметила, что они все перекручены, понимаете? Наверное, просто дети играли в прятки или…

При упоминании о детях у нее перехватило дыхание.

— Еще что-нибудь? — быстро спросил я.

Дженни медленно выдохнула, сдерживая себя.

— Только… только такие мелочи. Я расставляю свечи, чтобы в доме приятно пахло, — на кухне в шкафах у меня полно свечей с разными ароматами, и я меняю их раз в несколько дней. Однажды летом, может, в августе, я полезла за яблочной свечой — и ее не оказалось. А я ведь видела ее всего неделю назад. Но Эмма всегда любила эту свечку — возможно, она взяла ее поиграть и забыла в саду или еще где.

— Вы спросили ее об этом?

— Не помню. Это же произошло несколько месяцев назад. И это же пустяк.

— На самом деле довольно зловещая история. Вас она не напугала?

— Нет. Ну то есть даже если к нам и повадился какой-то странный взломщик, он же брал, типа, свечи и ветчину, а это же не очень страшно, правда? Я подумала — если к нам действительно кто-то влез, то скорее всего один из местных ребятишек — среди них есть совсем дикие, словно обезьянки: когда проезжаешь мимо, они вопят и кидают в тебя чем попало. Я подумала: может, кто-то из них залез к нам на спор. А может, дело не в этом. Иногда вещи просто пропадают. Вы же не звоните в полицию каждый раз, когда недосчитались носка после стирки?

— Значит, вы не сменили замки даже после того, как эти случаи стали повторяться.

— Нет, не сменила. Если кто-то залезал к нам в дом — если, — то я хотела их поймать, остановить, чтобы они больше не досаждали всем остальным. — Воспоминания заставили Дженни вздернуть подбородок и сжать зубы, а в ее глазах появился холодный свет, словно она приготовилась к бою. Они с Пэтом хорошо подходили друг другу — два настоящих бойца.

— Иногда я специально не включала сигнализацию, даже если мы уходили из дому, чтобы взломщик оставался там до тех пор, пока я не застигну его с поличным. Видите? Я не боялась.

— Понимаю, — сказал я. — А когда вы рассказали об этом Пэту?

Дженни пожала плечами:

— Я не рассказывала.

Я подождал, и после паузы она пояснила:

— Просто не хотела его беспокоить.

— Я не осуждаю ваши решения, миссис Спейн, — мягко заметил я, — но это мне кажется странным. Разве вы — и сам Пэт — не были бы в большей безопасности, если бы он знал, что происходит?

Она пожала плечами и скривилась от боли:

— У него и так хватало проблем.

— Каких, например?

— Его уволили. Он прилагал все усилия, чтобы найти другую работу, но ничего не получалось. Мы… денег у нас было не много. Пэта это беспокоило.

— Еще что-нибудь?

Дженни снова пожала плечами:

— Этого мало?

Я снова подождал, но на сей раз она не поддалась.

— На чердаке вашего дома мы нашли капкан, — сказал я.

— О Боже, это. — Дженни снова рассмеялась, но на секунду ее лицо осветил отблеск какого-то сильного чувства — может, страха или ярости. — Пэт думал, что к нам в дом повадился горностай, или лиса, или какой-то другой зверь. Он мечтал его увидеть. Мы же городские, и когда переехали, то для нас увидеть даже кролика в дюнах было целым событием. А поймать настоящую живую лису — это вообще нереально круто.

— Он поймал кого-нибудь?

— О нет. Он даже не знал, какую приманку выбрать. Я же говорю — мы городские.

Ее голос звучал беззаботно, словно на вечеринке, однако пальцы крепко вцепились в одеяло.

— А дыры в стенах? Вы сказали, что он что-то мастерил. Это как-то связано с тем горностаем?

— Нет. Ну, то есть отчасти. — Дженни дотянулась до стакана с водой, стоявшего на прикроватном столике, и сделала большой глоток. Я видел, как она старается расшевелить свои мысли.

— Дыры… они просто появились, понимаете? В этих домах… что-то не так с фундаментами, и поэтому дыры как бы просто… появляются. Пэт собирался их заделать, но сначала хотел заняться чем-то другим — может, проводкой? Не помню. В таких вещах я не разбираюсь. — Она простодушно взглянула на меня — маленькая, совершенно беспомощная женщина. Я постарался стереть с лица все эмоции. — И он думал, что этот горностай, или кто там еще, спустится по стенам, и тогда мы его поймаем. Вот и все.

— И вас не беспокоил отложенный ремонт и то, что по дому разгуливает дикий зверь?

— Нет, не очень. Если честно, я не верила в то, что в доме горностай или большой зверь, иначе ни на секунду не осталась бы там с детьми. Мне казалось, это может быть птица или белка — дети бы с удовольствием посмотрели на белку. Ну, то есть я бы предпочла, чтобы Пэт построил сарай в саду или занялся еще чем-нибудь, а не корежил стены… — Она снова рассмеялась, с таким усилием, что больно было слышать. — Но ему ведь нужно было чем-то заняться, правда? И я подумала, что это еще не самое плохое хобби.

Возможно, она говорила правду, возможно, это была просто искаженная версия той же истории, которую Пэт выложил в Интернете: из-за множества посторонних факторов я ничего не мог прочитать по ее лицу. Ричи зашевелился на стуле.

— У нас есть информация, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что Пэта очень беспокоила эта белка, лиса или кто еще там. Вы не могли бы рассказать нам об этом?

Снова вспышка эмоций на лице Дженни — слишком быстрая, неуловимая.

— Какая информация? От кого?

— Мы не можем раскрывать подробности, — вставил я.

— Ну извините, но ваша информация неверна. Если это снова Фиона, то на этот раз она не драматизирует, а просто все выдумывает. Пэт даже не был уверен в том, что в дом вообще кто-то проник, — может, это была обычная мышь. Взрослый человек не станет волноваться из-за мышей, правда же?

— Угу, — с легкой улыбкой признал Ричи. — Я должен был проверить. Я вас вот еще о чем хотел спросить: вы сказали, что Пэту нужно было чем-то заняться. А что он делал целыми днями после увольнения? Ну, помимо того что мастерил какие-то штуки?

Дженни пожала плечами:

— Искал работу. Играл с детьми. Много бегал — нет, не сейчас, а летом: Оушен-Вью — очень живописное место. Он ведь работал как сумасшедший с тех самых пор, как мы закончили колледж, — ему было полезно немного отдохнуть.

Фраза получилась слишком гладкой, словно Дженни тренировалась ее произносить.

— Вы сказали, что у него был стресс, — заметил Ричи. — Сильный?

— Ну разумеется, ему не нравилось сидеть без работы. Некоторые это любят, но Пэт не такой. Ему было бы лучше, если бы он устроился на новую работу, но он не пал духом. Мы с ним верим в позитивный настрой.

— Да? В наши дни безработные парни с трудом приспосабливаются к новой жизни, и этого не нужно стыдиться. Кто-то впадает в депрессию, кто-то злится, кто-то начинает выпивать или выходить из себя. Это все естественно, и никто не считает их слабаками или психами. А у Пэта было что-нибудь подобное?

Он старался выдержать непринужденный, доверительный тон, который помог ему преодолеть недоверие Конора и Гоганов, однако на этот раз ничего не получалось: ритм был не тот, и голос был слегка напряжен, и поэтому Дженни не расслабилась, а, наоборот, села прямо, яростно сверкая глазами.

— О Боже, нет! Не было у него никакого нервного срыва. Тот, кто вам все это наговорил…

Ричи поднял руки:

— Я одно хочу сказать — если у Пэта был нервный срыв, это нормально. Такое могло произойти с каждым.

— У Пэта все было хорошо. Ему просто нужно было найти работу. Он не сошел с ума, понятно? Это вам понятно, детектив?

— Я и не говорил, что он сошел с ума. Просто спрашиваю: вы когда-нибудь беспокоились, что он, например, причинит себе вред — или даже вам? Стресс…

— Нет! Пэт никогда бы не стал… Никогда. Он… Пэт был… Что вы делаете? Вы пытаетесь… — Дженни упала на подушки, задыхаясь. — Может… поговорим об этом в другой раз? Пожалуйста!

Ее лицо посерело и осунулось, а руки на одеяле обмякли: на этот раз она не притворялась. Я взглянул на Ричи, но он склонился над блокнотом.

— Разумеется, — ответил я. — Спасибо за то, что уделили нам время, миссис Спейн. Снова примите наши соболезнования. Надеюсь, вам уже лучше.

Она не ответила. Ее глаза потускнели: она уже была где-то далеко. Мы встали и как можно тише вышли из комнаты. Закрывая дверь, я услышал, как плачет Дженни.

* * *

Небо было покрыто заплатками облаков: солнца ровно столько, чтобы день казался теплым. Холмы пестрели от движущихся пятен света и тени.

— Что произошло? — спросил я.

— Я облажался, — ответил Ричи, засовывая блокнот в карман.

— Почему?

— Из-за нее. Из-за ее состояния. Все это сбило меня с толку.

— В среду все было нормально.

Он дернул плечом:

— Да. Может быть. Одно дело, когда мы думали на какого-то чужака… Но если нам придется сказать ей, что это сделал ее муж… Похоже, я надеялся, что она уже все поняла.

— Если это действительно сделал он. Не будем забегать вперед.

— Понимаю. Я просто… облажался. Извини.

Он все еще возился с блокнотом, бледный, съежившийся, словно ожидая выволочки. Днем раньше он бы ее получил, но в то утро я уже не был уверен в том, что на это стоит тратить силы.

— Не страшно, — махнул я рукой. — Все, что она сейчас говорит, нам не пригодится. Ей дают столько болеутоляющих, что любые показания судья сразу же выкинет. Мы вовремя ушли.

Я понадеялся, что это его успокоит, однако его лицо оставалось напряженным.

— Когда сделаем новую попытку?

— Когда врачи уменьшат дозу. По словам Фионы, долго ждать не придется. Заглянем к ней завтра.

— Наверное, она еще не скоро сможет разговаривать. Ты же видел — она практически потеряла сознание.

— Ей лучше, чем она пытается представить, — сказал я. — В конце она быстро угасла, верно, но до того… Да, ей больно, да, ее сознание замутнено, но она уже совсем не та, что день назад.

— Мне показалось, что ей хреново, — проговорил Ричи, шагая к машине.

— Стой. Давай подождем минут пять. — Ему — да и мне тоже — нужно было глотнуть свежего воздуха. Я слишком устал, чтобы вести машину и разговаривать одновременно.

Я направился к стене, на которой мы сидели в перерыве между вскрытиями, — казалось, это произошло десять лет назад. Иллюзия лета не продлилась: солнечные лучи были слабыми, дрожащими, и холодный воздух прорезал пальто насквозь. Ричи сидел рядом со мной, дергая застежку «молнии».

— Она что-то скрывает, — сказал я.

— Возможно. Однако из-за лекарств сложно понять.

— Я уверен. Дженни слишком усердно пытается представить дело так, что до вечера понедельника все было идеально: кто-то проник в дом — мелочь, зверь на чердаке — мелочь, все супер. Она болтала так, словно мы с ней встретились за чашечкой кофе.

— Некоторые люди так и живут. У них все и всегда замечательно. Даже если дела плохи, ты никогда в этом не признаешься, а стискиваешь зубы и говоришь, что все прекрасно, и надеешься, что так оно и будет.

Он смотрел мне прямо в глаза. Я не смог сдержать хмурую усмешку:

— Верно, старые привычки не умирают. И ты прав — это похоже на Дженни. Но, казалось бы, в такой ситуации она должна выложить все как на духу. Разве что у нее есть чертовски веская причина этого не делать.

— Очевидный ответ — она помнит, что произошло в понедельник вечером, — предположил Ричи после секундной паузы. — И если это так, все указывает на Пэта. Ради мужа она стала бы молчать. Ради человека, которого много лет не видела, — ни за что.

— Тогда почему она отмахивается от разговоров про взломщика? Если она в самом деле не боялась, то почему? Любая другая женщина, заподозрив, что кто-то проник в дом, где живут она и ее дети, непременно что-нибудь предприняла бы. Она не стала бы действовать только в одном случае — если бы знала, кто именно забирается в дом.

Ричи откусил заусенец и обдумал мои слова, щурясь на тусклое солнце. На щеках его уже заиграл слабый румянец, однако спина по-прежнему была напряжена.

— Тогда почему она вообще рассказала об этом Фионе?

— Потому что сначала она не знала. Но ты же ее слышал: она пыталась поймать взломщика. Что, если ей это удалось? Что, если Конор набрался храбрости и оставил Дженни записку? Не забывай: они давно друг друга знают. Фионе кажется, что ничего романтического между ними не было — по крайней мере она в это верит, — но если это не так, она бы вряд ли об этом узнала. Они по меньшей мере друзья, старые друзья. Узнав, что Конор где-то рядом, Дженни, возможно, решила возобновить дружбу.

— Ничего не сказав Пэту?

— А вдруг она боялась, что Пэт вскипит и набьет морду Конору? Не забывай, он же ревнивец. Возможно, Дженни знала, что у него есть основания ревновать. — Когда я сказал это вслух, по телу пробежал электрический разряд, и это едва не заставило меня спрыгнуть со стены. Наконец-то, черт побери, дело начало укладываться в один из шаблонов — в самый древний и распространенный.

— Пэт и Дженни были без ума друг от друга, — возразил Ричи. — Все на этом сходятся.

— Человеческую натуру не изменишь. Дженни торчит в этой дыре, без друзей, без работы, без денег, Пэт сходит с ума из-за какого-то зверя на чердаке — и вдруг, когда она нуждается в нем сильнее всего, появляется Конор. Человек, который знал ее тогда, когда она была идеальной девочкой, который полжизни обожал ее. Перед таким искушением только святой не устоит.

— Возможно, — ответил Ричи, по-прежнему кусая заусенец. — Допустим, ты прав. Значит, у нас все еще нет мотива для Конора.

— Дженни решила порвать с ним.

— Тогда у него появился бы мотив убить ее — или Пэта, если Конор решил, что в этом случае Дженни к нему вернется, — но не всю семью.

Солнце село, и холмы начали сереть; ветер кружил листья в безумном хороводе, прежде чем шлепнуть их о мокрую землю.

— Все зависит от того, как сильно он хотел ее наказать, — возразил я.

— Ладно. — Ричи засунул руки в карманы и спрятал лицо в воротник куртки. — Возможно. Но тогда почему Дженни молчит?

— Потому что не помнит.

— Не помнит вечер понедельника — допустим. Но последние месяцы — тут у нее с памятью проблем нет. Она бы запомнила, если бы у нее был роман с Конором — и даже если бы она просто с ним тусовалась. Она бы помнила, что собиралась с ним порвать.

— Думаешь, Дженни хочет прочитать об этом на первых полосах газет? «У МАТЕРИ УБИТЫХ ДЕТЕЙ БЫЛ РОМАН С ОБВИНЯЕМЫМ». По-твоему, она по собственной воле примерит на себя титул «Шлюха недели»?

— Да, думаю. Ты же говоришь, что он убил ее детей. Она ни за что не стала бы его выгораживать.

— Стала бы — из-за сильного чувства вины. Если у них был роман, значит, она виновата в том, что Конор появился в их жизни, значит, то, что он сделал, — ее вина. Многим и думать об этом было бы тяжело — не говоря уже о том, чтобы рассказать полиции. Не стоит недооценивать чувство вины.

Ричи покачал головой:

— Даже если ты прав насчет романа, это указывает не на Конора, а на Пэта. Ты сам говорил, что у него уже крыша поехала. Вдруг он узнает, что жена крутит с его бывшим лучшим другом, и в голове у него что-то щелкает. Дженни он убивает, чтобы наказать, детей — чтобы не остались без родителей, себя — потому что ему больше незачем жить. Ты видел, что он написал на форуме: «Она и дети — все, что у меня осталось».

Двое студентов-медиков — небритые, с мешками под глазами — вышли из больницы покурить, хотя, казалось бы, уж им-то следовало знать все о здоровом образе жизни. Внезапно меня накрыла волна раздражения, которая унесла прочь и усталость, и все, что меня окружало: вонь сигаретного дыма, нашу беседу с Дженни, похожую на осторожный вежливый танец, образ Дины, засевший в голове, Ричи, упорно валившего в одну кучу свои возражения и гипотезы. Я встал и отряхнул пальто.

— Ну, давай сначала узнаем, прав ли я насчет романа.

— Конор?

— Нет. — Я так хотел увидеть Конора, что почти чувствовал его запах — резкий, кисловатый и тягучий, — однако именно в таких ситуациях и нужен самоконтроль. — Его оставим на потом. К Конору Бреннану я пойду только с полным боекомплектом. Нет, сейчас мы снова побеседуем с Гоганами. И на этот раз говорить буду я.

* * *

С каждым разом Оушен-Вью выглядел все хуже. Во вторник он казался оборванцем, изгоем в ожидании своего спасителя, словно все, что ему нужно, — это богатый застройщик, который придет и наполнит улицы яркими красками, как и было задумано с самого начала. Теперь же он напоминал конец света. Я почти ожидал увидеть у машины стаю одичавших собак и последних выживших, которые, пошатываясь, со стонами выбираются из полуразрушенных домов. Я подумал о том, как Пэт нарезал круги вокруг пустошей, пытаясь заглушить в голове шорохи и скрежет; я подумал о том, как Дженни слушала свист ветра за окном, читала книги в розовых обложках про позитивное мышление и спрашивала себя, что стало с ее счастливой жизнью.

Шинед Гоган, разумеется, была дома.

— Че вам надо? — резко спросила она, стоя в дверях. На ней были те же серые легинсы, что и во вторник, — я узнал их по жирному пятну на дряблом бедре.

— Мы бы хотели побеседовать с вами и вашим мужем.

— Его нет.

Облом. В этой паре Гоган, можно сказать, был мозгом, и я надеялся, что он поймет, что в их интересах поговорить с нами.

— Не страшно, — сказал я. — Если понадобится, мы вернемся. А пока посмотрим, чем вы сможете нам помочь.

— Джейден уже рассказал вам…

— Да, рассказал. — Я протиснулся мимо нее в гостиную. Ричи последовал за мной. — На сей раз нас интересует не Джейден, а вы.

— Почему?

Джейден снова сидел на полу и стрелял в зомби.

— Я не в школе, потому что болею, — сразу сказал он.

— Выключи эту штуку, — приказал я ему и поудобнее устроился в одном из кресел.

Ричи сел в другое. Джейден скорчил гримасу, однако выключил контроллер, стоило мне указать на него и щелкнуть пальцами.

— Твоя мама хочет нам кое о чем рассказать.

Шинед не двинулась с порога:

— Не хочу.

— Ну конечно, хотите. Вы что-то скрывали еще во время нашего первого визита. А сегодня все нам выложите. Что вам известно, миссис Гоган? Вы что-то видели? Слышали?

— Про того парня я ничего не знаю. Я его даже не видела.

— Я спросил вас не об этом. Мне плевать, связано ли это с тем парнем или с любым другим парнем: я просто хочу выяснить, что вам известно. Садитесь.

Шинед подумала, не стоит ли разыграть сцену «не смейте командовать в моем доме», но я взглядом дал ей понять, что это плохая идея. В конце концов она закатила глаза и рухнула на застонавший под ней диван.

— Через минуту мне малыша нужно будить. И я ничего такого не знаю, ясно?

— Это не вам судить. Схема такая: вы рассказываете все, что знаете, мы решаем, имеет ли это отношение к делу или нет. Вот почему мы носим полицейские значки. Так что давайте начнем.

Она шумно вздохнула:

— Я. Ничего. Не. Знаю. Что я должна вам сказать?

— Вы что, совсем дура? — спросил я.

Лицо Шинед стало еще уродливее; она открыла рот, чтобы произнести какой-то банальный бред про уважение, однако я продолжал вбивать слова в ее голову до тех пор, пока она не захлопнула рот.

— Черт побери, мы что, по-вашему, расследуем? Кражу в магазине? Разбрасывание мусора? Это дело об убийстве. О нескольких убийствах. Неужели ваша тупая башка не способна это понять?

— Не смейте называть меня…

— Миссис Гоган, скажите мне одну вещь — мне очень хочется это узнать. Какая сволочь позволит убийце детей гулять на свободе просто потому, что не любит полицию? Каким недочеловеком нужно быть, чтобы это казалось нормальным?

— И вы позволите ему так со мной обращаться? — рявкнула Шинед на Ричи.

Он развел руками.

— Миссис Гоган, мы под большим давлением. Вы же читаете газеты? Вся страна ждет, когда мы наконец разберемся с этим делом. Мы должны предпринимать все, что в наших силах.

— Ясен пень, — сказал я. — Как думаете, почему мы возвращаемся? Потому что не можем наглядеться на ваше прекрасное личико? Нет, мы здесь потому, что арестовали подозреваемого, и нам нужны улики, чтобы он остался в тюрьме. Подумайте хорошенько, если можете: что будет, если он выйдет на свободу?

Шинед сложила руки на толстом животе и сердито надула губы. Я не стал дожидаться ответа.

— Во-первых, я страшно разозлюсь, и даже вы, наверное, знаете, что злить копа — плохая идея. Миссис Гоган, ваш муж подрабатывает за наличные? Знаете, сколько ему могут дать за то, что он получает пособие обманным путем? Джейден, похоже, не очень болен: как часто он пропускает школу? Если я приложу усилия — поверьте, я так и сделаю, — то насколько сильно я могу осложнить вам жизнь?

— Мы порядочные люди…

— Перестаньте. Даже если бы я вам верил, я не самая большая ваша беда. Потому что если вы и дальше будете нас дурачить, произойдет следующее: этот парень выйдет на свободу. Видит Бог, я понимаю, что вам плевать и на правосудие, и на общественное благо, но мне казалось, что вам по крайней мере хватит мозгов, чтобы заботиться о безопасности своей семьи. Этот человек знает, что Джейден мог рассказать нам про ключ. По-вашему, ему неизвестно, где Джейден живет? Если я сообщу ему, что кто-то может в любую минуту дать показания против него, какая мысль придет ему в голову прежде всего?

— Ма! — протянул Джейден дрожащим голосом. Он отполз на попе к дивану и теперь смотрел на меня во все глаза. Я чувствовал, что Ричи тоже повернул голову в мою сторону, но ему хватило ума промолчать.

— Вам достаточно ясно? Может, объяснить в более простых словах? Если ваша глупость действительно несовместима с жизнью — ладно; в противном случае вы сейчас же расскажете мне, что утаили от нас.

Шинед, открыв рот, прижалась к стенке дивана. Джейден вцепился в ее легинсы. Увидев страх на их лицах, я снова почувствовал тот, вчерашний прилив сил — он веселил меня, кружил голову словно безымянный наркотик.

Обычно я со свидетелями так не разговариваю. Может, я и не обладаю хорошими манерами, может, меня считают холодным и бестактным, или как там меня еще называют, однако за всю карьеру я ни разу так не поступал. И не потому, что не хотел. Не обманывайте себя — жестокость заложена в каждом из нас. Мы держим ее под замком, потому что боимся наказания или потому что верим, что таким образом сделаем мир лучше. Никто не наказывает детектива за то, что он слегка припугнул свидетеля. Я знаю кучу историй, когда парни выкидывали номера похуже — и всегда без последствий.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Ма.

— Все эта штуковина. — Шинед кивнула на аудионяню, которая лежала на боку на кофейном столике.

— Что с ней?

— Иногда у них провода переплетаются, или как их там.

— Частоты, — поправил Джейден. Теперь, когда мать заговорила, он выглядел более счастливым. — Частоты, не провода.

— Заткнись. Это все из-за тебя и твоей долбаной десятки. — Джейден отодвинулся от нее и обиженно сжался в комок. — Значит, эти, как их, они пересекаются. Иногда — не все время, но, может, раза два в месяц — эта штучка ловит не нашу няню, а ихнюю. И мы слышим, что у них происходит. Это все не нарочно. — Шинед удалось напустить на себя вид праведницы, который ей совсем не шел. — Но мы случайно все слышали.

— Ясно. И что вы слышали?

— Я же сказала, что не подслушиваю чужие разговоры. Я не обращала внимания — просто выключала няню и снова включала, чтобы перезагрузить. Слышала кусочки — типа, несколько секунд.

— Ты часами их слушала, — возразил Джейден. — Велела убавить звук в игре, чтобы тебе было лучше слышно.

Судя по взгляду, который Шинед на него бросила, после нашего ухода Джейдена ждали большие неприятности. И из-за этого она была готова выпустить на свободу убийцу — только для того, чтобы казаться, хотя бы себе самой, не мелочной хитрой сучкой, а хорошей, добропорядочной домохозяйкой. Такое я видел сотню раз, но мне все равно хотелось дать ей пощечину, сбить с уродливого лица изрядно потасканную маску добродетели.

— Мне плевать, даже если вы все дни проводили под окном Спейнов со слуховым рожком. Я просто хочу знать, что вы слышали.

— Тут кто угодно стал бы подслушивать — такова уж человеческая природа, — обыденным тоном заметил Ричи. — Поначалу у вас вообще не было выбора: нужно же было разобраться, что происходит с аудионяней. — Его голос снова стал спокойным и уверенным — Ричи снова в форме.

Шинед энергично закивала:

— Ага. Именно. В первый раз меня чуть удар не хватил: посреди ночи я вдруг слышу какого-то ребенка: «Мамочка, мамочка, иди сюда». Прямо мне в ухо. Сначала я подумала, что это Джейден, но по голосу ребенок совсем маленький, да и Джейден не называет меня мамочкой. А наш малыш тогда только родился. Я напугалась до полусмерти.

— Она завопила, — сказал Джейден ухмыляясь. Он, кажется, уже полностью пришел в себя. — Подумала, что это призрак.

— Ну да, а что? Тут проснулся муж, он во всем и разобрался. Но это кого угодно бы напугало.

— Она собиралась вызвать экстрасенса. Или охотников за привидениями.

— Заткнись.

— Когда это было? — спросил я.

— Малышу сейчас десять месяцев, так что в январе-феврале.

— И после этого вы слышали это пару раз в месяц, то есть около двадцати раз. Что вы слышали?

Шинед по-прежнему была разъярена так, что с удовольствием бы мне врезала, однако не могла не воспользоваться возможностью посплетничать о надменных соседях.

— Обычно — просто занудную хе… ерунду. Сначала он читал сказку кому-то из детей перед сном, потом малец прыгал на кровати, а один раз девчонка разговаривала с куклами. Но в конце лета они, наверное, перенесли мониторы вниз или еще что — и мы стали слышать другое. Например, как она учит дочку печь печенье с шоколадной крошкой — покупать его в магазине, как все мы, они не могли, она была выше этого. А один раз, снова посреди ночи, она сказала: «Пожалуйста, иди спать», — типа как бы умоляла. А он ответил: «Сейчас». Я его не виню: трахать ее — все равно что мешок с картошкой. — Шинед попыталась поймать взгляд Ричи, чтобы вместе посмеяться, однако его лицо осталось непроницаемым. — Я же говорю — скукотища.

— А те разы, которые не были скучными? — спросил я.

— Такой был только один.

— Давайте послушаем.

— Это было днем: она только что вернулась домой — наверное, забирала дочку из школы. Мы были здесь; малыш спал, так что я решила выключить монитор, и вдруг тут эта ваша тетка, болтает без умолку. Я чуть не выключила няню — клянусь, от ее голоса меня тошнит, — но…

Шинед с вызовом пожала плечами.

— Что говорила Дженнифер Спейн? — спросил я.

— Верещала без остановки. Типа, дети, давайте приготовимся! Папочка может в любую минуту вернуться с прогулки, и когда он войдет, мы будем веселыми. Очень-очень веселыми. Вся такая бойкая… — Шинед презрительно вздернула губу. — …словно американская чирлидерша. Она, типа, организует детей — говорит, чтобы девочка села вон там и устроила пикник для кукол, а малец чтобы сидел здесь, детальки «лего» не швырял, а если ему нужна помощь, то пусть попросит вежливо. Так и тарахтела: «Все будет чудесно. Когда папочка придет, он будет о-о-очень рад. Вы же этого хотите, да? Вы же не хотите, чтобы папочка грустил?»

— Мамочка и папочка, — пробурчал Джейден вполголоса и фыркнул.

— Она целую вечность так чирикала — пока монитор не отключился. Теперь понимаете, о чем я? Она как та тетка в «Отчаянных домохозяйках», та, у которой все должно быть идеально, иначе она голову потеряет. Да расслабься ты, хоссподи. Мой муж сказал: «Знаешь, что ей нужно? Чтобы ее как следует…»

Шинед вспомнила, с кем разговаривает, и осеклась, но посмотрела на нас с вызовом. Джейден хмыкнул.

— Если честно, — добавила она, — то было похоже, что ей место в психушке.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Может, месяц назад. В середине сентября. Понимаете, о чем я? Это вообще ни к чему никаким боком.

Нет, Дженни была похожа не на персонажа из «Отчаянных домохозяек», а на жертву. На всех избитых женщин и мужчин, с которыми я общался в отделе домашнего насилия. Каждый из них уверен, что его вторая половинка будет рада и в саду зацветут розы, — просто нужно все сделать правильно. Все они напуганы: их состояние — что-то среднее между истерией и параличом, все они боятся совершить ошибку и расстроить папочку.

Ричи замер и перестал дергать ногой: он тоже это заметил.

— Вот почему вы решили — когда только увидели нас, — что Пэт Спейн убил свою жену, — сказал он.

— Ага. Я думала, может, он устраивает ей взбучку, если в доме грязь или если дети хамят. И поделом, правда? Вот она, вся такая идеальная, в модных шмотках и прочем — а все это время муж выбивает из нее дурь. — Шинед ухмыльнулась: эта мысль была ей по душе. — И когда приехали ваши, я решила, что дело в этом. Может, у нее ужин подгорел или еще что, и муженек слетел с нарезки.

— Не замечали других указаний на то, что он причиняет ей боль? Может, видели что-нибудь или слышали? — спросил Ричи.

— То, что няни внизу, странно; понимаете, о чем я? Сначала я не могла понять, почему они не в детских комнатах. Но когда услышала ее, то подумала — может, он расставил их по дому, чтобы за ней приглядывать. Типа, если бы он пошел наверх или в сад, то мог бы взять с собой приемник и слышать все, что она делает. — Шинед удовлетворенно кивнула, придя в восторг от собственных талантов к расследованию. — Жуть, правда?

— Больше ничего?

Шинед пожала плечами:

— Никаких синяков, никаких воплей. Правда, у нее была такая морда… Раньше она была вся такая радостная: даже если дети скандалили или еще что, она всегда лицемерно улыбалась до ушей, — но в последнее время улыбочку словно ветром сдуло. Она выглядела так, будто настроение у нее ниже плинтуса, даже как бы в отключке… Я подумала: может, она «валиум» пьет. Мне казалось, это из-за того, что его уволили, и теперь ей нужно жить как всем нам — без внедорожников и дизайнерских шмоток. Но да, может, он ее бил.

— Голоса других людей вы слышали? Гостей, родственников, работников?

Бледное лицо Шинед засветилось:

— Боже мой! Ваша тетка ходила налево? Принимала парней, пока мужа нет дома? Неудивительно, что он за ней приглядывал. Какая наглость с ее стороны — считать нас дерьмом, когда сама…

— Вы видели или слышали что-нибудь указывающее на это?

Она подумала.

— Не-а, — наконец сказала она с сожалением. — Только их четверых.

Джейден возился с контроллером, щелкал по кнопкам, однако не мог набраться смелости и включить.

— Свист, — сказал он.

— Это в другом доме.

— Нет. Он слишком далеко.

— Мы все равно хотим про это услышать, — сказал я.

Шинед заерзала на софе.

— Это было всего один раз — может, в августе, а может, и раньше. Рано утром мы услышали свист — не песню, а просто словно какой-то парень насвистывает за работой. — Джейден продемонстрировал — низкий немелодичный звук. Шинед толкнула его в плечо. — Прекрати, у меня от этого голова болит. Те, из девятого дома, все уехали — и она тоже, — так что вряд ли это был ее ухажер. Я подумала, что свистят в одном из домов в конце улицы — там две семьи с детьми, у них могут быть «няни».

— Не, ты снова подумала, что это призрак, — вставил Джейден.

Шинед взорвалась:

— Я имею право думать все, что захочу. Пожалуйста, считайте меня тупой, если вам так нравится, но вы-то не местные. Поживите здесь, тогда и поговорим.

Голос у нее был враждебный, однако она, похоже, была по-настоящему напугана.

— Мы привезем своих охотников за привидениями, — сказал я. — В понедельник вечером что-нибудь слышали? Хоть что-нибудь?

— Не-а. Я же говорю, это случалось пару раз в месяц.

— Уверены?

— Ага. Абсолютно.

— А ваш муж?

— Тоже. Он бы мне сказал.

— Это все? Больше нам ни о чем не нужно узнать?

Шинед покачала головой:

— Это все.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что я не хочу, чтобы вы возвращались и обзывали меня по-всякому при сыне. Я все рассказала, так что валите на хрен. Оставьте нас в покое, ясно?

— С удовольствием, уж поверьте мне, — сказал я вставая. После контакта с креслом на руке осталось что-то липкое, и я не стал скрывать гримасу отвращения.

Когда мы вышли из дома, Шинед встала на пороге; ей казалось, что она пронзает нас сердитым взглядом, однако на самом деле она походила на мопса, которого ударило током. Подождав, когда мы отойдем на достаточное расстояние, она крикнула:

— Вы не имеете права так со мной разговаривать! Я на вас жалобу подам!

Не останавливаясь, я вытащил из кармана визитку, помахал ею над головой и бросил на дорожку.

— Тогда до встречи! — крикнул я через плечо. — Жду не дождусь.

Я думал, что Ричи выскажется насчет моих новых методов допроса: называть свидетеля кретином и отребьем — это не по правилам, — однако он ушел в себя и, засунув руки в карманы и наклонив голову от ветра, тащился к машине. На мобильнике было три пропущенных вызова и эсэмэска — все от Джери. Эсэмэска начиналась так: «Извини майк но есть ли нвсти о…» Я удалил все.

Когда мы выехали на шоссе, Ричи немного высунулся из своей раковины.

— Если Пэт бил Дженни… — осторожно начал он, обращаясь к ветровому стеклу.

— Если бы у тети были яйца, она была бы дядей. Эта корова Гоган ничего не знает про Спейнов, что бы она там себе ни думала. К счастью для нас, это знает один парень, местоположение которого нам прекрасно известно.

Ричи не ответил. Я снял одну руку с руля, чтобы похлопать его по плечу.

— Не беспокойся, мой друг, Конор нам все расскажет. Возможно, это даже будет весело.

Он искоса взглянул на меня. Не стоило брать такой веселый тон — особенно после того, что нам сообщила Шинед Гоган, однако я не знал, как объяснить, что это не юмор, это безумный поток энергии, который по-прежнему тек по венам, это страх на лице Шинед — это Конор, который ждал меня в конце пути. Я нажал на педаль и смотрел, как ползет вверх стрелка спидометра. «Бумер» держал дорогу, как никогда, летел вперед словно ястреб на добычу, будто всю жизнь мечтал именно о такой скорости.

16

Прежде чем послать за Конором, мы просмотрели все, что принесли волны: отчеты, телефонные сообщения, показания и тому подобное. По большей части это была просто ерунда: «летуны», которым поручили найти родственников и друзей Конора, разыскали только пару двоюродных братьев; на «горячую линию» звонил обычный набор психов, жаждущих поговорить об Откровении, запутанной математике и бесстыжих женщинах, — однако в этой куче нашлась и пара жемчужин. Шона, подруга Фионы, которая на этой неделе была в Дубае, сказала, что подаст в суд на каждого из нас, если ее имя попадет в газеты, однако, помимо всего прочего, сообщила, что в детстве Конор был без ума от Дженни и с тех пор ничего не изменилось — иначе почему все его романы длились не дольше полугода? Кроме того, Ларри и его парни нашли свернутое пальто, свитер, джинсы, кожаные перчатки и кроссовки десятого размера — все это было свалено в мусорный бак в миле от квартиры Конора. Все вещи покрыты кровью — и по группе она совпадала с кровью Пэта и Дженни Спейн. Отпечаток левой кроссовки был похож на тот, что мы нашли в машине Конора, и идеально совпадал с отпечатком на кухне Спейнов.

Мы ждали в комнате для допросов — крошечной, без отсека для наблюдения, такой тесной, что там едва можно повернуться. Кто-то здесь уже побывал — на столе обертки от сандвичей и стаканчики, в воздухе слабый лимонный аромат средства после бритья, запахи пота и лука. Я не мог сидеть на месте — ходил по комнате, сминал мусор и бросал в корзину.

— Наверно, он уже нервничает, — сказал Ричи. — Полтора дня сидит за решеткой, думает, чего мы ждем…

— Давай сразу договоримся о том, что мы хотим добыть. Мне нужен мотив.

Ричи затолкал пустые пакетики из-под сахара в стаканчик.

— Возможно, мы его не получим.

— Знаю. — У меня снова закружилась голова, и на секунду показалось, что мне придется опереться о стол, чтобы не упасть. — Возможно, мотива нет. Ты прав: иногда дерьмовые вещи происходят сами по себе. Но я все равно попытаюсь узнать мотив.

Ричи обдумал мои слова, изучая пластиковую обертку, которую поднял с пола.

— Если мотива мы не добьемся, то что еще нам нужно?

— Ответы. Почему Конор поссорился со Спейнами несколько лет назад? Какие у него отношения с Дженни? Зачем стер данные на компьютере? — Комната уже стала приблизительно чистой. Я заставил себя прислониться к стене. — Когда мы с тобой выйдем отсюда, мы должны прекрасно понимать, кого именно мы ищем. Вот и все. Если получим это, остальное сложится само собой.

Ричи с непроницаемым лицом следил за мной.

— Я думал, ты уже уверен, — сказал он.

Глаза у меня щипало от усталости; я пожалел о том, что за обедом не взял еще один кофе.

— Я тоже так думал.

Ричи кивнул и, бросив стаканчик в корзину, прислонился к стене рядом со мной. Немного погодя он достал из кармана упаковку мятных пастилок и протянул мне. Так мы и стояли, плечом к плечу, посасывая мятные пастилки, пока дверь не открылась и полицейский в форме не ввел в комнату Конора.

* * *

Выглядел он скверно, без пальто казался еще более худым — настолько худым, что я подумал, а не показать ли его врачу. Скулы болезненно проступали сквозь рыжеватую щетину. Недавно он снова плакал.

Он сидел сгорбившись и смотрел на свои кулаки, лежащие на столе, — не пошевелился даже после того, как с лязгом включилось центральное отопление. В какой-то мере это меня успокоило. Невиновные дергаются, и дрожат, и едва не вскакивают при малейшем шуме; они мечтают поговорить с тобой и все прояснить. Виновные собирают все силы в своей внутренней крепости, готовятся к бою.

Ричи потянулся, чтобы включить видеокамеру, и сказал в нее:

— Детектив Кеннеди и детектив Курран допрашивают Конора Бреннана. Допрос начался в шестнадцать сорок три.

Я зачитал Конору его права; Конор подписал бумагу не глядя, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. С его точки зрения, разговор был закончен.

— О, Конор, — сказал я, устраиваясь на стуле поудобнее и печально качая головой. — Конор, Конор, Конор. А я-то вчера подумал, что мы отлично поладили.

Он молча наблюдал за мной.

— Приятель, ты нам соврал.

На его лице отразился страх — слишком сильный, чтобы его можно было скрыть.

— Это не так.

— Нет, так. Слышал когда-нибудь про «говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды»? По крайней мере по одному из пунктов ты нас подвел. Зачем?

— Не понимаю, о чем вы, — сказал Конор и сжал губы, однако его взгляд был по-прежнему прикован ко мне. Он был напуган.

Ричи, прислонившийся к стене под камерой, укоризненно зацокал языком.

— Прежде всего, благодаря нашему разговору, у нас создалось впечатление, что до понедельника ты видел Спейнов только в бинокль, — сказал я. — Неужели не стоило упомянуть о том, что вы друзья детства?

На его щеках вспыхнул слабый румянец, однако Конор даже не моргнул. Боялся он не этого.

— Не ваше дело.

Я вздохнул и погрозил ему пальцем:

— Конор, ну что ты. Теперь все — наше дело.

— И что это изменило? — заметил Ричи. — Ты должен был знать, что у Пэта и Дженни есть фотки. Ты просто задержал нас часа на два и разозлил.

— Мой коллега говорит правду, — сказал я. — Запомнишь это, на тот случай если тебя снова одолеет искушение подложить нам свинью?

— Как дела у Дженни? — спросил Конор.

Я фыркнул:

— А тебе какая разница? Если тебя так беспокоит ее здоровье, то ты мог бы — даже не знаю — не резать бедняжку, что ли. Или ты надеешься, что она доделала твою работу за тебя?

Он сжал зубы, однако не утратил хладнокровия.

— Я хочу знать, как у нее дела.

— А мне плевать. Но я тебе вот что скажу: у нас накопились вопросы. Если будешь паинькой и ответишь на все, без закидонов, то у меня, возможно, улучшится настроение и я тоже поделюсь с тобой информацией. Как тебе такой вариант?

— Что вы хотите узнать?

— Начнем с того, что полегче. Расскажи нам про Пэта и Дженни. Каким был Пэт в детстве?

— Мы с Пэтом дружим с четырнадцати лет. Вы, наверное, уже в курсе. — Мы с Ричи промолчали. — Он был надежный. Это все. Самый надежный парень, которого я знаю. Любил регби, любил пошутить, потусоваться с друзьями. Ему нравились почти все, и он нравился всем. В таком возрасте многие популярные парни — сволочи, но Пэт ко всем относился по-доброму. Может, вам и не кажется это чем-то особенным, но, поверьте, Пэт был уникальным.

— Значит, вы с ним были близкими друзьями? — спросил Ричи, подбрасывая пакетик с сахаром.

Конор кивнул сначала в сторону Ричи, потом в мою:

— Вы напарники. Значит, должны полностью доверять друг другу, так?

Ричи поймал пакетик и замер, давая мне возможность ответить.

— Да. У хороших напарников так и бывает.

— Тогда вы все знаете про нас с Пэтом. У меня в жизни было такое — я, наверно, покончил бы с собой, если бы об этом стало известно, — но Пэту я и про это рассказывал.

Если в его словах была ирония, от Конора она ускользнула. Мне вдруг стало неуютно, захотелось выскочить из кресла и снова закружить по комнате.

— Про что ты ему рассказывал?

— Вы шутите? Про семейные дела.

Я бросил взгляд на Ричи — если понадобится, мы сможем выяснить это из других источников, — однако он не отрываясь смотрел на Конора.

— Поговорим про Дженни, — сказал я. — Какой она была в то время?

Черты лица Конора смягчились:

— Дженни… Она была особенной.

— Да, фотки мы видели. Она быстро расцвела.

— Я не об этом. Она входила в комнату, и все вокруг нее становилось лучше. Она старалась, чтобы все было красиво, чтобы все были счастливы, — и всегда знала, что для этого нужно. У нее было это качество. Я больше никогда такого не видел. Например, однажды мы пришли на школьную дискотеку, и Мак — парень, с которым мы тусовались, — завис рядом с какой-то девчонкой, вроде как приплясывал вокруг нее, хотел, чтобы она с ним потанцевала. А она скорчила гримасу и что-то сказала — и все ее подружки просто попадали от хохота. Мак вернулся к нам багровый. Раздавленный. Девицы показывали на него пальцами, хихикали, и было видно, что он готов сквозь землю провалиться. А Дженни повернулась к Маку, протянула ему руки и сказала: «Обожаю эту песню, но Пэт ее терпеть не может. Потанцуй со мной? Пожалуйста?» Они идут танцевать, и через минуту Мак улыбается, Дженни смеется его шуткам, и оба в прекрасном настроении. И те девчонки мигом заткнулись. Дженни была в десять раз красивее любой из них.

— А Пэт не ревновал?

— Потому что Дженни танцевала с Маком? — Конор чуть не рассмеялся. — Не-а. Мак на год младше нас — пухлый лысоватый парень. Да и Пэт знал, что хотела сделать Дженни. По-моему, за это он ее еще больше любил.

Голос Конора смягчился — теперь это был голос влюбленного, голос для полумрака, негромкой музыки и только одного слушателя. Фиона и Шона оказались правы.

— Хорошие у них были отношения?

— Прекрасные, — ответил Конор. — Знаете, подростку часто кажется, что весь мир — отстой. Но Пэт и Дженни дарили тебе надежду.

— Чудесно. Честное слово, чудесно.

Ричи снова начал играть с пакетиком сахара.

— Ты гулял с сестрой Дженни Фионой, так? Сколько тебе тогда было — восемнадцать?

— Да. Но мы встречались всего несколько месяцев.

— Почему вы расстались?

Конор пожал плечами:

— Ничего не вышло.

— Почему? Она оказалась стервой? У вас не было ничего общего? Она не давала?

— Нет. Это она со мной порвала. Фиона супер. Мы с ней отлично ладили. Просто ничего не получилось.

— Ну да, и я понимаю почему, — сухо заметил Ричи, ловя пакетик. — Ты же был влюблен в ее сестру.

Конор замер:

— Кто это сказал?

— А не все равно?

— Мне — нет. Тот, кто это сказал, ни хрена не знает.

— Конор, помнишь наш уговор? — предостерег его я.

Конор, казалось, был готов выбить нам обоим зубы, однако взял себя в руки.

— Все было не так, как вы хотите это представить, — сказал он после паузы.

Если это не мотив, тогда по крайней мере совсем близко к нему. Я не удержался и взглянул на Ричи, однако тот кинул пакетик слишком далеко и бросился за ним.

— Да? А как я хочу это представить? — осведомился он.

— Так, словно я подонок, который хочет встать между ними. Это не так. Если бы я мог нажать на кнопку и сделать так, чтобы они разошлись, я бы никогда ее не нажал. Все остальные мои чувства никого не касаются.

— Возможно. — Мне понравился тон собственного голоса — ленивый, довольный. — Во всяком случае, до тех пор пока о них не узнала Дженни. Она ведь узнала, да?

Конор покраснел: за столько лет эта рана должна была затянуться.

— Я никогда не говорил с ней об этом.

— Этого и не требовалось. Дженни догадалась. Женщины вообще догадливые, сынок. И что она подумала?

— Понятия не имею.

— Она тебя отшила? Или ей нравилось внимание и она тебя поощряла — может, поцеловала разок и обняла, пока Пэт не видит?

Конор сжал кулаки:

— Нет. Я же сказал: Пэт — мой лучший друг. Я рассказал вам, какими были Пэт и Дженни. И вы думаете, что мы с Дженни пошли бы на такое?

Я рассмеялся:

— О Боже, ну конечно. Когда я был подростком, я бы мать родную продал, лишь бы потискать девчонку.

— Вы — может быть. Я бы так не сделал.

— Это делает тебе честь, — усмехнулся я. — Однако Пэт не понял, что ты просто поклоняешься издалека, да? Он решил разобраться с тобой насчет Дженни. Не хочешь поведать нам о том, что произошло?

— Что вы хотите узнать? — Конор сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Я же сказал, что убил их. То, что произошло в детстве, никак с этим не связано.

— Помнишь, что я тебе говорил? — холодно осведомился я. — Мы сами решим, что имеет отношение к делу, а что нет. Итак, давай выясним, что произошло между вами с Пэтом.

Конор заскрипел зубами, но удержал себя в руках.

— Ничего не произошло. Однажды, через несколько дней после того, как Фиона со мной порвала, я сижу дома. Ко мне заходит Пэт и говорит: «Идем пройдемся». Я знал, что-то случилось — он был мрачен и отводил глаза. Мы пошли на берег, и там он спросил меня — не потому ли Фиона меня бросила, что я влюблен в Дженни.

— Ничего себе. — Ричи скривился. — Ужасно.

— Думаешь? Он был очень расстроен. И я тоже.

— Пэт был сдержанным, да? — спросил я. — На его месте я бы выбил тебе зубы.

— Я подозревал, что он так и сделает, и, в общем, не возражал. Думал, что заслужил это. Но Пэт не теряет контроль над собой. Никогда. Он просто сказал: «Я знаю, многие парни от нее без ума. Это не проблема — если они держатся от нее подальше, — но ты… Ох, брат, насчет тебя я никогда не волновался».

— И что ты ему сказал?

— То же, что и вам. Что я умру раньше, чем встану между ними. Что я ни о чем не говорил Дженни. Что я хочу только одного — найти себе другую девушку, чтобы мы стали такими же, как они, чтобы я забыл обо всем.

Тень былой страсти в его голосе подтверждала, что он говорит правду — от первого до последнего слова. Я поднял бровь:

— И на этом все закончилось? Серьезно?

— Все закончилось через несколько часов — мы с ним ходили взад-вперед по берегу, разговаривали. Но да, суть в этом.

— И Пэт тебе поверил.

— Он знал, что я не вру. Он мне поверил.

— А потом?

— Потом мы пошли в паб, нажрались и заковыляли домой — поддерживая друг друга. Несли бред, который все парни говорят в таких случаях: «Я люблю тебя, дружище, люблю как брата, и ты это знаешь, я все, все для тебя сделаю…»

Во мне поднялась новая, более сильная волна беспокойства.

— И в саду снова зацвели розы, — сказал я.

— Да. Да, черт побери. Через несколько лет я был другом жениха на свадьбе Пэта. Я крестный Эммы. Если не верите, загляните в документы. По-вашему, Пэт выбрал бы меня, если бы думал, что я хочу спать с его женой?

— Приятель, люди делают странные вещи — в противном случае мы с напарником сидели бы без работы, — но я поверю тебе на слово: вы снова лучшие друзья, братья по оружию, и все такое. А потом, пару лет назад, дружба накрылась одним местом. Мы бы хотели выслушать твою версию того, что произошло.

— Кто это сказал?

Я ухмыльнулся:

— Дружище, ты становишься предсказуемым. Во-первых, вопросы задаем мы. Во-вторых, мы не раскрываем наши источники. И в-третьих, об этом, помимо всех остальных, нам сказал ты. Если бы ты по-прежнему дружил со Спейнами, тебе не нужно было морозить яйца на стройплощадке, чтобы узнать, как они поживают.

— Все этот долбаный Оушен-Вью. Лучше бы они вообще про него не слышали, — сказал Конор после паузы. В его голосе появились новые, дикие ноты. — Я сразу все понял. С самого начала. Года три назад, Джек тогда только родился, я поехал ужинать к Пэту и Дженни. Они снимали домик в Инчикоре, и мне до них было минут десять, так что я у них все время гостил. Оба вне себя от счастья. Я не успел порог перешагнуть, а они уже тычут мне в нос эту брошюру с домами: «Смотри! Посмотри на это! Утром мы сделали первый взнос; мама Дженни посидела с детьми, чтобы мы смогли заночевать у офиса риелтора. Мы были десятыми в очереди, получили именно то, что хотели!» Они хотели купить дом еще с тех пор, как обручились, и поэтому я был готов порадоваться за них, да? Но тут я смотрю на брошюру и вижу, что дом в Брайанстауне. Никогда про него не слышал. Судя по названию, тот еще медвежий угол; риелтор, видимо, решил поиграть в императора и назвал поселок в честь себя или сына. И там написано: «Всего сорок минут от Дублина», — а я смотрю на карту и вижу — сорок минут, да, но только если на вертолете.

— Далековато от Инчикора. Больше никаких ужинов раз в два-три дня.

— С этим проблем не было. Они могли найти себе дом хоть в Голуэе, и я бы за них порадовался — если бы только они сами были счастливы.

— А они и думали, что там им будет хорошо.

— Не было никакого «там». Я посмотрел на брошюру внимательнее — домов нет, одни модели. Я говорю: «А поселок построен вообще или как?» — и Пэт отвечает: «Будет построен, когда мы переедем».

Конор покачал головой; уголок его рта подергивался. Что-то изменилось. Брокен-Харбор вторгся в разговор словно мощный порыв ветра и заставил нас напрячься. Ричи убрал пакетик с сахаром.

— Поставили на кон несколько лет жизни ради куска поля в глуши.

— Ну, значит, они были оптимистами. Это хорошо, — сказал я.

— Да? Оптимизм — это одно, а безумие — совсем другое.

— Тебе не кажется, что они были достаточно взрослые и могли сами принимать решения?

— Да, мне так казалось, и поэтому я не стал раскрывать варежку. Сказал: «Поздравляю, счастлив за вас, скорее бы увидеть ваш дом». Кивал и улыбался, когда они заводили разговор на эту тему, когда Дженни показывала мне образцы ткани для занавесок, когда Эмма нарисовала, какой будет ее комната. Я хотел, чтобы их дом оказался чудесным. Я молился о том, чтобы их мечта исполнилась.

— Но этого не произошло.

— Когда дом был достроен, они привезли меня на него посмотреть. В воскресенье, за день до подписания всех контрактов. Два года назад — даже чуть больше, потому что это было летом. Погода была жаркая и влажная, облачная, и облака там будто давят на тебя. Место было… — Конор издал мрачный звук — возможно, рассмеялся. — Вы сами все видели. Тогда оно выглядело получше — сорняки еще не выросли, там шла работа, и по крайней мере городок не походил на кладбище, но все же он не казался местом, где люди захотят жить. Мы вышли из машины, и Дженни говорит: «Смотри, море! Роскошно, правда?» Я говорю: «Да, отличный вид», — но я соврал. Вода выглядела грязной, сальной; с моря должен был дуть освежающий ветерок, но казалось, словно ветер умер. Дом получился симпатичным — если вам нравится Степфорд, однако на другой стороне улицы была свалка и стоял бульдозер. Настоящий кошмар. Я хотел развернуться и бежать оттуда без оглядки — и утащить Пэта и Дженни с собой.

— А они? — спросил Ричи. — Они были довольны?

Конор пожал плечами:

— Похоже на то. Дженни говорит: «На той стороне стройка закончится через пару месяцев». У меня сложилось другое впечатление, но я промолчал. Она продолжает: «Это будет чудесно. В банке нам дают сто десять процентов от нужной суммы, чтобы хватило на обустройство. Как думаешь, морская тема подойдет для кухни?»

Я говорю: «А не лучше взять сто процентов и обустроиться по ходу дела?» Дженни смеется — смех звучал фальшиво, но, наверное, просто воздух искажал голоса. Она говорит: «О, Конор, расслабься. Мы можем себе это позволить. Ну да, придется реже ходить в ресторан — да рядом их и так нет. Я хочу, чтобы все было красиво».

Я говорю: «Мне кажется, что так безопаснее. На всякий случай». Может, мне стоило промолчать, но это место… Там такое чувство, словно за тобой наблюдает огромный пес; он приближается, и ты понимаешь, что валить ко всем чертям нужно прямо сейчас. Пэт рассмеялся и говорит: «Дружище, ты хоть знаешь, как быстро растут цены на недвижимость? Мы еще не переехали, а дом уже стоит больше, чем мы за него платим. Его можно в любой момент выгодно продать».

— Если они и сошли с ума, то не одни, а вместе со всей страной. Никто не понимал, что приближается крах, — сказал я и услышал, как пафосно звучит мой голос.

Конор дернул бровью:

— Вы так думаете?

— В противном случае страна не попала бы в такую яму.

Он пожал плечами:

— В финансах я не разбираюсь, я просто веб-дизайнер. Однако я знал: никому не нужны тысячи домов в глуши. Люди покупали их, только поверив обещаниям, что через пять лет смогут продать свою недвижимость в два раза дороже и купить что-нибудь приличное. Даже я, обычный кретин, понимал, что простофили, которые хотят вкладываться в пирамиду, рано или поздно закончатся.

— Вы только посмотрите на нашего Алана Гринспена, — сказал я. Конор начал меня злить — потому что говорил разумные вещи и потому что Пэт и Дженни имели полное право полагать, что он ошибается. — Приятель, ты не переломился бы, если бы проявил больше позитива.

— В смысле? Еще больше заморочил им голову? С этим отлично справлялись другие — банки, застройщики, правительство: «Давай покупай, это лучшее вложение средств в твоей жизни…»

— Если бы кто-то из моих друзей пошел по этой опасной дорожке, я бы точно им что-нибудь сказал, — вставил Ричи, с хрустом смяв пакетик с сахаром и бросив его в корзину. — Может, их бы это и не остановило, но падение не стало бы для них таким шоком.

Оба смотрели на меня так, словно они заодно, словно я чужак. Ричи просто подталкивал Конора рассказать о том, как кризис повлиял на Пэта, но мне все равно было обидно.

— Давай не останавливайся, — сказал я. — Что было дальше?

Конор сжал зубы; воспоминания заводили его словно пружинный механизм.

— Дженни — она терпеть не может споры, — так вот Дженни говорит: «Ты бы видел, какой огромный сад за домом! Поставим там горку для детей, а летом будем устраивать барбекю. Ты сможешь остаться на ночь и не беспокоиться о том, не выпил ли пива больше, чем нужно». Только вдруг через дорогу раздается страшный грохот, словно целая кипа черепицы упала с лесов, что-то вроде того. Мы все аж подпрыгнули. Когда сердце немного успокоилось, я говорю: «Вы точно решили?» — и Пэт отвечает: «Ага. Надеюсь, что решили, — ведь залог нам не вернут».

Конор покачал головой:

— Он все хотел обратить в шутку. Я говорю: «К черту залог. Вы еще можете передумать». И Пэт… взорвался. Он орет: «Какого хрена! Не хочешь даже притвориться, что рад за нас?» Это совсем не похоже на Пэта — я же говорю, он никогда не выходил из себя. Тут я понял, что у него действительно были сомнения, причем большие. Я говорю: «Ты правда хочешь этот дом? Скажи мне».

Он отвечает: «Да, хочу. И всегда хотел, ты же это знаешь. Если тебе хочется всю жизнь снимать холостяцкую квартирку…» А я: «Нет, не какой-нибудь дом — этот дом. Ты его хочешь? Он тебе хоть немного нравится? Или ты покупаешь его потому, что так надо?»

Пэт отвечает: «Ну да, он не идеален, и я прекрасно это понимаю. А чего бы ты хотел, черт побери? У нас же дети. Когда у тебя семья, тебе нужен дом. Ты что, возражаешь?»

Конор провел ладонью по подбородку — так сильно, что осталась красная полоса.

— Мы орали друг на друга. Там, где мы выросли, полдюжины стариков уже высунулось бы посмотреть, что происходит. Тут ничто даже не шевельнулось. Я говорю: «Если не можешь купить то, что на самом деле хочешь, тогда продолжай снимать жилье». Пэт говорит: «Боженька милосердный! Конор, все ведь устроено не так! Нам нужно обзавестись недвижимостью!» Я: «Таким вот образом? Залезть в долговую яму ради дыры, которая, возможно, никогда не станет пригодной для жизни? А если ветер переменится и ты тут застрянешь?»

Дженни берет меня под локоть и говорит: «Конор, все хорошо — честное слово, хорошо. Я знаю, ты просто желаешь нам добра, но ты такой старомодный. Сейчас все так делают. Все».

Он сухо рассмеялся:

— Она так это сказала, словно изрекла какую-то мудрость. Словно это последний довод, и точка. Я не верил своим ушам.

— Она была права, — тихо заметил Ричи. — Сколько народу из нашего поколения поступило точно так же? Тысячи, брат. Тысячи и тысячи.

— И что? Какая разница, что делают все? Они же не майку покупали, а дом. Это не вложение средств — это дом. Если позволяешь другим решать за тебя в таких делах, если идешь вслед за толпой просто потому, что это модно, то кто ты? А если стая завтра изменит направление, ты что, выбросишь из головы все мысли и начнешь заново — просто потому, что тебе так сказали? Тогда кто ты? Никто. Ты — никто.

Ярость — твердая и холодная, словно камень. Я вспомнил кухню, разгромленную и окровавленную.

— И ты сказал об этом Дженни?

— Я ничего не мог сказать. Пэт… Наверное, он все прочитал по моему лицу и говорит: «Дружище, это правда. Спроси любого: девяносто девять процентов подтвердят, что мы поступаем правильно».

Снова этот скрежещущий смех.

— Я смотрел на них во все глаза, раскрыв рот. Я не мог… Пэт никогда таким не был Никогда. Даже в шестнадцать лет. Да, он мог выкурить косяк на вечеринке вместе со всеми, но он всегда знал, кто он. Пэт никогда не делал больших глупостей — не садился в машину, если водитель пьян, просто потому, что кто-то пытался на него надавить. И вот, пожалуйста, взрослый мужчина, мать-перемать, блеет мне, что «все так делают»!

— Так что ты сказал? — спросил я.

Конор покачал головой:

— А что там можно было сказать? Я все понял… Они… Я уже не знал, кто они такие. Это были не те люди, с которыми я хотел иметь дело. Но я все равно попытался, идиот. Я говорю: «Да что за херня с вами происходит?»

Пэт отвечает: «Мы выросли, вот что. Когда становишься взрослым, приходится играть по правилам».

Я говорю: «Нет, ни хрена подобного. Если ты взрослый, то думаешь своей головой. Ты что, спятил? Может, ты зомби? Кто ты?»

Мы чуть не подрались. Я чувствовал, что Пэт в любую секунду может меня ударить. Но тут Дженни снова хватает меня за локоть, разворачивает и орет: «Заткнись! Просто заткнись! Ты все испортишь. Я ненавижу весь этот негатив… Не хочу, чтобы дети это слышали, чтобы они им пропитались! Не хочу! Это мерзко. Если все начнут думать так же, как ты, страна полетит к чертям, и тогда у нас действительно будут проблемы. Тогда ты будешь счастлив?»

Конор снова провел рукой по губам, и я увидел, что он прикусил ладонь.

— Она плакала. Я начал что-то говорить, даже не знаю — что, но Дженни заткнула уши и быстро пошла прочь. Пэт посмотрел на меня так, словно я кусок дерьма, сказал: «Ну, спасибо. Это было круто», — и помчался за ней.

— А ты что сделал? — спросил я.

— Ушел. Побродил пару часов по этому вонючему городку — искал хоть что-нибудь, что заставит меня позвонить Пэту и сказать: «Извини, брат, я ошибся. Это райское местечко», — но везде было одно и то же. В конце концов я набрал номер одного приятеля и договорился, что он меня оттуда заберет. Они мне больше не звонили. Я им — тоже.

— Хм. — Я откинулся на спинку стула и в задумчивости постучал ручкой по зубам. — Да, я слышал, что друзья ссорились из-за разных вещей, но чтобы из-за цен на недвижимость? Серьезно?

— Я же оказался прав, так ведь?

— И ты был этому рад?

— Нет. Я был бы счастлив ошибиться.

— Потому что Пэт был тебе небезразличен, не говоря уже о Дженни. Ты беспокоился о Дженни.

— Обо всех четверых.

— И особенно о Дженни. Нет, погоди, я не договорил. Конор, я человек простой — спроси у моего напарника, он подтвердит: я всегда выбираю самое простое решение, и оно обычно оказывается правильным. Так что ты, конечно, мог поссориться со Спейнами из-за того, какой дом они выбрали, какой взяли кредит, из-за их мировоззрения и так далее — если я что-то забыл, ты мне потом напомнишь, — но, учитывая предысторию, более простая версия следующая: вы поссорились потому, что ты все еще любил Дженни Спейн.

— Об этом никто не вспоминал. Мы обсуждали это только один раз — после того как Фиона со мной порвала.

— Значит, ты по-прежнему ее любил.

— Я в жизни не встречал таких, как она, — тихо, запинаясь, ответил Конор после паузы.

— И поэтому с другими девушками у тебя не складывается, так?

— Я не собираюсь тратить свою жизнь на то, что мне не нужно, — что бы мне ни говорили. Я видел Пэта и Дженни: я знаю, что такое настоящая любовь. Зачем мне что-то другое?

— Но ты пытаешься убедить меня в том, что поссорились вы по другой причине.

В его серых глазах вспыхнуло отвращение:

— Да, по другой. Думаете, я бы допустил, чтобы они догадались о моих чувствах?

— Раньше им это удалось.

— Тогда я был моложе. Не умел ничего скрывать.

Я громко рассмеялся:

— Был огромной открытой книгой, да? Значит, не только Пэт и Дженни изменились, когда повзрослели.

— Я стал более благоразумным. Стал лучше контролировать себя. Но я не стал другим человеком.

— Значит ли это, что ты все еще влюблен в Дженни?

— Мы с ней уже несколько лет не общались.

Это был совсем другой вопрос, однако оба могли подождать.

— Возможно. С другой стороны, из своего гнездышка видел ты ее предостаточно. Кстати, раз уж об этом зашла речь: как все это началось?

Я предполагал, что Конор попытается увильнуть, однако он ответил быстро и с готовностью, словно был рад этому вопросу.

— Почти случайно. В конце прошлого года дела шли не очень хорошо — работы практически не было. Начинался кризис — никто об этом не говорил, по крайней мере в то время, и если бы кто-то хотя бы заикнулся, его бы обвинили в государственной измене, — но я все понимал. Фрилансеры вроде меня почувствовали это первыми. Я был фактически на мели: пришлось съехать из квартиры и снять эту вонючую комнатушку. Вы, наверное, ее видели, да?

Мы промолчали. Ричи замер, слился с фоном, чтобы не мешать мне. Конор скривился:

— Надеюсь, она вам понравилась. Теперь вы знаете, почему я стараюсь там не задерживаться.

— Но ты же не был в восторге и от Оушен-Вью — почему же ты задержался там?

Конор пожал плечами:

— У меня было много свободного времени, я грустил, постоянно вспоминал Пэта и Дженни. Если в жизни что-то шло не так, я всегда говорил с ними — и поэтому сейчас мне их не хватало. Я просто… Я хотел узнать, как у них дела.

— Ну, это я могу понять. Но если обычный парень хочет наладить связь со старыми друзьями, он же не ставит палатку у них на заднем дворе — нет, он берет телефон. Сынок, извини за глупый вопрос, но неужели такая мысль не пришла тебе в голову?

— Я не знал, захотят ли они со мной разговаривать. Даже не знал, осталось ли у нас что-то общее, и мне было страшно это выяснять. — На секунду он стал похож на ранимого подростка. — Да, я мог бы спросить про них у Фионы, но я ведь не знал, что они ей рассказали, и не хотел втягивать ее в это дело… Однажды в выходные я решил, что заеду в Брайанстаун, попробую их увидеть, а потом отправлюсь домой. Вот и все.

— И ты их увидел.

— Да. Зашел в тот дом, где вы меня нашли. Я надеялся увидеть их в саду, но эти окна на кухне… Через них видно все. Все четверо за столом. Дженни надевает Эмме резинку, чтобы волосы не лезли в тарелку. Пэт что-то рассказывает. Джек смеется, и все лицо у него перемазано едой.

— Сколько ты там провел?

— Может, час. Это было хорошее зрелище — наверное, лучшее, что я видел за долгое время. — Воспоминания заставили голос Конора смягчиться. — Умиротворяющее. Я приехал домой умиротворенным.

— И поэтому вернулся за очередной дозой.

— Да, через пару недель. Эмма играла с куклами в саду — учила их танцевать. Дженни развешивала белье. Джек изображал самолет.

— И это тоже умиротворяло. Поэтому ты возвращался снова и снова.

— Угу. А что еще делать целыми днями — сидеть в своей норе и таращиться в телик?

— А в один прекрасный день у тебя там появился спальный мешок и бинокль.

— Я знаю, что это кажется бредом, можете не напоминать.

— Да, приятель, это кажется бредом — однако безобидным. Настоящий психоз начался, когда ты решил залезть к ним в дом. Хочешь рассказать нам свою версию?

Долго он не раздумывал: даже незаконное проникновение в чужой дом менее опасная тема, чем Дженни.

— Я нашел ключ от задней двери — об этом я вам уже говорил. Ничего с ним делать я не собирался, мне просто нравилось, что он у меня есть. Но однажды они уехали, а я провел там всю ночь: промок насквозь и замерз — тогда у меня еще не было нормального спальника. И я подумал: «Почему бы и нет? Всего пять минут, только чтобы согреться…» Там было хорошо — пахло глаженым бельем, чаем и выпечкой — и какими-то цветами. Все чистое, сияющее. Я давно не видел ничего подобного. Это был настоящий дом.

— Когда это произошло?

— Весной. Дату не помню.

— И после этого ты еще не раз вернулся. Сынок, ты слишком легко поддаешься искушению, так?

— Я не причинял никому вреда.

— Правда? А что ты там делал?

Конор пожал плечами. Он сложил руки на груди и отвел глаза — ему было стыдно.

— Ничего особенного. Выпивал чашку чаю с печеньем. Иногда съедал сандвич. — Вот они, исчезающие ломтики ветчины, о которых говорила Дженни. — Иногда я… — Румянец на его щеках становился все гуще. — Иногда я задергивал занавески в гостиной, чтобы мерзкие соседи не подглядывали, и смотрел телик. Что-то в этом роде.

— Ты притворялся, что живешь там.

Конор не ответил.

— Наверх поднимался? Заходил в спальни?

Снова молчание.

— Конор.

— Пару раз.

— Что ты делал?

— Заглянул в комнаты Эммы и Джека. Постоял в дверях, посмотрел. Я просто хотел представить их себе.

— А в комнату Пэта и Дженни заходил?

— Да.

— И?..

— Не то, о чем вы думаете. Просто лежал в их постели. Прежде чем лечь, снимал ботинки. Закрывал глаза на минуту. Вот и все.

Он не смотрел на нас, он погружался в воспоминания. Я чувствовал, как от него распространяется печаль, словно холод от глыбы льда.

— Тебе не приходило в голову, что ты можешь до смерти напугать Спейнов? Или это было частью плана? — резко спросил я.

Мои слова вернули его к действительности.

— Я их не пугал. Всегда уходил задолго до их возвращения. Убирал все на свои места: кружку мыл, вытирал, ставил в шкаф. Если заносил в дом грязь, то вытирал пол. Ну и забирал всякую ерунду, которой никто не хватился бы, — пару резинок для волос. Никто бы и не узнал, что я там бываю.

— И все-таки мы об этом узнали, не забывай. Конор, скажи мне кое-что — и помни, без глупостей: ты ведь адски им завидовал, да? Спейнам. Пэту.

Конор нетерпеливо покачал головой, словно отгоняя муху:

— Нет. Вы не понимаете. И сейчас, и в восемнадцать лет все было не так, как вы себе представляете.

— Тогда как все было?

— Я не хотел, чтобы с ними произошло что-то плохое… Просто… Да, я знаю, что наговорил им гадостей про то, что они поступают так, как все. Но когда я стал за ними наблюдать… — Глубокий вздох. Отопление снова выключилось; без его гудения в комнате стало тихо будто в вакууме. Тишина вытягивала звуки нашего дыхания, растворяла их без остатка. — Снаружи их жизнь казалась точно такой же, как у всех, словно из фильма-«ужастика» про клонов. Но если заглянуть в нее, вы понимали, что это не так… Например, Дженни — как и все девушки — мазала себя искусственным загаром и поэтому выглядела как и все остальные, но потом приходила с флаконом этой дряни на кухню, вместе с детьми доставала кисточки и рисовала красками на руках — звезды, смайлики или инициалы. Однажды она нарисовала на руках Джека полоски — он был в восторге и целую неделю играл в тигра. Или, когда дети засыпали, Дженни убирала их барахло, как любая другая домохозяйка, но потом Пэт приходил ей помочь и все кончалось тем, что они сами начинали играть, лупили друг друга мягкими игрушками и смеялись, а устав, ложились рядом на пол и смотрели из окна на луну. Было видно, что они те же, что и раньше. Те же, кем были в шестнадцать лет.

Конор расслабился, положил руки на стол ладонями вверх и вызвал в памяти череду изображений за освещенным окном — ярких, сверкающих, словно эмаль и позолота.

— Когда ты один и под открытым небом, ночи длятся дольше. В голову приходят странные мысли. Я видел огни в других домах, иногда слышал музыку — кто-то врубал старые рок-н-роллы на полной громкости, кто-то играл на флейте. Я начал думать про других людей, которые живут там, — про таких разных людей. Даже если они просто готовят ужин: кто-то делает сыну его любимое блюдо, чтобы он забыл про неприятности в школе, какая-нибудь пара устраивает торжество — они, возможно, узнали, что ждут ребенка… Каждый из них думал о чем-то своем. У каждого свой любимый человек. Чем дальше, тем сильнее я понимал: такая жизнь тоже прекрасна. — Конор еще раз глубоко вздохнул и положил руки на стол ладонями вниз. — Это все. Я не завидовал. Просто чувствовал… это.

— Но жизнь Спейнов перестала быть прекрасной, — отозвался Ричи из угла. — После того как Пэта уволили.

— У них все было супер.

В голосе Конора зазвенела сталь — он сразу встал на защиту Пэта, и у меня в голове снова зарикошетили неприятные мысли. Ричи оттолкнулся от стены и присел на краешке стола, слишком близко от Конора.

— В прошлый раз ты сказал, что это дало ему по голове. Что ты имел в виду?

— Ничего. Я знаю Пэта. Знаю, что ему бы не понравилось сидеть без работы, вот и все.

— Бедняга был сам не свой, понятно? Поэтому не думай, что выдаешь какой-то секрет. Ну, что ты видел? Он вел себя странно? Плакал? Ругался с Дженни?

— Нет. — Короткая, напряженная пауза: Конор прикидывал, что можно рассказать нам. Руки он снова сложил на груди. — В первое время все было хорошо. Через несколько месяцев — летом — он начал поздно ложиться и поздно вставать. Иногда не брился, ходил по дому в пижаме.

— Похоже на депрессию.

— Он был расстроен. И что? В чем его можно обвинить?

— И ты все-таки не восстановил с ними связь, так? — спросил Ричи. — Когда у тебя дела шли плохо, тебе были нужны Пэт и Дженни. Ты не задумывался о том, что они тоже нуждаются в тебе?

— Да, задумывался, — ответил Конор. — Очень часто. Думал, что могу им помочь — выпить с Пэтом по кружечке, посмеяться или посидеть с детьми, дать ему с Дженни побыть вдвоем…. Но я не смог. Это все равно что сказать: «Ха-ха, я же говорил, что у вас ничего не выйдет». От этого стало бы только хуже.

— Х-хосподи, да куда уж хуже-то?

— Намного хуже. Ну перестал он бегать по утрам, подумаешь. Это не значит, что он разваливался на куски.

Эта резкость, этот оправдывающийся тон никуда не исчезли.

— Ты не мог радоваться тому, что Пэт никуда не выходил. Если он дома, значит, никакого тебе чая с бутербродами. В последние пару месяцев ты по-прежнему бывал у них дома?

Конор резко обернулся ко мне, словно я его спас:

— Бывал, но реже — может, раз в неделю, если они, например, ехали забирать Эмму из школы, а потом отправлялись за покупками. Пэт не боялся выходить на улицу — просто хотел быть дома и следить, не появится ли та норка или кто там. Никаких фобий у него не было.

Я почувствовал, как замер Ричи. Конор не мог знать про зверя.

— А ты хоть раз видел это животное? — спросил я непринужденно, пока тот ничего не сообразил.

— Я же говорю — я редко бывал в доме.

— Ну разумеется. Я сейчас не про последние месяцы, а вообще. Ты видел животное? Слышал его?

Конор насторожился, хотя и не мог понять, в чем дело.

— Пару раз слышал шорохи. Подумал, что на чердак забралась мышь или птица.

— А по ночам, когда это животное должно охотиться, трахаться, или чем уж оно там занимается? Ты хоть раз видел там норку в свой бинокль? Выдру? Или хотя бы крысу?

— Да, там есть разная живность — по ночам бегают животные, и большие в том числе. Но кто это — понятия не имею. Никого не видел. Там темно.

— И это тебя не беспокоило? Ты в глуши, вокруг полно дикого зверья, которое ты не видишь и от которого нечем защититься?

Конор пожал плечами:

— Животные меня не пугают.

— Храбрец, — похвалил его я.

Ричи растерянно потер лоб — сбитый с толку новичок, пытающийся прояснить ситуацию.

— Секундочку. Я что-то упустил. Откуда ты знаешь, что Пэт подстерегал это животное?

Конор на секунду открыл рот и тут же его захлопнул, лихорадочно соображая.

— В чем дело? — сурово спросил я. — Вопрос не сложный. Может, у тебя есть причины на него не отвечать?

— Нет. Просто не помню, как я про это узнал.

Мы с Ричи посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Прекрасно, — сказал я. — Клянусь Богом, сколько я тут проработал, но эта шутка не надоедает. — Конор стиснул зубы — ему не понравилось, что над ним смеются. — Извини, парень. Пойми, мы тут до ужаса часто сталкиваемся с амнезией — иногда мне даже кажется, будто правительство что-то в воду подмешивает. Может, сделаешь еще одну попытку?

Его мозг по-прежнему работал на повышенных оборотах.

— Да ладно тебе, — сказал Ричи, все еще ухмыляясь. — Что тут такого?

— Однажды вечером Пэт и Дженни говорили об этом на кухне. Я стоял у окна и все слышал.

На улице не горят фонари, в саду никакого освещения — после наступления темноты он мог хоть целый вечер проводить у них под окнами. Спейны жили на морском берегу, среди строительного мусора, за много миль от тех, кому они небезразличны, — похоже, их совсем не беспокоило, что кто-то может вторгнуться в их личную жизнь. Однако на самом деле ее у них не было: по дому бродил Конор, следил за тем, как они пьют вино и обнимаются по вечерам; Гоганы жадно впитывали в себя все их разговоры и размолвки. Стены их дома с таким же успехом могли быть сделаны из бумажных салфеток.

— Любопытно, — заметил я. — И как тебе показался их разговор?

— Вы о чем?

— Кто что сказал? Они были обеспокоены, расстроены? Может, спорили? Кричали друг на друга?

Конор побелел — к такому вопросу он был не готов.

— Я слышал не все. Пэт сказал что-то вроде «капкан не помог». И, кажется, Дженни сказала, что нужно попробовать другую приманку. А Пэт ответил, что он бы знал, что именно выбрать, если бы хоть раз увидел зверя. Никто из них не был расстроен, ничего подобного — может, они немного беспокоились, как и любой на их месте. Они не ссорились, это точно.

— Ясно. И когда состоялся разговор?

— Не помню — скорее всего летом, но, может, и позже.

— Любопытные вещи ты рассказываешь. — Я отъехал на стуле от стола. — Погоди немного, приятель: мы сейчас выйдем, чтобы поговорить о тебе. Допрос прерван; детективы Кеннеди и Курран выходят из комнаты.

— Стойте, — сказал Конор. — А как Дженни? Она… — Закончить фразу он не смог.

— А… — Я забросил пиджак на плечо. — Я этого ждал. Конор, сынок, ты молодец: очень долго терпел, прежде чем спросить. Я думал, что ты будешь умолять нас уже через минуту. Я тебя недооценил.

— Я ответил на все ваши вопросы.

— Ну да, более или менее. Молодчина. — Я вопросительно взглянул на Ричи; тот пожал плечами и соскользнул со стола. — Ну ладно, почему бы и нет. Дженни жива. Ее жизни ничто не угрожает. Еще пара дней, и ее выпишут.

Я ожидал увидеть облегчение или страх, или даже гнев, но он только быстро выдохнул и кивнул.

— Она рассказала нам кое-что интересное.

— Что именно?

— Да ладно, приятель. Ты прекрасно знаешь, что о таких вещах мы не болтаем. Но скажем так: подумай, прежде чем врать нам, — чтобы твои слова не опровергла Дженни Спейн. Подумай об этом, пока нас не будет. Как следует подумай.

Придерживая дверь для Ричи, я в последний раз взглянул на Конора: он смотрел в пустоту и, как я ему и велел, напряженно думал.

* * *

— Слышал? — спросил я Ричи, когда мы вышли в коридор. — Там где-то спрятан мотив. Слава богу, он все-таки есть — и я его найду, даже если придется выбивать его силой.

Мое сердце бешено колотилось. Я хотел обнять Ричи, врезать по двери, так чтобы Конор подпрыгнул на стуле. Ричи водил ногтем взад-вперед по облезающей зеленой краске на стене.

— Ты так думаешь? — спросил он, не сводя глаз с двери.

— Да не то слово. Как только он проговорился насчет животного, то снова начал пудрить нам мозги. Не было никакого разговора про капканы и приманки. Если Пэт и Дженни ссорились и Конор стоял, практически прижав ухо к окну, тогда он мог что-то расслышать. Однако не забывай — у Спейнов двойные стекла. Прибавь шум прибоя, и самый обычный разговор уже не слышен даже с близкого расстояния. Может, он соврал только насчет тона — может, они орали друг на друга и он просто не хочет говорить нам об этом. А если нет — тогда как он узнал про зверя?

— Вошел в дом, увидел работающий компьютер и прочитал.

— Возможно. Это более вероятно, чем байки, которыми он нас кормит. Но почему сразу об этом не рассказать?

— Он не знает, вытащили мы что-то из компьютера или нет. Не хочет, чтобы мы считали, что у Пэта едет крыша, — если мы поймем, что он выгораживает Пэта.

— Если он выгораживает. Если. — Проговорив это вслух, я начал нарезать круги по коридору. Я столько просидел за столом, что каждая мышца в моем теле подергивалась от напряжения. — А тебе не приходило в голову, как еще он мог узнать?

— У него был роман с Дженни. Она ему рассказала.

— Да. Может быть. Возможно. Мы узнаем. Но я имел в виду другое. Ты сказал «едет крыша»: у Пэта ехала крыша. А что, если сам Пэт должен был так думать?

Ричи прислонился к стене и засунул руки в карманы.

— Продолжай.

— Помнишь охотника в Интернете, который посоветовал капкан? — спросил я. — Он хотел выяснить: может, это дети шалят. Мы знаем, что для таких шуток дети были слишком маленькие, но у нас есть взрослый, причем тот, у кого был доступ в дом.

— Думаешь, Конор выпустил зверя из капкана? И забрал мышь?

Я продолжал нарезать круги, не в силах остановиться. Мне стало жаль, что у нас нет комнаты для наблюдений, где я мог бы ходить быстро и при этом говорить, не снижая голоса.

— Возможно. А вероятно, и не только это. Факт: прежде всего Конор пудрил мозги Дженни — ел ее продукты, тырил разные мелочи. Пусть сколько угодно убеждает нас, что не хотел ее пугать, но он напугал ее до полусмерти. Это факт. Из-за него Фиона думала, что Дженни сходит с ума; возможно, и сама Дженни так считала. А что, если он провернул этот номер и с Пэтом?

— Как это?

— Этот, как бишь его, доктор Айболит сказал, что, возможно, на чердаке вообще не было никаких зверей. По-твоему, это означает, что Пэт все выдумал. А что, если зверя не было потому, что все это придумал Конор?

Лицо Ричи вспыхнуло, но я не мог понять, что это — сомнение, желание оправдаться или что-то другое.

— То, о чем говорил Пэт, то, что видели мы, — все это могло быть инсценировано тем, у кого был доступ в дом, — сказал я. — Ты же слышал доктора Айболита: голову малиновке могли не только откусить, но и отрезать ножом. Царапины на балке — возможно, следы когтей, но, может, их оставило лезвие ножа или гвоздь. Скелеты: пару белок может освежевать не только зверь.

— Звуки?

— О да, не забудем про звуки. Помнишь, что Пэт написал на форуме любителей природы? Между полом чердака и потолком второго этажа — полость дюймов восемь в высоту. Совсем не сложно поставить там MP3-плеер с дистанционным управлением и комплектом приличных динамиков, а затем включать трек с ударами и шорохами, как только Пэт пойдет наверх. Спрятать их за утеплителем; если Пэт начнет осматривать полость с фонариком — как он и сделал, — то ничего не заметит. В любом случае он будет искать не электронное устройство, а зверя, шерсть, экскременты. Если этого мало, можешь выключать трек, когда поблизости Дженни, и тогда она заподозрит, что у Пэта не все дома. Меняй батарейки каждый раз, проникая в дом, или найди способ подключить систему к электросети — и твоя забава будет длиться столько, сколько нужно.

— Но ведь животное — если оно вообще было — не осталось на чердаке. Оно пошло вниз по стенам. Пэт слышал его почти в каждой комнате.

— Ему казалось, что слышал. Он не был уверен — потому что в доме странная акустика. Допустим, что Конор время от времени переставляет динамики — просто чтобы Пэт не расслаблялся, чтобы создавалось впечатление, будто зверь ходит по чердаку. И в один прекрасный день он понимает — если направить динамики определенным образом, то кажется, что звук идет из комнаты на первом этаже. Сам дом помог Конору.

Ричи задумчиво укусил ноготь.

— От логова до чердака далеко. Сработает ли дистанционное управление?

Я не мог остановиться.

— Уверен, можно найти подходящее. А если нельзя, тогда ты выходишь из логова. После захода солнца сидишь в саду Спейнов и жмешь на кнопки; днем управляешь системой с чердака соседнего дома — и только в том случае, если Дженни вышла или готовит. Метод менее надежный, ведь он не позволяет наблюдать за Спейнами, но он работает.

— Слишком много мороки.

— Да, верно. Но соорудить то логово тоже задача не простая.

— Криминалисты ничего не нашли — ни MP3-плеера, ни динамиков.

— Значит, Конор забрал систему и бросил в мусорный бак — до убийства, иначе оставил бы кровавые следы. Следовательно, убийства были запланированы. Тщательно запланированы.

— Жуть, — сказал Ричи задумчиво. Он по-прежнему грыз ноготь. — Но зачем? Зачем изобретать животное?

— Потому что он по-прежнему без ума от Дженни и решил, что она скорее убежит с ним, если у Пэта съедет крыша. Потому что хотел доказать им, какие они идиоты, что купили дом в Брайанстауне. Потому что ему было нечем заняться.

— Но вот в чем штука: и Дженни, и Пэт были небезразличны Конору. Ты сам так сказал, еще в самом начале. Думаешь, он стал бы доводить Пэта до помешательства?

— Теплые чувства к Пэту и Дженни не помешали Конору их убить. — Ричи на секунду встретился со мной взглядом и сразу же отвел глаза, но промолчал. — Ты по-прежнему не убежден в том, что он это сделал.

— Я хочу сказать одно: мне кажется, что он их любил.

— Для Конора «любовь» не то же самое, что для нас с тобой. Ты ведь слышал: он хотел стать Пэтом Спейном — еще с подросткового возраста. Вот почему он закатил истерику, когда ему не понравились решения Пэта. Он считал, что жизнь Пэта принадлежит ему. — Проходя мимо комнаты для допросов, я пнул дверь — сильнее, чем рассчитывал. — Год назад, когда жизнь Конора полетела под откос, ему в конце концов пришлось взглянуть в лицо реальности. Чем больше он наблюдал за Спейнами, тем больнее ему было; что бы он ни ворчал про Степфорд и зомби, именно этого он и хотел — милых детей, симпатичный домик, постоянную работу, Дженни. Жизнь Пэта. — Эта мысль заставила меня идти все быстрее. — В своем крошечном мирке Конор был Пэтом Спейном. И когда жизнь Пэта рухнула, Конору показалось, что его самого обокрали.

— И какой мотив? Месть?

— Нет, все сложнее. Пэт больше не делает того, на что подписывался Конор. Конор не получает дозу суррогатной счастливой семейной жизни, но отчаянно мечтает о ней, и поэтому решает вмешаться и вернуть ситуацию в нормальное русло. Только он может исправить жизнь Дженни и детей. Положим, Пэта уже не спасти — но это не важно. Конор считает, что Пэт нарушил условия контракта — он не делает свою работу и больше не заслуживает счастливой жизни. Она должна достаться тому, кто сумеет ею воспользоваться наилучшим образом.

— Значит, не месть, — сказал Ричи нейтральным тоном. Он слушал, однако мои слова его не убеждали. — Спасательная операция.

— Спасательная операция. Возможно, Конор нафантазировал себе, как увезет Дженни с детьми в Калифорнию или Австралию — туда, где веб-дизайнер может получить хорошую работу и жить с семьей в прекрасном солнечном климате. Но для того чтобы выйти на сцену, ему нужно убрать с дороги Пэта. Нужно разрушить брак. И, честное слово, он действовал весьма изобретательно. Пэт и Дженни под сильным стрессом; трещинки уже показались, и Конор использует то, что под рукой, усиливает давление. Он не торопится, двигает фигуры постепенно, шажок за шажком. И внезапно оказывается, что Пэт с Дженни уже нигде не чувствуют себя в безопасности — ни друг с другом, ни в собственном доме, ни в одиночестве.

Внезапно я, с удивлением и как-то отстраненно, осознал, что у меня трясутся руки, и засунул их в карманы.

— Да, он умен. Очень хорош.

Ричи вытащил ноготь изо рта:

— Меня беспокоит одно: что же стало с самым простым решением?

— Ты о чем?

— Ты говорил: выбирай ответ, для которого требуется минимум дополнительных деталей. MP3-плеер, динамики, дистанционное управление, необходимость их передвигать, огромная удача — ведь нужно, чтобы Дженни ничего не услышала… Это целый вагон добавок.

— Легче предположить, что Пэт был с приветом, — сказал я.

— Нет, не легче — проще. Проще заключить, что он все себе вообразил.

— Да? А то, что за ними следит какой-то парень, что он бродит по их дому, ест их ветчину как раз в тот момент, когда Пэт превращается из разумного человека в психа, — это всего лишь совпадение? Друг мой, совпадение такого размера — это здоровенная дополнительная деталь.

Ричи покачал головой:

— Кризис их обоих доконал, тут никаких особых совпадений. А вот эта тема с MP3-плеером, это один шанс на миллион — сделать так, чтобы Пэт слышал шум, а Дженни — нет. Это круглосуточная работа, на много месяцев, а ведь дом небольшой, не огромный особняк, где люди могут быть в нескольких милях друг от друга. Каким бы ты ни был осторожным, рано или поздно она что-нибудь услышала бы.

— Да. Скорее всего ты прав. — Я заметил, что остановился — казалось, целую вечность назад. — Ну, значит, это могла сделать она.

— Ты о чем?

— Может, они были заодно — Конор и Дженни. Так гораздо проще, верно? Конору не обязательно скрывать шумы от Дженни: если Пэт ее спросит: «Ты это слышала?» — все, что ей нужно, — это сделать невозмутимое лицо и ответить: «Что слышала?» Насчет детей тоже не надо беспокоиться — Дженни объяснит им, что они просто все придумали и что говорить об этом в присутствии папы не надо. Кроме того, Конору не нужно проникать в дом и двигать оборудование — об этом позаботится Дженни.

В белом свете люминесцентных ламп лицо Ричи казалось таким же, как и в то хмурое утро рядом с моргом, — выцветшее, сточенное до кости. Мои слова ему не понравились.

— Это объясняет, почему она отмахивается от разговоров про состояние Пэта. Это объясняет, почему она не рассказала про визиты незваного гостя ни мужу, ни местной полиции. Это объясняет, почему Конор удалил файлы. Это объясняет, почему она его не выдала: чувство вины. Более того, сынок: по-моему, это объясняет практически все. — Я почти слышал, как фрагменты загадки падают вокруг меня на свои места: с легким шуршанием, словно капли дождя. Я хотел поднять лицо к небу, умыться этим дождем, напиться им.

Ричи не двинулся с места, и на секунду мне показалось, что он тоже это почувствовал. Однако он быстро вздохнул и покачал головой:

— Мне так не кажется.

— Все же ясно как день. Ты не видишь только потому, что не хочешь.

— Дело в другом — как ты связываешь это с убийствами? Если Конор собирался свести Пэта с ума, все получалось просто супер — у бедняги плавился мозг. Зачем Конору рушить все свои планы и убивать его? И если ему нужна Дженни с детьми, зачем он убил и их тоже?

— Идем. — Я уже шагал по коридору с максимальной скоростью: еще немного — и побежал бы. Ричи пришлось трусить вслед за мной. — Помнишь значок «Джо-Джо»?

— Ага.

— Мерзкий сучонок. — Я помчал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

* * *

Конор по-прежнему сидел на стуле, но на одном из больших пальцев были красные отметины — он его жевал. Он знал, что облажался, хотя и не мог понять, как именно, и наконец-то занервничал.

Мы даже не стали садиться.

— Детектив Кеннеди и детектив Курран продолжают допрос Конора Бреннана, — сказал Ричи в камеру, а затем отступил в угол, так чтобы Конор видел его лишь краем глаза. Сложив руки на груди, он принялся стучать пяткой по стене, отбивая медленный, несмолкающий ритм. Я быстро закружил по комнате, не останавливаясь и расталкивая стулья. Конор пытался следить за нами обоими одновременно.

— Конор, — сказал я. — Нам нужно поговорить.

— Я хочу обратно в камеру.

— А я хочу на свидание с Анной Курниковой. Жизнь несправедлива. Знаешь, чего еще я хочу?

Конор покачал головой.

— Узнать, почему это произошло. Почему Дженни Спейн в больнице, а ее семья в морге. Может, расскажешь прямо сейчас, по-хорошему?

— У вас есть все, что нужно. Я признался. Кому интересно, почему я это сделал?

— Это интересно мне и детективу Куррану. И многим другим тоже, но в данный момент тебе нужно беспокоиться только о нас.

Он пожал плечами. Проходя мимо него, я вытащил из кармана пакет для улик и бросил на стол — с такой силой, что пакетик подпрыгнул.

— Объясни вот это.

Конор не дрогнул: к этому он был готов.

— Какой-то значок.

— Нет, Эйнштейн, это не какой-то, а вполне конкретный значок. — Я перегнулся через его плечо, выложил на стол тот снимок — из лета с мороженым — и остался стоять рядом, почти прижимаясь к Конору. От него резко пахло тюремным мылом. — Вот значок, который ты носил вот на этой фотке. Мы нашли его среди вещей Дженни. Откуда он у нее?

Он кивнул на фотографию:

— Вот он. Она носила его. У всех нас были такие значки.

— Такой был только у тебя. Анализ фотографии показал, что картинка на твоем значке слегка смещена от центра — ровно так, как на этом. Остальные не подходят. Так что давай попробуем еще раз: как твой значок оказался среди вещей Дженни Спейн?

Я обожаю сериал «CSI: место преступления» — благодаря ему люди верят, что криминалисты способны творить чудеса. Конор отстранился от меня.

— Я оставил его у них дома.

— Где?

— На кухонном столе.

Я снова приблизился к нему.

— А ведь ты говорил, что не собирался пугать Спейнов. Что никто бы не догадался, что ты был в доме. А это что такое, черт побери? По-твоему, они бы решили, что значок появился из воздуха?

Ладонь Конора накрыла значок.

— Я подумал, что его найдет Дженни. Она всегда встает первой.

— Убери руки от вещественного доказательства. Ну найдет — а дальше что? Подумает, что его принесли феи?

— Нет. — Ладонь не сдвинулась с места. — Я знал: она догадается, что он от меня. Я хотел, чтобы она догадалась.

— Зачем?

— Затем. Просто чтобы она знала, что не одна. Что я все еще рядом, что она по-прежнему мне дорога.

— О Боже. И тогда, значит, она уйдет от Пэта, упадет тебе в объятия, и вы с ней будете жить долго и счастливо? Ты что, под кайфом, приятель?

Быстрая, сильная вспышка отвращения — и через секунду Конор снова отвел взгляд.

— Ничего подобного. Я просто думал, что Дженни обрадуется, понятно?

— Вот как, значит, ты собрался ее радовать? — Я отбросил его ладонь и ударил по пакетику; тот полетел по столу и оказался вне досягаемости для Конора. — Не открыткой, не письмом по электронной почте: «Привет, думаю о тебе», — а вламываясь в ее дом и оставляя какую-то ржавую дрянь, о которой она, должно быть, совсем забыла. Не удивительно, что у тебя нет девушки, сынок.

— Она не забыла, — ответил Конор с абсолютной уверенностью. — В то лето, на той фотке мы были счастливы. Все мы. Наверное, я никогда больше не был так счастлив. Такое не забывается. Значок напомнил бы Дженни о том, что она была счастлива.

— Зачем? — спросил Ричи из угла.

— Что значит «зачем»?

— Зачем напоминать? Зачем говорить, что она кому-то дорога? У нее же был Пэт, верно?

— Я же говорил — у него было что-то вроде депрессии.

— Ты сказал, что депрессия у него длилась несколько месяцев подряд, но ты им не звонил, чтобы не сделать хуже. Что изменилось?

Конор напрягся. Он оказался именно там, где нам нужно, — начал подозревать, что на каждом шагу подстерегают ловушки.

— Ничего. Я просто передумал.

Перегнувшись через Конора, я смахнул со стола пакетик и закружил по комнате, перебрасывая его с ладони на ладонь.

— Ты, случайно, не заметил, что по дому расставлена целая прорва видеонянь — ну, пока пил чай с сандвичами?

— А это видеоняни? — Лицо Конора снова превратилось в маску — к этому вопросу он тоже был готов. — Я думал, рации или что-то в этом роде. Что у Пэта с Джеком такая игра.

— Нет, не рации. Как думаешь, зачем Пэту и Дженни полдюжины видеонянь, расставленных по дому?

Конор пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Ясно. А дыры в стенах? Их ты заметил?

— Да, их видел. Я с самого начала знал, что дом хреново построен. Им нужно было подать в суд на подонка, который его построил, но он скорее всего уже объявил о банкротстве и уехал на Коста-дель-Соль, поближе к своим офшорным счетам.

— Нет, сынок, это на строителей ты не свалишь. Пэт сам пробил эти дыры, потому что с ума сходил, пытаясь поймать норку, или кто там у него был. Он расставил видеоняни, потому что у него была навязчивая идея — он мечтал увидеть тварь, которая плясала у него над головой. Ты хочешь сказать, что за столько часов наблюдений ты этого не заметил?

— Я же говорил, что знал про животное.

— Еще бы, черт побери. Но ты пропустил тот кусок, где Пэт сходил с ума. — Я уронил пакетик, подцепил его ногой и, подбросив в воздух, поймал. — Ой.

Ричи подтянул стул и сел за стол напротив Конора.

— Мы восстановили все данные на компьютере. Мы знаем, в каком состоянии он был. «Депрессия» — это еще мягко сказано.

Конор задышал быстрее, раздувая ноздри:

— Компьютер?

— Давай пропустим сцену, в которой ты валяешь дурака. Это скучно, бессмысленно и страшно меня злит. — Я с силой швырнул пакетик о стену. — Не возражаешь?

Конор промолчал.

— Ну что, попробуем еще раз? — спросил Ричи. — Что-то изменилось, и ты оставил эту штуковину для Дженни. — Между бросками я помахал Конору пакетиком. — Из-за Пэта, да? Ему стало хуже?

— Если вы уже знаете, зачем спрашивать?

— Стандартная процедура, — сказал Ричи. — Просто проверяем, совпадают ли твои слова с тем, что мы получили из других источников. Если все совпадает, ура-ура, мы тебе верим. Если ты говоришь одно, а улики — совсем иное… — Он пожал плечами. — Тогда у нас проблема и, значит, мы должны копать дальше, пока не разберемся с ней. Понимаешь?

— Ну ладно, — сказал Конор после паузы. — Пэту стало хуже. Он не превратился в психа, не вопил, чтобы животное выходило на бой, или еще что. Просто ему было нелегко, поняли?

— Но что-то изменилось. Что-то внезапно заставило тебя связаться с Дженни.

— Просто она казалась такой одинокой. Пэт с ней дня два ни словом не обмолвился — по крайней мере, я этого не видел. Он все время сидел на кухне и таращился на поставленные в ряд мониторы. Несколько раз она пыталась с ним поговорить, но он даже на нее не смотрел. И по ночам они вряд ли наверстывали упущенное — ночь он провел на кухне, спал на кресле-мешке.

Похоже, под конец Конор проводил в своем логове круглые сутки. Я перестал играть с пакетиком и встал у него за спиной.

— Дженни… Я увидел ее на кухне: она ждала, когда вскипит чайник, — опиралась о стол, словно у нее нет сил стоять. Смотрела в пустоту. Джек тянул ее за штанину, хотел ей что-то показать, а она даже не замечала. Дженни выглядела лет на сорок или больше. Казалась потерянной. Я едва не выбежал из дома, чтобы ее обнять.

— И ты решил, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и ты решил, что в этот сложный период жизни ей необходимо узнать, что за ней кто-то следит.

— Я просто хотел ей помочь. Мне хотелось позвонить ей или написать, но Дженни… — Он покачал головой. — Если дела идут не очень, она не любит говорить об этом. А при том что Пэт совсем… И я подумал: надо как-то сообщить ей, что я здесь. Поехал домой и нашел значок. Может, я ошибся. Но в то время мне казалось, что это хорошая мысль.

— И когда именно это было?

— Что?

— Когда ты оставил значок в доме Спейнов?

Конор сделал вдох, чтобы ответить, но что-то его остановило: я увидел, как напряглись его плечи.

— Не помню.

— Даже не пытайся, приятель. Это уже не смешно. Когда ты подбросил значок?

— В воскресенье.

Я встретился взглядом с Ричи:

— В прошлое воскресенье.

— Да.

— В котором часу?

— Часов в пять утра.

— При том что все Спейны дома, спят в нескольких ярдах от тебя. Да уж, приятель, смелости тебе не занимать.

— Я просто вошел через черный ход, положил значок на кухонный стол, и все. Дождался, пока Пэт пойдет спать — в ту ночь он не остался внизу, — ничего сложного.

— А как же сигнализация?

— Я знаю код. Увидел, как Пэт его набирал.

Сюрприз, сюрприз.

— И все же это риск, — заметил я. — Наверное, тебе страшно хотелось это сделать, так?

— Я хотел отдать ей значок.

— Ну разумеется. И двадцать четыре часа спустя Дженни при смерти, а ее родные убиты. Даже не пытайся убедить меня в том, что это совпадение.

— Я не пытаюсь вас ни в чем убедить.

— Так что произошло? Она не обрадовалась твоему подарочку? Не была достаточно благодарна? Не стала носить значок, а засунула в ящик?

— Дженни положила его в карман. Что она сделала с ним потом — не знаю, мне все равно; я просто хотел его отдать.

Я положил руки на спинку стула, на котором сидел Конор.

— В тебе столько дерьма, что мне хочется засунуть твою голову в унитаз, — отчетливо сказал я ему прямо в ухо. — Ты прекрасно знаешь, что́ Дженни подумала про значок. Ты знал, что он ее не напугает, — ведь ты сам передал его ей из рук в руки. Вы так и действовали, верно? Когда Пэт засыпал, она тайком спускалась вниз, и вы с ней трахались на детском кресле-мешке?

Он резко развернулся ко мне — его глаза были похожи на осколки льда. На этот раз он не отстранился, и мы едва не столкнулись носами.

— Меня от вас тошнит. Если вы так думаете, если вы действительно так думаете, значит, у вас с головой не в порядке.

Для меня это был шок: ты привыкаешь к тому, что тебя боятся — и преступники, и невиновные. У Конора больше не осталось причин меня бояться.

— Ладно, значит, не на кресле-мешке. В твоем логове? Что мы найдем в твоем спальнике, когда пройдемся по нему с тампоном?

— Проходите по нему с чем хотите. Она ни разу там не была.

— Тогда где, Конор? На берегу? В кровати Пэта? Где вы с Дженни занимались непристойностями?

Он вцепился в складки на джинсах, чтобы не ударить меня. Однако его терпение было на исходе и я мечтал о том, чтобы оно наконец лопнуло.

— Я бы ни за что к ней не прикоснулся, а она — ко мне. Никогда. Неужели вы настолько тупой, что не понимаете этого?

Я рассмеялся ему в лицо:

— Ну конечно, прикоснулся бы. О, бедная, одинокая крошка Дженни! Ей просто нужно было знать, что она кому-то небезразлична. Ты ведь так сказал, да? Ты мечтал сыграть эту роль, верно? Весь этот бред про то, что она та-а-ак одинока, — просто отговорка, чтобы ты мог трахать ее, не испытывая чувства вины. Когда все началось?

— Никогда. Если бы вы так поступили, это ваши проблемы. Если у вас никогда не было настоящих друзей, если вы никогда не любили — это ваши проблемы.

— Да уж, ты настоящий друг. Тот зверь, который сводил Пэта с ума, — это же ты подстроил.

Снова этот холодный удивленный взгляд:

— Что вы…

— Как ты это сделал? Про звуки можешь не рассказывать: рано или поздно мы выясним, где ты купил аудиооборудование, — но я хочу узнать, как ты снял мясо с костей. Ножом? Кипятком? Зубами?

— Я понятия не имею, что вы имеете в виду.

Конор вскочил так резко, что опрокинул стул. Я не дал ему далеко уйти — со скоростью, удивившей меня самого, я впечатал его в стену.

— Не смей уходить. Я разговариваю с тобой, сынок. А когда я разговариваю, ты слушаешь.

Его лицо застыло, превратилось в маску из твердого дерева. Прищурившись, он смотрел мимо меня, в пустоту.

— Она тебе помогала, да? Вы с ней смеялись над Пэтом — этим идиотом, простофилей, который клюет на все ваши уловки?

— Дженни ничего не делала.

— Все ведь шло так хорошо, так? Пэт с каждым днем становится все безумнее, Дженни все больше к тебе льнет. А потом произошло вот это. — Я едва удержался от того, чтобы не прижать пакетик со значком к его лицу. — Оказалось, что это ошибка, так? Ты подумал, что это чудесный, романтический жест, а он просто заставил Дженни терзаться угрызениями совести. Ты же говорил — в то лето она была счастлива. Счастлива вместе с Пэтом. А ты взял и напомнил ей об этом. Внезапно она поняла, что наставляет ему рога, и решила это прекратить.

— Она не наставляла…

— Как она с тобой порвала? Оставила записку в твоем логове? Она даже не подумала, чтобы сказать тебе лично?

— Ей не нужно было со мной рвать. Она даже не знала, что я…

Я отбросил пакетик и впечатал ладони в стену по обеим сторонам от головы Конора. Я уже почти кричал, но мне было все равно.

— Ты именно тогда решил, что убьешь всех? Или собирался замочить Дженни, а потом подумал — какого черта, зачем мелочиться? Или ты сразу так и запланировал: Пэт с детьми убиты, Дженни жива — но в аду?

Ничего. Я ударил руками по стене, но Конор даже не вздрогнул.

— Все это, Конор, все это — только потому, что тебе была нужна не своя жизнь, а жизнь Пэта. Игра стоила свеч? С этой женщиной действительно так приятно трахаться?

— Я никогда…

— Заткнись, мать твою. Я знаю, что ты ее трахал. Знаю. Это факт. Ты ее трахал — только в этом случае этот проклятый кошмар обретает какой-то смысл.

— Отойдите от меня.

— Ну давай, заставь меня. Ударь меня, Конор. Оттолкни. Всего один удар! — Я кричал прямо ему в лицо. Мои ладони били по стене снова и снова, и удары отдавались в костях, но боли я не чувствовал. Я никогда ничего подобного не делал и теперь не мог понять почему — ведь это было невероятное ощущение, чистая дикая радость. — Ты был крутым, когда трахал жену лучшего друга, ты был крутым, когда душил трехлетнего ребенка? Где же этот крутой парень сейчас, когда нашелся тот, кто сильнее тебя? Давай, крутой парень, покажи, на что ты способен…

Конор не шевелился и смотрел в одну точку где-то за моим плечом. Нас разделяло несколько дюймов, а может, и меньше. Я знал, что камера ничего не заметит, — всего один удар кулаком в живот, одно незаметное движение коленом… А если начнется разбирательство, Ричи будет на моей стороне…

«Ну давай, сволочь, давай, гад, ударь меня, умоляю, дай мне повод…»

Что-то теплое и твердое на моем плече; оно удерживало меня, не давало оторваться от земли. Я уже собрался стряхнуть с себя это наваждение, но понял, что это рука Ричи.

— Детектив Кеннеди, — мягко сказал Ричи мне на ухо, — парнишка уверен, что у них с Дженни ничего не было. Мне этого достаточно, а вам?

Раскрыв рот, я тупо уставился на него, не зная — то ли ударить его, то ли крепко обнять.

— Я бы с удовольствием поболтал с Конором. Вы не против? — спросил Ричи.

Я по-прежнему не мог произнести ни слова. Кивнув, я отступил назад. На ладонях остались отпечатки от бугорков на стенах.

Ричи поставил два стула друг напротив друга.

— Присаживайся, — сказал он, кивнув Конору на один из них.

Конор не сдвинулся с места. Его лицо по-прежнему напоминало маску. Я не был уверен, слышал ли он Ричи или нет.

— Давай. Я не буду спрашивать тебя про мотив, и мне не кажется, что вы с Дженни шалили. Клянусь Богом. Я просто хочу прояснить кое-какие детали — лично для себя.

Секунду спустя Конор упал на стул, расслабился, словно у него внезапно отнялись ноги. Я понял, что он был готов сломаться. Еще немного, и он бы завыл, ударил меня, даже не знаю, что он мог сделать. Возможно, я был в одном шаге от того, чтобы узнать правду.

Мне хотелось зарычать, отшвырнуть Ричи и вцепиться Конору в глотку. Но вместо этого я стоял, опустив руки, раскрыв рот и беспомощно глядя на них. Потом заметил смятый пакет для вещдоков в углу и нагнулся его поднять. В горле встал комок, горячий и едкий.

— У тебя все нормально? — спросил Ричи у Конора.

Конор поставил локти на колени и крепко сжал кулаки.

— Все в порядке.

— Может, хочешь чашку чаю? Кофе? Воды?

— Нет, не надо.

— Отлично, — миролюбиво сказал Ричи, усаживаясь на другой стул. — Я просто хочу убедиться в том, что правильно все понимаю. Согласен?

— Как скажете.

— Супер. Для начала: насколько плохо было Пэту?

— У него была депрессия. Он не лез на стену, но был угнетен. Я так и сказал.

Ричи почесал колено, наклонил голову, чтобы получше его рассмотреть.

— Я вот что заметил: каждый раз, когда речь заходит о Пэте, ты сразу говоришь, что он не псих. Не обращал на это внимание?

— Потому что он не псих.

Ричи кивнул, продолжая рассматривать свои брюки.

— Когда ты зашел в дом в понедельник ночью, компьютер работал?

Конор как следует обдумал вопрос, прежде чем ответить.

— Нет. Не работал.

— Он был запаролен. Как ты это обошел?

— Угадал пароль. Однажды, еще до рождения Джека, я устроил Пэту выволочку за то, что он выбрал пароль «Эмма». Он просто посмеялся, сказал, что все супер. Я подумал, что после рождения Джека пароль скорее всего будет «ЭммаДжек».

— Ну молодец. Значит, ты включил компьютер и стер все связанное с Интернетом. Зачем?

— Не ваше дело.

— Ты тогда узнал про животное? Прочитал в компьютере?

Во взгляде Конора не осталось ничего, кроме настороженности. Ричи не моргнул:

— Мы все прочитали. Мы уже знаем.

— Однажды я зашел в дом, пару месяцев назад, — сказал Конор. — Компьютер работал. На экране была страница какого-то форума охотников — все пытались выяснить, кто завелся в доме Пэта и Дженни. Я прошелся по журналу браузера: то же самое.

— Почему ты сразу об этом не рассказал?

— Не хотел создать ложное представление.

— То есть не хотел, чтобы мы подумали, что Пэт сошел с ума и убил свою семью?

— Потому что он этого не делал. Их убил я.

— Ладно. Но те записи на форумах — они должны были подсказать, что Пэт не в лучшей форме. Так?

Конор дернул головой:

— Это же Интернет. Нельзя верить тому, что там пишут.

— Все равно. Если бы я узнал такое про своего друга, то забеспокоился бы.

— Я беспокоился.

— Да, я так и понял. Ты когда-нибудь видел, как он плачет?

— Да. Два раза.

— Он спорил с Дженни?

— Да.

— Давал ей леща? — Конор сердито вздернул подбородок, но Ричи поднял руку, не позволяя ему говорить. — Спокойно. Я же не с потолка это беру. У нас есть доказательства того, что он ее бил.

— Это полный…

— Секундочку. Я просто хочу убедиться в том, что верно все понял. Пэт всю жизнь действовал по правилам, делал так, как велено, и из-за этого оказался в полном дерьме. Ты же сам говорил: кем он стал, когда это произошло? Люди, которые не знают, кто они, опасны. Они способны на все. Вряд ли бы кто-нибудь удивился, если бы Пэт время от времени терял над собой контроль; нет, я его не оправдываю — просто говорю, что такое происходит и с хорошими парнями.

— Могу я ответить? — спросил Конор.

— Валяй.

— Пэт никогда не причинял боль Дженни. И детям тоже. Да, он был не в себе. Да, пару раз я видел, как он бил кулаком по стене — в последний раз ударил так сильно, что рука несколько дней заживала. Возможно, Пэту было так плохо, что ему стоило бы лечь в больницу. Но ни ее, ни детей… никогда.

— Почему ты к нему не зашел? — спросил Ричи с искренним удивлением.

— Я хотел. Постоянно об этом думал. Но Пэт, он упрямый осел. Если бы дела шли отлично, он бы с удовольствием пообщался. Но все было хреново, и я оказался прав… нет, он бы захлопнул дверь у меня перед носом.

— Ты мог бы попытаться.

— Да. Мог бы.

Ожесточение в голосе Конора обжигало словно пламя. Ричи наклонился вперед, едва не столкнувшись головой с Конором.

— И тебе из-за этого скверно, так? Из-за того, что ты даже не попытался?

— Да.

— Я бы тоже так себя чувствовал. А на что ты готов, чтобы искупить свою вину?

— На все.

Сцепленные ладони Ричи едва не касались рук Конора.

— Ты много сделал для Пэта, — очень мягко сказал он. — Ты был хорошим другом, ты позаботился о нем. Если после смерти мы куда-то уходим, то сейчас он там и благодарит тебя.

Конор уставился в пол и крепко прикусил губу, стараясь не заплакать.

— Но Пэт умер. Там, где он сейчас, ничто ему не повредит. Что люди знают о нем, что они про него думают — все это ему уже безразлично.

Конор сильно, хрипло вздохнул и снова закусил губу.

— Пора признаваться, брат. Ты сидел в своем логове, увидел, что Пэт набросился на Дженни. Побежал туда, но опоздал. Так ведь все было, да?

Еще один вздох. Его тело содрогнулось словно от рыданий.

— Знаю, ты жалеешь о том, что не сделал больше, но пришла пора все исправить. Теперь не нужно защищать Пэта. Он в безопасности. Все хорошо.

Ричи говорил словно лучший друг, словно брат, словно единственный человек в мире, которому это дело небезразлично. Задыхаясь, Конор сумел поднять глаза. В ту секунду я был уверен, что Ричи его расколол, и не мог понять, какое чувство во мне берет верх — облегчение, стыд или ярость.

Вдруг Конор откинулся на спинку стула и провел руками по лицу.

— Пэт их не трогал, — сказал он сквозь пальцы.

Через секунду Ричи тоже расслабился, подался назад.

— Ладно, — кивнул он. — Ладно. Супер. Еще один вопрос, и я свалю на хер, оставлю тебя в покое. Ответь на него, и тогда с Пэтом все ясно. Что ты сделал с детьми?

— Пусть вам ваши врачи ответят.

— Они уже ответили. Я же говорю — мне нужно проверить.

После того как началась резня, из кухни наверх никто не поднимался. Если бы Конор прибежал, как только увидел драку, то вошел бы через черный ход на кухню и ушел бы тем же путем, не заходя наверх. Если он знает, как умерли Эмма и Джек, то потому, что убийца — он.

Сложив руки на груди, Конор уперся ногой в стол и повернулся ко мне. Глаза у него были красные.

— Я сделал это потому, что был без ума от Дженни, а она и близко не хотела ко мне подходить. Это мотив. Внесите его в показания. Я подпишу.

* * *

В коридоре стоял жуткий холод. Нам нужно было взять показания у Конора, отправить его обратно в камеру, известить главного инспектора и «летунов», написать отчеты. Однако мы ни на шаг не отошли от двери.

— У тебя все нормально? — спросил Ричи.

— Ага.

— Я не помешал? Я точно не знал…

Он не договорил.

— Спасибо, — ответил я, не глядя на него.

— Не за что.

— Ты здорово поработал. Мне показалось, что ты его расколол.

— Мне тоже, — ответил Ричи. Голос прозвучал как-то странно. Мы оба уже были на пределе.

Я нашел расческу и попытался привести волосы в порядок, однако зеркала у меня не было и, кроме того, я не мог сосредоточиться.

— Тот мотив, что он назвал, — полный бред. Он продолжает нам врать, — сказал я.

— Ага.

— Мы что-то упустили. На поиски у нас еще день и, если понадобится, почти вся завтрашняя ночь. — Мысль об этом заставила меня закрыть глаза.

— Ты хотел убедиться.

— Ага.

— И как — убедился?

Я постарался вызвать в себе это чудесное ощущение того, что все детали встают на свои места. Его не было: оно казалось жалкой фантазией, словно сказки о том, как плюшевые игрушки во тьме сражаются с чудовищами.

— Нет, — ответил я, не открывая глаз. — Не убедился.

* * *

В ту ночь я проснулся, услышав шум океана. Это был не беспокойный, непрекращающийся накат волн в Брокен-Харборе — нет, такой звук могла бы издавать огромная рука, нежно гладящая меня по голове, — громадные, шириной в милю, волны, облизывающие берег где-то посреди Тихого океана. И этот звук доносился из-за пределов спальни.

«Дина, — подумал я, почувствовав, как сердце забилось буквально у меня во рту. — Дина смотрит телевизор, чтобы заснуть». От облегчения у меня перехватило дух, но вдруг я вспомнил: Дина где-то далеко, на диване Джеззера — рассаднике блох, или в каком-нибудь грязном переулке. Желудок сжался в комок — это был чистый страх, словно я остался наедине со своим безумием, словно она защищала меня.

Не сводя глаз с двери, я выдвинул ящик прикроватного столика. Холодная тяжесть пистолета в руке немного меня успокоила. За дверью все так же мягко шумел прибой.

Одним движением я открыл дверь спальни, прижался к стене и направил вверх ствол пистолета. В гостиной было пусто и темно; окна — черные прямоугольники, на валике дивана висит пальто. Дверь кухни окружала тонкая полоска белого света. Звук прибоя нарастал. Он доносился оттуда.

Я прикусил щеку — сильно, так чтобы почувствовать вкус крови, — затем пошел по колючему ковру гостиной и ударом ноги распахнул дверь кухни.

Горела люминесцентная лампа, висевшая под шкафчиками, — в ее свете нож и половина яблока, которые я забыл на кухонном столе, выглядели странными, чужеродными. Рев океана усилился, прокатился по мне, теплый, как кровь, и мягкий, словно кожа, — казалось, я мог бы бросить пушку и раствориться в нем, отдать себя в его власть.

Радио было выключено и остальные приборы тоже, только холодильник что-то угрюмо бурчал себе под нос — чтобы услышать его за шумом прибоя, мне пришлось наклониться ближе. Расслышав его гул и щелчки пальцами, я понял, что со слухом у меня все нормально, и прижал ухо к стене: у соседей тишина. Я прижался сильнее, надеясь разобрать голоса и обрывок какой-нибудь телевизионной передачи — доказательство того, что моя квартира внезапно не оказалась в невесомости, что я по-прежнему в прочном здании и что вокруг меня — живые существа. Тишина.

Я долго ждал, чтобы звук затих, но осознав, что этого не произойдет, выключил лампу, закрыл дверь и вернулся в спальню. Затем я присел на край кровати и, отпечатывая круги на ладони стволом пистолета, стал мечтать о том, что появится тот, кого можно убить. Волны вздыхали словно огромный спящий зверь, а я пытался вспомнить, когда включил лампу на кухне.

17

Будильника я не услышал. Один взгляд на циферблат — почти девять, — и я с бешено колотящимся сердцем выскочил из постели. Обычно я себе такого не позволяю: выучился просыпаться по первому сигналу будильника, в каком бы состоянии ни был. Про душ, бритье и завтрак пришлось забыть. Я быстро оделся и вышел. Вчерашний сон, или что там уж это было, притаился в уголке сознания и царапал меня своими когтями словно невидимый монстр. Когда движение на улицах встало — дождь лил как из ведра, — я чуть не бросил машину прямо на дороге, чтобы проделать остаток пути бегом. Рывок от стоянки до офиса — и я промок до нитки.

Куигли в ужасном клетчатом пиджаке, прислонившись к перилам на первой лестничной площадке, похрустывал коричневым бумажным пакетом для вещдоков. Обычно в субботу Куигли я мог не опасаться — ему редко поручали огромные дела, работать над которыми нужно было круглые сутки, — но он всегда опаздывал с отчетами. Вот и теперь он, вероятно, пришел, чтобы запугать одного из моих «летунов» и свалить всю писанину на него.

— Детектив Кеннеди, можно вас на пару слов? — спросил он.

Он ждал меня: это должно было стать для меня первым сигналом.

— Я спешу.

— На этот раз я оказываю вам услугу, а не наоборот.

Хоть он и говорил негромко, эхо закружило его голос, понесло вверх по лестнице.

Вторым сигналом для меня должен был стать этот липкий, приглушенный тон, однако я промок, я спешил и на уме у меня были более важные дела. Я едва не прошел мимо — меня остановил мешок для вещдоков, маленький, размером с мою ладонь. Окошка не видно, так что в мешке могло лежать что угодно. Если Куигли раздобыл нечто имеющее отношение к моему делу и если я не пролью немного елея на его мерзкую душонку, он может допустить ошибку при оформлении, и тогда я еще несколько недель не получу доступа к улике.

— Валяй, — сказал я, стоя вполоборота к следующему пролету и показывая тем самым, что разговор будет коротким.

— Отличный выбор, детектив. Вы, случайно, не знаете молодую женщину лет двадцати пяти — тридцати пяти, рост примерно пять футов четыре дюйма, худую, с короткими черными волосами? Наверное, стоит сказать, что она очень привлекательная — если вам по вкусу бродяжки.

Я едва не ухватился за перила, чтобы не упасть. Подколка Куигли прошла мимо: я думал только о неопознанном трупе женщины с моим номером в мобильнике, с кольцом, которое сняли с окоченевшего пальца и бросили в пакет для опознания.

— Что с ней стало?

— То есть вы ее знаете?

— Да. Я ее знаю. Что случилось?

Куигли растягивал удовольствие, выгибая брови и стараясь выглядеть загадочно, — и ему бы удалось, до той самой секунды, когда я бы впечатал его в стену.

— Она забрела сюда спозаранку. Хотела немедленно увидеть Майка Кеннеди, «если вы не против», и была очень настойчива. Майк, да? Я-то полагал, что тебе нравятся более чистые и респектабельные, ну да о вкусах не спорят.

Он ухмыльнулся. Я ничего не мог ответить: чувство облегчения было настолько мощным, словно меня выпотрошили.

— Бернадетта сказала ей, что тебя нет, что нужно сесть и подождать, но маленькой мисс Аварии это не подходило. Она страшно суетилась, повышала голос, и все такое. Возмутительное поведение. Полагаю, кое-кому нравятся истеричные особы, но это же полицейское управление, а не ночной клуб.

— Где она?

— Ваши подружки не моя забота, детектив Кеннеди. Я просто случайно зашел сюда и увидел, какой кавардак она устроила. Я решил вам помочь, показать молодой женщине, что она не должна врываться в контору словно царица Савская и требовать того, другого и третьего. Поэтому я сообщил ей, что я ваш друг и что она может мне сказать то же, что и вам.

Я засунул руки в карманы, чтобы спрятать сжатые кулаки.

— То есть ты угрозами заставил ее все рассказать.

Куигли сжал губы:

— Не стоит говорить со мной в таком тоне, детектив. Я не заставлял ее, а просто привел в комнату для допросов, и там мы немного поболтали. Убедить ее удалось не сразу, но в конце концов она сообразила, что лучше всего выполнять приказы полиции.

— Ты пригрозил арестовать ее.

Одна мысль о том, что она может оказаться под замком, превратила бы Дину в испуганного зверя; я почти слышал безумные голоса, которые звучат все громче в ее голове. Я лихорадочно раздумывал о том, как подать против Куигли как можно больше жалоб. Мне плевать: пусть у него в кармане сам главный комиссар полиции, пусть я остаток жизни проведу с овцеводами в Лейтриме, — но эта тварь рухнет в пропасть вместе со мной.

— У нее была краденая собственность, принадлежащая полиции. Я не мог закрыть на это глаза, не так ли? Если она отказывалась ее вернуть, мой долг — посадить ее под арест.

— Ты о чем? Какая собственность полиции? — Я пытался вспомнить, что мог принести домой: папку, фотографию? Чего я еще не хватился?

Куигли тошнотворно улыбнулся и выставил вперед пакет для вещдоков.

Я наклонил пакет к слабому потоку жемчужного света, пробивающегося через окно лестничного пролета. Куигли не ослабил хватку. Только через секунду я сообразил, на что именно смотрю: это был женский ноготь — аккуратно подпиленный и наманикюренный, покрашенный розово-бежевым лаком. Ноготь был вырван с мясом. В трещине застрял клочок розовой шерсти.

Куигли о чем-то разглагольствовал, но был где-то далеко, и я его не слышал. Воздух стал плотным, жестким, он бил меня по голове, он говорил со мной тысячей безумных голосов. Мне нужно было отвернуться, сбить Куигли с ног и бежать — но я не мог пошевелиться. Мне казалось, что кто-то сколол мои веки булавками.

Ярлычок подписан знакомым почерком, твердым, с наклоном вперед — совсем не похожим на полуграмотные каракули Куигли. «Найдено в жилище Конора Бреннана, в гостиной…» Холодный ветер, аромат яблок, отстраненный взгляд Ричи.

Когда слух вернулся ко мне, Куигли все еще говорил. Лестничный пролет сделал его голос шипящим, бесплотным.

— Сначала я решил — Боже мой, великий Снайпер Кеннеди оставляет вещдоки валяться где попало, и их подбирает его телка! Кто бы мог подумать?

Он хихикнул. Я почти чувствовал, как этот смешок стекает по моему лицу словно прогорклое сало.

— Но пока я ждал, когда ты соизволишь нас посетить, я чуть-чуть почитал твое дело — ненавижу совать свой нос в чужие дела, но ты же понимаешь: нужно было понять, где может пригодиться эта штука, нужно было решить, как именно поступить. И, смотри-ка, я обнаружил кое-что интересное! Вот этот почерк не твой, конечно, твой за столько лет я уже научился отличать, — но в папке с материалами дела он появляется до ужаса часто. — Куигли постучал себя пальцем по виску. — Меня же не зря зовут детективом, так?

Мне хотелось сжать пакет в руке, так чтобы он рассыпался в прах и исчез, чтобы даже его образ стерся из моей памяти.

— Я знал, что вы с молодым Курраном споетесь, но даже и не подозревал, что вы настолько близки. — Снова этот смешок. — И я вот думаю: юная леди взяла это у тебя или у Куррана?

Какая-то часть моего сознания снова пришла в движение — она действовала методично, словно машина. Двадцать пять лет, потраченных на то, чтобы научиться держать себя в руках. Друзья смеялись надо мной, новички закатывали глаза, стоило мне обратиться к ним с «той самой речью». Да пошли они все! Дело того стоило — хотя бы ради одного разговора на продуваемой сквозняками лестнице. Когда воспоминания об этом деле начинают царапать круги у меня в мозгу, я говорю себе только одно — все могло быть гораздо хуже.

Куигли наслаждался каждой секундой нашего разговора, и этим стоило воспользоваться.

— Только не говори, что забыл спросить у нее об этом. — Мой голос был холоден словно лед.

Я угадал: он не удержался.

— О Боже, какая драма: отказалась назвать мне свое имя, отказалась сообщить, где и как она добыла вот это. А когда я надавил на нее — слегка, — она просто начала истерить. Я не шучу: она вырвала с корнем огромный клок волос и завопила, что скажет тебе, будто это сделал я. Конечно, это меня не волновало — любой нормальный человек скорее прислушается к сотруднику полиции, чем к каким-то беспочвенным обвинениям безумной девицы. Я мог бы заставить ее говорить, но в этом не было смысла: я не верил ни единому слову. Знаешь, может, она и суперсладкая, но по ней плачет смирительная рубашка.

— Как жаль, что у тебя не было ее под рукой.

— Ты бы мне еще спасибо сказал, честное слово.

На этаже выше распахнулась дверь, и трое парней пошли по коридору в столовую, на все лады ругая какого-то свидетеля, у которого внезапно началась амнезия. Мы с Куигли вжались в стену словно заговорщики и молчали до тех пор, пока их голоса не затихли.

— И что ты с ней сделал? — спросил я.

— Велел ей взять себя в руки и разрешил уйти — и она умчалась. По пути показала Бернадетте «фак». Чудесно. — Куигли сложил руки на груди и поджал тройной подбородок; сейчас он напоминал толстую старуху, которая проклинает распутную молодежь. На секунду я холодно и отстраненно взглянул на разговор со стороны — и едва не улыбнулся. Дина напугала Куигли до полусмерти. Что ж, иногда безумие может пригодиться. — Она твоя девушка? Или просто подарочек, который ты купил, чтобы себя порадовать? За сколько она продала бы тебе эту штуку?

Я погрозил ему пальцем:

— Веди себя прилично. Она хорошая девушка.

— Она очень везучая девушка: мне страшно хотелось ее арестовать. Я отпустил ее, только чтобы сделать тебе приятное. Поэтому мне кажется, что я заслужил благодарность.

— Похоже, она просто оживила скучное утро. Это ты должен сказать мне спасибо.

Разговор шел совсем не так, как запланировал Куигли.

— Ладно, — сказал он, пытаясь вернуть беседу в нужное русло, поднял пакет для вещдоков и слегка сжал верхнюю часть жирными белыми пальцами. — Скажите нам, детектив, насколько вам необходима эта штука?

Значит, он ничего не понял. На меня накатила волна облегчения. Я стряхнул капли дождя с рукава и пожал плечами.

— Кто знает? Спасибо, что забрал ее у девушки и все такое, но вряд ли это критически важная улика.

— Но проверить не мешает, да? Ведь если улика попадет в архив, то тебе уже не пригодится.

Время от времени мы забываем сдавать вещдоки. Так происходить не должно, но это случается: сняв пиджак, ты обнаруживаешь, что в кармане что-то лежит — ты положил туда конверт, когда свидетель попросил тебя на пару слов. Или ты открываешь багажник и видишь там пакет, который собирался сдать еще вчера. Если больше никто не может взять твои ключи или открыть багажник, то все нормально, это не конец света. Но данная улика была у Дины несколько часов или даже дней. Если мы попытаемся предъявить улику в суде, представитель защиты скажет, что Дина могла сделать с ней что угодно — хоть подышать, хоть заменить на что-то совсем другое.

Вещественные доказательства не всегда поступают к нам с места преступления «в чистом виде» — иногда свидетели приносят их спустя недели. Иногда улика может лежать в поле под дождем несколько месяцев, пока ее не найдет разыскная собака. Мы работаем с тем, что есть, и находим способы парировать аргументы защиты. Но этот случай — другой. Эту улику мы загрязнили сами, и она загрязнила все, к чему мы прикасались. Если мы попытаемся ее использовать, тогда все наши действия в ходе следствия могут быть оспорены: этот предмет мы могли подложить, на того человека — надавить, этот факт мы могли придумать, чтобы наша версия была более убедительной. Мы нарушили правила всего лишь однажды — но кто в это поверит?

Я пренебрежительно щелкнул по пакету, и от одного прикосновения по коже пошли мурашки.

— Этот вещдок нам бы пригодился, если бы связал подозреваемого с местом преступления. Однако у нас полно других вещей, которые помогут установить ту же связь. Думаю, мы проживем и без него.

Глазки Куигли впились в мое лицо.

— Как бы то ни было… — начал он, пытаясь скрыть разочарование: я его убедил. — Как бы то ни было, из-за этой улики дело могло бы полететь ко всем чертям. Старший инспектор подпрыгнет до потолка, если узнает, что кто-то из его суперкоманды раздает вещдоки как конфеты — и не из какого-то дела, а именно из этого. Ах, бедные детки. — Куигли покачал головой и укоризненно пощелкал языком. — Тебе нравится этот юноша — Курран, да? Ты же не хочешь, чтобы он снова надел форму? Такой талант, такие замечательные рабочие отношения между вами — все пойдет прахом. Ужас, правда?

— Курран — большой мальчик, может сам о себе позаботиться.

— Ага! — Куигли торжествующе указал на меня пальцем, словно я проболтался, выдал какой-то важный секрет. — Значит, я правильно понимаю, что он все-таки наглый парень?

— Понимай как хочешь.

— Да, конечно, это не важно. Даже если это сделал Курран, он все равно на испытательном сроке, и за него отвечаешь ты. Если кто-то узнает… Это будет страшный удар — а ведь твоя карьера только-только пошла в гору… — Куигли приблизился ко мне, и я увидел, как блестят его мокрые губы, увидел грязь и жир, которые впитались в воротник его пиджака. — Это ведь никому не нужно, да? Уверен, мы сможем договориться.

Мне вдруг показалось, что он говорит о деньгах. И на долю секунды я, к своему стыду, подумал, что нужно согласиться. У меня есть сбережения — на тот случай если со мной что-нибудь произойдет и кому-то придется ухаживать за Диной. Деньги небольшие, но их хватит, чтобы заткнуть пасть Куигли, спасти Ричи и себя, вернуть мир обратно на орбиту. Тогда все мы сможем жить дальше, словно ничего не произошло.

Но вдруг я понял: ему нужен я, — так что возврата к прежней, безопасной жизни нет. Он хочет работать вместе со мной над хорошими делами, приписывать себе мои достижения и сбрасывать на меня безнадежные случаи. Он хочет греться в лучах славы, многозначительно выгибая бровь, если я буду расхваливать его перед О'Келли с недостаточным рвением. Он хочет видеть, что Снайпер Кеннеди целиком в его власти. Конца этому не будет.

Мне хочется верить, что предложение Куигли я отверг по другой причине. Знаю, многие приняли бы это как должное — то, что мое эго просто не позволило бы мне завершить карьеру, выполняя его команды и отслеживая, чтобы его кофе был нужной температуры. Я до сих пор надеюсь убедить себя в том, что отказался по соображениям морали.

— Договариваться с тобой я не стану, даже если ты мне бомбу на грудь повесишь, — сказал я.

Куигли отшатнулся, но сдаваться был не намерен. Цель была так близка, что он практически истекал слюной.

— Не говори то, о чем позднее можешь пожалеть, детектив Кеннеди. Всем остальным не обязательно знать, где эта вещь была вчера ночью. Телку свою ты построишь, так что она слова не скажет. Курран — если у него есть хоть капля ума — тоже. Пакет сразу отправится в хранилище вещдоков, будто ничего и не произошло. — Он покачал пакетом; ногти сухо застучали по бумаге. — Это будет наш секрет. Подумай об этом, прежде чем хамить.

— Тут и думать не о чем.

Куигли прислонился к перилам.

— Я скажу тебе кое-что, Кеннеди. — Его тон изменился: притворное дружелюбие исчезло. — Я знал, что ты завалишь это дело, с той самой секунды, когда ты вернулся от старшего инспектора. Я знал. Ты всегда считал себя особенным, да? Мистер Совершенство, ни одного правила не нарушил. И теперь посмотри на себя. — Снова эта усмешка, на этот раз почти злобный оскал, который Куигли уже не прятал. — Я хочу узнать только одно: что заставило тебя переступить черту? Неужели ты — кто так долго был святее папы римского — просто решил, что тебе все сойдет с рук? Что никто не заподозрит великого Снайпера Кеннеди?

Значит, сегодня, субботним утром Куигли пришел в контору не для того, чтобы писать отчеты и ловить моих «летунов», а только для того, чтобы не упустить момент моего падения.

— Я просто хотел тебя порадовать, старина. И, похоже, у меня это получилось.

— Ты всегда считал меня идиотом. Давайте все поржем над Куигли, этим тупым кретином — он ведь даже ничего не поймет. Ну же, скажи: если ты герой, а я дурак, то почему ты сейчас по уши в дерьме, а я с самого начала знал, что так и будет?

Он ошибался, полагая, что я его недооцениваю. Я всегда знал, что у Куигли есть одно качество — нюх, как у гиены, инстинкт, который ведет его, истекающего слюной, к нервным подозреваемым, напуганным свидетелям, не уверенным в себе новичкам — ко всему слабому, пахнущему кровью.

А я ошибся, когда решил, что он не выслеживает меня. После стольких лет невыносимых сессий у психотерапевта, после стольких усилий, потраченных на то, чтобы держать под контролем каждое слово и каждую мысль, я был уверен, что вылечился, что раны зажили, а кровь смыта. Я знал, что заслужил спокойную жизнь. Я был абсолютно уверен в том, что мне ничто не угрожает.

Когда я сказал О'Келли «Брокен-Харбор», все шрамы в моем сознании вспыхнули как огни маяка, и я шел на их свет, от той секунды до этой, словно домашняя скотина. Работая над делом, я сиял, будто Конор Бреннан на той темной дороге — яркий сигнал для всех хищников и падальщиков на много миль вокруг.

— Куигли, ты не дурак. Ты позорище. Я бы мог лажать по-крупному час за часом, каждый день до самой пенсии, и все равно был бы лучше тебя. Мне стыдно работать в одном отделе с тобой.

— Значит, тебе повезло — долго работать вместе нам уже не придется. Старшему инспектору нужно просто взглянуть на это.

— Это я забираю, — сказал я и протянул руку за пакетом, но Куигли резким движением убрал его за пределы досягаемости. Он поджал губы и задумался, раскачивая пакет, зажатый между большим и указательным пальцами.

— Не уверен, стоит ли его тебе отдавать. Откуда я знаю, где он окажется?

— Меня тошнит от тебя, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи.

Куигли нахмурился, но, увидев мое лицо, осекся и бросил пакет мне на ладонь, словно он грязный.

— Я обо всем сообщу в отчете, — проинформировал он меня. — В самое ближайшее время.

— Давай. Только не путайся у меня под ногами. — Я засунул пакет в карман и ушел.

* * *

Я поднялся на последний этаж, заперся в туалетной кабинке и прижался лбом к холодной пластиковой двери. Мысли стали скользкими и предательскими словно черный лед, и я нигде не мог найти опоры: еще один шаг — и я буду беспомощно барахтаться в ледяной воде. Когда руки наконец перестали дрожать, я открыл дверь и пошел вниз, в диспетчерскую.

Там было жарко и шумно: «летуны» отвечали на звонки, записывали данные на белой доске, пили кофе, смеялись над грубыми шутками и спорили о контурах кровавых следов. Ото всей этой энергии у меня закружилась голова: я шел по комнате, чувствуя, что ноги могут отняться в любую секунду.

Ричи, закатав рукава рубашки, сидел за столом и перебирал отчеты, не глядя на них. Я бросил промокшее пальто на спинку стула, наклонился к Ричи и тихо сказал:

— Сейчас мы возьмем по нескольку листов бумаги и выйдем — быстро, словно торопимся, но без шума. Пошли.

Он уставился на меня: глаза у него были красные, и выглядел он хреново, — затем кивнул, взял пачку отчетов и встал из-за стола.

На верхнем этаже, в дальнем конце коридора, есть комната для допросов, которую мы используем только при крайней необходимости. Отопление там не работает — даже в середине лета там холодно словно в подземелье. Кроме того, там что-то с проводкой — люминесцентные лампы светят так, что глаза режет, а через одну-две недели перегорают. Мы отправились туда.

Ричи закрыл за нами дверь и встал рядом с ней — забытая пачка бумаг бесполезно свисает в руке, глаза бегают словно у шантрапы. Именно так он и выглядел — тощий хулиган, прижавшийся к разукрашенной граффити стене, стоящий на стреме, охраняющий мелких дилеров в обмен на дозу. А я-то уже начал считать его своим напарником. Еще совсем недавно мне было приятно стоять рядом с ним плечом к плечу, а теперь я испытывал отвращение — и к нему, и к себе.

Я достал из кармана пакет для вещдоков и положил на стол. Ричи прикусил губу, но не вздрогнул и не отвел взгляд. Во мне угасла последняя искра надежды: к этому он был готов.

Тишина тянулась вечно. Возможно, Ричи думал, что я так давлю на него словно на подозреваемого. Но мне казалось, что воздух в комнате сделался хрустальным, хрупким, и если заговорить, то он разобьется на миллион острых как бритва осколков, которые обрушатся на нас и разрежут на куски.

— Одна женщина принесла это сегодня утром, — наконец сказал я. — По описанию она похожа на мою сестру.

Теперь Ричи проняло. Его голова дернулась, и он с перекошенным лицом уставился на меня, забыв, как дышать.

— Мне бы хотелось узнать, какого хера эта штука оказалась у нее, — добавил я.

— Твоя сестра?

— Женщина, которая ждала меня здесь во вторник вечером.

— Я не знал, что она твоя сестра. Ты ничего не сказал.

— Потому что это не твое дело. Как вещдок оказался у нее?

Ричи привалился к двери и провел ладонью по губам.

— Она пришла ко мне домой, — ответил он, не глядя на меня. — Вчера вечером.

— Как она узнала твой адрес?

— Не знаю. Вчера я пошел домой пешком — мне нужно было подумать. — Он быстро взглянул на стол, словно это причиняло ему боль. — Наверное, она снова ждала здесь: либо тебя, либо меня, — увидела, как я вышел, и пошла за мной. Я добрался до дому, и уже через пять минут звонок в дверь.

— И ты пригласил ее выпить чаю и поболтать? Так ты обычно поступаешь, если в дверь звонит незнакомая женщина?

— Она попросила разрешения войти. Она замерзла — я видел, что она дрожит. Кроме того, она не незнакомка — я ее запомнил. — Ну конечно: люди, а мужчины — особенно, Дину быстро не забывают. — Я не хотел, чтобы твоя подруга замерзала у меня на пороге.

— Да ты настоящий святой. А тебе не пришло в голову — ну даже не знаю — позвонить мне и сказать, что она у тебя?

— Пришло, да. Я собирался позвонить, но она… Она была не в форме. Вцепилась мне в руку и все повторяла: «Не говори Майку, что я здесь, не смей говорить Майку, он с ума сойдет…» Я бы все равно позвонил, только она не дала мне ни одного шанса. Даже когда я шел в туалет, она забирала у меня мобильник. А мои соседи по квартире свалили в паб, так что я не мог им намекнуть или отправить тебе эсэмэску, пока она разговаривает с ними. И в конце концов я подумал — не беда, ночь она проведет в безопасном месте, а утром мы с тобой поговорим.

— Не беда, — отозвался я. — Значит, ты так это называешь?

Короткая мучительная пауза.

— Что ей было нужно? — спросил я.

— Она беспокоилась о тебе.

Я рассмеялся так громко, что удивил нас обоих.

— Ах вот как? Офигеть. Кажется, на данном этапе ты уже достаточно хорошо знаком с Диной, чтобы понять — если о ком и нужно беспокоиться, то это о ней. Ты же детектив, приятель, и значит, мать твою, должен замечать очевидные вещи. Моя сестра безумна как мартовский заяц. У нее винтиков в голове не хватает. Она ходит по потолку и раскачивается на люстре. Только не говори, что ты этого не заметил.

— Она не показалась мне безумной: расстроенной — да, в полный рост, но это из-за беспокойства о тебе. Типа, очень беспокоилась. Ужасно беспокоилась.

— Об этом я и говорю: это же безумие. О чем она беспокоилась?

— О деле, о том, что́ оно с тобой вытворяет. Она сказала…

— Дина знает только то, что это дело существует. Вот и все. И даже этого хватило, чтобы у нее съехала крыша. — Я никому не распространяюсь о том, что Дина сумасшедшая. Были люди, которые высказывали мне свои предположения на данную тему, но никто не повторял эту ошибку дважды. — Хочешь знать, как я провел вечер вторника? Слушая ее бред о том, как она не может спать в своей квартире, потому что занавеска в ванной тикает словно напольные часы. Хочешь знать, как я провел вечер среды? Уговаривая ее не поджигать гору бумаги, которую она выдрала из моих книг.

Ричи поежился:

— Я ничего этого не знал. У меня дома она была не такой.

У меня в животе что-то крепко сжалось.

— Ну разумеется, черт побери. Она знала, что ты мигом побежишь мне звонить, а это в ее планы не входило. Она сумасшедшая, а не дура. Сила воли у нее будь здоров — и при случае она ею пользуется.

— По ее словам, она гостила несколько дней у тебя, и поняла, что это дело расплавило тебе мозг. Она… — Ричи тщательно подбирал слова. — Она сказала, что с тобой не все ладно. Что раньше ты всегда был к ней добр, даже когда она этого не заслуживала — это ее слова, — но что прошлой ночью она тебя испугала и ты вытащил пистолет. Она ушла, потому что ты сказал ей, будто она должна покончить с собой.

— И ты ей поверил.

— Я решил, что она преувеличивает, но все же… Она не придумывала насчет стресса. Она говорила, что ты разваливаешься на части, что это дело тебя убивает, но ты ни за что от него не откажешься.

Я не мог разобраться в этой темной и запутанной истории, не мог понять, хочет ли Дина отомстить за какую-то реальную или воображаемую обиду или же увидела то, что я упустил, и именно поэтому, словно напуганная птица, которая бьется о стекло, стала колотить в дверь Ричи. Я не мог решить, какой из двух вариантов хуже.

— Она сказала: «Ты его напарник, тебе он доверяет. Ты должен о нем позаботиться. Мне он не позволяет, родным тоже, но, возможно, тебе разрешит».

— Ты с ней переспал?

Я не собирался задавать этот вопрос. Ричи открыл рот и на долю секунды промедлил — это сказало мне все, что я хотел знать.

— Можешь не отвечать, — бросил я.

— Слушай, дружище, слушай — ты ведь не говорил, что она твоя сестра. И она тоже не говорила. Клянусь, если бы я знал…

Я едва не сказал ему все — и, Боже мой, удержался только потому, что решил, будто это сделает меня уязвимым.

— А ты думал, она кто? Моя девушка? Бывшая? Моя дочь? Как бы от этого стало лучше?

— Она сказала, что ты ее старый друг. Что вы познакомились еще в детстве — что ваши семьи вместе арендовали летом фургоны в Брокен-Харборе. Она так сказала. Почему я должен был думать, что она врет?

— Может, потому что она чокнутая? Она приходит к тебе, болтает о деле, о котором представления не имеет, несет разный вздор про то, что у меня якобы нервный срыв. Ее слова на девяносто процентов бред. И тебе даже не пришло в голову, что с остальными десятью тоже не все в порядке?

— Это был не бред. Она в точку попала: дело на тебя действует. Я почти с самого начала так думал.

Каждый вдох причинял мне боль.

— Как это мило. Я тронут. И, значит, тебе показалось, что в данной ситуации уместно трахнуть мою сестру.

Ричи, казалось, с радостью отрезал бы себе руку, лишь бы закончить этот разговор.

— Все было не так.

— Боженька милосердный! Как же это было не так? Она накачала тебя наркотиками? Приковала наручниками к кровати?

— Я не собирался… И, кажется, она тоже.

— Ты всерьез пытаешься меня убедить в том, что знаешь, о чем думает моя сестра? После одной ночи?

— Нет. Просто хочу сказать…

— Я знаю ее гораздо лучше, но даже я понятия не имею, что творится у нее в голове. Более чем вероятно, что она с самого начала точно знала, что будет делать. Я на сто процентов уверен, что это была ее идея, а не твоя. Но это не значит, что ты должен был ей подыгрывать. О чем ты думал, черт тебя возьми?

— Богом клянусь, просто одно потянуло за собой другое. Она боялась, что дело сведет тебя с ума, бегала по гостиной и плакала, даже сесть не могла — так была расстроена. Я обнял ее — просто чтобы успокоить…

— И на этом месте заткнись. Красочные подробности мне не требуются. — Я сам мог в точности представить, как все произошло. Это так просто, так смертельно просто — поддаться безумию Дины. Сначала ты всего лишь мочишь ноги, сидя на краешке — надеясь схватить ее и вытащить, — а минуту спустя ты уже на глубине, отчаянно машешь руками, пытаясь выплыть на поверхность и глотнуть воздуха.

— Говорю тебе — это произошло само по себе.

— Сестру своего напарника. — Внезапно я почувствовал, что истощен, что меня тошнит, а в горле поднимается что-то жгучее. Я прислонился головой к стене, закрыл глаза и прижал пальцы к векам. — Безумную сестру своего напарника. Как это могло показаться нормальным?

— Это ненормально, — тихо ответил Ричи.

Темнота под пальцами была глубокой, успокаивающей; я не хотел открывать глаза и снова видеть этот жесткий, кусающий свет.

— А когда ты проснулся утром, Дина уже исчезла — как и пакет с вещдоком. Где он лежал?

Секундная пауза.

— На туалетном столике.

— Где его мог заметить каждый, кто вошел бы в комнату: сосед, грабитель, девочка на одну ночь. Блестящее решение, сынок.

— Дверь в спальню запирается. А днем я держал его при себе, в кармане пиджака.

Мы столько спорили: Конор или Пэт, воображаемые звери, старые романтические истории, — и все это время Ричи мне врал. Он с самого начала знал ответ — ответ был так близко, что я мог дотянуться до него рукой.

— И это так здорово тебе помогло, да?

— Я и не думал, что она его возьмет. Она…

— Ты вообще не думал. По крайней мере, после того как она зашла в твою спальню.

— Она была твоей подругой — по крайней мере, я так считал. Я не думал, что она что-то у меня украдет, а особенно вещдок. Она сильно насчет тебя переживала — это было очевидно. Зачем же ей портить твое дело?

— О нет, нет. Дело испортила не она. — Я отнял руки от лица — Ричи был пунцовым. — Она стырила пакет, потому что изменила свое мнение о тебе. И не она одна, приятель. Как только она его заметила, ей пришло в голову, что ты, возможно, не такой уж прекрасный прямодушный парень, которому стоит доверять, и, значит, не тот, кто может позаботиться обо мне. Поэтому она решила сама это сделать, доставив мне вещдок, который мой напарник захотел утаить. Двойная польза: расследование возвращается в нужное русло, а я узнаю, с кем имею дело. Сумасшедшая она или нет, но что-то она поняла правильно.

Ричи молча разглядывал свои ботинки.

— Ты вообще собирался мне об этом рассказать?

Услышав вопрос, он резко выпрямился.

— Да, собирался. Именно поэтому я и положил вещдок в пакет и надписал его. Если бы не хотел, то мог бы в унитаз спустить.

— Ну, поздравляю, сынок. А что ты за это хочешь — медаль? — Я кивнул в сторону пакета. Я не мог смотреть на него прямо: казалось, что в нем сидит что-то живое и яростное, как огромное насекомое, которое бьется о тонкую бумагу и пластик, пытаясь разорвать швы и напасть. — Найдено в жилище Конора Бреннана, в гостиной. Когда я был на улице, звонил Ларри?

Ричи тупо посмотрел на бумаги у себя в руках, словно не мог вспомнить, откуда они взялись. Он разжал пальцы, позволив им упасть на пол.

— Да.

— Где это было?

— Наверное, на ковре. Я раскладывал по местам добро, которое лежало на диване, а ноготь зацепился за рукав свитера. Его там не было, когда мы забрали одежду с дивана, — помнишь, мы же тщательно ее просматривали на предмет кровавых пятен. Должно быть, ноготь зацепился, когда свитер лежал на полу.

— Какого цвета свитер? — Если бы у Конора Бреннана были розовые вязаные вещи, я бы это запомнил.

— Зеленый. Типа хаки.

А ковер — кремового цвета, с грязно-зелеными и желтыми завитками. Парни Ларри могли бы облазить всю квартиру с лупой в поисках вещи, которая совпадает с этим розовым клочком, и ничего не найти. Но как только я увидел этот ноготь, я сразу понял, откуда взялась розовая шерсть.

— И как ты интерпретируешь эту находку? — спросил я.

Возникла пауза. Ричи смотрел в пустоту.

— Детектив Курран, — окликнул его я.

— Ноготь… По форме и лаку… соответствует ногтям Дженни Спейн. Шерсть, которая застряла в нем… — У Ричи дернулся уголок рта. — Мне кажется, что она соответствует вышивке на подушке, которой задушили Эмму Спейн.

Та промокшая нитка, которую Купер выудил из ее горла, придерживая хрупкий подбородок большим и указательным пальцами.

— И что, по-твоему, это означает?

— По-моему, это означает, что убийцей могла быть Дженнифер Спейн, — ответил Ричи ровно и очень тихо.

— Не «могла быть». Была.

Он шевельнул плечами:

— Это неточно. Она могла подцепить клочок и другим способом — раньше, когда укладывала Эмму…

— Дженни следит за собой, у нее ни один волосок из прически не выбьется. Думаешь, она бы целый день проходила с цепляющимся за все ногтем и так бы и легла спать?

— Клочок шерсти мог попасть и от Пэта. Шерсть цепляется к его пижаме, когда он душит Эмму подушкой, а затем, пока он борется с Дженни, она ломает ноготь, клочок цепляется за него…

— Данное конкретное волокно — одно из тысяч волокон на его пижаме, на ее пижаме и тех, что по всей кухне. Какова вероятность?

— Это могло произойти. Нельзя просто валить все на Дженни. Помнишь, Купер же был уверен, что она не сама нанесла себе раны?

— Знаю. Я с ней поговорю. — Мысль о том, что придется иметь дело с миром за пределами комнаты, ударила словно палка по коленям. Я тяжело сел за стол. Стоять я уже не мог.

«Я с ней поговорю». Не «мы». Ричи все понял; он открыл рот, потом снова закрыл, пытаясь придумать правильный вопрос.

— Почему ты не сказал мне? — В моем голосе прозвучала нота боли, но мне уже было плевать.

Ричи отвел взгляд и, встав на колени, принялся собирать бумаги с пола.

— Потому что я знал, что́ ты захочешь сделать, — ответил он.

— Что именно? Арестовать Дженни? Не предъявлять Конору обвинения в трех убийствах, которых он не совершал? Что, Ричи? Что, мать твою, тут такого ужасного, что ты просто не мог этого допустить?

— Не ужасного… Арестовать ее… Не знаю, по-моему, это было бы неправильно.

— Это же наша работа. Мы арестовываем убийц. Если у тебя с этим проблемы, значит, ты выбрал не ту профессию.

Ричи снова встал.

— Вот поэтому я тебе и не говорил. Знал, что ты так скажешь. Знал. У тебя все черное и белое, никаких вопросов; просто действуй по инструкции и иди домой. Мне нужно было все обдумать; я знал, что, как только тебе скажу, будет уже поздно.

— Черт побери, разумеется, у меня все черное и белое. Ты убиваешь своих родных, ты садишься в тюрьму. Где, по-твоему, тут оттенки серого?

— Дженни в аду. Каждую секунду до конца жизни она будет испытывать такую боль, о которой я и думать не хочу. Ты считаешь, что тюрьма накажет ее сильнее, чем она сама? Ни Дженни, ни мы не в силах исправить то, что она сделала, и вряд ли стоит сажать ее под замок. Чем тут поможет пожизненное заключение?

Я-то думал, что это особый дар Ричи: убеждать подозреваемых и свидетелей в том, что он — как бы абсурдно и фантастично это ни звучало — относится к ним как к живым людям. Как он дал понять Гоганам, что они для него не просто мерзкие сволочи, как он убедил Конора Бреннана, что тот не дикое животное, которое нужно убрать с улиц города, — все это произвело на меня огромное впечатление. Я должен был раскусить его в ту ночь, когда мы сидели в логове и разговаривали просто как два мужика. Я должен был сразу распознать опасность и понять, что его поведение вовсе не притворство.

— Так вот почему ты так накинулся на Пэта Спейна. А я-то думал, что все это во имя истины и справедливости. Вот дурак.

Ричи хватило воспитанности, чтобы покраснеть.

— Нет, не поэтому. Поначалу я действительно думал, что это сделал он: Конор меня не убеждает, и мне казалось, что других подозреваемых нет, а увидев эту штуку, подумал…

Он умолк на полуслове.

— Мысль о том, чтобы арестовать Дженни, оскорбила твою тонкую натуру, а вот засадить Конора в тюрьму пожизненно за преступления, которых он не совершал, — это, по-твоему, всего лишь плохая идея. Очень мило с твоей стороны. Поэтому ты решил свалить все на Пэта. Хорошо ты вчера разыграл сцену с Конором. Кстати, он ведь почти клюнул. Наверное, у тебя весь день пошел насмарку, когда он дал задний ход.

— Пэт же умер, ему все равно. Я помню, что ты говорил — все будут считать его убийцей. А как он писал на форуме, что просто хочет позаботиться о Дженни? Как думаешь, что бы он выбрал — взять вину на себя или упечь ее пожизненно? Он бы умолял нас назвать его убийцей. На коленях бы ползал.

— Так вот что ты делал с этой сукой Гоган, и с Дженни тоже. Весь этот бред про то, не стал ли Пэт чаще выходить из себя, не было ли у него нервного срыва, не боялись ли вы, что он причинит вам вред… ты хотел, чтобы Дженни бросила Пэта под танк. Только оказалось, что у убийцы больше представления о чести, чем у тебя.

Лицо Ричи вспыхнуло еще ярче, но он не ответил.

— Давай на секунду предположим, что все будет по-твоему, — сказал я. — Отправим эту штуку в измельчитель мусора, переложим вину на Пэта, закроем дело и позволим Дженни уйти из больницы. Как ты думаешь, что будет дальше? Что бы ни произошло той ночью, Дженни любила своих детей. И мужа тоже любила. Что она сделает, как только наберется сил?

Ричи положил отчеты на стол на безопасном расстоянии от пакета и подравнял стопку.

— Закончит начатое, — ответил он.

— Да. — Свет поджигал воздух, превращал комнату в белое марево, в головоломку из светящихся силуэтов. — Именно так она и сделает. И на этот раз не облажается. Если выпустить ее из больницы, через двое суток она умрет.

— Да. Скорее всего.

— И почему, черт побери, это тебя не волнует? — Ричи приподнял плечо, словно пожимая им. — Может, ты хочешь отомстить? Она заслужила смерть, но у нас никого не казнят, так что какого черта, пусть сделает это сама. Так ты думал?

Ричи посмотрел мне в глаза:

— Это лучшее, что может с ней случиться.

Я едва удержался, чтобы не схватить его за рубашку.

— Ты не имеешь права так говорить. Сколько Дженни еще жить — пятьдесят лет, шестьдесят? И по-твоему, ей лучше всего лечь в ванну и вскрыть себе вены?

— Да, может, шестьдесят лет. Половину из них в тюрьме.

— И это самое лучшее для нее место. Ей лечиться нужно. Ей нужна терапия, лекарства, не знаю еще что — в этом врачи разбираются. В тюрьме она все это получит. Она вернет долг обществу, ей вправят мозги, и, выйдя на свободу, она сможет как-то жить.

Ричи замотал головой:

— Нет, не сможет. Не сможет. Ты что, сдурел? Ничего ее не ждет. Она же убила своих детей — держала их до тех пор, пока они не перестали сопротивляться. Зарезала мужа и лежала рядом с ним, пока он истекал кровью. Ни один врач в мире этого не исправит. Ты видел, в каком она состоянии. Ее уже нет. Прояви милосердие, отпусти ее.

— А, ты хочешь поговорить о милосердии? Дженни Спейн не единственная героиня этой истории. Фиону Рафферти помнишь? А ее мать? Их пожалеть не хочешь? Подумай о том, что́ они уже потеряли, а потом посмотри на меня и скажи, что они заслужили потерять еще и Дженни.

— Они ничего из этого не заслужили. Думаешь, им станет легче, если они узнают, что она сделала? Они ее в любом случае потеряют — но так хотя бы все будет кончено.

— Нет. — Слова вытягивали из меня воздух, оставляя внутри пустоту. Мне показалось, что грудная клетка вот-вот обрушится. — Для них это никогда не кончится.

Это заставило Ричи заткнуться. Он сел напротив меня, продолжая равнять стопку отчетов. Потом снова заговорил:

— Я не знаю, что такое «ее долг обществу». Назови хоть одного человека, которому станет лучше, если Дженни просидит в тюрьме двадцать пять лет.

— Заткнись. У тебя нет права даже спрашивать об этом. Сроки назначает судья, а не мы. Вот для чего вся эта проклятая система: чтобы надменные гаденыши вроде тебя не играли в Бога, не раздавали смертные приговоры по своему усмотрению. Действуй по правилам, мать твою, сдавай все долбаные вещдоки, и пусть долбаная система работает как задумано. Не тебе решать, должна жить Дженни Спейн или нет.

— Дело не в этом. Заставить ее столько лет жить с такой болью… Это пытка. Так нельзя.

— Нет. Ты думаешь, что так нельзя. Кто знает, почему тебе так кажется? Потому, что ты прав, или потому, что это дело разбивает тебе сердце, или тебя просто мучает совесть, оттого что Дженни похожа на мисс Келли, твою первую учительницу? Вот для этого нам даны правила, Ричи — потому что в вопросах добра и зла нельзя полагаться на разум. Только не в таких делах. Если совершить ошибку, последствия будут настолько огромные, что о них и подумать страшно, не говоря уж о том, чтобы с ними жить. В соответствии с правилами мы должны посадить Дженни. Все остальное — бред.

Ричи качал головой:

— Это все равно неправильно. В этом случае я полагаюсь на свой разум.

Я не знал, смеяться мне или выть.

— Ах вот как? Ну и посмотри, к чему он тебя привел. Ричи, правило номер ноль, всем правилам правило: твой разум слаб и жалок, он ни на что не годен, он подведет тебя в самый неподходящий момент. По-твоему, разум моей сестры не сказал ей, что она поступает правильно, когда она шла за тобой? Думаешь, Дженни не считала, что поступает правильно в ту ночь? Если доверяешь своему разуму, непременно облажаешься, и притом по-крупному. Все правильные поступки я совершил, не доверяя своему разуму.

Ричи с усилием поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

— Твоя сестра рассказала мне про вашу мать, — проговорил он.

Я едва не дал ему по морде, но увидел, как он готовится к этому, увидел вспышку страха или надежды. Когда я сумел наконец разжать кулаки и снова сделать вдох, молчание длилось уже слишком долго.

— Что именно она тебе сказала?

— Что твоя мама утонула в то лето, когда тебе было пятнадцать. Когда вы все жили в Брокен-Харборе.

— Она, случайно, не упоминала о том, какой была эта смерть?

Он уже на меня не смотрел.

— Да, сказала. Твоя мама сама вошла в воду — типа, специально.

Я подождал — но больше он ничего не говорил.

— И ты решил, что я всего в одном шаге от смирительной рубашки? Так?

— Я не…

— Нет, сынок, мне очень интересно. Давай выкладывай: к такому выводу привела тебя цепочка умозаключений? Ты решил, что мне нанесена такая страшная травма, что уже на расстоянии одной мили от Брокен-Харбора у меня начнется психоз? Ты решил, что безумие — это наследственное, и поэтому я в любой момент могу раздеться догола и полезть на крышу, крича что-то про людей-ящериц? Боялся, что я вышибу себе мозги прямо при тебе?

— Я никогда не думал, что ты сумасшедший. Никогда. Но то, как ты вел себя с Бреннаном… Это меня беспокоило даже до… до прошлой ночи. Мне казалось, что ты перегибаешь палку, и я тебе об этом сказал.

Мне отчаянно хотелось оттолкнуть стул и закружить по комнате, но я знал — если я подойду к Ричи, то непременно его ударю, и я знал, что это плохо, даже если и не мог вспомнить почему.

— Ну да, ты так и сказал. И после разговора с Диной решил, что теперь знаешь почему. Более того, ты решил, что у тебя карт-бланш при работе с вещдоками. Этот идиот, подумал ты, этот псих с выгоревшим мозгом, сам ни о чем не догадается — он слишком занят тем, что рыдает в подушку, оплакивая мертвую мамочку. Я прав, Ричи? Так оно было?

— Нет. Нет! Я подумал… — Он быстро вздохнул. — Я подумал, что мы станем хорошими напарниками. Да, я знаю, что это звучит глупо и кем я себя вообще возомнил, но я просто… Мне показалось, что у нас все получится. Я надеялся… — Я смотрел на него в упор до тех пор, пока он не оборвал фразу. — По крайней мере, на этой неделе мы были напарниками. А если у одного из напарников проблема, значит, и у другого — тоже.

— Это было бы восхитительно, вот только у меня никаких проблем нет. По крайней мере, не было — до тех пор пока ты, умник, не решил поиграть с вещдоками. И моя мать тут ни при чем. Ты это понял? Дошло это до тебя?

Его плечи как-то странно изогнулись.

— Я просто хочу сказать… Я подумал, может… Я понимаю, почему тебе не хочется, чтобы Дженни довершила начатое.

— Мне не хочется, чтобы люди убивали — ни себя, ни кого-то еще. Именно этим я тут и занимаюсь — и никакого глубокого психологизма тут не требуется. Если кому и нужен хороший психотерапевт, так это тебе — чтобы ты не спорил о том, стоит ли столкнуть Дженни Спейн с крыши небоскреба.

— Да ладно, что за ерунда. Никто не говорит, что мы должны ее столкнуть. Но… пусть природа возьмет свое.

В некотором смысле я почувствовал облегчение — пусть горькое и слабое, но все же облегчение. Ричи никогда не стал бы детективом. Даже если бы и не это дело, даже если я не был бы таким тупым, слабым и жалким, даже если бы я видел не только то, что хочу увидеть, все равно — рано или поздно все вышло бы точно так же.

— Я тебе не какой-то там Дэвид Аттенборо. Я не сижу на трибуне и не смотрю на то, как природа берет свое. Если когда-нибудь я поймаю себя на такой мысли, то сам спрыгну с небоскреба. — В моем голосе зазвучала нота отвращения. Ричи содрогнулся, но я почувствовал лишь холодную радость. — Убийство — это часть природы. Неужели не замечал? Люди калечат друг друга, насилуют, убивают — делают все то же, что и животные. Это все часть природы. Она мой главный враг, дьявол, с которым я борюсь. Если у тебя все по-другому, ты выбрал не ту работу.

Ричи не ответил; опустив голову, он водил ногтем по столу, выписывая невидимые геометрические узоры, — я вспомнил, что он так же рисовал их на окне наблюдательной комнаты, и мне показалось, что это было сто лет назад.

— Так что ты будешь делать? — наконец спросил он. — Просто сдашь вещдок, словно ничего не произошло?

«Ты», не «мы».

— Даже если бы это было в моем стиле, такой возможности у меня нет. Дина меня не застала.

Ричи тупо уставился на меня.

— Твою мать, — выдохнул он, словно кто-то ударил его в живот.

— Угу, твою мать. Поверь мне, Куигли такого случая не упустит. Что я тебе говорил всего пару дней назад? Куигли с удовольствием бросит нас под танк. Не помогай ему в этом.

Он побелел еще сильнее. Во мне проснулся садист — у меня не осталось сил держать его под замком в одном из темных чуланов, — и вид побелевшего Ричи доставлял ему огромное удовольствие.

— Что мы будем делать? — спросил он дрогнувшим голосом.

Он протянул ко мне руки, словно я герой в сверкающих доспехах.

— Мы — ничего. Ты идешь домой.

Ричи неуверенно взглянул на меня, пытаясь понять смысл моих слов. В комнате было холодно, и он — в одной рубашке — замерз и теперь дрожал, сам того не замечая.

— Собери вещи и иди домой, — сказал я. — Сиди там, пока я тебя не вызову. Можешь в это время подумать о том, как будешь оправдываться перед главным инспектором, однако вряд ли это что-то изменит.

— А ты что будешь делать?

Я встал, опираясь о стол словно старик.

— Это не твоя проблема.

— А что будет со мной? — спросил Ричи после паузы.

К его чести, он заговорил об этом только сейчас.

— Снова наденешь форму. И больше ее не снимешь.

Я по-прежнему смотрел на свои ладони, лежащие на столе, однако краем глаза видел, как он бессмысленно кивает, пытаясь переварить услышанное.

— Ты был прав, — сказал я. — Мы хорошо сработались. Мы бы стали отличными напарниками.

— Да, это точно. — В голосе Ричи зазвучала такая печаль, что я едва не вздрогнул.

Он подобрал стопку отчетов и встал, но с места не сдвинулся. Я не поднимал глаз. Минуту спустя Ричи сказал:

— Я хочу извиниться. Знаю, на данном этапе это ни хрена не поможет, но все равно — мне очень, очень жаль, что все так вышло.

— Иди домой.

Я все так же смотрел на свои руки, пока они не расплылись, не превратились в странных белых существ, в бесформенных червей, готовых к нападению. Наконец я услышал, как закрылась дверь. Свет бил в меня со всех сторон, рикошетил от пластикового окошка в пакете для вещдоков и колол глаза. Никогда я еще не был в комнате, которая казалась столь дико яркой и такой пустой.

18

Их было так много — комнаты в обветшалых сельских участках, где пахнет плесенью и немытыми ногами; гостиные, набитые мебелью в цветочек и открытками с изображениями святых — этими сияющими медалями респектабельности; кухни в многоэтажках, где хнычут младенцы, посасывая кока-колу из бутылочки, и где столы завалены окурками и залеплены коркой из кукурузных хлопьев; наши собственные комнаты для допросов, где тихо, словно в святая святых, такие знакомые, что я даже с закрытыми глазами мог бы найти любое граффити, любую трещинку в стене. Все это — комнаты, где я взглянул в глаза убийце и сказал: «Ты. Ты это сделал».

Я помню каждую, я их коллекционирую — колоду ярко разукрашенных карточек, которые нужно хранить в бархате и просматривать по ночам, если день выдался слишком долгим и тебе не спится. Я помню, было ли там тепло или холодно, помню, как свет впитывался в облупившуюся желтую краску и заставлял вспыхнуть синюю кружку, помню, проникал ли мой голос во все уголки под потолком или же его глушили тяжелые занавески и фарфоровые украшения. Я помню текстуру деревянных стульев, колыхание паутинки, мягкое постукивание капель по раковине, податливый ковер под подошвами ботинок. «В доме Отца Моего обителей много»: если я когда-нибудь обзаведусь обителью, она будет состоять из этих комнат.

Я всегда любил простоту. «У тебя все черное и белое», — сказал Ричи, словно обвиняя меня, однако в действительности почти каждое дело об убийстве либо простое, либо может стать простым. Это необходимо, да — но это и поразительно: если и есть на свете чудеса, то вот вам одно из них. В этих комнатах огромный шипящий клубок теней всего мира сгорает дотла, все его коварные оттенки серого натачиваются до чистоты ножевого лезвия. Две режущие кромки: причина и следствие, добро и зло. Мне эти комнаты кажутся прекрасными. Я вхожу в них как к себе домой, как боксер — на ринг; там я собран и чувствую себя энергичным и непобедимым.

Больничная палата Дженни Спейн — единственная комната, которой я боялся: либо потому, что тьма в ней была острее любого предмета, к которому я когда-либо прикасался, либо потому, что внутренний голос подсказывал мне, что она совсем не заточена, что тени в ней до сих пор пересекаются и плодятся, и на этот раз их не остановить.

Они обе были там — Дженни и Фиона. Когда я открыл дверь, они повернули головы в мою сторону, но разговора я не прервал — они просто молчали. Фиона сидела у кровати на крошечном пластиковом кресле, сжимая ладонь Дженни, лежащую на ветхом одеяле. Они уставились на меня; худые лица, в которых боль навсегда прорезала морщины, пустые голубые глаза. Кто-то сумел вымыть Дженни голову — без выпрямителей ее волосы стали мягкими и пушистыми словно у девочки. Вода смыла искусственный загар, сделав Дженни даже более бледной, чем Фиона. Я впервые заметил, что они похожи.

— Извините за беспокойство, — сказал я. — Мисс Рафферти, мне нужно поговорить с миссис Спейн.

Фиона еще крепче сжала руку Дженни.

— Я останусь.

Она все знала.

— Боюсь, что это невозможно, — сказал я.

— Тогда она не будет с вами разговаривать. И в любом случае она не в состоянии. Я не позволю вам ее запугивать.

— Я и не собираюсь никого запугивать. Если миссис Спейн хочет, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат, пусть попросит об этом, однако посторонних в комнате быть не должно. Уверен, вы все понимаете.

Дженни мягко положила руку Фионы на подлокотник кресла.

— Все нормально, — сказала она. — У меня все в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Да нет же, честно. — Врачи уменьшили дозу болеутоляющих: Дженни по-прежнему двигалась так, словно она под водой, а лицо выглядело неестественно спокойным, почти обмякшим, как будто у нее были перерезаны какие-то важные мышцы, однако ее глаза уже фокусировались на объектах и говорила она отчетливо, хоть и медленно. Она уже была в состоянии давать показания — если бы до этого дошло. — Ну же, Фиона. Выйди ненадолго.

Я держал дверь открытой, пока Фиона неохотно вставала с кресла и надевала пальто.

— Да, возвращайтесь, — сказал я ей. — С вами мне тоже нужно побеседовать. Это важно.

Фиона не ответила; ее взгляд по-прежнему был устремлен на Дженни. Когда Дженни кивнула, Фиона протиснулась мимо меня в дверь и зашагала по коридору. Убедившись в том, что она действительно ушла, я закрыл дверь.

Поставив чемоданчик у кровати, я повесил пальто на ручку двери и придвинул кресло так, что мои колени уткнулись в ее одеяло. Дженни следила за мной устало и не проявляя интереса, словно я очередной врач, снующий туда-сюда с приборами, которые гудят, мигают и причиняют боль. Толстую повязку на щеке сменила узкая аккуратная полоска; на Дженни надели что-то синее и мягкое — майку или пижамную куртку с длинными рукавами. Через один из них была продета тонкая резиновая трубка капельницы. За окном высокое дерево кружило карусели из блестящих листьев на фоне голубого неба.

— Миссис Спейн, нам надо поговорить.

Она следила за мной, откинувшись на подушку, терпеливо ждала, когда я закончу и уйду, оставлю ее гипнотизировать себя движущимися листьями. Она хотела раствориться в них — искорка света, дуновение ветерка, и больше ее нет.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Лучше. Спасибо.

Она и выглядела лучше. От больничного воздуха ее губы пересохли, однако голос смягчился, стал высоким и нежным словно у девочки, а глаза уже не были красными — она больше не плакала. Если бы она выла, обезумев от горя, я бы не так за нее боялся.

— Это приятно слышать. Когда врачи собираются отпустить вас домой?

— Они сказали — может, послезавтра или днем позже.

В моем распоряжении оставалось менее двух суток. Тикающие часы и тот факт, что она рядом, — все это заставляло меня торопиться.

— Миссис Спейн, я пришел сообщить вам о том, что следствие добилось определенных успехов. Мы арестовали одного человека за нападение на вас и ваших родных.

Глаза Дженни удивленно вспыхнули.

— Сестра вам не сказала?

Она покачала головой.

— Вы… Кого вы арестовали?

— Возможно, для вас это станет неожиданностью. Этого человека вы знаете — вы долгое время были с ним очень близки. — Удивление сменилось страхом. — Почему Конор Бреннан мог желать зла вашей семье?

— Конор?

— Мы арестовали его за эти преступления. Обвинения будут предъявлены в конце недели. Мне жаль.

— О Боже… Нет. Нет-нет-нет, вы все напутали. Конор никогда бы не причинил нам зла — и никому другому. — Дженни пыталась подняться с подушки; на протянутой ко мне руке выступили сухожилия, словно у старухи, и я увидел ее сломанные ногти. — Вы должны его отпустить.

— Хотите верьте, хотите — нет, но тут я на вашей стороне: мне тоже не кажется, что Конор — убийца. Правда, к сожалению, все улики указывают на него, и он признался в преступлениях.

— Признался?

— От такого не отмахнешься. Если кто-то не предъявит неопровержимые доказательства того, что Конор не убивал ваших родных, я буду вынужден предъявить ему обвинение — и, поверьте, дело не развалится в суде. Ему грозит очень большой срок.

— Я была там. Это сделал не он. Это достаточно неопровержимое свидетельство?

— Мне казалось, что ту ночь вы не помните, — мягко заметил я.

Это остановило ее лишь на секунду.

— Не помню. И если бы это сделал Конор, я бы запомнила. Так что это не он.

— Миссис Спейн, время для таких игр закончилось. Я почти точно знаю, что произошло в ту ночь. И, я уверен, вы тоже знаете. Следовательно, выручить Конора можете только вы. Если не хотите, чтобы его признали виновным в убийстве, расскажите мне, что произошло.

Дженни сморгнула накатившие слезы:

— Я не помню.

— Подумайте минуту о том, что будет с Конором, если вы станете и дальше гнуть ту же линию. Вы ему небезразличны. Он очень долго любил вас — думаю, вы знаете, как сильно он вас любит. Что он подумает, узнав, что вы отправили его на пожизненное заключение за преступления, которых он не совершал?

Ее губы дрогнули, и на секунду мне показалось, что я ее расколол, однако Дженни взяла себя в руки.

— Он не сядет в тюрьму. Он ничего не делал. Вы все поймете.

Я подождал, однако она молчала. Мы с Ричи были правы: она собиралась написать записку. Конор ей дорог, но шанс покончить с собой для нее важнее.

Я наклонился к чемоданчику, достал из него рисунок Эммы, найденный в квартире Конора, и положил его на накрытые одеялом колени Дженни. На секунду мне показалось, что я чувствую прохладный, сладкий запах дерева и яблок.

Дженни крепко зажмурилась. Когда ее глаза снова открылись, она смотрела в окно, изогнувшись так, словно рисунок может на нее броситься.

— Эмма нарисовала его за день до смерти.

Дженни снова зажмурилась, а затем снова уставилась на сверкающие листья, будто меня там не было.

— Животное на дереве — что это?

На этот раз никакой реакции. Оставшиеся силы Дженни тратила на то, чтобы игнорировать меня. Скоро она уже не будет меня слышать.

Я наклонился к ней — так близко, что почувствовал химический цветочный аромат ее шампуня. По коже медленной холодной волной побежали мурашки. Я словно прижался к привидению.

— Миссис Спейн. — Я поставил палец на пластиковый конверт, на зловещее черное существо, которое обвилось вокруг ветки. Оно улыбалось мне. Глаза оранжевые, в распахнутой пасти треугольные белые зубы. — Посмотрите на рисунок, миссис Спейн. Скажите, что это?

Ее ресницы дрогнули.

— Кошка.

Именно так я и думал — и сейчас не мог поверить, что принял это существо за безвредного пушистого зверька.

— У вас нет кошки. И у соседей тоже.

— Эмма хотела кошку. Поэтому и нарисовала.

— Это похоже не на домашнего питомца, а на дикого, кровожадного зверя. Такого маленькая девочка в постель с собой не возьмет. Кто это, миссис Спейн? Норка? Росомаха? Кто?

— Не знаю. Эмма сама его придумала. Какая разница?

— Насколько я знаю, Эмма любила все красивое — мягкие пушистые розовые вещи. Где она могла увидеть такого зверя?

— Без понятия. Может, в школе. По телевизору.

— Нет, миссис Спейн. Она нашла его дома.

— Нет. Я бы не разрешила своим детям подходить к дикому животному. Давайте обыщите дом. Ничего подобного вы там не найдете.

— Я уже нашел. Вы знаете, что Пэт общался на форумах в Интернете?

Дженни повернула голову так резко, что я вздрогнул. Ее зрачки расширились.

— Нет, неправда.

— Мы нашли его сообщения.

— Нет, ничего вы не нашли. Это же Интернет — там любой человек может выдать себя за кого угодно. Пэт в Интернете не сидел — он только брату писал и подыскивал вакансии.

Ее голова и руки затряслись мелкой дрожью.

— Миссис Спейн, мы нашли сообщения в вашем домашнем компьютере. Кто-то попробовал удалить журнал интернет-браузера, но у него это не совсем получилось и наши парни мигом восстановили данные. В течение нескольких месяцев до смерти Пэт пытался поймать — или по крайней мере опознать — хищника, который живет у него за стеной.

— Это просто шутка. Он скучал, у него было много свободного времени, вот он и решил проверить, как к этому отнесутся люди в сети. Это все.

— А волчий капкан на чердаке? А дыры в стенах? Видеоняни? Все это тоже шутки?

— Не знаю. Не помню. Дыры в стенах возникли сами собой — дома построены паршиво, вот и разваливаются на части… Видеоняни — это просто Пэт играл с детьми, они хотели проверить…

— Миссис Спейн, послушайте — мы сейчас одни. Я ничего не записываю. Я не зачитал вам ваши права. Все, что вы скажете, не может быть использовано против вас.

Многие следователи часто так рискуют, делая ставку на то, что если подозреваемый заговорит однажды, то во второй раз уже будет легче, или что непригодные для суда показания помогут найти то, что можно использовать. Я не люблю рисковать, однако в тот раз у меня не было времени и выбирать не приходилось. Дженни никогда не признала бы свою вину в официальной обстановке. Я не мог предложить ей того, что было бы ей нужнее чудесной прохлады бритвенных лезвий, очищающего огня инсектицида, зовущего моря. Все, чем я мог ей пригрозить, было для нее не страшнее мысли о пятидесяти годах, прожитых на этой Земле.

Если бы в сознании Дженни шевелилась хоть малейшая надежда на будущее, она бы вообще не стала мне ничего рассказывать — не важно, грозила бы ей тюрьма или нет. Но я знаю кое-что о тех, кто готовится покончить с собой: они хотят, чтобы люди знали, как все вышло. Возможно, они хотят знать, что последний фрагмент их жизни сохранится в чьей-то памяти и после того, как они станут землей и водой. Возможно, они просто хотят сбросить этот пульсирующий, кровавый груз кому-то на руки, чтобы он не обременял их в пути. Хотят сохранить историю своей жизни. Никто в мире не знает об этом лучше меня.

Именно это я и предлагал Дженни Спейн: возможность поделиться своей историей. Я бы сидел там сколько нужно — пока голубое небо не стало черным, пока за холмами в Брокен-Харбор не погасли ухмыляющиеся фонари из тыкв, пока не загорелись бы дерзкие рождественские огни. Пока она говорила, она была бы жива.

Тишина. Дженни обдумывала мои слова. Дрожь прекратилась. Ее ладони медленно высвободились из мягких рукавов и потянулись к рисунку. Как слепая, она ощупывала четыре желтых головы, четыре улыбки, слово «ЭММА», написанное печатными буквами в нижнем углу.

— Зверь вылез наружу… — Струйка шепота еле пробивалась в застывшем воздухе.

Медленно, опасаясь ее спугнуть, я откинулся на спинку кресла, чтобы дать ей больше пространства, и только тогда осознал, что отчаянно пытался задержать дыхание, и теперь у меня кружится голова.

— Давайте начнем с начала, — сказал я. — Как все началось?

Дженни тяжело помотала головой на подушке.

— Я бы это прекратила, если бы знала. Я лежу здесь и думаю, думаю об этом, но ничего не приходит в голову.

— Когда вы заметили, что Пэта что-то беспокоит?

— Давно, сто лет назад — в мае, в начале июня? Бывало, я спрошу у него что-нибудь, а он не отвечает; посмотрю на него — а он уставился в одну точку, словно прислушивается. А если дети начинали шуметь, Пэт взвивался и кричал: «Заткнитесь!» Когда я спрашивала у него, в чем проблема, он отвечал: «Ни в чем, просто хочу немного тишины и покоя в собственном доме, черт побери». Это все мелочи — никто другой бы ничего не заметил, и он сам говорил, что у него все хорошо, но я-то его знала как свои пять пальцев. Понимала, что с ним что-то не то.

— Но не знали — что именно.

— Откуда я могла знать? — Внезапно в голосе Дженни появились оправдывающиеся нотки. — Он сказал пару раз, что на чердаке кто-то скребется, однако я ничего не слышала. Решила, что туда залетает большая птица. Я не думала, что это что-то серьезное, и с чего бы? Просто считала, что у Пэта депрессия из-за того, что его уволили.

А Пэт в то же самое время все больше опасался: вдруг она подумает, будто у него галлюцинации. То, что зверь действует и на ее психику, он принял как данность.

— Он переживал из-за того, что остался без работы? — спросил я.

— Да, очень сильно. Мы… — Дженни беспокойно заворочалась в постели и резко вздохнула, словно у нее открылась какая-то рана. — Из-за этого у нас возникли проблемы, мы начали ссориться, чего раньше не случалось. Пэт любил заботиться обо всех нас — он был счастлив, когда я ушла с работы, так гордился тем, что мы можем себе это позволить. А когда его уволили… Поначалу он был абсолютно позитивен, говорил: «Не волнуйтесь, малыши, я мигом найду что-нибудь еще. Не переживай, детка, покупай топ, который хотела». Я тоже думала, что он непременно устроится на новую работу — он же хороший специалист и работает как проклятый, верно?

Она по-прежнему ворочалась, водила рукой по волосам, дергала за колтуны все сильнее и сильнее.

— А получается так: все знают — если у тебя нет работы, значит, ты хреновый специалист или на самом деле она тебе не нужна. Конец.

— Сейчас кризис. Во время кризиса бывают исключения из правил, — сказал я.

— Он должен был найти что-нибудь — это же логично, да? Однако в наше время уже никакой логики нет. Какими бы качествами ни обладал Пэт, работу ему было не подыскать. Когда мы это поняли, то фактически были разорены.

От этих слов Дженни покраснела.

— И это давило на вас обоих.

— Да. Когда нет денег… это ужасно. Один раз я сказала про это Фионе, но она не поняла. Она говорит: «Ну и что? Рано или поздно один из вас найдет работу, а сейчас вы все равно не голодаете и одежды у вас полно — дети вообще ничего не заметят. Все будет нормально». Ну, может, для Фионы и ее богемных дружков деньги не важны, но для нас, людей, которые живут в реальном мире, разница есть.

Дженни с вызовом посмотрела на меня, словно ожидая, что я, старик, ничего не пойму.

— И в чем разница?

— Во всем. Во всем. Раньше мы приглашали людей на ужин, летом — на барбекю, но это нереально, если теперь вы можете позволить себе только чай с печеньем. Наверное, Фиона и позвала бы друзей на чай — но я бы умерла от стыда. Среди наших знакомых есть настоящие сволочи, они бы сказали: «О Боже, вы видели этикетку на бутылке? Заметили, что внедорожника больше нет? Видели, что на ней та же одежда, что и в прошлом году? В следующий раз они все будут носить засаленные треники и питаться одними гамбургерами». Все остальные стали бы нас жалеть — а мне этого не нужно. Если нельзя устроить настоящий прием, то вообще ничего не нужно. Мы перестали приглашать гостей.

Ее лицо вспыхнуло, стало казаться распухшим и кровоточащим.

— И из дому мы тоже не могли выбраться, так что практически перестали звонить друзьям. Это унизительно: когда ты с кем-то нормально болтаешь и вдруг тебе говорят: «Ну что, когда встретимся?» — и тебе нужно выдумывать какую-нибудь отговорку про то, что у Джека грипп, или еще что-нибудь. После нескольких таких случаев нам перестали звонить. Этому я даже обрадовалась — мне стало гораздо проще, — но все равно…

— Наверное, вам было одиноко.

Румянец усилился — словно Дженни стыдилась и этого тоже. Она опустила голову так низко, что волосы совсем закрыли лицо.

— Да, очень одиноко. В городе я могла бы пойти в парк и встретить других мамаш, но там… Иногда я целыми неделями ни с кем не общалась, кроме Пэта, — разве что скажешь спасибо продавщице, и все. После свадьбы мы ходили в кафе или еще куда три-четыре раза в неделю, и выходные у нас всегда были расписаны — мы были популярными. А теперь мы торчали в одиночестве — пара неудачников, у которых нет друзей.

Она заговорила быстрее.

— Мы начали доставать друг друга по поводу мелочей, глупостей — как я сложила выстиранное белье или на какой громкости он должен смотреть телевизор. И каждый раз это превращалось в спор о деньгах — не знаю почему, но так было всегда. Вот я и решила, что Пэт беспокоится об этом.

— Вы его не спрашивали?

— Не хотела на него давить. Это и так был больной вопрос. Ну я и подумала: ладно, сделаю так, чтобы ему было хорошо. Докажу ему, что у нас все замечательно. — Воспоминания заставили Дженни задрать нос, и в ее голосе снова появились стальные нотки. — В доме всегда было чисто, но тут я стала держать его в идеальном порядке — типа, нигде ни крошки, даже если у меня совсем не оставалось сил. Прежде чем лечь спать, я прибиралась на кухне, чтобы утром Пэт не увидел ни пятнышка. Гуляя с детьми, я собирала цветы, чтобы потом поставить их в вазы. Детскую одежду я покупала на «иБэй» — она хорошая, но, Боже мой, пару лет назад я бы скорее умерла, чем стала бы одевать их в обноски. Благодаря этому у меня оставались деньги на приличную еду, на то, что любит Пэт, — иногда я даже бифштексы готовила. Типа: «Смотри, все в порядке. Мы справимся и за одну ночь нищими не станем. Ничего не изменилось».

Ричи, наверное, разглядел бы в ней избалованную принцессу из среднего класса, которая не способна прожить без салата с соусом песто и дорогой обуви. Я же увидел хрупкую отважную девушку, решившую, что построила неприступную крепость на берегу бурного моря. Она отчаянно сражалась, размахивала всем своим жалким оружием, пока поток бежал дальше, огибая ее. Это зрелище разбило мне сердце.

— Но все не было в порядке.

— Да, совсем не в порядке. Где-то к началу июля Пэт стал еще более нервным и… Нет, он не то чтобы игнорировал меня и детей, а как бы забыл о нашем существовании — думал о чем-то невероятно важном. Он рассказывал про шум на чердаке и даже подключил старую видеоняню, но я по-прежнему не могла связать одно с другим. Я просто думала: вечно парни возятся со своими игрушками. Знаете, да? Мне казалось, что Пэт только хочет как-то себя занять. Я уже начала понимать, что дело не только в отсутствии работы, но… Он все больше времени проводил за компьютером или наверху. Я боялась, что он пристрастился к какой-то извращенной порнухе или завел себе роман в Интернете. — Дженни издала странный звук: то ли рассмеялась, то ли всхлипнула — так хрипло и горько, что я вздрогнул. — Ах если бы. Мне следовало бы догадаться насчет видеонянь, но… Не знаю. У меня были свои проблемы.

— Неизвестный взломщик.

Дженни поежилась:

— Да. Взломщик или кто там еще. Он начал проникать в дом примерно тогда же — по крайней мере тогда я начала обращать внимание. Из-за этого мысли путались: я все время проверяла, все ли на месте, не переставлено ли что-нибудь. Но если я что-то замечала, то боялась, что это просто моя паранойя, а потом мне стало страшно, что у меня паранойя и насчет Пэта…

А сомнения Фионы только усугубили ситуацию. Я задумался, чувствовала ли Фиона, что подталкивает Дженни к безумию, или же действовала честно и невинно; я спросил себя, есть ли хоть что-то невинное в отношениях между родственниками.

— Поэтому я просто все игнорировала и пыталась действовать как ни в чем не бывало — других вариантов не было. В доме я убирала еще тщательнее: если дети разводили где-то грязь, я в ту же секунду вычищала все или отправляла вещи в стирку. Пол на кухне мыла не меньше трех раз в день — и не только для того, чтобы порадовать Пэта: я хотела, чтобы все было идеально, чтобы любые изменения были сразу заметны. Ну то есть… — Дженни вдруг недоверчиво взглянула на меня. — Все это ерунда. Я же знала, что это сделал Пэт — переставил что-то, да и забыл. Я просто хотела в этом убедиться.

А я-то думал, что она прикрывала Конора. Ей даже в голову не пришло, что он имеет отношение к этому делу. Она была уверена в том, что галлюцинирует; она боялась только одного — того кошмарного сценария, в котором врачи обнаружат ее безумие и запрут в больнице. Она охраняла самое дорогое, что у нее осталось: свой план.

— Понимаю, — сказал я и, сделав вид, что пытаюсь сесть поудобнее, взглянул на часы: прошло примерно двадцать минут. Рано или поздно Фиона — особенно если я не ошибся насчет нее — уже не сможет ждать дольше. — А что потом? Что изменилось?

— Потом… — В комнате становилось все жарче, но Дженни плотно обхватила себя руками, словно ей холодно. — Однажды поздно ночью я зашла на кухню, и Пэт чуть не сбил компьютер со стола, пытаясь замаскировать то, что делал. Я села рядом с ним и сказала: «Расскажи мне, что происходит. Что бы ни происходило, я должна знать. Мы все уладим». Поначалу он отмахивался, говорил, что все в порядке, что все под контролем, — мол, не волнуйся. И конечно, у меня началась страшная паника. Я говорю: «Что? Что?! Нет, мы будем сидеть здесь до тех пор, пока ты не расскажешь, что происходит». Увидев, как я напугана, Пэт все рассказал: слова из него буквально рекой текли. «Не хотел тебя пугать, думал, что поймаю его, и тогда ты даже не узнаешь…» Он говорил про норок, хорьков, про кости на чердаке, про советы на форуме…

Снова этот хриплый смех.

— Знаете что? Я была на седьмом небе от счастья! Я говорю: «Погоди, то есть дело только в этом? В этом вся проблема?» Я тут думаю, что у него роман или, не знаю, смертельно опасная болезнь, а Пэт мне рассказывает, что в доме завелся кто-то вроде крысы. Я едва не расплакалась от облегчения. Я говорю: «Ну, значит, завтра позвоним дератизатору. В крайнем случае возьмем кредит в банке — дело того стоит». Но Пэт сказал: «Нет. Послушай, ты не понимаешь». По его словам, он уже вызывал дератизатора и тот сказал, что с таким зверем не справится. Я отвечаю: «Боже мой! Пэт, мы не можем здесь оставаться! Ты что, спятил?» Он посмотрел на меня, словно ребенок, который принес мне свой рисунок, а я выбросила его в мусорную корзину. Он сказал: «Думаешь, я бы допустил, чтобы вам угрожала опасность? У меня все под контролем. Не нужен нам дератизатор — он просто разложит яд и сдерет с нас несколько штук. Я сам поймаю эту тварь».

Дженни покачала головой.

— Я говорю: «Эй! Але, ты меня слышишь? Ты пока ее даже не видел». Он говорит: «Ну да — потому что не хотел, чтобы ты что-то заподозрила. Но теперь, когда ты все знаешь, я смогу сделать кучу вещей. О Боже, Джен, я так рад». Он смеялся, раскачивался на стуле, ерошил себе волосы. Лично я не видела ничего смешного, но все-таки… — Дженни печально улыбнулась. — Мне было приятно увидеть его таким, понимаете? Очень приятно. И я говорю: «Что ты будешь делать?»

Пэт поставил локти на стол — как в те дни, когда мы планировали отпуск или еще что, — и начал: «Ну, видеоняня на чердаке, похоже, не работает, так? Животное от нее ускользает — возможно, ему не нравится инфракрасное излучение. Не знаю. Поэтому нам нужно понять его образ мыслей. Врубаешься?»

Я говорю: «Ни капельки». Он снова засмеялся и говорит: «Ну что ему нужно? Этого мы не знаем — возможно, ему нужна пища, тепло или даже компания. В любом случае зверь думает, что сможет найти это здесь, иначе бы он сюда не пришел, так? Ему что-то нужно, и он думает, что это он получит от нас. Поэтому мы должны дать ему шанс подойти поближе».

Я говорю: «Ни за что!» — но Пэт в ответ: «Нет-нет, не волнуйся, мы не подпустим его совсем близко. Я имею в виду контролируемое сближение. Процесс полностью под нашим контролем. Я поставлю на лестничной площадке видеоняню и направлю ее на люк, да? Люк оставим открытым, но отверстие закроем проволочной сеткой, чтобы животное не проникло в дом. На лестнице будет гореть свет, так что не придется включать инфракрасное излучение — вдруг оно пугает зверя. Рано или поздно животное захочет подойти поближе, направится к люку, и — бац! — попадет в объектив. Видишь? Это идеальный план!»

Дженни беспомощно подняла руки.

— Мне он не показался таким уж идеальным… Но ведь мой долг — поддерживать мужа, так? Кроме того, я уже несколько месяцев не видела его настолько счастливым. Поэтому я сказала: «Хорошо, действуй».

Я думал, что услышу поток бреда, неразборчивые обрывки, перемежаемые всхлипами, однако рассказ Дженни был предельно четким. Она излагала с той же неутомимой, стальной точностью, которая заставляла ее каждый вечер наводить идеальный порядок в доме. Возможно, мне следовало восхититься ее самообладанием или по крайней мере поблагодарить за то, что она сохранила силу воли. Раньше, до нашей первой беседы, мне казалось, что мой самый страшный кошмар — это Дженни, завывающая от горя. Однако этот плоский и спокойный голос, словно у бесплотного существа, которое шепчет тебе на ухо по ночам, был куда хуже.

Чтобы выпустить слова наружу, мне пришлось прочистить горло.

— И когда у вас был этот разговор?

— Где-то в конце июля? О Боже… — Она сглотнула. — Меньше трех месяцев назад. Невероятно… А кажется, прошло три года.

По срокам это совпадало с перепиской Пэта на форумах.

— Вы решили, что животное действительно существует? Вам не приходило в голову — хотя бы в качестве одного из вариантов, — что ваш муж просто его придумал?

— Пэт не псих, — быстро и резко ответила Дженни.

— Я этого и не утверждал. Но вы же только что сказали, что у него был сильный стресс. В подобных обстоятельствах воображение может работать с повышенной нагрузкой.

Дженни беспокойно заворочалась на постели.

— Не знаю. Может, я думала об этом. Ну, то есть сама я зверя никогда не слышала, так что… — Она пожала плечами. — И в общем, мне было все равно. Я хотела только одного — чтобы все стало как прежде. Я подумала: если Пэт установит камеру, ему станет лучше. Либо он увидит животное, либо решит, что его в доме нет: или оно ушло, или его вообще не существовало. В любом случае он почувствует себя лучше, оттого что чем-то занят и оттого что мы с ним общаемся, так? Я до сих пор считаю, что это было правильно. Это же не безумный план, верно? Так бы каждый поступил, да?

Широко раскрытые глаза смотрели на меня с мольбой.

— Я бы именно так и подумал. Но вышло совсем по-другому, верно?

— Стало только хуже. Пэт никого не увидел, но не сдался, а решил, что животное заметило видеоняню. Я говорю: «Чего? Каким образом?» Он отвечает: «Зверь не дурак. О нет, он совсем не глупый». Он все говорил, что слышит шорохи в гостиной, когда смотрит телевизор, и поэтому решил, что зверь испугался камеры и перебрался за стену. Он говорит: «И о чем я только думал! Люк слишком распахнут, ни одно дикое животное туда не сунется. Ну конечно, он пролез за стену. То, что мне нужно, — это камера, направленная за стену гостиной».

Я говорю: «Нет, ни за что». Но Пэт отвечает: «Да ладно, Джен, всего одну крошечную дырочку. Я ее скрою за диваном, ты даже не заметишь. Всего на пару дней, максимум на неделю — только до тех пор пока не увидим эту тварь. Если не разобраться с этим сейчас, животное может застрять где-нибудь и сдохнуть, и тогда мы полдома снесем, извлекая трупик. Нам же этого не надо, так?»

Пальцы Дженни тянули за край простыни, собирая его в крошечные складки.

— Если честно, это меня совсем не беспокоило. Возможно, вы правы — в глубине души я верила, что там никого нет. Но на всякий случай… Кроме того, это же так много для него значило. Поэтому я согласилась. — Ее пальцы забегали быстрее. — Возможно, это была ошибка. Может, если бы в тот момент я настояла на своем, он бы обо всем забыл. А вы как считаете?

Ее отчаянная мольба обожгла кожу словно кипяток.

— Вряд ли он бы про это забыл, — ответил я.

— Вы так думаете? По-вашему, все было бы плохо, даже если бы я сказала «нет»?

Я не мог смотреть ей в глаза.

— Значит, Пэт проделал отверстие в стене?

— Да. Мы работали как проклятые, чтобы купить наш замечательный дом, чтобы держать его в чистоте. Мы любили его — а он теперь разбивал его на куски. Я чуть не заплакала. Пэт увидел мое лицо и сказал так мрачно: «Какая разница? Еще пара месяцев, и он все равно достанется банку». А ведь раньше он бы стал меня успокаивать — говорить, что все нормально, что мы что-нибудь придумаем… А его лицо… У меня не было слов. Я просто повернулась и вышла — а он стал дальше колотить по стене. Она разваливалась, словно сделанная из опилок.

Краем глаза я снова посмотрел на часы. Возможно, Фиона уже прижалась ухом к двери и решает, пора ли ей войти. Я придвинул кресло еще ближе к Дженни, чтобы ей не нужно было говорить громко. От этого волосы у меня на голове встали дыбом.

— Новая камера тоже ничего не показала. Неделю спустя мы с детьми возвращаемся из магазина — а в коридоре еще одна дыра в стене. «Что это?» — спрашиваю я. А Пэт отвечает: «Скорее давай ключи от машины. Нужно срочно установить еще один монитор. Зверь бегает туда-сюда, из коридора в гостиную — клянусь, он надо мной издевается! Еще один монитор, и я поймаю эту суку!» Наверное, именно тогда я должна была настоять на своем, но тут Эмма затараторила: «Что, что? Папа, кто бегает?» — а Джек завопил: «Сука, сука, сука!» — и поэтому мне нужно было, чтобы Пэт ушел, тогда бы я смогла с ними разобраться. Я отдала ему ключи, и он буквально выбежал из дому.

Горькая кривая улыбка.

— Он несколько месяцев так не радовался. Я сказала детям: «Не волнуйтесь, папе кажется, что у нас в доме мышь». А когда Пэт вернулся — с тремя видеомониторами, на всякий случай, — а ведь Джек ходит в джинсах из секонд-хенда, я сказала: «Не говори об этом при детях, им кошмары будут сниться. Я серьезно». Он говорит: «Да, конечно, без проблем. Ты, как всегда, права». И сколько он продержался — часа два? В тот же вечер я сижу, читаю детям книжку, и тут вбегает Пэт со своим чертовым монитором: «Джен, послушай, она жутко шипит! Слушай!» Я на него зыркнула, но он даже ничего не заметил, и мне пришлось ему сказать: «Поговорим об этом позже». И тогда он, похоже, разозлился.

Она говорила все громче. Мне захотелось дать себе пинка за то, что я не поставил кого-нибудь снаружи — кого угодно, даже Ричи.

— На следующий день он сидит за компьютером, и дети в двух шагах. Я делаю им бутерброды, и Пэт говорит: «Ого! Джен, слушай! Какой-то парень в Словении вырастил огромную норку — типа, размером с собаку. Интересно, не могла ли такая норка сбежать?» Рядом были дети, и поэтому мне пришлось сказать: «Да, это очень любопытно, расскажи мне об этом позже», — но про себя я думала: «Мне плевать! В жопу эту норку! Заткнись и не болтай об этом при детях!»

Дженни попыталась сделать глубокий вдох, но ее мышцы были слишком напряжены.

— И, разумеется, дети все поняли — по крайней мере, Эмма. Пару дней спустя мы сидим в машине — я, Эмма и Джек, — и она спрашивает: «Мам, а кто такая норка?» — «Это такое животное». И она говорит: «Которое живет у нас за стеной?»

Я отвечаю совершенно спокойно: «О нет, вряд ли. Но если она там, папа ее поймает». Дети, похоже, это приняли, но Пэту я была готова врезать. Вернувшись домой, я отправила детей в сад, чтобы они ничего не услышали, и наорала на Пэта. А он в ответ: «Упс, вот черт, извини. Но я тебе так скажу: раз уж им все известно, то пусть они мне помогают. Я не могу следить за тремя мониторами одновременно — боюсь упустить что-нибудь. Может, дети возьмут по одному на себя?» Это был такой бред, что я едва могла говорить. Я отвечаю: «Нет, нет. Ни за что, черт возьми. И не смей такое предлагать». Больше он об этом не заговаривал, но все равно. И, конечно, хоть он и сказал, что у него слишком много мониторов, в коридоре он никого не увидел и поэтому решил поставить еще несколько. Стоило мне отвернуться — раз, и в нашем доме новая дыра!

Я издал какой-то бессмысленный успокаивающий звук, однако Дженни не обратила внимания.

— Целыми днями он только и делал, что смотрел в мониторы. Он добыл этот капкан — не просто мышеловку, а огромную ужасную штуку с зубьями, — и поставил на чердаке. Вы, наверное, его видели. Пэт вел себя так, словно это какая-то великая тайна: «Не волнуйся, детка, с глаз долой — из сердца вон». Он был в восторге от капкана, будто это новенький «порше» или волшебная палочка, которая раз и навсегда решит все наши проблемы. Он бы следил за капканом круглые сутки, если бы мог. С детьми он уже не играл — с ним даже Джека нельзя было оставить, чтобы отвезти Эмму в школу: Джек бы красил пол на кухне томатным соусом, а Пэт сидел бы в трех футах от него и таращился в мониторы, раскрыв рот. Я настаивала, чтобы он выключал их, если рядом дети, и обычно он так и делал, но потом, когда Эмма и Джек ложились спать, Пэт садился перед этими штуками и уже целый вечер от них не отходил. Пару раз я пыталась устроить романтический ужин со свечами и цветами, одевалась красиво — словно на свидание, понимаете? — но он просто выстраивал мониторы в ряд перед тарелкой и смотрел в них. Он говорил, что это важно, что животное активизируется, почуяв еду, и поэтому он должен быть начеку. Я-то думала, что мы тоже важны для него, но, похоже, ошибалась.

Я вспомнил ту лихорадочную переписку на форумах: «Она не понимает, она не врубается…»

— Вы пытались рассказать Пэту о ваших переживаниях?

Руки Дженни взлетели вверх, так что закачалась трубка капельницы, ведущая к огромному лиловому синяку.

— Как? Он буквально отказывался разговаривать — не дай бог, упустит что-то на этих проклятых мониторах. Когда я пыталась ему что-то сказать, даже если просто просила достать что-то с полки, он на меня цыкал. Раньше он никогда так не делал. Я не могла решить — то ли взорваться, то ли нет, и как на это отреагирует Пэт: наорет на меня или еще больше отстранится. И я не понимала, почему ничего не могу решить — то ли из-за стресса мысли в голове путались, то ли потому, что правильного ответа вообще не было…

— Понимаю, — успокаивающе заметил я. — Я не имел в виду…

Дженни не остановилась.

— И в любом случае мы уже практически друг друга не видели. Пэт говорил, что тварь «более активна» по ночам, поэтому засиживался допоздна, а полдня спал. Раньше мы всегда ложились вместе, но дети встают рано, так что я не могла его дожидаться. Он хотел, чтобы мы следили вдвоем: «Давай, сегодня мы точно увидим зверя, я это чувствую…» У него постоянно появлялись новые идеи, которые непременно помогут поймать животное: например, нужно взять новую приманку или накрыть дыру и камеру чем-то вроде палатки, чтобы зверь чувствовал себя в безопасности. И Пэт все повторял: «Дженни, пожалуйста, умоляю тебя — посмотри всего разок, и тогда ты сразу станешь счастливее, прекратишь обо мне беспокоиться. Знаю, ты мне не веришь, но посиди со мной сегодня ночью и увидишь…»

— И вы с ним сидели? — Я говорил тихо, надеясь, что Дженни поймет намек, однако ее голос звучал все громче.

— Я пыталась! Я ненавидела даже смотреть на эти дыры, но мне казалось — если Пэт прав, то я должна ему помочь, а если нет — то нужно в этом убедиться, понимаете? И мы бы тогда занимались хоть чем-то вместе, пусть это и не романтический ужин. Но я уставала так, что пару раз чуть не заснула за рулем, поэтому больше с ним не сидела. Ложилась спать в полночь, а Пэт поднимался в спальню, когда у него уже глаза слипались от усталости — сначала в два часа, потом в три, четыре, в пять. А иногда по утрам я обнаруживала, что он заснул на диване перед мониторами, расставленными на кофейном столике, или на стуле за компьютером, потому что всю ночь читал в Интернете про животных.

— И на том этапе вы уже засомневались насчет зверя.

Дженни перевела дух, и на секунду мне показалась, что она опять на меня набросится, однако она снова обмякла и откинулась на подушки.

— Нет, — ответила она тихо. — Я уже знала, что на чердаке никого нет. Если там кто-то был, почему я ничего не слышала? В доме столько камер, так почему мы ни разу ничего не видели? Я пыталась убедить себя, что животное действительно существует, но в глубине души знала. Однако было уже слишком поздно. Дом разбит на куски, мы с Пэтом почти не общаемся. Я даже забыла, когда мы в последний раз целовались по-настоящему. Дети все время на нервах и сами не понимают почему.

Она вслепую мотала головой по подушке.

— Я знала, что должна что-то предпринять, прекратить это все, — я же не тупая и не сумасшедшая. Я все понимала, но не знала, что делать, — на такие темы книжек не пишут и соответствующих форумов в Интернете тоже нет. О таких вещах в курсе семьи и брака не рассказывают.

— Вы не думали о том, чтобы поговорить с кем-нибудь?

Снова сталь в голосе:

— Нет. Ни за что. Вы шутите?

— Вы оказались в сложной ситуации. Многие люди на вашем месте решили бы кому-нибудь об этом рассказать.

— Кому?

— Вашей сестре например.

— Фиона… — Дженни сухо и криво усмехнулась. — Нет, вряд ли. Я люблю Фиону, но я же говорю — есть вещи, которых она просто не понимает. И в любом случае она… Ну, вы знаете, сестры ревнуют друг друга. Фиона всегда считала, что мне все легко дается, что мне все приносят на блюдечке, а она вынуждена надрываться. Она бы не сказала: «Ха-ха, теперь ты понимаешь, каково мне», — но непременно подумала бы. И как бы это мне помогло?

— А друзья?

— Таких друзей у меня больше нет. И что я им должна была сказать? «Привет, Пэт выдумал, что у нас за стеной живет какой-то зверь. Кажется, у моего мужа едет крыша». Ага, точно. Нет, я не дура. Скажешь одному человеку, и об этом узнают все. Я же говорю — я не хотела, чтобы над нами смеялись или, того хуже, жалели нас. — Дженни задрала нос, словно готовилась дать отпор. — Я все думала про Шону — девочку, с которой мы тусовались в детстве. Сейчас она стала реальной сукой. Мы с ней больше не общаемся, но если бы она узнала, то мигом бы мне позвонила. И как только у меня появлялась мысль рассказать что-нибудь Фионе или еще кому, я сразу представляла голос Шоны: «Дженни, привет! О Боже, я слышала, что Пэту совсем плохо. Он розовых слонов на потолке видит, да? Кто бы мог подумать! Мы-то все воображали, что вы идеальная пара, мистер и миссис Скучные, будете жить долго и счастливо… Как мы ошибались! Ну, чао! Мне пора на массаж; звоню, просто чтобы сказать — мне та-а-ак жаль, что у вас все накрылось одним местом! По-ка-а!»

Дженни застыла; ее пальцы впились в одеяло.

— Это было последнее, что у нас оставалось. Я повторяла про себя снова и снова: «По крайней мере, еще никто не знает». Пока людям казалось, что у нас все замечательно, у нас был шанс все наладить. Но если все считают вас психами и неудачниками, к вам начинают относиться соответственно, и это конец. Вам крышка.

«Как к тебе относятся, так ты себя и чувствуешь», — сказал я Ричи.

— Но есть же профессионалы — консультанты, психологи. Они сведения о клиентах не разглашают.

— Зачем? Чтобы они сказали, что Пэт — псих, и упрятали его в дурдом, где он бы в самом деле спятил? Нет, психотерапевты Пэту были не нужны. Ему просто нужна была работа, чтобы у него не оставалось времени сходить с ума по пустякам, чтобы он ложился спать в нормальное время, а не… — Дженни оттолкнула рисунок с такой яростью, что он слетел с постели и с ужасным шуршащим звуком приземлился у моих ног. — Я просто должна была продержаться до тех пор, пока он не найдет работу. Вот и все. А если бы об этом прознали другие, я бы ничего не смогла сделать. Когда я забирала Эмму из школы, учительница мне улыбалась и говорила что-нибудь типа: «О, Эмма уже так хорошо читает», — словно я нормальная мамаша, которая сейчас поедет в свой нормальный дом. Только в такие минуты я чувствовала себя нормальной. Я нуждалась в этом. Только это позволяло мне жить дальше. Если бы она как-нибудь сочувственно мне улыбнулась и похлопала меня по руке — ну еще бы, ведь папа Эммы в психушке, — я бы точно сдохла, прямо в классе.

Жаркий воздух казался твердым. На долю секунды я вдруг увидел себя и Дину, нам было лет четырнадцать и пять соответственно, — я выкручиваю ей руку у школьных ворот. «Заткнись, заткнись, никогда не говори про маму с чужими, иначе я тебе руку сломаю!» Ее вопль, похожий на свисток паровоза, и это тошнотворное, кружащее голову удовольствие от того, что я тяну ее запястье все выше. Я нагнулся, чтобы подобрать рисунок и спрятаться за ним.

— Я ведь не многого хотела, — сказала Дженни. — Я не из тех, кому нужно быть поп-звездой, директором корпорации или девушкой с обложки. Я хотела только одного — быть нормальной.

Голос ее лишился последних остатков силы, стал сухим и безжизненным. Я положил рисунок обратно на кровать, но Дженни, похоже, не заметила.

— Поэтому вы забрали Джека из сада, да? — спросил я. — Не из-за денег. Вы боялись, что он расскажет там про зверя.

Дженни вздрогнула, словно я ее ударил.

— Он постоянно про это твердил! Нет, в начале лета он вспоминал про него редко — и только потому, что Пэт его поощрял. Они, бывало, спускались вниз, и Пэт говорил: «Видишь, Джен, я не спятил — Джек тоже слышал зверя. Верно, малыш?» И Джек, естественно, отвечал: «Да, мамочка, я слышал животное на потолке!» Если вы скажете трехлетнему ребенку, что он что-то слышал, и если он знает, что вы хотите, чтобы он это услышал, то он, конечно, убедит себя, что он это слышал. Тогда я не придавала этому большого значения, просто отвечала: «Не волнуйся, это обычная птица, скоро она улетит», — но потом…

Она содрогнулась — так сильно, словно ее сейчас стошнит.

— Потом он стал говорить про животное чаще. «Мама, зверь делает царап-царап у меня за стеной! Мамочка, зверь подпрыгивал вот так! Мамочка, зверь, зверь…» А потом — кажется, в конце августа — я отвезла Джека в гости к его другу Карлу, а когда вернулась, они двое играли в саду, вопили и притворялись, что лупят кого-то палками. Эшлин — мама Карла — сказала: «Джек говорил про какого-то большого зверя, который рычит, а Карл сказал, что его нужно убить, вот этим они и занимались. Это ничего? Вы не против?»

По телу Дженни снова прошла судорога.

— Я думала, что упаду в обморок. Слава богу, Эшлин решила, что Джек этого зверя выдумал. Она просто испугалась, не воображу ли я, будто она одобряет жестокое обращение с животными. Уж и не знаю, как я оттуда выбралась. Мы вернулись домой, я села на диван и посадила Джека на колени — так мы делаем, когда нужно серьезно поговорить. Я сказала: «Джек, посмотри на меня. Помнишь, мы говорили о том, что Большой Страшный Волк на самом деле не существует? Зверь, про которого ты рассказывал Карлу, такой же, как и Большой Страшный Волк: он ненастоящий. Ты ведь знаешь, что никакого зверя нет, правда? Это просто игра, верно?»

Он не смотрел на меня, извивался, хотел сползти вниз — Джек никогда не любил сидеть на одном месте, но сейчас дело было в другом. Я крепче схватила его за руки — я боялась причинить ему боль, но мне нужно было услышать, как он скажет «да». Наконец он завопил: «Нет! Он рычит за стеной! Я тебя ненавижу!» Ударил меня в живот, вырвался и убежал.

Дженни аккуратно разгладила одеяло на коленях.

— Поэтому я позвонила в сад и сказала, что Джек не придет. Скорее всего они подумали, что это из-за денег, — мне было неприятно, но я не могла изобрести ничего получше. Когда звонила Эшлин, я не брала трубку, а ее сообщения удаляла. Потом она перестала звонить.

— А Джек по-прежнему говорил про зверя?

— После того случая — нет. Может, упоминал пару раз — но так же, как про Балу или Эльмо, понимаете? Не так, словно животное действительно существует. Я чувствовала — он знает, что я не хочу ничего слышать про зверя. Но это нормально: Джек маленький — пусть знает, что зверь ненастоящий, а остальное не важно. Потом бы он про него забыл.

— А Эмма? — осторожно спросил я.

— Эмма. — Дженни произнесла это имя так нежно, словно оно чашка, которую нужно держать в ладонях, чтобы не расплескать. — Я так боялась за Эмму. Она была совсем крошка, так что, в конце концов, могла поверить в зверя. С другой стороны, она была достаточно взрослая, чтобы кто-то решил, что она просто играет. И забрать ее из школы я не могла. Эмма… Если ее что-то расстроило, она будет целый месяц про это вспоминать. Я не знала, что делать, если с Эммой произойдет то же, что и с Джеком. Стоило мне подумать об этом, как у меня все мысли в голове путались.

И вот однажды в августе — после того разговора с Джеком — я попыталась объяснить ей. Я сказала: «Зайка, ты знаешь про зверя на чердаке?»

Эмма быстро и осторожно взглянула на меня — и у меня чуть сердце не разорвалось, ведь раньше она никогда меня не боялась. Но в то же время я обрадовалась: значит, она научилась быть осторожной. Эмма говорит: «Ага. Он скребется». Я спрашиваю: «Ты когда-нибудь его слышала?» Она качает головой: «Нет».

Дженни глубоко вздохнула:

— О Боже, какое облегчение. Эмма не умеет врать — я бы сразу ее раскусила. Я говорю: «Верно, потому что на самом деле его не существует. Просто сейчас папа не очень хорошо соображает. Когда люди плохо себя чувствуют, иногда им в голову приходят разные глупости. Помнишь, ты болела гриппом и у тебя в голове перепутались имена кукол? Вот и папочка сейчас так же себя чувствует. Нам нужно за ним ухаживать и ждать, когда ему станет лучше».

Эмма поняла — ей нравилось ухаживать за Джеком, когда он болел. Она говорит: «Ему нужно дать лекарство и куриный бульон». Я отвечаю: «Ладно, попробуем. Но если это сразу не поможет, знаешь, что нужно делать? Никому не говорить — вообще никому и никогда. Папа скоро выздоровеет, и поэтому очень важно, чтобы об этом никто не узнал, иначе все подумают, что он очень глупый. Зверь должен стать нашей семейной тайной. Понимаешь?»

Дженни погладила простыню большим пальцем.

— Эмма спрашивает: «Но зверя точно там нет?» Я отвечаю: «Точно, точно. Это просто глупая шутка, и мы никогда не будем про нее вспоминать, ладно?» Эмма повеселела. Устроилась поуютнее в постели, прижала палец к губам и сказала: «Хорошо. Только тс-с-с…»

Ахнув, Дженни снова мотнула головой. Взгляд у нее стал безумным, бегающим.

— И больше она об этом не вспоминала? — быстро спросил я.

Она меня не услышала.

— Я просто пыталась заботиться о детях. Больше я ничего не могла сделать — только убрать в доме, защитить детей, а утром снова встать с постели. Хотя иногда мне казалось, что я не способна даже на это. Я знала, что Пэту не станет лучше — и ничего уже не станет лучше. Он перестал искать вакансии — да и кто бы его взял на работу в таком состоянии? Мы нуждались в деньгах, но даже если бы я куда-нибудь устроилась, как бы я оставила детей с ним?

Я постарался издать какой-нибудь успокаивающий звук, но сам не понял, что получилось в итоге. Дженни не останавливалась.

— Знаете, на что это похоже? На метель. Ты не видишь даже то, что у тебя перед носом, слышишь только несмолкающий свист, понятия не имеешь, где ты и куда идешь, а снег валится на тебя отовсюду, летит, летит и летит. И все, что ты можешь, — это сделать еще один шаг. Не потому, что он куда-то приведет, просто иначе ты упадешь и сдохнешь. Вот на что это похоже.

Ее голос задрожал. Воспоминания о кошмаре, казалось, готовы взорваться словно черный гнилой фрукт. Чтобы избавить ее или себя — все равно — от этих страданий, я заговорил:

— Давайте двинемся дальше. Это было в августе?

— У меня начались приступы головокружения — бывало, поднимусь по лестнице, и вдруг у меня голова закружится, так что приходилось садиться на ступеньку и ждать, пока все пройдет. И появились провалы в памяти — я забывала то, что только что произошло. Например, я говорю детям: «Надевайте пальто, едем в магазин», и Эмма на меня странно смотрит и отвечает: «Но мы же ездили туда утром». Я открываю шкафчики — и да, все, что я собиралась купить, уже есть, но я ничего не помню — ни как ставила туда продукты, ни как покупала, ни даже то, как выходила из дома. Или я иду в душ, а когда снимаю топ, то замечаю, что у меня мокрые волосы: я только что приняла душ, полчаса назад, не больше, но уже ничего не помню. Я бы решила, что схожу с ума, но мне некогда было об этом беспокоиться. Я могла думать лишь о том, что происходит в данную секунду.

Я вспомнил Брокен-Харбор, мое летнее прибежище, изгибы волн, морских птиц, кружащих над морем, высокие водопады серебристо-золотого света в воздухе, ил, воронки и зазубренные стены людских жилищ. Я увидел это место в его истинном обличье: смертельно опасное, специально подготовленное для уничтожения жертв, словно капкан, притаившийся на чердаке Спейнов. Эта угроза ослепила меня, загудела в голове как рой шершней. Для защиты нам нужны прямые линии, стены, для защиты мы строим прочные бетонные коробки, указатели, многоэтажки — потому что они нам нужны. Без них, в пространстве, не нанесенном на карту, без привязки к ориентирам, сознание Пэта и Дженни отправилось в свободный полет.

— Хуже всего были разговоры с Фионой, — продолжала Дженни. — Мы звонили друг другу каждое утро; если бы я перестала с ней разговаривать, она бы поняла, что произошло что-то плохое. Но это было так тяжело. Я столько должна была держать в голове! До того как она позвонит, нужно было спровадить Джека на улицу или в его комнату, иначе она могла его услышать, а я совсем не хотела объяснять, что он уже не ходит в сад. Нужно было помнить, что я говорила ей раньше. Поначалу я делала пометки во время разговора, чтобы держать их перед глазами на следующий день и не ошибиться, но испугалась, что Пэт или дети найдут их и захотят узнать, в чем дело. И еще нужно было постоянно быть веселой, даже если Пэт смотрел на проклятую дыру в стене до пяти утра, а теперь спит на диване. Это было ужасно…

Дженни смахнула слезу — рассеянно, словно отгоняла муху.

— Дошло до того, что я просыпалась по ночам и с ужасом думала о том, что она скоро позвонит. Кошмар, да? Фиона — моя сестра, я ее обожаю, а тут я мечтала поссориться с ней вдрызг, чтобы она перестала со мной общаться. И я бы так и сделала, если бы могла сосредоточиться и придумать повод.

— Миссис Спейн, — окликнул я ее погромче и пожестче. — Когда ситуация до этого дошла?

Секунду спустя Дженни повернулась ко мне.

— Что?.. Точно не знаю. Мне казалось, что это тянется уже многие годы, но… Может, в сентябре?

— Давайте перейдем к понедельнику.

— К понедельнику, — отозвалась Дженни. Ее взгляд метнулся к окну, и на мгновение мне показалось, что я снова ее потерял. Однако затем она глубоко вдохнула и стерла еще одну слезу. — Да. Хорошо.

За окном солнечный свет заставил кружащиеся листья гореть оранжевым огнем, превратил их в сверкающие флажки, предупреждающие об опасности. В моей крови забурлил адреналин. Казалось, что в палате нет кислорода, что его выжгла жара и дезинфицирующие средства. Кожа под одеждой страшно чесалась.

— День был неважный. Эмма встала не с той ноги — у поджаренного хлеба был странный вкус, ярлычок на рубашке натирал ей кожу, и она ныла-ныла-ныла… Это подхватил Джек, он тоже вел себя ужасно — все повторял, что на Хеллоуин хочет быть зверем. Я подготовила для него пиратский костюм, и он неделями бегал с шарфом на голове, приговаривая, что он пират. И вдруг решил, что будет «папиным огромным и страшным зверем». Целый день болтал об этом. Я делала все, чтобы его отвлечь, давала ему печенье, разрешала смотреть телевизор, обещала купить чипсов. Да, это ужасно, и обычно я ему ничего такого не разрешаю, но тогда я просто была не в силах его слушать.

Это так знакомо — тревожная нота в голосе, слегка нахмуренные брови. Ни одна женщина не захочет, чтобы незнакомый человек назвал ее плохой матерью за то, что она подкупает ребенка чипсами. Я с трудом сдержал дрожь.

— Понимаю.

— Но он не унимался — даже в магазине говорил кассирше про зверя. Клянусь, я бы приказала ему заткнуться, хотя так я тоже никогда не делаю, но мне не хотелось, чтобы девушка обратила на нас внимание. По дороге домой я с ним не разговаривала и чипсы не давала — он выл так громко, что у нас с Эммой чуть барабанные перепонки не лопнули, однако я его игнорировала. Мне с трудом удалось доехать, не разбив машину. Возможно, я могла бы придумать что-то получше, но… — Дженни мотнула головой. — Я тоже была не в форме.

«Воскресенье вечером. Напомнить ей о том, что она была счастлива».

— Утром, когда вы спустились на первый этаж, что-то произошло.

Она не спросила, откуда мне это известно. Границы ее личной жизни так давно стали проницаемыми, что вторжение еще одного чужака ее не удивило.

— Да. Я пошла включить чайник, а рядом с ним, на кухонном столе, лежал… лежал значок. Такой, как дети носят. Значок с надписью «Джо-Джо». Раньше у меня был такой — но я его уже сто лет не видела. Наверное, выбросила, когда уехала от родителей. Его точно там не было прошлым вечером, ведь перед сном я везде убрала, дом был в идеальном порядке.

— Как, по-вашему, он мог там оказаться?

От нахлынувших воспоминаний она задышала чаще.

— Я ничего не могла придумать, просто стояла с открытым ртом как идиотка. У Пэта тоже был такой значок, и я убеждала себя в том, что он нашел его и выложил, чтобы я его увидела — типа, такой романтический жест. Что он хотел напомнить, что прежде нам было хорошо, и извиниться за то, как все ужасно сейчас. Раньше он бы так и сделал… Но даже если он и не выбросил значок, то наверняка хранил его в коробке на чердаке, а вход на чердак все еще затянут проволочной сеткой. Как он мог туда залезть, чтобы я не заметила?

Она вглядывалась в мое лицо, искала малейшие следы сомнения.

— Богом клянусь, я ничего не выдумываю. Посмотрите сами. Я завернула значок в салфетку — даже прикасаться к нему не хотела — и положила в карман. Когда Пэт проснулся, я молилась, чтобы он сказал что-нибудь вроде: «Кстати, ты подарок нашла?» — но он, разумеется, ничего не сказал. Поэтому я отнесла значок наверх и спрятала в нижнем ящике, засунула в сложенный свитер. Проверьте, он там.

— Знаю, — ответил я мягко. — Мы его нашли.

— Видите? Видите? Это правда! На самом деле… — На секунду Дженни отвернулась, и ее голос зазвучал приглушенно. — На самом деле поначалу я сомневалась… Я же говорила, какая была ситуация. Мне показалось, что у меня галлюцинации, так что я уколола большой палец булавкой, сильно — я потом тысячу лет кровь останавливала. Поэтому я знала, что это мне не привиделось, да? Целый день я только об этом и думала — даже на красный проехала, когда забирала Эмму из школы. Но по крайней мере, как только я начинала бояться, что мне все померещилось, я смотрела на палец и думала: «От глюков такого не бывает».

— Но вы все равно были расстроены.

— Ну да, естественно. У меня было только два варианта, и оба… оба скверные. Либо тот человек снова проник в дом и оставил значок, но я проверяла сигнализацию, и она была включена. Да и откуда он бы узнал про «Джо-Джо»? Должно быть, значок принес человек, который меня выслеживал, который выяснил все про мою жизнь и теперь хотел, чтобы об этом узнала я… — Дженни содрогнулась. — Одна мысль об этом сводила меня с ума. Такое только в кино бывает. Но если это неправда, значит, я сама все это сделала — откопала где-то значок, положила на кухне и забыла. А это значит…

Дженни уставилась в потолок, моргая, чтобы сдержать слезы.

— Заниматься повседневными делами, действовать на автопилоте и тут же забывать, что уже ездила в магазин или принимала душ — это одно. Но если я, например, выкопала этот значок… значит, я могла натворить все, что угодно. Все, что угодно. Значит, я могу посмотреть утром в зеркало и обнаружить, что вчера побрилась налысо или покрасила лицо в зеленый цвет. Я могу заехать в школу за Эммой и увидеть, что учительница и остальные мамаши со мной не разговаривают, и я даже не буду знать почему.

Она тяжело дышала, словно кто-то дал ей под дых.

— И еще дети. О Боже, дети. Как я смогу защитить их, если не знаю, что отмочу в следующую секунду? Как узнаю, что смогла о них позаботиться, если я, я… Я даже не знала, чего боюсь, ведь о том, что я сделала, мне станет известно только потом. От одной мысли об этом меня тошнило. Я почти чувствовала, как извивается значок, как хочет вылезти из ящика. Каждый раз, когда я засовывала руку в карман, мне было страшно, что я найду там значок.

«Напомнить ей о том, что она была счастлива». Конор, плавающий в своем бетонном пузыре. Его единственная связь с реальностью — яркие, безмолвные фигуры Спейнов в окнах, а также толстый канат его любви к ним. Он даже не подозревал, что подарок подействует совсем не так, как он рассчитывал, что реакция Дженни будет совсем другой, что его благие намерения разнесут в щепки хрупкую конструкцию, благодаря которой Дженни еще как-то держалась на ногах.

— Значит, то, что вы сказали во время первой беседы — что это был обычный вечер, что вы с Пэтом купали детей, что Пэт смешил Джека, играя с платьем Эммы, — все это неправда.

Бледная, горькая улыбка.

— О Боже… Я и забыла. Мне просто не хотелось, чтобы вы подумали… Это почти правда — раньше мы так и делали, но не сейчас: я вымыла детей, а Пэт остался в гостиной — сказал, что «возлагает большие надежды» на дыру за диваном. Надежды были столь велики, что он даже ужинать с нами не стал — вдруг в дыре произойдет что-то невероятное. Сказал, что не голоден, что потом съест сандвич. После свадьбы мы по ночам часто разговаривали о том, какие у нас будут дети, как мы их назовем; Пэт шутил, что мы все будем ужинать за одним столом, каждый вечер, что бы ни случилось, даже когда дети станут мерзкими подростками и возненавидят нас…

Дженни по-прежнему смотрела в потолок и часто моргала, но одна слезинка все же выкатилась и добралась до виска.

— И вот теперь Джек долбит вилкой по столу и орет: «Папа, папа, папа, иди сюда!» — снова и снова, потому что Пэт — в пижаме, ведь он так и не переоделся — сидит в гостиной и таращится на дыру. Эмма прикрыла уши и вопит Джеку, чтобы тот заткнулся, а я даже не пытаюсь их утихомирить, потому что сил совсем нет. Я всего лишь старалась прожить день и не совершить очередное безумство. Мне просто хотелось спать.

Мы с Ричи в первый раз обходим дом, замечаем скомканное одеяло — когда случилось несчастье, кто-то лежал в постели.

— Значит, вы помыли и уложили детей. А что потом?

— Тоже пошла спать. Было слышно, как Пэт ходит внизу, но я не хотела его видеть — у меня не было сил слушать новости о звере. Я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Мне захотелось поставить перед ящиком, где лежит значок, что-нибудь тяжелое, но я поняла, что это безумная затея. Так что в конце концов я выключила свет и постаралась заснуть.

Дженни остановилась. Никто из нас не хотел, чтобы она продолжала.

— А потом? — спросил я.

— Эмма заплакала. Не знаю, в котором часу — я то дремала, то ждала Пэта, слушала, что он делает внизу. Эмме всегда снились кошмары, даже когда она была крошечной. Я пошла к ней — она сидела на кровати в полном ужасе, задыхалась от рыданий, пыталась что-то сказать, но безуспешно. Я села на постель и обняла ее — она цеплялась за меня и заходилась в плаче. Потом, когда она немного успокоилась, я спросила: «Лапка, что случилось? Скажи маме, она все исправит». И она ответила… — Дженни глубоко вздохнула, широко раскрыв рот. — Она сказала: «Мама, он в моем шкафу. Он пришел за мной». Я спросила: «Кто в твоем шкафу?» — и подумала, что ей приснился кошмар или, может, в шкафу паук — Эмма ненавидит пауков. Но она сказала… сказала: «Зверь. Мамочка, это зверь, зверь, он смеется надо мной, он скалит зубы…» У нее снова началась истерика. Я говорю: «Нет там никакого зверя, это просто плохой сон», — и тогда она завыла — жутко, словно животное. Я схватила ее, стала трясти, хотя никогда так не делала. Мне было страшно, что она разбудит Джека, но дело не только в этом. Я… — Снова этот мощный вздох. — Я боялась, что зверь услышит и придет за ней. Я понимала, что там никого нет, но все равно — о Боже, я не могу об этом думать. Нужно было заткнуть рот Эмме, пока… Слава богу, она перестала выть, но все еще плакала, цеплялась за меня и указывала на свой рюкзак — он лежал на полу у кровати. Я могла разобрать только «там, там» и поэтому включила лампу на столике и высыпала все из рюкзака. Когда Эмма увидела это…

Палец Дженни завис над рисунком:

— Это. Она крикнула: «Он! Мамочка, это он! Он в моем шкафу!»

Вздохи прекратились, речь Дженни замедлилась. Теперь плотную тишину палаты почти ничто не нарушало.

— Лампа светила тускло, рисунок лежал в тени, так что я разглядела только черное пятно, а посреди него — глаза и зубы. «Что это?» — спросила я. Но я уже знала. Эмма сказала… она уже немного отдышалась, но продолжала икать… «Зверь. Зверь, которого ловит папа. Мама, прости, прости…»

Я говорю: «Не глупи, тебе не за что извиняться. Мы ведь уже обсуждали зверя. Его не существует, помнишь? Просто у папы такая игра. Он немного запутался, ты же знаешь».

Она была просто раздавлена. Эмма — чувствительная девочка; она страшно мучается, если чего-то не понимает. Она встала на колени, обняла меня за шею и прошептала, словно боялась, что ее кто-то услышит: «Я его вижу. Много дней. Прости, мамочка, я пыталась не обращать на него внимания…»

Мне захотелось умереть — растаять, превратиться в лужицу и впитаться в ковер. Я же думала, что сумею их защитить. Ничего другого я и не хотела. Но этот зверь проникал повсюду. Он был внутри Эммы, в ее голове. Я бы убила зверя голыми руками, но не могла — потому что он не существовал. Эмма говорит: «Я не должна была тебе об этом рассказывать, но мисс Кэрри попросила нас нарисовать свой дом, и он такой получился…. Прости, прости…» Я знала, что должна увезти детей, но поехать мне было некуда. Зверь выбрался на свободу, и опасность грозила нам везде — и в доме, и за его пределами. И я ничего не могла сделать — ведь я себе уже не доверяла.

Дженни легко коснулась кончиками пальцев рисунка, словно удивляясь, как эта крошечная вещь изменила целый мир.

— Я сохраняла спокойствие. «Все хорошо, зайка, — сказала я. — Я знаю, что ты пыталась. Мама все исправит. Ложись спать, а я посижу рядом, чтобы зверь к тебе не подошел, ладно?» Я открыла ее гардероб и заглянула во все углы — пусть она увидит, что там никого нет. Я сложила вещи обратно в рюкзак, выключила лампу и села на кровать. Она держала меня за руку и то и дело открывала глаза, чтобы проверить — рядом ли я. Однако после такого волнения сил у нее уже совсем не осталось и в конце концов она заснула. Я взяла рисунок и пошла вниз искать Пэта.

Он сидел на полу в кухне. Дверца шкафа была открыта — того шкафа, в задней стенке которого он проделал дыру, — он прижался к полу рядом с отверстием, словно огромный зверь, готовый к прыжку. Одну руку Пэт положил на полку шкафа, а в другой держал серебряную вазу — подарок от моей бабушки. Раньше ваза стояла на подоконнике в нашей спальне — я ставила в нее розовые розы, чтобы они напоминали нам о дне свадьбы. А рядом с Пэтом на полу лежал нож, очень острый кухонный нож — один из тех, что мы купили, когда еще готовили по рецептам Гордона Рэмзи… «Что ты делаешь?» — спросила я.

Пэт сказал: «Заткнись. Слушай». Я ничего не услышала — потому что там ничего не было! Я говорю: «Никого там нет».

Пэт засмеялся — на меня он даже не смотрел, он глаз не сводил с этого шкафа. И он сказал, он сказал: «Он хочет, чтобы ты так думала. Он же прямо там, за стеной, и я его слышу — если заткнешься хоть на секунду, то тоже его услышишь. Зверь хитрый: он сидит тихо-тихо, но едва я собираюсь сдаться, он чуть-чуть царапает лапой, просто чтобы я не расслаблялся, словно смеется надо мной. Да пошел он! Я умнее его, я рассчитываю на несколько ходов вперед. Ну да, у него есть план — но у меня он тоже есть. Я знаю, чего хочу, я готов к бою».

Я говорю: «Ты о чем?» — а Пэт изгибается в мою сторону и практически шепчет — словно эта тварь может его понять: «Наконец-то я догадался, чего он хочет. Ему нужен я; ты с детьми тоже, но главная цель — это я. Неудивительно, что я не мог поймать его раньше на сраное арахисовое масло и гамбургер. Ну, сволочь, давай подходи!» Он вроде как манит кого-то из дыры в шкафу, словно драться с кем-то собирается. Пэт говорит: «Зверь меня чует; я так близко, что он практически ощущает мой вкус, и это сводит его с ума. Да, он смышленый и осторожный, но рано или поздно — нет, рано, я это чувствую — желание в нем возьмет верх над осторожностью. Зверь утратит контроль над собой, высунет голову из дыры, чтобы цапнуть меня за руку, тут я его схвачу, и бам! бам! ну что, сука, теперь ты уже не такой умный, да?..»

Дженни тряслась, вспоминая это.

— Лицо у него побагровело, лоб потный, глаза навыкате — он стучал и стучал вазой, словно бил кого-то. Он был похож на сумасшедшего. Я завопила, чтобы он заткнулся. «Прекрати! С меня хватит! Посмотри на это, посмотри…» — Я ткнула рисунок ему под нос. Я пыталась не кричать, чтобы не проснулись дети — мне не хотелось, чтобы они увидели папу в таком виде, — но, похоже, мне все-таки удалось привлечь внимание Пэта. Он перестал размахивать вазой, схватил рисунок, посмотрел на него и говорит: «Ну и что?»

Я сказала: «Это рисунок Эммы. Она нарисовала его в школе». А он смотрит на меня с таким видом, типа: «И что тут такого?» Я хотела наорать на него. Вообще мы с ним друг на друга не орем, мы не такие… не были такими. Но он сидит рядом со мной на корточках как ни в чем не бывало, и от этого я… Мне было противно даже смотреть на него. Я опустилась на колени рядом с ним и сказала: «Пэт, ты должен меня выслушать. Это нужно прекратить. Там никого нет — и никогда не было. До утра, до того как проснутся дети, ты заделаешь все эти проклятые дыры, а мониторы я утоплю в море. Мы забудем про всю эту историю и никогда, никогда, никогда не будем ее вспоминать».

Честное слово, мне показалось, что я смогла до него достучаться. Пэт положил вазу, вытащил из шкафа руку-приманку, взял меня за руки, и я подумала… — Дженни быстро вздохнула и содрогнулась. — Его руки были такие теплые, такие сильные — как и раньше, в детстве. Он смотрел прямо на меня — и снова стал похож на прежнего Пэта. Мне показалось, что уже все хорошо, что мы с ним обнимемся, а потом придумаем, как заделать дыры, а затем ляжем спать, вместе. А много позже, когда уже станем старыми, посмеемся над этой безумной историей. Честное слово, я так и думала.

Боль в ее голосе была так глубока, что мне пришлось отвернуться — я испугался, что она разверзнется передо мной, огромная черная пропасть, идущая до самого центра Земли. Пузырьки краски на лиловой стене. Красные листья, стучащие в окно.

— Однако Пэт отвечает: «Дженни, милая моя, прекрасная женушка. Знаю, в последнее время я был скверным мужем. Не мог обеспечить тебя и детей. Вы меня поддерживали, а я просто сидел дома и все глубже тонул в дерьме».

Я пыталась сказать ему, что дело не в деньгах, что деньги уже не имеют значения, но Пэт мне не позволил. Он покачал головой и говорит: «Тс-с. Погоди. Я должен это сказать, понимаешь? Вы не виноваты, что ведете такую жизнь. У тебя должны быть самые красивые вещи и самые дорогие занавески в мире. Эмма должна заниматься танцами, Джек — ходить на матчи „Манчестер юнайтед“. И меня убивает мысль о том, что я не могу вам дать все необходимое. Но одно я могу сделать — покончить с этим гадом. Мы его набьем и повесим на стену гостиной. Как тебе такая мысль?»

Он гладил меня по голове, по щеке, улыбался мне — клянусь Богом, он выглядел счастливым, радостным, словно решение всех наших проблем сияет прямо перед ним и он точно знает, как его поймать. Он говорит: «Поверь мне. Пожалуйста. Я наконец-то знаю, что делаю. Джен, наш чудесный домик снова будет в безопасности. Дети будут в безопасности. Не волнуйся, детка. Все хорошо. Я не дам этой твари добраться до тебя».

Голос Дженни то звенел, то срывался на хрип; она стиснула кулаки.

— Я не знала, как ему это сказать, что именно это он и делал — позволял этой твари, этому зверю, идиотскому воображаемому зверю есть Джека и Эмму живьем. Каждую секунду, которую Пэт провел у этой дыры, зверь пожирал их рассудок. Если он хотел о них позаботиться, нужно было просто прекратить все это! Заделать дыры! Убрать прочь чертову вазу!

Дженни была на грани истерики, и я едва понимал, что она говорит. Возможно, кто-нибудь другой похлопал бы ее по плечу, нашел нужные слова. Но я не мог к ней прикоснуться. Я протянул ей стакан с водой, и Дженни уткнулась в него. Задыхаясь и кашляя, она наконец сумела глотнуть воды, и эти ужасные звуки затихли.

— Я просто сидела рядом с ним на полу, — сказала Дженни в стакан. — Там был лютый холод, но я не могла подняться. У меня страшно кружилась голова, все вокруг кренилось и скользило. Я знала — если попытаюсь встать, то упаду и разобью голову о шкаф. Кажется, мы так часа два просидели. Я держала его в руках, — указала она на рисунок, уже залитый каплями воды, — и боялась отвести от него взгляд хоть на секунду. Мне казалось, что тогда я забуду, что он вообще существует и что с ним нужно что-то делать.

Она вытерла с лица то ли воду, то ли слезы.

— Я все думала про значок «Джо-Джо» в моем ящике. О том, какие мы тогда были счастливые. О том, что поэтому я и выкопала его из какой-то коробки — пыталась найти то, что напомнит о счастье. В голове крутилась одна мысль: «Как мы до этого дошли?» Мне казалось, что мы с Пэтом сделали что-то не то. И я бы все исправила, если бы поняла, что именно. Но я не могла. Я вспомнила все, начиная с нашего первого поцелуя: нам шестнадцать лет, мы гуляем по берегу в Монкстауне летним вечером, светлым и теплым… Мы сидели на камне и разговаривали, а потом Пэт просто наклонился ко мне и… Я перебрала все свои воспоминания, все до единого, но ничего не нашла. Я не могла понять, как мы оказались там, на кухонном полу.

Она затихла, скрылась за тонкой золотой дымкой волос, ушла в себя. Ее голос зазвучал спокойно, ровно. Страшно было не ей, а мне.

— Все казалось таким странным, — сказала Дженни. — Свет как будто становился все ярче, и в конце концов лампы превратились в прожектора — или у меня с глаз спала пелена. Все выглядело таким блестящим и четким, что глазам больно, и таким прекрасным. Простые вещи — холодильник, тостер и стол, — они словно были сделаны из света. Они плыли по воздуху подобно ангелам, которые распылят тебя на атомы, если ты к ним прикоснешься. А потом я тоже взлетела, оторвалась от земли, и стало ясно, что нужно быстро что-то сделать, иначе я просто вылечу в окно и тогда зверь сожрет детей и Пэта живьем. Я сказала: «Пэт, мы должны немедленно выбраться отсюда», — по крайней мере, мне так почудилось, но точно не знаю. Все равно он меня не услышал, не заметил, как я встала и даже как я ушла — он все шептал в ту дыру… Подниматься по лестнице пришлось целую вечность — ноги не касались пола, и я не могла идти, просто висела на одном месте и пыталась двигаться словно в замедленной съемке. Я знала — мне должно быть страшно, что я опоздаю, но я не боялась. Вообще ничего не чувствовала — только онемение и печаль. Глубокую печаль.

Тихий бескровный голос, пробирающийся сквозь тьму к чудовищному сердцу той ночи. Слезы перестали течь — для них места уже не было.

— Я поцеловала их. Эмму и Джека. Сказала: «Все хорошо, все хорошо. Мама вас очень любит. Я иду к вам. Подождите меня, я скоро буду с вами».

Возможно, я должен был заставить ее сказать это — но не мог открыть рот. Гул в моей голове превратился в визг пилы: если бы я шевельнулся или вздохнул, то рассыпался бы на тысячу кусков. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы здесь был хоть кто-нибудь еще — Дина, Куигли, побледневший Ричи.

— Пэт по-прежнему сидел на полу в кухне. Я взяла нож, который лежал рядом с ним. Пэт обернулся, и я воткнула ему нож в грудь. Он встал и сказал: «Что?..» Он смотрел на нож с таким удивлением, словно не мог понять, что произошло. Я сказала: «Пэт, нам нужно уйти», — и ударила снова. Тогда он схватил меня за руки, и мы начали драться. Он пытался не делать мне больно, просто держал, но я так боялась, что он заберет у меня нож — ведь он такой сильный. Я пинала его ногами, кричала: «Пэт, быстрее, нам нужно торопиться…» Он все повторял: «Дженни, Дженни, Дженни». Сейчас он стал похож на прежнего Пэта, и это было ужасно — почему он не был таким раньше?

О'Келли. Джери. Отец. Я позволил взгляду расфокусироваться, чтобы Дженни превратилась в бело-золотое пятно. Ее голос оставался безжалостно четким — это была тонкая нить, тащившая меня вперед, резавшая до кости.

— Кровь была везде. Мне показалось, что он слабеет, но я тоже теряла силы — я ведь так устала… Я говорю: «Пэт, пожалуйста, прекрати, мы должны найти детей, нельзя, чтобы они оставались там одни». Он замер и уставился на меня. Я слышала, как мы оба мерзко дышим, задыхаемся. Пэт сказал… Господи Исусе, какой у него был голос: «Боже мой. Что ты наделала?» Он разжал руки. Я вырвалась и снова ударила его ножом. Он даже не заметил — пошел к двери и упал. Просто рухнул. Попытался ползти, но потом замер.

На секунду глаза Дженни закрылись. Мои тоже. Я надеялся только, что Пэт так и не узнал про детей.

— Я села рядом с ним, ударила себя ножом в грудь, а потом в живот, но ничего не вышло! Руки были совсем скользкие, я так дрожала — и у меня не хватало сил! Я плакала, резала лицо и шею, но все без толку: руки были словно желе. Я подумала, что соседи услышали шум и вызвали полицию, что приедет «скорая» и… Мне еще никогда не было так страшно. Никогда. Никогда.

Она застыла, уставившись на складки потрепанного одеяла, что-то вспоминая.

— Я молилась. Знала, что у меня нет такого права, но все равно молилась. Думала, что Бог покарает меня на месте — но именно этого я и хотела. Я молилась Деве Марии, думала, что она меня поймет. Прочитала «Аве Мария», хотя половину слов уже не помню — я так давно не молилась. Повторяла «пожалуйста, пожалуйста».

— И тогда пришел Конор, — сказал я.

Дженни подняла глаза и растерянно посмотрела на меня — словно забыла, что я рядом с ней. После секундной паузы она покачала головой.

— Нет. Конор ничего не делал. Я не видела Конора уже… уже много лет…

— Миссис Спейн, мы можем доказать, что он был в доме в ту ночь. Доказать, что часть ваших ранений нанесена не вами. Это значит, что по крайней мере часть вины лежит на Коноре. Сейчас он обвиняется в трех убийствах и одном покушении на убийство. Если хотите выручить его, рассказывайте в точности, что произошло.

Я говорил еле слышно. Это было похоже на борьбу под водой — движения медленные, усталые. Мы уже не помнили, почему сражаемся друг с другом, но продолжали драться, так как больше нам ничего не оставалось.

— Сколько времени ему понадобилось на то, чтобы добраться? — спросил я.

Дженни устала сильнее меня, и силы покинули ее раньше. Секунду спустя она отвела взгляд и сказала:

— Не знаю. Мне казалось, что прошла целая вечность.

Вылезти из спального мешка, спуститься по лесам, перелезть через стену, пробежать по саду, повернуть ключ в замке: минута, максимум две. Конор, наверное, дремал, пригревшись в спальнике, уверенный, что внизу Спейны живут своей жизнью, плывут вперед на сверкающем корабле. Что он увидел, когда наклонился к подоконнику, зевая и протирая глаза? Сколько времени понадобилось ему, чтобы понять, что происходит, понять, что ему хватит сил разбить стеклянную стену, которая так долго отделяла его от лучших друзей?

— Наверное, он прошел через черный ход: я почувствовала порыв ветра, когда открылась дверь, — сказала Дженни. — Он приподнял меня, положил мою голову себе на колени. Он то ли скулил, то ли стонал — словно пес, которого сбила машина. Сначала я даже его не узнала — он был такой худой и бледный, выглядел ужасно, лицо перекошено, — он даже не был похож на человека. Я подумала, что Бог услышал мои молитвы и прислал ангела — или что из моря выбралось какое-то чудовище. Потом Конор сказал: «Боже мой, Дженни, что случилось?» И голос у него был точно такой же, как в детстве.

Она показала рукой куда-то в область живота.

— Он тянул здесь… мою пижаму — наверное, пытался разглядеть… Он был весь в крови, и я не могла понять почему, ведь боли я совсем не чувствовала. Я сказала: «Конор, ты должен мне помочь». Сначала он не понял, повторял: «Все хорошо, все хорошо, я вызову „скорую“», — и двинулся к телефону, но тогда я завопила. Вцепилась в него и кричала: «Нет!» — пока он не остановился.

И в этот момент за толстый свитер Конора зацепился ноготь, треснувший, когда Эмма боролась за жизнь, ноготь, который подцепил клочок розовой шерсти с вышитой подушки. Ни Конор, ни Дженни не заметили — и неудивительно. А позднее, уже у себя дома, когда Конор сорвал с себя окровавленную одежду и бросил на пол, он также не заметил, как ноготь упал на ковер. Он был ослеплен, обожжен, молился о том, чтобы когда-нибудь забыть ту кухню.

— Я сказала: «Ты не понимаешь. Никакой „скорой“. Не хочу скорую». Он ответил: «Все будет в порядке, тебя мигом вылечат…» Он крепко меня обнимал — вжал меня лицом в свитер. Прошла целая вечность, прежде чем я смогла отстраниться и заговорить.

Дженни по-прежнему смотрела в пустоту, однако губы у нее расслабились словно у ребенка и лицо выглядело почти умиротворенным. Для нее все плохое закончилось — эта часть казалась хеппи-эндом.

— Я больше не боялась. Точно знала, что нужно делать, — словно читала то, что написано передо мной. Рисунок, этот ужасный рисунок Эммы, лежал на полу. «Забери это, — сказала я. — Положи в карман, а дома сожги». Конор затолкал его в карман — вряд ли он его разглядел, он просто делал, что я ему говорила. Если бы рисунок кто-то нашел, то обо всем догадался бы — вы же догадались, — а этого нельзя было допустить. Все бы решили, что Пэт сошел с ума. Он этого не заслужил.

— Нет, не заслужил, — ответил я. Но потом, дома, Конор не смог сжечь рисунок. Он сохранил его — последнее послание от своей крестницы, последний подарок.

— Потом я сказала: «Вот, вот нож, сделай это, Конор. Пожалуйста. Ты должен». И вложила нож ему в руку. Какой у него был взгляд… Он посмотрел на нож, потом на меня — словно он меня боится, словно я самое жуткое чудовище в мире. «Ты не соображаешь», — сказал он, но я ответила: «Я все соображаю», — и попыталась снова завопить, но вышел только шепот. Я говорю: «Пэт умер; я ударила его ножом, и он умер…»

Конор говорит: «Почему? Дженни, Боже мой, что произошло?»

Дженни издала болезненный скрежет — возможно, это был смех.

— Если бы у нас был месяц или два, тогда, возможно… Так что я просто сказала: «Не надо „скорой“. Пожалуйста». Конор говорит: «Постой. Погоди, погоди», — опускает меня на пол и ползет к Пэту. Он повернул ему голову и что-то сделал — не знаю что: может, попытался открыть глаза. Он ничего не сказал, но я увидела его лицо и все поняла. Я была рада, что хотя бы это я поняла.

Я подумал — сколько же раз Конор снова и снова прокручивал эти минуты в своей голове, уставившись в потолок камеры, сколько раз менял одну крошечную деталь? «Если бы я не заснул, если бы я встал, как только услышал шум. Если бы я бежал быстрее, если бы не замешкался, вставляя ключ». Если бы он добрался до кухни на пару минут раньше, то по крайней мере успел бы спасти Пэта.

— Но потом Конор начал вставать, — сказала Дженни. — Пытался уцепиться за стол, на котором стоял компьютер, но все время падал — может, ноги скользили в крови или голова кружилась. Но я знала, что он направляется к выходу, хочет подняться наверх. Я ухватилась за его штанину и сказала: «Нет, не ходи туда. Они тоже умерли. Я должна была увести их отсюда». Конор… упал на колени и сказал… голова у него была опущена, но я все равно услышала: «О Боже».

До той минуты он, наверное, полагал, что это была ссора между супругами, которая превратилась во что-то ужасное, что любовь под невообразимым давлением трансформировалось в нечто вроде алмаза, режущего и плоть и кости. Может, он даже думал, что Дженни защищалась, что сознание Пэта в конце концов отказало и он набросился на нее. Но как только она рассказала про детей, в этой истории уже не осталось места для ответов, комфорта, «скорой», медиков и будущего.

— Я сказала: «Я должна быть с детьми. И с Пэтом. Конор, пожалуйста, забери меня отсюда». Конор кашлянул, словно его тошнило, и сказал: «Не могу». Он словно надеялся, что это какой-то кошмар, словно хотел проснуться, чтобы все это исчезло. Мне удалось подобраться к нему поближе — пришлось ползти, потому что ноги онемели и дрожали. Я схватила его за руку и сказала: «Конор, ты должен. Мне нельзя здесь оставаться. Пожалуйста, поторопись. Пожалуйста».

Голос Дженни затихал, превращался в едва слышный хрип — ее силы были на исходе.

— Он сел рядом, снова прижал меня к груди и сказал. «Все хорошо. Все хорошо. Закрой глаза». Погладил меня по голове. Я сказала: «Спасибо», — и закрыла глаза.

Дженни вытянула руки, перевернула их ладонями вверх.

— Это все, — сказала она.

Конор верил, что это последняя услуга, которую он окажет Дженни. Перед уходом он сделал кое-что и для Пэта: стер данные в компьютере и забрал орудие убийства. Неудивительно, что информация была удалена быстро и кое-как: каждая секунда, проведенная в том доме, рвала на части его мозг. Но Конор знал: если мы прочитаем поток безумия, который хранится в компьютере, если не найдем улик, указывающих на то, что дома был кто-то посторонний, то не станем заниматься никем, кроме Пэта.

Наверное, он понимал и то, что сам будет в безопасности — по крайней мере, в относительной безопасности, — если свалит все на Пэта. Однако он, как и я, считал, что так делать нельзя. Он упустил шанс спасти друга и поэтому пошел на риск, чтобы сохранить воспоминания о двадцати девяти годах, которые Пэт успел прожить.

Когда мы пришли за ним, он положился на молчание, на свои перчатки, надеясь, что мы ничего не сможем доказать. Но потом я сказал ему, что Дженни жива, и, прежде чем я успел выбить из нее истину, он оказал ей еще одну услугу. Наверное, он был даже рад этой возможности.

— Видите? Конор делал только то, о чем я его попросила.

Ее рука снова задвигалась на одеяле, потянулась ко мне. В голосе Дженни появились тревожные нотки.

— Он напал на вас, — сказал я. — Судя по тому, что говорите вы оба, он пытался убить вас. Это преступление. Согласие жертвы не является оправданием для убийства.

— Я заставила его это сделать. Вы не имеете права сажать его в тюрьму за это.

— Все зависит от обстоятельств. Если вы расскажете все это в суде, тогда действительно есть отличный шанс, что Конор выйдет на свободу. Присяжные тоже люди — иногда они закрывают глаза на правила и руководствуются своей совестью. Если вы дадите показания мне, возможно, я смогу что-то сделать. Но пока что в нашем распоряжении только улики и признание Конора, и если опираться на них, то он виновен в трех убийствах.

— Но он же никого не убивал! Я же все вам рассказала! Вы же обещали…

— Вы изложили свою версию, Конор — свою. Улики не противоречат ни одной из них, но Конор готов дать показания под присягой. Значит, его версия имеет гораздо больший вес, чем ваша.

— Но вы же мне верите, да? А если так…

Ее рука добралась до моей. Дженни сжала мои пальцы словно ребенок. Ее ладонь была страшно холодной и такой худой, что я чувствовал, как в ней шевелятся кости.

— Я все равно ничего не могу сделать. Я не присяжный и не могу позволить себе такую роскошь, как действовать по совести. Мой долг — полагаться на улики. Миссис Спейн, если не хотите, чтобы Конор сел в тюрьму, вы должны спасти его в суде. После того, что он для вас сделал, вы в долгу перед ним.

Я услышал себя — напыщенного, самодовольного урода, который читает одноклассникам лекции о вреде алкоголя и которого долбят головой о шкафчики. Если бы я верил в проклятия, то решил бы, что это мое: в самый важный момент, когда я точно знаю, что надо делать, я говорю совершенно не то, что нужно.

— С ним все будет в порядке, — ответила Дженни, обращаясь не только ко мне, но и к приборам, стенам и воздуху.

Она снова планировала написать ту записку.

— Миссис Спейн, я отчасти понимаю, что вы сейчас испытываете. Знаю, вы мне не верите, но, клянусь всем святым, это правда. Я понимаю, что вы хотите сделать. Однако еще остались люди, которым вы нужны. У вас еще есть дела. Нельзя все это бросать.

На секунду мне показалось, что Дженни меня услышала. Ее глаза удивленно смотрели на меня, словно только сейчас она заметила, что мир за пределами этой комнаты по-прежнему существует: дети вырастают из старой одежды, старики забывают давние обиды, любимые сходятся и расходятся, волны превращают камни в песок, листья падают, чтобы прикрыть семена, которые спят в холодной земле. На секунду мне показалось, что я чудом нашел правильные слова.

Затем Дженни отвела взгляд и отняла руку — я только тогда понял, что сжал ее до боли.

— Я даже не знаю, что Конор сделал, — сказала она. — Когда я очнулась здесь, когда начала вспоминать, что произошло, то решила, что его вообще там не было, что я его вообразила. Я так и думала, пока вы не сказали… Как он туда попал?

— Он проводил много времени в Брайанстауне. А когда увидел, что вы с Пэтом в беде, пришел на помощь.

Я увидел, как детали встают на свои места у нее в голове, медленно и болезненно.

— Значок, — сказала Дженни. — Значок «Джо-Джо», это… Это Конор?

У меня не осталось сил вычислять, какой ответ самый выигрышный и наименее жестокий. Секундная пауза сказала ей все.

— О Боже. А я думала… — Дженни быстро и тонко ахнула, словно ребенок, которому больно. — В дом проникал тоже он?

— Об этом я не могу говорить.

Дженни кивнула. Разговор лишил ее последних сил; казалось, она уже не в состоянии двигаться.

— Бедный Конор, — вдруг сказала она.

— Да. Наверное.

Мы долго сидели молча. Дженни отвернулась, откинулась на подушки и стала водить пальцами по складкам на простыне — медленно и методично. Для нее разговор был закончен. Чуть погодя ее глаза закрылись.

По коридору, смеясь и болтая, прошли две женщины; их каблуки отчетливо цокали по кафельному полу. От сухого воздуха саднило в горле. За окном солнце ушло; я не помню, слышал ли я шум дождя, однако листья казались темными и вымокшими, они дрожали на фоне угрюмого неба. Дженни уронила голову набок.

До сих пор не понимаю, почему я остался там. Возможно, у меня ноги не двигались, возможно, я боялся оставить Дженни одну или надеялся, что во сне она вдруг шепнет тайный пароль, кодовое слово, которое волшебным образом превратит тени в четкую черно-белую картинку и покажет мне, как все должно быть.

19

Фиона ждала в коридоре, сгорбившись на одном из пластиковых стульев, расставленных вдоль стены; она коротала время, наматывая на запястья потрепанный полосатый шарф. За ней на несколько миль протянулся блестящий зеленый пол коридора.

Когда за мной щелкнула дверь, Фиона резко подняла голову:

— Как Дженни? У нее все хорошо?

— Она спит. — Я подтащил еще один стул и сел рядом. Красное пальто пахло холодным воздухом и дымом: Фиона выходила на улицу покурить.

— Когда вы узнали? — спросил я.

Лицо Фионы мгновенно побелело.

— Что узнала?

У меня тысяча хитроумных методов для подобной ситуации, но не было сил, чтобы применить хоть один из них.

— Ваша сестра только что призналась в том, что убила своих родных. Я почти уверен, что для вас это уже не новость.

Лицо Фионы превратилось в застывшую маску.

— Дженни не в себе из-за лекарств. Она понятия не имеет, что говорит.

— Поверьте, мисс Рафферти, она прекрасно понимала, что говорит. И подробности соответствуют вещественным доказательствам.

— Вы ее вынудили. В таком состоянии она может сказать что угодно. Я на вас жалобу подам.

Сил у нее осталось не больше, чем у меня, и она даже не смогла выбрать угрожающий тон.

— Мисс Рафферти, пожалуйста, не надо. Все, что вы мне говорите, — это не для протокола; я даже не могу доказать, что мы вообще разговаривали. То же самое относится к признанию вашей сестры: с юридической точки зрения его не существует. Я просто пытаюсь положить конец этому кошмару, пока не пострадал еще кто-нибудь.

Фиона пристально взглянула на меня. Из-за жесткого света ее кожа казалась серой и морщинистой; сейчас Фиона выглядела старше Дженни. Где-то дальше по коридору безутешно рыдал ребенок, словно его мир только что рухнул.

Что-то убедило Фиону в том, что я говорю правду. При нашем первом разговоре я решил, что она необычная, наблюдательная; тогда я был не в восторге, но сейчас это мне помогло. Она обмякла и запрокинула голову.

— Почему… — начала Фиона. — Она же так их любила. Какого черта?.. Почему?

— Этого я не могу сказать.

— Как только вы сообщили, что Конор признался в убийстве, я поняла, что это не он, — ответила Фиона после паузы. — Даже если он полностью изменился со времени нашей последней встречи, даже если снова поссорился с Пэтом и Дженни, даже если бы он окончательно спятил, он бы так не сделал.

В ее голосе не было ни тени сомнения. На миг я вдруг испытал странную зависть к ней и Конору Бреннану. Почти все в мире ненадежно, все готово изменить обличье в любую секунду, но твоя жизнь станет совсем другой, если в ней появится человек, в котором ты уверен, уверен на все сто, — или если ты станешь таким человеком для кого-то еще. Я знаю такие супружеские пары. Я знаю таких родителей.

— Сначала я решила, что вы все придумали, но я неплохо определяю, врут люди или нет, поэтому пыталась понять, почему Конор признался. Он мог бы так сделать, чтобы защитить Пэта, чтобы спасти от тюрьмы, но ведь Пэт умер. Значит, оставалась только Дженни.

Фиона с трудом сглотнула.

— Так я и узнала.

— И поэтому вы не сказали Дженни про арест Конора.

— Да. Я не знала, что она сделает — признается, снова спятит или еще что…

— Вы с самого начала были уверены, что она виновна. Вы знали, что Конор так бы никогда не поступил, а про свою собственную сестру вы так не думали.

— А вам кажется, что я должна так думать.

— Не знаю. Просто размышляю. — Правило номер сколько-то: подозреваемые и свидетели должны верить, что ты знаешь все, что ты во всем уверен. Какое это имеет отношение к делу, я уже не помнил.

Она стала наматывать шарф на руку, подыскивая слова.

— Дженни все делает правильно, и все у нее получается, — наконец ответила она. — У нее по жизни так. И когда стало плохо, когда Пэт потерял работу… Она не знала, как с этим справиться. Вот почему я испугалась, когда она заговорила про взломщика. Побоялась, что она сходит с ума, — беспокоилась об этом с тех самых пор, как Пэта уволили. И оказалась права… Поэтому она…

Я не ответил.

— Я должна была догадаться, — яростно и глухо сказала Фиона, туже натягивая шарф. — Дженни все хорошо скрывала, но если бы я была повнимательнее, если бы чаще к ним заезжала…

Она ничего не могла сделать, но я ей этого не сказал — мне было нужно, чтобы она терзалась чувством вины.

— Вы уже говорили об этом с Дженни? — спросил я.

— Нет. О Боже, нет. Она послала бы меня ко всем чертям или… — Фиона вздрогнула. — По-вашему, я хочу, чтобы она мне об этом рассказывала?

— А с другими вы об этом говорили?

— Нет. Да и с кем? О таком с соседями не поговоришь. А мама про это узнать не должна. Никогда.

— У вас есть доказательства? Может, Дженни что-то сказала? Может, вы что-то видели? Или это просто инстинкт?

— Нет никаких доказательств. Если я ошиблась… О Боже, как я буду этому рада.

— Я не думаю, что вы ошибаетесь, но проблема вот в чем: у меня тоже нет доказательств. Предъявить в суде рассказ Дженни я не могу, а улик, которые у нас есть, недостаточно даже для того, чтобы арестовать ее. Если я не добуду что-то еще, ее свободе ничто не угрожает.

— И хорошо. — Фиона что-то прочитала на моем лице — или ей так показалось. Она устало пожала плечами. — А чего вы ждали? Да, я знаю, что она, наверное, должна отправиться в тюрьму, но мне плевать. Она моя сестра, я ее люблю. И если ее арестуют, об этом узнает мама. Да, нехорошо надеяться на то, что кто-то избежит наказания, но я на это надеюсь. Такие дела.

— А Конор? Вы же говорили, что он по-прежнему вам небезразличен? Вы позволите, чтобы он провел остаток жизни в тюрьме? Правда, долго он не просидит. Знаете, как другие преступники относятся к тем, кто убивает детей? Хотите, расскажу, что они с ними делают?

Ее глаза расширились:

— Секундочку. Вы же не посадите Конора! Вы ведь знаете, что он этого не делал!

— Его посажу не я, мисс Рафферти, а система. Я не могу просто закрыть глаза на это дело. У нас более чем достаточно улик, чтобы предъявить ему обвинения, а осудят его или нет, зависит от адвокатов, судьи и присяжных. Я просто работаю с тем, что есть. Если у меня нет ничего на Дженни, остается только Конор.

Фиона покачала головой:

— Вы этого не сделаете.

Снова эта уверенность в ее голосе, словно кованая бронза. Она показалась мне неожиданным подарком, крошечным огоньком в холодном здании: эта женщина, с которой я даже не должен был разговаривать, которая мне даже не нравилась, была во мне уверена. Ей я солгать не мог.

— Нет. Не сделаю.

— Хорошо. — Кивнув, Фиона устало вздохнула.

— Беспокоиться нужно не о Коноре. Ваша сестра собирается при первой же возможности покончить с собой.

Я постарался, чтобы это прозвучало как можно более жестко. Мне казалось, что у Фионы будет шок или паника, однако она даже не дернулась. Ее взгляд был направлен куда-то на стену коридора, на плакаты, рекламирующие чудодейственную силу средства для дезинфекции рук.

— Пока Дженни в больнице, она ничего с собой не сделает, — сказала Фиона.

Она уже все поняла. Мне вдруг пришло в голову, что она хочет, чтобы это произошло, что, как и Ричи, считает это актом милосердия или наказания. Или же ее чувства по отношению к сестре настолько запутанны, что она сама не смогла бы в них разобраться.

— Что вы собираетесь делать, когда ее выпустят? — спросил я.

— Следить за ней.

— Только вы? Круглые сутки?

— Я и мама. Она ничего не знает, но поймет, что после всего Дженни может… — Фиона дернула головой и еще с большим вниманием принялась разглядывать плакаты. — Мы будем следить за ней, — повторила она.

— Как долго — год, два, десять? А когда вы уйдете на работу, а маме захочется принять душ или вздремнуть?

— Мы наймем сиделку.

— Для этого вам в лотерею нужно выиграть. Знаете, сколько они стоят?

— Если понадобится, мы найдем деньги.

— Возьмете из страховки Пэта? — Это заставило ее умолкнуть. — А если Дженни уволит сиделку? Она свободный взрослый человек: если она не хочет, чтобы за ней ухаживали, а мы оба знаем, что это так, тогда вы ни черта с ней сделаете. Молот и наковальня. Вы убережете ее только в том случае, если посадите под замок.

— В тюрьме не так уж и безопасно. Нет, мы за ней присмотрим.

Ее голос зазвенел: я все-таки до нее достучался.

— Возможно, вам это удастся — на какое-то время. Может, протянете несколько недель или даже месяцев. Однако рано или поздно ваше внимание рассеется. Может, позвонит ваш парень и захочет поболтать или друзья позовут вас в паб, и вы подумаете: «Только один раз. Ничего страшного не произойдет, если я всего пару часов поживу как обычный человек. Я это заслужила». Может, вы оставите Дженни в одиночестве всего на минуту. На то, чтобы найти дезинфицирующее средство или бритвенные лезвия, больше и не нужно. Если кто-то всерьез настроен убить себя, он найдет способ. И если это произойдет по вашему недосмотру, вы всю жизнь будете себя казнить.

Фиона засунула ладони в противоположные рукава пальто словно в муфту.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Мне нужно, чтобы Конор Бреннан рассказал правду о событиях той ночи. Я хочу, чтобы вы объяснили ему, что именно он не просто мешает процессу правосудия, а бьет его по морде. Он позволяет убийце Пэта, Эммы и Джека гулять на свободе. И бросает Дженни на верную смерть. — Сделать то, что сделал Конор, посреди того кошмара, в панике и в ужасе, когда Дженни цеплялась за него окровавленными руками и умоляла, — это одно; стоять безучастно при свете дня и смотреть, как любимый человек бросается под автобус, — совсем другое. — Меня он слушать не будет: решит, что я с ним играю, — а вам поверит.

Угол рта Фионы дернулся это было почти похоже на горькую усмешку.

— Вы совсем не понимаете Конора, да?

Еще немного, и я бы рассмеялся.

— Нет, совершенно не понимаю.

— Ему плевать на правосудие, на долг Дженни перед обществом и на все такое. Он думает только о Дженни. Он наверняка знает, что́ она собирается сделать. Если он признался, то лишь для того, чтобы у нее был шанс. — Фиона снова дернула уголком рта. — Возможно, он считает меня эгоисткой, думает, что я хочу ее спасти просто для того, чтобы она была рядом. Может, он и прав. Мне все равно.

«Хочу ее спасти». Она на моей стороне, и мне нужно просто понять, как этим воспользоваться.

— Тогда скажите ему, что Дженни умерла. Он знает, что ее со дня на день выпишут из больницы; скажите, что ее отпустили и она воспользовалась первой же возможностью. Если ее уже не нужно оберегать, то, может, он решит спасти свою шкуру.

Фиона покачала головой:

— Нет, он поймет, что я вру. Он знает, что Дженни ни за что… Она непременно оставила бы записку, чтобы его спасти. Непременно.

Мы перешли на шепот словно заговорщики.

— Может, тогда убедите Дженни дать показания? Умоляйте ее, играйте на чувстве вины, говорите про детей, Пэта, Конора — про все, что хотите. Мне это не удалось, но вы…

Она продолжала качать головой:

— Дженни меня не послушает. А вы бы стали — на ее месте?

Мы перевели взгляд на закрытую дверь.

— Не знаю. — Меня переполняло разочарование, и я бы взорвался, но сил на это у меня уже не осталось. — Понятия не имею.

— Я не хочу, чтобы она умерла.

Внезапно голос Фионы задрожал. Еще немного, и она заплачет.

— Значит, нам нужны улики, — сказал я.

— Вы ведь сказали, что у вас их нет.

— Их нет — и на данном этапе уже не будет.

— Тогда что нам делать? — Она прижала пальцы к щекам и смахнула слезы.

Я вдохнул, и мне показалось, что воздух стал горючим — он прожег все мои мембраны и попал прямо в кровь.

— На ум приходит только один способ.

— Тогда примените его. Пожалуйста.

— Способ плохой. Но иногда в отчаянных ситуациях выбираешь соответствующие средства.

— Какие например?

— Редко — то есть очень редко — важные улики попадают к нам с черного хода. По каналам, которые нельзя назвать стопроцентно легальными.

Фиона уставилась на меня. Ее щеки все еще были мокрыми, однако плакать она перестала.

— То есть вы могли бы… — Она замолчала, пристально вглядываясь в меня. — Стоп. Что вы имеете в виду?

Так бывает. Не часто, совсем не так часто, как вам кажется, но все же бывает. Потому что иногда «мундир» позволяет какому-нибудь умнику себя разозлить, потому что какая-то ленивая сволочь вроде Куигли завидует настоящим детективам и их проценту раскрываемости, потому что иногда детектив точно знает, что какой-нибудь парень отправит свою жену в больницу или двенадцатилетнюю девочку — на панель. Потому что иногда человек решает руководствоваться не правилами, а совестью.

Я никогда так не делал. Мне казалось — если ты не можешь раскрыть преступление честным способом, то вообще не заслуживаешь его раскрыть. Я никогда не стал бы закрывать глаза, если окровавленная салфетка или пакетик с кокаином вдруг попадет куда нужно или если свидетель узнает, что именно должен говорить. Никто и никогда не просил меня об этом — наверное, боялись, что я напишу рапорт в отдел внутренних расследований. Я благодарен сослуживцам за то, что они меня об этом не просили. Но я был в курсе того, что происходит.

— Если бы вы принесли мне вещественное доказательство, которое связало бы Дженни с преступлением, притом быстро — например сегодня, — я мог бы арестовать ее до выписки. После этого за ней будут следить, чтобы она не покончила с собой. — Пока Дженни спала, я думал только об этом.

Фиона моргнула, обдумывая мои слова.

— Я?

— Если бы я мог обойтись без вашей помощи, то к вам не обратился бы.

Она напряженно вгляделась в мое лицо:

— Откуда я знаю, что вы не пытаетесь меня подставить?

— Зачем? Для того чтобы просто закрыть дело, свалить всю вину на кого-нибудь, вы не нужны: у меня есть Конор Бреннан — он уже упакован и готов к отправке. — В дальнем конце коридора прошел санитар, громыхая тележкой, и мы оба вздрогнули. Я заговорил еще тише. — Я рискую не меньше вашего. Если вы решите кому-нибудь об этом рассказать — завтра, месяц спустя или через десять лет, — то в лучшем случае меня ждет общение с отделом внутренних расследований, а в худшем — пересмотр всех дел, которыми я занимался, и суд. Мисс Рафферти, моя судьба в ваших руках.

— Почему?

Ответов на этот вопрос было слишком много. Потому что она сказала, что уверена во мне, — и воспоминание об этом все еще горело в моей памяти маленьким, но горячим огоньком. Я сделал это из-за Ричи. Из-за Дины, чьи губы, темно-красные от вина, говорят мне: «Нет никакой причины». В конце концов я сообщил Фионе только то, чем мог поделиться.

— У нас была улика, но ее уничтожили. По моей вине.

— Что станет с Дженни, если ее арестуют? — спросила Фиона после паузы.

— Ее отправят в психиатрическую больницу — по крайней мере сначала. Если врачи решат, что она в состоянии отвечать за свои поступки, защита заявит либо о том, что Дженни невиновна, либо о том, что психически больна. Если присяжные решат, что она совершила преступление в состоянии помешательства, ее вернут в больницу и оставят там до тех пор, пока, по мнению врачей, она представляет опасность для себя и окружающих. Если ее признают виновной, она скорее всего проведет в тюрьме десять-пятнадцать лет. — Фиона скривилась. — Знаю, вам кажется, что это много, однако так мы сможем обеспечить ей необходимое лечение. А когда ей будет столько, сколько сейчас мне, она выйдет и начнет жизнь сначала. А вы с Конором ей поможете.

Заверещала громкая связь, требуя, чтобы доктор такой-то явился в травматологическое отделение. Фиона кивнула.

— Ладно. Я с вами.

— Вы уверены?

— Уверена.

— Тогда сделаем вот что. — Слова, тяжелые будто камни, тянули меня на дно. — Вы скажете мне, что собираетесь в Оушен-Вью за вещами для сестры: ночной рубашкой, туалетными принадлежностями, айподом, книгами — всем, что ей может понадобиться. Я отвечу, что доступ в дом по-прежнему закрыт и что вам туда нельзя. Скажу, что сам могу съездить и забрать все необходимое, — а вас я возьму с собой, чтобы не ошибиться при выборе. По дороге составьте список вещей. Напишите его, чтобы я мог его предъявить, если спросят.

Фиона кивнула. Она наблюдала за мной, словно «летун» на совещании: внимательно, запоминая каждое слово.

— Когда вы снова увидите дом, у вас что-то всплывет в памяти. Внезапно вы вспомните: утром, когда вы вошли вслед за полицейскими, вы подобрали вещицу, которая лежала у лестницы. Вы сделали это машинально — дом всегда был в таком порядке, что любая вещь, валяющаяся на полу, казалась не на месте. Поэтому вы засунули ее в карман пальто, даже не осознавая, что делаете, — в конце концов, голова у вас была занята совсем другим. Ну как, ясно?

— Какую вещицу я подобрала?

— В шкатулке Дженни лежат несколько браслетов. Есть среди них один, который она часто носит, но не сплошной, а из цепочки, прочной цепочки?

Фиона подумала.

— У нее есть браслет с амулетами. Золотая цепочка, толстая и, похоже, довольно прочная. Дженни получила его от Пэта в подарок, когда ей исполнился двадцать один год, и после этого он дарил амулеты, когда происходило что-то важное: сердечко на свадьбу; амулеты с инициалами по случаю рождения детей; с домиком, когда купили дом. Дженни часто его носит.

— Отлично. Вот еще одна причина, почему вы его подняли: вы помните, что он много значит для Дженни. Она бы не хотела, чтобы он валялся на полу. Когда вы увидели, что произошло, то совсем забыли про браслет — и, естественно, с тех пор не вспоминали. Но ожидая меня возле дома, вы вспомните про браслет, поищете в карманах пальто и найдете его. Когда я вернусь в машину, вы отдадите браслет мне — вдруг пригодится.

— Как это поможет? — спросила Фиона.

— Если все произошло именно так, как я описываю, то вы не можете знать, какую роль браслет сыграет в нашем расследовании. Поэтому я ничего вам об этом не скажу — так меньше шансов, что вы проговоритесь.

— Вы тоже уверены, да? Что это сработает, что ничего не полетит под откос?

— План небезупречен. Кое-кто — возможно, и прокурор — подумает, что вы с самого начала все знали и сознательно припрятали браслет. И кое-кто задаст себе вопрос, не слишком ли удачное это совпадение. Это наши внутренние интриги, про них вам знать не обязательно. Я позабочусь о том, чтобы у вас не возникло серьезных проблем — вас не арестуют за сокрытие улик или препятствование ходу следствия. Однако я не смогу избавить вас от неприятного разговора с прокурором или с представителем защиты, если до этого дойдет. Возможно, они даже попытаются намекнуть, что вы должны быть в списке подозреваемых, — ведь в случае смерти Дженни имущество досталось бы вам.

Фиона широко раскрыла глаза.

— Не волнуйтесь. Клянусь, все это заглохнет на корню и неприятностей у вас не будет. Просто предупреждаю заранее: план не идеальный. Но другого у меня нет.

— Ладно, — ответила Фиона. Глубоко вздохнув, она выпрямилась и решительно откинула волосы с лица. — И что теперь?

— Теперь нам нужно проделать все это, включая разговоры. Если пройдем по всем пунктам, то вы вспомните детали, когда будете давать показания, или если вас будут допрашивать. Вашим словам поверят, потому что вы будете говорить правду.

Она кивнула.

— Ну, куда вы теперь, мисс Рафферти? — спросил я.

— Если Дженни заснула, мне нужно съездить за ее вещами в Брайанстаун.

Ее голос был деревянным, пустым — в нем не осталось ничего, кроме печали.

— Боюсь, что в дом вы не попадете, — ответил я. — Но, если хотите, я могу отвезти вас туда и принести из дома все, что нужно.

— Было бы замечательно. Спасибо.

— Поехали.

Я встал, держась за стену словно старик. Фиона застегнула пальто, замоталась в шарф. Ребенок перестал плакать. Мы чуть постояли в коридоре, рядом с дверью палаты, где лежала Дженни, — ждали, не остановит ли нас оклик, движение или еще что-нибудь. Никто нас не задержал.

* * *

Эту поездку я запомню на всю жизнь. Именно тогда я в последний раз мог все переиграть: взять вещи Дженни, сказать Фионе, что обнаружил недостаток в своем грандиозном плане, высадить ее у больницы и распрощаться. В тот день на пути в Брокен-Харбор я был человеком, которым хотел стать всю свою взрослую жизнь, — детективом, расследующим убийства, лучшим в отделе, тем, кто закрывает дела так, что комар носу не подточит. Когда я уезжал оттуда, то уже стал кем-то другим.

Фиона прижалась к дверце и смотрела в окно. Когда мы выехали на шоссе, я достал свой блокнот с ручкой и протянул ей. Она пристроила блокнот на колене; пока она писала, я старался ехать ровно. Закончив, она вернула мне блокнот и ручку. Я быстро взглянул на страницу: почерк четкий, округлый. «Крем для кожи (любой, на столе у кровати или в ванной). Джинсы. Топ. Свитер. Бра. Носки. Кроссовки. Пальто. Шарф».

— Ей нужна одежда, чтобы она могла выйти из больницы.

— Спасибо, — ответил я.

— Не могу поверить, что я на это согласилась.

«Вы поступили правильно», — едва не ответил я, но вместо этого сказал:

— Вы спасаете жизнь своей сестре.

— Я отправляю ее в тюрьму.

— Вы делаете все, что в ваших силах.

— В детстве я молилась о том, чтобы Дженни совершила что-нибудь ужасное, — внезапно сказала Фиона, будто слова сами вырвались наружу. — Я всегда попадала в неприятности — правда, мелкие, я ведь не преступница. Просто иногда хамила маме или разговаривала на уроках. А Дженни никогда не делала ничего плохого. Она не была паинькой, у нее само так получалось. И я молила Бога о том, чтобы она хоть раз в жизни сотворила что-нибудь реально ужасное. Тогда бы я на нее наябедничала; она бы попала в переплет, а мне бы все говорили: «Молодец, Фиона, ты все правильно сделала. Хорошая девочка».

Она сидела, положив на колени крепко сжатые кулаки, словно ребенок на исповеди.

— Больше никогда не рассказывайте эту историю, мисс Рафферти, — сказал я резче, чем хотел.

— Не буду. — Фиона снова принялась глазеть в окно.

После этого мы больше не разговаривали. Когда я свернул к Оушен-Вью, с проселка к нам бросился какой-то человек. Я ударил по педали тормоза, однако выяснилось, что это просто бегун: глаза широко раскрытые, невидящие, ноздри раздуваются словно у скачущей лошади. На секунду мне показалось, что я даже через стекло слышу, как он дышит. Затем он исчез, и больше мы никого не видели. Ветер, летевший с моря, тряс сетку ограждения, пригибал высокие сорняки в садах, толкался в окна машины.

— Я читала в газете, что эти города-«призраки» хотят сносить. Просто стереть с лица земли и сделать вид, что их вообще не было.

На секунду я вдруг увидел Брокен-Харбор таким, каким он должен был быть: жужжащие газонокосилки; радиоприемники, из которых летят сладкие ритмичные мелодии, пока мужчины моют машины; детишки, с воплями гоняющие на самокатах; бегающие трусцой девушки с «хвостиками», подпрыгивающими на каждом шагу; женщины, обменивающиеся новостями у изгороди; тинейджеры — толкающиеся, смеющиеся и флиртующие на каждом углу; яркие цвета горшков с геранью, новых машин и детских игрушек; морской ветер, несущий запахи свежей краски и барбекю. Образ был таким мощным, что на секунду затмил ржавые трубы и грязь.

— Жаль, — сказал я.

— Туда им и дорога. Это нужно было сделать четыре года назад, еще до того как городок построили, — сжечь планы и уйти. Лучше поздно, чем никогда.

Я уже неплохо ориентировался в городке, так что дом Спейнов нашел с первой попытки, не спрашивая дорогу у Фионы: она снова погрузилась в размышления, и я был этому рад. Когда я припарковал машину и открыл дверь, ветер с ревом ворвался в салон и, словно холодная вода, заполнил мои глаза и уши.

— Вернусь через пару минут, — сказал я. — Сделайте вид, будто нашли что-то в кармане, — вдруг за нами наблюдают. — Занавеска на окне у Гоганов не дрогнула, но это был вопрос времени. — Если кто-то подойдет, ничего не говорите.

Навесной замок оказался на месте: охотники за сувенирами и упыри ждали своего часа. Я нашел ключ, который отобрал у Доктора Айболита, и вошел в дом. В ушах зазвенела тишина.

Даже не стараясь обходить кровавые пятна, я порылся в кухонных шкафах, нашел мешок для мусора, затем поднялся наверх и стал быстро складывать в него вещи — Шинед Гоган скорее всего уже прилипла носом к окну и с радостью расскажет любому, как долго я пробыл в доме. Закончив работу, я натянул перчатки и открыл шкатулку с драгоценностями Дженни.

Браслет с амулетами лежал в своем собственном отделении, чтобы его можно было сразу взять и надеть. Золотое сердце и миниатюрный золотой домик поблескивали в мягком свете лампы с кремовым абажуром; буква Е с завитками и крошечными сверкающими бриллиантами; буква J, покрытая красной эмалью; бриллиантовая капелька — скорее всего подарок на совершеннолетие. На цепочке еще оставалось много места для чудесных событий, которым только предстояло произойти.

Уложив мешок на полу, я отнес браслет в комнату Эммы и включил свет — оставлять занавески незадернутыми я не собирался. Спальня была в том же виде, в котором мы с Ричи ее покинули: розовая, аккуратно убранная; лишь голая кровать свидетельствовала о том, что здесь что-то произошло. На экране монитора на столе у кровати мигало предупреждение: «12 градусов. Слишком холодно».

Щетка для волос — розовая, с нарисованным на обороте пони — лежала на комоде. Я аккуратно вытащил из нее несколько одинаковых по длине волос, осмотрел — они были тонкие, светлые и в определенном ракурсе практически исчезали. Затем отобрал те, что выдраны неосторожным взмахом щетки — с корнями и чешуйками кожи. В конце концов у меня осталось восемь волосков.

Я пригладил их, собрал в крошечный локон и, зажав корни между большим и указательным пальцами, попытался вставить другой конец в браслет — в цепочку, в застежку, в золотое сердечко. Наконец он довольно плотно зацепился за колечко, на котором висела буква J, настолько прочно, что после рывка волосы выскользнули из пальцев.

Я надел браслет на руку и разогнул одно из звеньев — на ладони появился красный след. Пэт держал Дженни за руки, поэтому ее запястья были покрыты синяками и ссадинами. Любую из них мог оставить браслет.

Купер сказал, что Эмма сопротивлялась. На секунду ей удалось оторвать подушку от лица. Пока Дженни пыталась пристроить ее на место, браслет зацепился за разметавшиеся волосы Эммы. Девочка ухватилась за него и тянула до тех пор, пока слабое звено не погнулось, а затем разжала хватку. Ее рука снова оказалась прижата подушкой, в ладони ничего не осталось, кроме нескольких волосков.

Пока Дженни довершала начатое, браслет держался на ее руке, а когда она спустилась вниз, он упал.

Возможно, для обвинительного приговора этого будет недостаточно. Волосы Эммы могли попасть в браслет, когда Дженни причесывала дочь перед сном; звено могло зацепиться за ручку двери, когда Дженни побежала вниз узнать, что за шум. История была откровенно сомнительной. Однако с учетом остальных улик этого хватит, чтобы арестовать ее, предъявить обвинения и держать под стражей вплоть до суда.

Процесс начнется через год, а то и позже. К тому моменту Дженни не раз пообщается с психиатрами и психологами; ее накачают лекарствами, дадут ей шанс сделать шаг назад, от края пропасти. Если она передумает себя убивать, то признает свою вину; у нее притупится желание выбраться из тюрьмы, а признание позволит восстановить репутацию и Пэта, и Конора. Если же нет, тогда кто-нибудь заметит, что́ у нее на уме: что бы ни думали люди, психиатры — опытные специалисты. Тогда врачи сделают все, чтобы ее защитить. Я сказал Фионе правду: план далеко не идеальный, однако в данном деле для совершенства места уже не было.

Прежде чем уйти из комнаты Эммы, я встал у окна, отодвинул занавеску и посмотрел на ряды недостроенных домов, за которыми тянулся берег. Близилась зима: на часах всего три, а свет уже впитал в себя вечернюю меланхолию и синеву моря, превратив его в бурное серое полотно с белыми полосками пены. Пластиковая пленка на окнах логова Конора гудела на ветру; окрестные дома отбрасывали безумные тени на дорогу. Городок был похож на Помпеи, на археологические раскопки, открытые для туристов, чтобы они бродили здесь, разинув рот и выгибая шеи, стараясь представить себе катастрофу, которая уничтожила всех обитателей — пока через несколько лет руины не рассыплются в прах, посреди кухонь не вырастут муравейники, а лампы не оплетут побеги плюща.

Я тихонько закрыл за собой дверь. На лестничной площадке, рядом с бухтой кабеля, который тянулся в сторону ванной, стояла драгоценная камера Ричи. Она была направлена на люк; на корпусе мигал красный огонек, указывая, что идет запись. Между камерой и стеной уже свил гамак-паутину серый паучок.

На чердаке ветер тек сквозь дыру под крышей, завывая словно лисица или баньши. Прищурившись, я заглянул в люк, и на секунду мне почудилось, что на чердаке кто-то есть — движущиеся, сливающиеся тени, комок мышц, — но я моргнул, и там не осталось ничего, кроме темноты и потока холодного воздуха.

Завтра, когда дело будет закрыто, я отправлю сюда криминалиста, чтобы он забрал камеру, изучил каждый кадр и написал мне отчет в трех экземплярах обо всем, что увидел. Я бы мог встать на колени, развернуть крошечный встроенный экран и быстро промотать запись, однако я этого не сделал. Я и так знал, что там ничего нет.

* * *

Фиона стояла, прислонившись к пассажирской двери, и безучастно смотрела на недостроенный дом, в котором мы беседовали с ней в самый первый день. Сигарета, зажатая в пальцах, посылала в небо тонкую струйку дыма. Когда я подошел, Фиона бросила окурок в выбоину, наполовину заполненную мутной водой.

— Вот вещи вашей сестры, — сказал я, протягивая мешок для мусора. — Это то, о чем вы думали, или нужно что-то другое?

— Пойдет. Спасибо.

Она даже не взглянула на меня. На секунду я решил, что она передумала, и у меня закружилась голова.

— С вами все в порядке?

— Я тут смотрела на дом… и вспомнила. В тот день, когда мы их нашли — Дженни, Пэта и детей, — я подобрала вот это.

Она вынула руку из кармана; пальцы сжаты в кулак, словно она что-то держит. Я протянул свою руку, в которой был зажат браслет, укрытый от ветра и от посторонних глаз. Фиона разжала пальцы над моей ладонью.

— Потрогайте его — на всякий случай, — сказал я.

На мгновение она крепко сжала браслет. Даже сквозь перчатки я почувствовал, какие холодные у нее пальцы.

— Где вы это взяли? — спросил я.

— Когда в то утро полицейские вошли в дом, я последовала за ними. Хотела узнать, что происходит. Эта вещь лежала у лестницы, прямо у нижней ступеньки. Я ее подобрала — Дженни не понравилось бы, что она валяется на полу. Я положила браслет в карман пальто. В нем дыра, так что он завалился за подкладку и я про него забыла, а вспомнила только сейчас.

Ее голос звучал тихо и невыразительно; нескончаемый рев ветра нес его прочь, вдавливал в бетон и ржавый металл.

— Спасибо. Я им займусь.

Я обошел машину и открыл дверь со стороны водителя. Фиона не шевельнулась. Лишь когда я положил браслет в конверт для вещдоков, аккуратно его надписал и опустил в карман пальто, она выпрямилась и села в машину. На меня она по-прежнему не смотрела.

Я завел двигатель и выехал из Брокен-Харбора, объезжая ямы и куски проволоки. Ветер по-прежнему бил в окна словно кувалда. Все оказалось так просто.

* * *

Площадка, где стояли фургоны, находилась дальше от берега, чем дом Спейнов, — может, на сто ярдов севернее. Когда мы с Ричи брели в темноте к логову Конора Бреннана и обратно — уже вместе с Конором, уже закрыв дело, — то, наверное, прошли там, где стоял фургон нашей семьи.

В последний раз я увидел свою мать именно у этого фургона, в наш последний вечер в Брокен-Харборе. Отъезд наша семья отметила праздничным обедом в «Уилане». Я быстро сделал пару бутербродов с ветчиной и уже собирался идти на берег, к друзьям. В песчаных дюнах мы закопали фляжки с сидром и несколько пачек сигарет и обозначили тайник, привязав к стеблям тростника синие пластиковые пакеты. Кто-то обещал принести гитару; родители сказали, что я могу гулять до полуночи. В фургоне висел аромат дезодоранта «Мускус рыси»; солнечный свет бил в зеркало так, что мне приходилось смотреть в него сбоку, чтобы уложить намазанные гелем волосы в аккуратные иглы. На кровати Джери лежал ее открытый чемодан; половина вещей уже была упакована. На постели Дины валялась белая шляпка и солнцезащитные очки. Где-то смеялись дети, а мать звала их ужинать; вдалеке по радио играла «Every Little Thing She Does Is Magic»; я тихонько подпевал — новым, уже сломавшимся голосом — и представлял себе, как Амелия откидывает с лица волосы.

Надев джинсовую куртку, я сбежал вниз по лесенке. Мать сидела рядом с фургоном на складном стульчике и, запрокинув голову, смотрела на небо, окрашивающееся в персиковые и золотые оттенки. Кожа у нее на носу сгорела на солнце, а пучок светлых мягких волос растрепался после целого дня на пляже, где мама строила с Диной замки из песка, гуляла по берегу рука об руку с отцом. Подол длинной хлопковой юбки — голубой, с белыми цветами — взлетал и извивался на ветру.

— Майк, — улыбнулась она мне. — Ты такой красивый.

— Я думал, ты в пабе.

— Там слишком людно. — Для меня это должно было стать первым знаком. — Здесь так чудесно, так спокойно. Смотри.

Я для вида бросил взгляд на небо.

— Ага, красиво. Я иду на пляж, помнишь? Буду…

— Посиди со мной немного, — поманила она меня рукой.

— Мне пора. Парни…

— Знаю. Всего несколько минут.

Я должен был сообразить. Но ведь эти две недели она казалась такой счастливой. Ей всегда было хорошо в Брокен-Харборе. Только две недели в году я мог быть обычным парнем: мне нечего было опасаться — разве что того, что скажу какую-нибудь глупость при парнях, — у меня не было никаких тайн за исключением мыслей об Амелии, от которых я краснел в самый неподходящий момент. Мне не нужно было ни за кем следить — кроме здоровяка Дина Горри, которому она тоже нравилась. Я целый год был начеку, упорно трудился, и мне казалось, что сейчас, в Брокен-Харборе, я имею право расслабиться. Я и забыл, что Бог, мир или кто-то другой — тот, кто пишет правила на скрижалях, — не делает скидок на хорошее поведение.

Я опустился на краешек другого стула и замер. Мама откинулась на спинку стула и вздохнула — удовлетворенно, мечтательно.

— Смотри. — Она протянула руки, указывая на игривый, стремительный прибой. Вечер был теплый; бледно-лиловые волны нахлестывали одна на другую, а воздух был сладко-соленым, словно карамель, и лишь тонкая дымка на горизонте предупреждала о том, что ветер может перемениться и ночью обрушиться на нас. — Другого такого места нигде нет, точно. Я бы хотела остаться здесь навсегда. А ты?

— Да, наверное. Здесь мило.

— Скажи, та блондинка — девушка, папа которой поделился с нами молоком, — твоя подружка?

— Боже мой! Мама! — Я завертелся ужом от смущения.

Она ничего не заметила.

— Хорошо. Это хорошо. Иногда я беспокоюсь за тебя — мне кажется, что подруг у тебя нет, потому… — Она снова вздохнула и убрала волосы со лба. — Ну прекрасно. Она замечательная девушка, и улыбка у нее чудесная.

— Да. — Улыбка Амелии, ее взгляд искоса, изгиб ее губы, в которую хотелось впиться зубами. — Наверное.

— Заботься о ней. Твой папа всегда обо мне заботился. — Мать улыбнулась и похлопала меня по руке. — И ты тоже. Надеюсь, эта девочка знает, как ей повезло.

— Мы с ней всего пару дней.

— Ты собираешься и дальше с ней встречаться?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Она из Ньюри. — Я уже думал о том, как шлю Амелии сборники песен на кассетах, как пишу ее адрес самым аккуратным почерком, представлял, как она слушает их в своей спальне.

— Не потеряй ее. У вас будут красивые дети.

— Мама! Мы же знакомы всего…

— Тут никогда не знаешь. — Что-то промелькнуло на ее лице, быстро, словно тень птицы на воде. — Никогда не знаешь.

У Дина миллион мелких братьев и сестер, и поэтому его родителям плевать, где он. Сейчас он, наверное, уже на пляже, готов воспользоваться подвернувшейся возможностью.

— Мам, мне пора. Я пойду, ладно?

Я почти вскочил со стула, готовый бежать через дюны. Она схватила меня за руку:

— Подожди. Я не хочу оставаться одна.

Я с надеждой взглянул на тропу, ведущую к «Уилану», однако по ней никто не шел.

— Папа и девочки вернутся с минуты на минуту.

Мы оба понимали, что это не так. В «Уилане» собрались все отдыхающие: Дина сейчас играет в мяч или с визгом носится вместе с другими детьми; папа играет в дартс, Джери, наверное, сидит на стене и с кем-нибудь флиртует.

— Я хочу кое о чем с тобой поговорить. Это важно.

Меня переполняли мысли об Амелии, в крови закипал дикий запах моря. Там, за дюнами, меня ждали ночь, сидр, смех и тайны. Я подумал, что мама хочет поговорить о любви, девушках или — не дай бог — о сексе.

— Хорошо, но только не сейчас. Завтра, когда вернемся. Мама, серьезно, мне пора — у меня встреча с Амелией.

— Она тебя дождется. Останься со мной. Не оставляй меня одну.

В ее голосе, словно ядовитый дымок, появилась первая нота отчаяния. Я вырвал свою руку, будто обжегся. Завтра, дома, я буду готов к этому разговору — но не здесь, не сейчас. Несправедливость ситуации ударила меня как бичом по лицу, я был оглушен, ослеплен, рассержен.

— Мама, не надо.

Она все еще протягивала ко мне руки:

— Майк, пожалуйста. Ты мне нужен.

— Ну и что? — вырвалось у меня. Я задыхался; мне хотелось вытолкнуть ее за пределы своего мира. — Как же меня задолбало заботиться о тебе! Ведь это ты должна обо мне заботиться!

Она потрясенно раскрыла рот. Солнце золотило ее седину, делая ее молодой, сверкающей, готовой раствориться в слепящих лучах заката.

— О, Майк, Майк, мне так жаль…

— Да, знаю. Мне тоже. — Я ерзал на стуле, пунцовый от стыда и упрямства. Мне еще сильнее захотелось убраться оттуда. — Забудь. Я не хотел.

— Неправда. Хотел, я знаю. И ты прав — ты не должен… О Боже. О, мальчик мой, прости меня.

— Все нормально, все в порядке. — Яркие цвета вспыхивали в дюнах, бежали к воде; перед ними вытягивались длинноногие тени. Раздался девичий смех: я не мог разобрать, Амелия это или нет. — Можно, я пойду?

— Да, конечно. Иди. — Ее рука мяла подол юбки. — Не волнуйся, Майк, больше такого не будет, обещаю. Хорошего тебе вечера.

Я вскочил, поднял руку, чтобы пригладить прическу, и провел языком по губам, проверяя, чистые ли они. Мать схватила меня за рукав.

— Мам, я должен…

— Знаю. Я на секундочку. — Она притянула меня к себе, прижала ладони к моим щекам и поцеловала в лоб. От нее пахло кокосовым маслом для загара, солью и летом.

Потом все винили отца. Мы — он, я и Джери — старались сохранить наш секрет, и у нас слишком хорошо это получилось. Никто даже и не подозревал, что иногда мама плакала целыми днями напролет, что могла несколько недель не вставать с постели, только лежала и таращилась в стену. Однако в те времена соседи заботились друг о друге — или следили друг за другом, это как посмотреть. Вся улица знала, что она по нескольку недель не выходила из дому, что бывали дни, когда она едва могла выдавить «привет» или, опустив голову, бежала прочь от любопытных взглядов.

Взрослые пытались быть чуткими, однако в каждом соболезновании был скрыт вопрос; парни в школе даже не старались. Все хотели знать одно: прятала ли она синяки. Если оставалась дома, значит, ждала, пока срастутся переломанные ребра? Если она вошла в воду, значит, до этого ее довел отец?

Взрослых я затыкал холодным взглядом; одноклассников, которые слишком наглели, избивал до полусмерти, пока сочувствие ко мне не иссякло и учителя не стали оставлять меня после уроков за драки. А ведь я должен был возвращаться домой вовремя, чтобы заботиться о Дине и заниматься домашними делами, — на отца рассчитывать не приходилось, он и говорил-то с трудом. Тогда я и начал учиться самоконтролю.

В глубине души я не винил их за вопросы. Это было похоже на обычную тягу к грязным секретам, но даже тогда я понимал, что дело в другом. Они хотели знать. Как я и сказал Ричи, причинно-следственная связь — это не роскошь; отними ее, и мы окажемся парализованными, будем цепляться за крошечный плот, который плывет по бурному бесконечному черному морю. Если моя мать могла броситься в воду «просто потому», значит, так могла сделать и их мать, и они сами — в любую ночь, в любую минуту. Если мы не видим последовательности, то складываем фрагменты вместе, пока она не появится — поскольку нам это нужно.

Я дрался с ними потому, что они видели неправильную последовательность, а рассказать им правду я не мог. В одном они были правы: ничто не происходит само по себе. И только мне было известно, что в смерти матери виноват я.

Много времени прошло с тех пор, как я научился жить с этим. Это потребовало стольких усилий и боли. Избавиться от этого знания я не мог.

«Нет никакой причины». Если Дина права, значит, жить в этом мире нельзя. Если она ошибается, если мир нормален и с оси слетела только странная галактика у нее в голове — значит, все это произошло из-за меня.

Уже возле больницы я обернулся к Фионе:

— Вам нужно зайти к нам и дать официальные показания насчет браслета.

Она на секунду зажмурилась.

— Когда?

— Сейчас, если не возражаете. Я могу подождать, пока вы передадите вещи сестре.

— Когда вы собираетесь, — кивнула она в сторону здания, — сообщить ей?

Арестовать ее.

— Как можно быстрее. Скорее всего завтра.

— Тогда я приду потом. А до тех пор я должна быть с Дженни.

— Вам будет легче, если вы зайдете сегодня вечером. Прямо сейчас вам будет нелегко с Дженни.

— Да, наверное, — ответила Фиона бесцветным голосом. Она вылезла из машины и пошла прочь, держа мешок для мусора обеими руками и отклоняясь назад, словно он слишком тяжелый, чтобы его нести.

* * *

Я загнал «бумер» в гараж и дожидался у крепостной стены, притаившись в тени, словно шпана, чтобы смена закончилась и парни ушли домой. А потом я отправился к старшему инспектору.

О'Келли все еще сидел за столом, в круге света, отбрасываемого лампой. На кончике его носа висели очки для чтения, и он водил ручкой вдоль строк бланка показаний. Уютный желтый свет подчеркнул глубокие морщины вокруг глаз и в углах рта, а также седые пряди; О'Келли выглядел стариком из книги сказок, мудрым дедушкой, который знает, как все исправить.

За окном небо окрасилось в насыщенный зимний черный цвет, и в углах, вокруг неровных штабелей из папок стали скапливаться тени. О таком кабинете я мечтал в детстве — и сейчас я должен был запомнить его навсегда, до мельчайших подробностей.

Я шевельнулся в дверном проеме, и О'Келли поднял голову, на долю секунды став усталым и печальным. Затем его лицо превратилось в ничего не выражающую маску.

— Детектив Кеннеди, — сказал он, снимая очки. — Закрой дверь.

Я закрыл дверь и остался стоять до тех пор, пока О'Келли не указал ручкой на стул.

— Утром ко мне зашел Куигли, — сказал он.

— Он должен был предоставить это мне, — ответил я.

— Я ему так и сказал. Он изобразил святую невинность и ответил, что не доверяет тебе.

Вот гаденыш.

— Скорее хотел изложить свою версию первым.

— Ему не терпелось утопить тебя в дерьме. Но вот в чем штука: да, Куигли может исказить правду, но я никогда не слышал, чтобы он что-то выдумал от начала до конца. Слишком боится за свою шкуру.

— Он ничего не придумал. — Я нашел в кармане пакет для вещдоков — казалось, я засунул его туда несколько дней назад — и положил на стол О'Келли.

Он не прикоснулся к пакету.

— Изложи мне свою версию. Мне понадобится письменный отчет, но сначала я хочу услышать все от тебя.

— Детектив Курран нашел это в квартире Конора Бреннана, когда я вышел на улицу позвонить. Лак совпадает с тем, который нанесен на ногти Дженнифер Спейн. Шерсть — та же, что и на подушке, которой задушили Эмму Спейн.

О'Келли присвистнул.

— Ни хера себе мамаша. Ты уверен?

— Я провел с ней целый день. Под присягой она не признается, однако не для протокола дала подробное описание того, что произошло.

— Которое без этого нам ни хрена не поможет. — Он кивнул на конверт. — Если Бреннан не наш человек, то как это оказалось в его квартире?

— Он был на месте преступления. Именно он пытался прикончить Дженнифер Спейн.

— Слава Богу. По крайней мере ты не арестовал невиновного. Одним иском меньше. — О'Келли хмыкнул. — Продолжай. Курран нашел это, сообразил, что это значит. Какого черта он просто не сдал вещдок?

— Он был в сомнениях. Ему кажется, что Дженнифер Спейн достаточно настрадалась и что ее арест ничего хорошего не даст. Он считает, что лучше всего отпустить Конора Бреннана и закрыть дело, подразумевая, что преступления совершил Патрик Спейн.

О'Келли фыркнул:

— Прекрасно, просто прекрасно. Значит, он уходит, спокойный как удав, а в кармане у него эта штука.

— Он оставил улику у себя, пока не решит, что с ней делать. Вчера вечером одна моя знакомая была в доме детектива Куррана. Она заметила конверт, посчитала, что ему там не место, и забрала с собой. Затем попыталась вернуть его мне, однако ее перехватил Куигли.

— Эта девушка… — О'Келли нажал кнопку шариковой ручки большим пальцем и посмотрел на нее так, словно она его заворожила. — Куигли пытался меня убедить, что вы там втроем устраиваете безумные оргии, что его это беспокоит — ведь наш отдел должен поддерживать принципы морали. Что у вас там реально произошло?

О'Келли всегда относился ко мне по-доброму.

— Она моя сестра, — ответил я.

— Пресвятой Боже. Значит, теперь у Куррана не хватает пары зубов?

— Он не знал.

— Это не оправдание.

— Сэр, мне бы не хотелось, чтобы мою сестру втянули в это дело. Она нездорова.

— Точно, Куигли так и сказал. — Только скорее всего другими словами. — Ее вмешивать незачем. Возможно, с ней захотят побеседовать люди из отдела внутренних расследований, но я их приструню. Проследи, чтобы она не проболталась какому-нибудь журналюге, и все будет прекрасно.

— Спасибо, сэр.

О'Келли кивнул.

— Вот это, — он постучал по конверту ручкой. — Ты можешь дать слово, что сегодня увидел его в первый раз?

— Сэр, клянусь, я не знал о его существовании до тех пор, пока Куигли не помахал им у меня перед носом.

— Когда Курран это нашел?

— В четверг утром.

— В четверг утром, — повторил О'Келли, и в его голосе зазвучали угрожающие ноты. — Значит, он держал это у себя почти два дня. Вы двое целый день проводите вместе, говорите только об этом деле — по крайней мере, я на это надеюсь, — и все это время ответ лежит у Куррана в кармане треников. Скажи мне, детектив, почему ты ни хрена не заметил?

— Я был сосредоточен только на деле. И я заметил, честно.

— Господи Исусе! — взорвался О'Келли. — А это что, по-твоему, — сопля на палочке? Это и есть дело. И дело не про какого-то вонючего торчка, на которого всем плевать. Тут детей убили! Тебе не кажется, что в данном случае нужно действовать как настоящий детектив и следить за тем, что творится вокруг?

— Сэр, я знал, что у Куррана что-то на уме, но мне казалось, проблема в том, что у нас разные взгляды. Я думал, что наш человек — Бреннан и что заниматься другими версиями — зря тратить время. Курран, по его словам, полагал, что более вероятный подозреваемый — Патрик Спейн и нужно заняться им плотнее. Мне казалось, дело только в этом.

О'Келли набрал побольше воздуха, чтобы продолжить разнос, однако было видно, что он уже остыл.

— Либо нужно вручить «Оскар» Куррану, — проговорил он спокойным тоном, — либо надавать пинков тебе. — Он потер глаза большим и указательным пальцами. — Где сейчас этот урод?

— Я отправил его домой. Не хотел, чтобы он прикасался к чему-то еще.

— И правильно, черт побери. Свяжись с ним, скажи, чтобы утром сразу явился ко мне. Если он выживет после нашего разговора, я найду для него хороший стол, где он сможет перекладывать бумажки до тех пор, пока с ним не закончит отдел внутренних расследований.

— Слушаюсь, сэр. — Отправлю Ричи сообщение; разговаривать с ним я больше не хотел.

— Если бы твоя сестра не стырила вещдок, сдал бы его Курран? Или же спустил бы его в сортир? Ты знаешь его лучше, чем я. Что скажешь?

«Сэр, он бы вернул его сегодня. Ставлю месячную зарплату». Все напарники, которым я завидовал, сделали бы это не раздумывая, однако Ричи уже не был моим напарником — если и был им когда-то.

— Не знаю. Понятия не имею.

— Не важно, — буркнул О'Келли. — Все равно Куррану крышка. Я бы загнал его обратно в многоэтажку, из которой он прибыл, но сделать так — значит, привлечь внимание отдела ВР и прессы. Поэтому он снова наденет форму и я подыщу для него чудесную дыру, где полно наркоманов и пушек. Там он сможет спокойно ждать пенсии. И если он себе не враг, то заткнет пасть и смирится.

О'Келли выдержал паузу — на случай если у меня возникнут возражения. Его взгляд сказал мне, что спорить бесполезно. Впрочем, я и не собирался.

— Думаю, это правильное решение, — сказал я.

— Не гони лошадей. ВР и начальство не будут в восторге и от тебя. Курран на испытательном сроке, а главный — ты. Если следствие накрылось, это твоя вина.

— Понимаю, сэр. Но мне не кажется, что следствие накрылось. Навещая в больнице Дженнифер Спейн, я наткнулся на Фиону Рафферти — ее сестру. Тем утром, когда нас вызвали на место преступления, она нашла эту вещь в доме Спейнов — а вспомнила про нее только сегодня. — Я положил на стол конверт с браслетом, рядом с первым — и с отстраненной радостью подумал о том, что рука совсем не дрожит. — Она опознала браслет: он принадлежит Дженнифер Спейн. Судя по цвету и длине, волосы, застрявшие в нем, принадлежат либо Дженнифер, либо Эмме. Криминалистам не составит труда установить, кому именно: волосы Дженнифер осветлены. Если это волосы Эммы — а я уверен, что так и есть, — значит, дело рано списывать со счетов.

Проницательные глаза О'Келли смотрели прямо на меня.

— Чертовски удачное совпадение.

На самом деле он задавал мне вопрос.

— Сэр, нам просто повезло.

Еще одна долгая пауза, и наконец он кивнул.

— Советую вечером купить лотерейный билет, ведь ты самый везучий человек в Ирландии. Нужно объяснять, в каком дерьме ты оказался бы, если бы эта штука не нашлась?

Снайпер Кеннеди, честнейший из честных, двадцать лет службы и ни одного нарушения: если не считать этого крошечного подозрения, О'Келли полагал, что я чист как свежий снег. Все остальные решат так же, даже защита не станет терять время на отвод улики. Куигли будет стонать и сыпать намеками, однако его все равно никто не слушает.

— Нет, сэр.

— Сдай это в отдел вещдоков — быстро, пока снова не облажался. Затем иди домой и выспись. В понедельник, во время беседы с людьми из ВР, ты должен быть в форме. — Он нахлобучил очки на нос и опять склонился над бланком показаний. Разговор окончен.

— Сэр, я хочу еще кое-что сказать.

— О Боже. Если снова про это дело, то я не желаю ничего слышать.

— Когда дело будет закрыто, я подам заявление об увольнении.

О'Келли поднял голову.

— Почему? — спросил он после паузы.

— Думаю, пора что-то менять.

— Ты же не отработал тридцатку. Пенсию получишь только в шестьдесят.

— Да, сэр.

— И чем будешь заниматься?

— Пока не знаю.

Он посмотрел на меня, постукивая ручкой по листу бумаги.

— Я слишком рано вернул тебя на поле. Решил, что ты уже в полной боевой готовности. Я мог поклясться, что ты мечтаешь играть в основном составе.

В его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство или даже сочувствие.

— Я и мечтал.

— Нужно было понять, что ты пока не готов. А теперь еще и этот бардак действует тебе на нервы. Но это пустяки: выспишься, посидишь с парнями в пабе, и все будет супер.

— Боюсь, что нет, сэр.

— Почему? Не волнуйся, сидеть несколько лет за одним столом с Курраном тебе не придется. Это была моя ошибка — начальству я так и скажу. Бросать тебя на писанину я хочу не больше, чем ты — ею заниматься, ведь тогда я останусь с кучей идиотов. Я не дам тебя в обиду. Ну получишь выволочку, потеряешь несколько дней отпуска — у тебя все равно их много накопилось, так? — и все снова наладится.

— Спасибо, сэр. Благодарю за заботу. Но я готов принять все, что мне грозит. Вы правы: я должен был понять, что происходит.

— Так вот в чем дело! Дуешься из-за того, что тебя обвели вокруг пальца? Побойся Бога, с кем не бывало! Ну да, парни над тобой посмеются: Идеальный Детектив поскользнулся на банановой кожуре и плюхнулся на жопу, — они же не святые, чтобы упустить такую возможность. Ничего, не умрешь. Возьми себя в руки, и хватит этих пышных прощальных речей.

Дело было не в том, что я запятнал все, к чему прикасался, — если бы эта история всплыла, все мои дела подверглись бы пересмотру. И не только в том, что в глубине души я понимал: я провалю следующее дело, а затем еще одно, и еще, и еще. Дело было в том, что я опасен. Переступить черту оказалось очень легко. Можно сколько угодно твердить себе: «Это исключение. Такое больше не повторится». Нет, всегда найдется еще один особый случай, который потребует чуть-чуть перейти за черту. Все начинается с первой дырочки в дамбе, такой крошечной, что она ничему не может повредить. Вода непременно ее найдет и устремится в трещинку, будет давить на нее, размывать, бездумно и неустанно, пока дамба не рассыплется в прах, пока на тебя с ревом не хлынет море. Остановить это можно только в самом начале.

— Я не дуюсь, сэр. Когда я ошибался раньше, то спокойно принимал насмешки. Вы правы: наверное, у меня действительно отказали нервы. Одно могу сказать: эта работа уже не для меня.

О'Келли покатал ручку по костяшкам пальцев, пытаясь понять, о чем я умолчал.

— Ты должен быть уверен в своем решении. Если передумаешь, у тебя не будет права вернуться. Подумай как следует.

— Так я и сделаю, сэр. И не уйду до тех пор, пока не пройдет суд над Дженнифер Спейн.

— Хорошо. Я пока никому не скажу. Можешь в любое время вернуться, и мы обо всем забудем.

Мы оба знали, что я не изменю своего решения.

— Спасибо, сэр.

О'Келли кивнул:

— Ты хороший коп. Да, ты выбрал не то дело, чтобы его запороть, но полицейский ты хороший. Не забывай.

Прежде чем закрыть за собой дверь, я еще раз оглядел кабинет. Мягкий свет, огромная зеленая кружка, которая была у О'Келли уже тогда, когда я только пришел работать в отдел, на книжной полке трофеи за победы в соревнованиях по гольфу, на столе латунная табличка: «СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР ДЖ. О'КЕЛЛИ». Раньше я надеялся, что когда-нибудь этот кабинет станет моим. Я столько раз представлял себе его: на столе фотографии Лоры и детей Джери, на полках мои старые, пыльные книги по криминологии, возможно, бонсай или маленький аквариум с тропическими рыбками. Нет, я не мечтал о том, чтобы О'Келли ушел, но нужно, чтобы мечта была яркой, осязаемой, иначе она рано или поздно исчезнет. Моя мечта была такой.

* * *

Я сел в машину и поехал к Дине. Я обзвонил все квартиры в ее задрипанном домишке, тыкал удостоверением под нос волосатым неудачникам, однако все они уже несколько дней ее не видели. Я навестил четырех ее бывших, получил целую гамму ответов — от брошенной трубки до: «Когда она появится, попросите ее мне позвонить». Я обошел весь район, где жила Джери, заглянул в каждый паб, освещенные окна которого могли привлечь внимание Дины, осмотрел каждый парк и лужайку, которые могли показаться ей спокойными и умиротворяющими. Раз двадцать я звонил Дине. Подумал, не съездить ли в Брокен-Харбор, однако Дина машину не водит, а для такси это слишком далеко.

Вместо этого я принялся кружить по центру города, высовываясь из окна, чтобы заглядывать в лица девушек, мимо которых проезжал. Ночь была холодной, все натягивали шапки, укутывались в шарфы и капюшоны; раз десять у меня перехватывало дыхание от надежды. Но когда крошечная брюнетка на шпильках и с сигаретой в руке завопила, чтобы я валил на хрен, я вдруг понял, что время уже за полночь, понял, как я выгляжу. Я остановился у обочины и долго сидел в машине, слушая голос Дины на автоответчике и наблюдая за тем, как мое дыхание превращается в пар. Потом сдался и поехал домой.

Часа в три утра, когда я уже долго лежал в кровати, я вдруг услышал, как кто-то возится с замком входной двери. После нескольких попыток ключ повернулся, и полоска света на полу в гостиной стала шире.

— Майк? — шепнула Дина.

Я замер. Полоска света стала уменьшаться, совсем исчезла; щелкнула закрывшаяся дверь. Осторожные шаги на цыпочках, затем в проеме спальни появился силуэт Дины — изящная плотная тень, неуверенно покачивающаяся.

— Майк? — спросила она чуть громче. — Ты не спишь?

Я закрыл глаза и задышал ровно. Дина вздохнула — словно ребенок, который целый день играл на улице и устал.

— Там дождь, — сказала она почти про себя.

Я услышал, как она села на пол и сняла сапоги, как каждый из них с грохотом упал на ламинат. Она забралась в постель, легла рядом со мной, накрыла нас одеялом и плотно подоткнула края. Затем несколько раз пихнула меня в грудь — пока я наконец не обнял ее. Тогда она снова вздохнула, зарылась головой в подушку и засунула уголок воротника пальто в рот.

За много лет мы с Джери столько часов потратили на расспросы, но один вопрос так и не смогли задать: «Ты высвободилась у кромки воды, когда волны уже обхватили твои лодыжки? Вырвала руку из ее теплых пальцев и побежала обратно в темноту, в шелестящий тростник, который сомкнулся вокруг тебя и надежно спрятал? Или же, перед тем как уйти, она разжала ладонь и отпустила тебя с криком: „Беги, беги!“?» В ту ночь я мог бы спросить ее об этом. Думаю, Дина мне ответила бы.

Я слушал, как она негромко посасывает уголок воротника, как ее дыхание становится более ровным и глубоким. От нее пахло свежим воздухом, сигаретами и ежевикой. Ее пальто насквозь промокло — вода просачивалась через пижаму и холодила кожу. Я лежал неподвижно, всматриваясь в темноту, и ждал рассвета.

Тана Френч

Тайное место

© Мария Александрова, Глеб Александров, перевод, 2018

© Андрей Бондаренко, оформление, 2018

© “Фантом Пресс”, издание, 2018

* * *

Дане, Елене, Марианне и Куин Джао, которые, к счастью, были совсем другими

Пролог

Эту песню постоянно крутят по радио, но каждый раз Холли улавливает только отдельные слова. Вспомни, о вспомни, когда мы были — женский голос, звонкий и пронзительный, легкий стремительный ритм заставляет приподняться на цыпочки, и сердце начинает стучать в такт. Она все хочет спросить: Что это? Но никак не удается уловить достаточно, чтобы было о чем спрашивать. То у них серьезный разговор, то надо спешить на автобус, а когда наступает подходящий момент, мелодия ускользает и в тишину врывается Рианна или Ники Минаж.

На этот раз песня доносится из машины – у автомобиля опущен верх, наверное, чтобы ухватить все доступное сегодня солнце, уцепить сколько удастся лета, которое завтра может внезапно закончиться. Откуда-то из-за зеленой изгороди мелодия просачивается на детскую площадку парка, где они застряли по пути из магазина, перебирая школьные покупки и доедая подтаявшее мороженое. Холли задумчиво покачивается на качелях и, запрокинув голову, разглядывает сквозь ресницы солнечный диск, но вдруг выпрямляется, прислушиваясь.

– Вот эта песня, – говорит она, – как…

Но тут Джулия роняет себе на волосы шарик мороженого и спрыгивает с карусели с воплем “Твою мать!”, и к тому моменту, как она выхватила у Бекки салфетку, а у Селены бутылочку с водой и отмыла липкие пряди, непрерывно ругаясь, – в основном просто чтобы вогнать Бекку в краску, судя по брошенному в сторону Холли лукавому взгляду, мол, она выглядит так, как будто на нее кто-то кончил, машина уже далеко.

Холли доедает мороженое и расслабленно прогибается, повиснув на качелях, следя, чтобы концы волос не мели землю, и глядя на остальных снизу вверх и сбоку. Джулия улеглась на площадку карусели и начинает медленно вращать ее, отталкиваясь ногами; карусель скрипит привычно и умиротворяюще. Селена растянулась на животе рядом с подругой, роясь в сумке с покупками и позволяя Джулии работать в одиночку. Бекка ползает по детской паутинке и аккуратно облизывает мороженое кончиком языка, проверяя, на сколько можно растянуть одну порцию. Уличный шум и крики мальчишек за изгородью даже почти не раздражают, их размыло солнышко и расстояние.

– Осталось двенадцать дней, – говорит Бекка, проверяя, рады ли остальные этой новости. Джулия поднимает свой рожок с мороженым, как бокал; Селена чокается с ней тетрадкой по математике.

Громадный фирменный пакет, стоящий около качелей, радует Холли, даже когда она не смотрит на него. Хочется запустить туда обе руки и голову, ощутить пальцами первозданную новизну: глянцевая папка на кольцах, уголки еще не отбиты; клевые карандаши, заточенные так остро, что ими пораниться можно; готовальня, в которой все мелкие предметы пока на месте и ослепительно блестят. И то, что она впервые купила в этом году, – пушистые желтые полотенца, обвязанные ленточками; покрывало в широкую желто-белую полоску, затянутое в пластик.

Чип-чип-чип-чуррр, звонко поет птичка где-то в тени. Жара. Знойный воздух словно медленно обугливает предметы от краев к центру. Если смотреть на Селену снизу вверх, видна только волна волос и ясная улыбка.

– Сетки! – внезапно восклицает Джулия.

– Хм? – Селена не отводит глаз от охапки кистей в руке.

– В списке для пансиона. Там есть “две сетки для стирки”. Слушайте, где их брать? И что с ними делают? Я вообще никогда не видела сеток для стирки.

– Это чтобы в прачечной не потерялись вещи, – объясняет Бекка. Бекка и Селена живут в пансионе с самого начала, с двенадцати лет. – Чтобы к тебе не попали чьи-нибудь гадкие трусы.

– Мама мне купила на прошлой неделе. – Холли садится. – Я могу спросить где. – Произнося эти слова, она чувствует запах теплого белья, которое мама достает из сушилки, и вспоминает, как они обычно вместе встряхивают простыни, аккуратно складывая, и как фоном звучит Вивальди. На один краткий миг мысль о пансионе рождает внутри вакуум, засасывающий в себя пространство, сковывающий грудь. Она готова в голос позвать маму с папой, броситься к ним и умолять оставить ее дома насовсем.

– Хол, – Селена ласково улыбается, когда карусель приносит ее обратно, – будет классно, вот увидишь.

– Ага, – соглашается Холли. Бекка озабоченно смотрит на нее, вцепившись в стойку паутинки. – Я знаю.

И все, прошло. Только слегка саднит: еще есть время передумать, решай скорей, пока не стало слишком поздно, беги-беги-беги домой и спрячь голову в песок. Чип-чип-чуррр, громко поддразнивает маленькая невидимая птичка.

– Я забиваю кровать у окна, – объявляет Селена.

– Ага, вот еще, – возражает Джулия. – Нечестно забивать себе место, когда мы с Хол даже не знаем, как выглядит комната. Придется подождать.

Селена смеется, и они медленно вращаются на детской карусели в жарком колышущемся мареве.

– Ты что, окон не видела? Решай, да или нет.

– Я решу, когда войду в комнату. Смирись.

Бекка все так же наблюдает за Холли из-под насупленных бровей, не забывая по-кроличьи торопливо обгрызать вафельный рожок.

– Я забиваю кровать подальше от Джулии, – говорит Холли. Третий год[32], в комнатах живут по четыре человека, вот и они будут там вместе, вчетвером. – Она храпит, как тонущий буйвол.

– Да хрен тебе. Я сплю, как маленькая сказочная принцесса.

– Ты тоже иногда храпишь, – говорит Бекка и краснеет от собственной смелости. – В прошлый раз, когда я у тебя ночевала, я прямо чувствовала твой храп, вся комната вибрировала.

Тут Джулия торжествующе показывает Холли средний палец, Селена хохочет, и Холли тоже улыбается и уже дождаться не может следующего воскресенья.

Чип-чип-чуррр, напоследок поет птичка, лениво и протяжно, впадая в дрему. И смолкает.

1

Она сама меня разыскала. Обычно люди стараются держаться от нас подальше. Неразборчивое бормотание по номеру горячей линии, В 95-м я видел, как… никаких имен, и щелчок отбоя, если попросишь уточнить. Письмо, набранное на компьютере и отправленное из другого города, на конверте и бумаге никаких отпечатков. Если человек оказывается нам нужен, приходится долго его вычислять и выслеживать. Но она – она сама пришла, и именно ко мне.

Я ее не узнал. Я только что поднялся по лестнице и спешил в свой отдел. Майское утро, а по ощущениям – лето, солнце шпарит сквозь стекло, ярко освещая трещины на оштукатуренных стенах. Я мурлыкал на ходу песенку, подпевая мелодии, звучавшей в голове.

Конечно, я не мог ее не заметить. Она устроилась на обшарпанном кожаном диване в углу, нога на ногу, скрестив руки. Платиновая блондинка, волосы завязаны в длинный хвост; строгая школьная форма: юбка в сине-зеленую клетку, синий пиджак. Я подумал, что это просто чей-то ребенок, ждет, когда папа поведет ее к дантисту. Дочка старшего инспектора, например, – да кого угодно с большей, чем у меня, зарплатой. Дело не только в гербе на школьном блейзере. Изящно-небрежная расслабленная поза, надменно вздернутый подбородок, как будто это место – ее по праву, если ей вдруг взбредет в голову заняться канцелярской писаниной. Я прошел мимо – коротко кивнув на случай, если она и впрямь дочка начальника, – и направился в отдел.

А вот узнала ли меня она? Может, и нет. Прошло целых шесть лет, она была совсем ребенком, а во мне ничего примечательного, кроме рыжих волос. Забыла, должно быть. А может, и признала, но не подала виду по собственным причинам.

Она дождалась, пока секретарша объявила, указывая карандашом в сторону дивана:

– Детектив Моран, с вами хотят поговорить. Мисс Холли Мэкки.

Я резко развернулся, солнечный зайчик блеснул, ослепив на мгновение. Ну разумеется. Глаза-то должен был узнать. Большие, ярко-синие, и в придачу утонченные полукружия век: люди-кошки, бледная девушка с сережкой со старинной картины, тайна.

– Холли, – протянул я руку. – Привет. Давно не виделись.

Несколько секунд эти немигающие непроницаемые глаза пристально изучали меня, впитывая информацию. Потом она встала. Руку она все еще пожимала по-детски, торопливо выдергивая ладошку.

– Привет, Стивен.

Приятный голос. Ясный и спокойный, без этого мультяшного повизгивания. Выговор высший класс, но без понтового карикатурного аристократизма. Отец ей никогда бы не позволил таких выкрутасов. Сразу долой форменный блейзер и марш в муниципальную школу.

– Чем могу помочь?

Немного тише:

– Я вам кое-что принесла.

Тут я растерялся. Десять минут десятого, школьная форма – она прогуливает, это непременно обнаружат. И пришла она явно не с поздравительной открыткой, столько-то лет спустя.

– Да?

– Ну не здесь же.

Она выразительно покосилась на секретаршу: разговор будет конфиденциальный. Девочка-подросток, смотри в оба. Дочь детектива, будь вдвойне настороже. Но это Холли Мэкки – впутай кого-нибудь, кто ей не по душе, и пиши пропало.

– Давай поищем место, где можно поговорить спокойно.

Я работаю в отделе нераскрытых преступлений, висяков по-нашему. Когда мы беседуем со свидетелями, им кажется, что это не всерьез, не настоящее расследование убийства, без пистолетов и наручников, ничего такого, что врывается в их жизнь, как торнадо. Дело прошлое, размытое, полузабытое, расплывающееся по краям. А мы подыгрываем. Наша комната для допросов похожа на уютную приемную стоматолога: мягкие диваны, на окнах жалюзи, на стеклянном столике стопка зачитанных журналов. Отвратительный чай и кофе. Можно и не заметить видеокамеру в углу и одностороннее зеркало за шторкой, если не хочется их видеть, а им, конечно же, не хочется. Не волнуйтесь, сэр, всего несколько минут, и вы спокойно пойдете домой.

Туда я и привел Холли. Другая на ее месте вертела бы головой всю дорогу, но для Холли тут не было ничего нового. Она шла по коридору, как по своей квартире.

А я наблюдал за ней. Она, конечно, потрясающе повзрослела. Среднего роста или чуть ниже. Стройная, очень стройная, но выглядит естественно, никакой голодной истощенности. Формы уже обозначены. Не ослепительная красавица – во всяком случае, пока еще нет, – но и ничего уродливого, никаких брекетов, прыщей и прочего, а благодаря глазам она не казалась еще одним клоном образцовой блондинки, на нее хотелось оборачиваться.

Ухажер ударил? Лапал, изнасиловал? И Холли предпочла прийти ко мне, а не к незнакомцу из отдела сексуальных преступлений?

Кое-что принесла. Улику?

Она прикрыла за собой дверь комнаты для допросов, огляделась.

Я небрежным движением включил камеру.

– Садись.

Холли осталась на месте. Провела пальцем по зеленым потертостям дивана.

– Эта комната симпатичнее, чем те, что были раньше.

– Как вообще поживаешь?

Она продолжала изучать комнату, на меня не смотрела.

– Нормально.

– Хочешь чаю? Или кофе?

Качнула головой.

Я ждал.

– А вы возмужали, – сказала Холли. – Раньше были похожи на студента.

– А ты была маленькой девочкой, которая ходила на допросы с куклой. Клара ее звали, верно? – Это вынудило ее таки повернуться ко мне. – В смысле, мы оба повзрослели, я об этом.

Она впервые улыбнулась. Намек на улыбку, в точности как я запомнил. В этом было что-то очень трогательное и тогда, давно, всякий раз меня цепляло. И вот опять.

– Рада вас видеть, – сказала она.

Когда Холли было девять-десять лет, она стала свидетельницей в деле об убийстве. Дело вел не я, но именно я с ней беседовал. Я зафиксировал ее показания, подготовил ее к появлению на суде. Она не хотела туда идти, но все-таки согласилась. А может, ее папочка-детектив заставил. Кто ее знает. Даже когда ей было девять, я не питал иллюзий, что могу ее понять.

– Я тоже.

Короткий решительный вздох, так что плечи приподнялись, кивок – самой себе, словно что-то щелкнуло. Она уронила на пол школьный рюкзак. Подцепила пальцем лацкан форменного блейзера, демонстрируя мне вышитую на нем эмблему.

– Я теперь учусь в Килде. – Сказав это, она уставилась на меня, наблюдая за реакцией.

Я только кивнул, но сразу почувствовал себя неотесанным нахалом. Школа Святой Килды, о таких заведениях типы вроде меня и слышать-то не должны. Я и не знал бы о ней никогда, если бы не труп одного парнишки.

Средняя школа для девочек, частная, зеленый пригород. Монашки. Год назад две монахини вышли на рассвете прогуляться и в роще на дальнем конце школьной территории обнаружили лежащего юношу. Сначала они приняли его за спящего – вероятно, пьяного. В гневе ринулись к нему, дабы напомнить о семи смертных грехах, очистить от скверны и заодно выяснить, на чьи добродетели он посягнул. И прогремел грозный глас целомудрия: Молодой человек! А он не шелохнулся.

Кристофер Харпер, шестнадцати лет, из школы для мальчиков через одну улицу и две чрезвычайно высокие стены отсюда. Той ночью кто-то проломил ему голову.

Людей было задействовано – можно жилой квартал построить, сверхурочных выплачено столько, что можно все закладные оплатить, а уж бумаг по этому делу хватило бы, чтобы запрудить реку. Подозрительный сторож, случайный работяга – исключено. Одноклассник, с которым они как-то подрались, – исключено. Угрожающего вида местные мигранты, привлекавшиеся за мелкие правонарушения, – исключено.

И все. Больше никаких идей. Ни единого подозреваемого и ни малейшего представления, почему Кристофер вообще оказался на территории Святой Килды. А потом все сошло на нет – все меньше времени, все меньше людей. Никто не заявил бы этого прямо, все-таки жертвой был подросток, но на практике дело закрыли. К настоящему моменту все документы хранятся в архивах отдела убийств. Рано или поздно до начальства дойдут какие-нибудь скандальные намеки из прессы, дело откопают и подбросят нам, в бар “Последний шанс”.

Холли пригладила лацкан.

– Вы ведь знаете про Криса Харпера, да?

– Да, – кивнул я. – Ты тогда уже училась в Святой Килде?

– Ага. Я там с первого года. А сейчас уже на четвертом.

И опять замолчала, вынуждая меня делать очередной шаг. Один неверный вопрос – и она уйдет, разочарованная во мне: слишком старый, очередной бесполезный взрослый, который не в состоянии ничего понять. Я осторожно прощупал почву:

– Ты живешь в пансионе?

– Да, последние два года. Но только с понедельника по пятницу. На выходные уезжаю домой.

В какой же день это произошло, не помню.

– Ты была в школе в ту ночь, когда это случилось?

– В ночь, когда убили Криса.

Короткая вспышка раздражения. Папина дочка: не выносит, когда ходят вокруг да около, – во всяком случае, когда это делают другие.

– В ночь, когда убили Криса, – согласился я. – Ты была там?

– Там я, естественно, не была. Но в школе – да.

– Ты что-то видела? Или слышала?

Вновь раздраженно, на этот раз куда более выразительно:

– Меня об этом уже спрашивали. Следователи. Они допросили нас, не знаю, тысячу раз, не меньше.

– Но с тех пор ты могла что-то припомнить, – примирительно сказал я. – Или передумать насчет того, о чем следует промолчать.

– Я не дура. И в курсе про все ваши штуки. Забыли? – Она уже готова была развернуться к двери.

Сменим тактику.

– Ты была знакома с Крисом?

Холли успокоилась.

– Постольку-поскольку. Наши школы сотрудничают, поневоле познакомишься. Мы не дружили, ничего такого, просто наши компании зависали вместе пару раз.

– Что он был за человек?

Пожимает плечами:

– Парень как парень.

– Он тебе нравился?

Вновь движение плечами:

– Нормальный.

Дело в том, что я немного знаю папочку Холли. Фрэнк Мэкки работает под прикрытием. Столкнешься с ним нос к носу – он увильнет; зайдешь сбоку – ринется в лоб. Я сказал:

– Ты пришла, потому что хотела мне что-то сообщить. Я не намерен играть в угадайку, в которой все равно не смогу победить. Если ты не уверена, что готова говорить, уходи и возвращайся, когда надумаешь. Если все же готова, выкладывай.

Холли явно понравился такой подход. Она едва не улыбнулась в ответ, но просто кивнула.

– Есть такая доска, – сказала она. – У нас в школе. Доска объявлений. На верхнем этаже, напротив художественной мастерской. Ее называют Тайное Место. Если у тебя есть тайна, ну, там, ненавидишь своих родителей, например, или тебе нравится какой-нибудь парень, можешь написать про это на бумажке и прикрепить туда.

Спрашивать зачем, видимо, бессмысленно. Девочки-подростки – понять невозможно. У меня есть сестры. Я давно отучился задавать лишние вопросы.

– Вчера вечером мы с девчонками занимались в мастерской – работали над проектом. Я забыла там наверху свой телефон, но вспомнила про него только после отбоя, поэтому вчера за ним не вернулась. И пошла туда сегодня с утра пораньше, еще до завтрака.

Слишком гладко излагает – не моргнув глазом, ни тени нерешительности. Будь это другая девчонка, я бы сразу сказал, что все это чушь собачья. Но Холли существо опытное, да к тому же у нее такой папаша – с него станется снимать показания всякий раз, стоит ей опоздать вечером домой.

– Я глянула на доску, – продолжала Холли. Наклонилась к своему рюкзаку, открыла. – Просто по пути к мастерской.

Вот оно: рука замерла над зеленой папкой. Она помедлила, не глядя на меня. Волосы, связанные в хвост, упали, скрывая профиль. Занервничала наконец-то. Не такие уж мы холодные и невозмутимые, оказывается. Потом она выпрямилась и вновь встретилась со мной взглядом, лицо опять непроницаемое. Вытянула руку, вручая мне зеленую папку. И отдернула, едва я коснулся ее, так стремительно, что я едва не выронил.

– Вот это было на доске.

На папке надпись: “Холли Мэкки, 4Л, Обществоведение”. Внутри – прозрачный пластиковый конверт. В нем – канцелярская кнопка, свалившаяся в самый угол, и фотография.

Его я узнал гораздо быстрее, чем саму Холли. Это лицо неделями не сходило с первых полос всех изданий и с телевизионных экранов, красовалось во всех полицейских сводках.

Снимок, правда, другой. Парня застигли в момент, когда он обернулся, глядя через плечо. Слегка размытый фон – желтые осенние листья. Весело смеется. Симпатичный. Блестящие каштановые волосы, зачесанные, как у поп-музыканта, но густые, изогнутые книзу брови, делали его похожим на забавного щенка. Кожа чистая, щеки румяные; всего несколько веснушек на скулах, и только. Подбородок, который вполне мог с годами стать мужественным, если бы ему дали время. Широкая улыбка, от которой разбегаются мелкие морщинки вокруг глаз и носа. Немножко нахальный, немножко милый. Юный и все прочее, что всплывает в сознании, когда вы слышите слово “юный”. Летняя влюбленность, герой для младшего брата, пушечное мясо.

А прямо на его голубой футболке, чуть ниже лица, наклеены буквы, вырезанные из книжки, – прилеплены с большими промежутками, как в записках о выкупе. Краешки аккуратные, вырезано тщательно.

Я знаю, кто его убил.

Холли молча смотрела на меня.

Я перевернул конверт. Обычная белая карточка, такую можно купить где угодно, чтобы напечатать свою фотографию, например. Никаких других подписей, ничего.

– Ты это трогала руками? – спросил я.

Выразительно закаченные к потолку глаза.

– Разумеется, нет. Я вернулась в мастерскую, нашла это, – она показала на конверт, – и деревянный ножик. Подцепила ножом кнопку, вытащила, а записку подхватила в конверт.

– Отличная работа. А что потом?

– Спрятала под блузку, а у себя в комнате сунула в папку. Потом сказалась больной и улеглась обратно в кровать. Пришла медсестра, я наплела ей чего-то, а потом смылась потихоньку из школы и явилась сюда.

– Почему?

Холли возмущенно вытаращила глаза:

– Потому что я думала, что вы, парни, захотите это узнать. Если вам пофиг, я просто выкину все это к черту и вернусь в школу, пока там не обнаружили, что я сбежала.

– Мне не пофиг. Я просто в восторге, что ты это обнаружила. Мне лишь интересно, почему ты не отнесла карточку учителям или своему отцу.

Короткий взгляд на стенные часы (заодно заметила видеокамеру):

– Черт. Вот и напомнили. На перемене медсестра опять припрется проверить, как я, и если не найдет меня на месте, они там все просто взбесятся. Не могли бы вы позвонить в школу, сказать, что вы мой отец и я сейчас с вами? Типа, мой дедушка помирает, и вы позвонили мне сообщить, а я мгновенно сорвалась, никому ничего не сказав, потому что не хотела, чтобы меня направили к школьному психологу поговорить о моих чувствах.

Все предусмотрела, однако.

– Хорошо, я позвоню в школу. Но не собираюсь представляться твоим отцом. (Гневное фырканье Холли.) Я просто сообщу, что ты кое-что передала нам, и поступила очень правильно. Это защитит тебя от лишних расспросов, верно?

– Ну ладно. Но вы хотя бы можете сказать, что мне запрещено обсуждать это с кем бы то ни было? Чтобы они не приматывались?

– Без проблем. – Крис Харпер весело и обаятельно смеется надо мной, в развороте его плеч достаточно энергии, чтобы поднять на ноги пол-Дублина. Я сунул его обратно в папку, закрыл. – Ты кому-нибудь уже рассказала? Может, своей лучшей подружке? Все нормально, даже если так, мне просто нужно знать.

Тень скользнула по тонким скулам Холли, она вдруг стала как-то старше и сложнее, что ли. В голосе тоже появились иные интонации.

– Нет, я никому ничего не говорила.

– О’кей. Сейчас я позвоню в школу, а потом запротоколирую твое заявление. Хочешь, чтобы присутствовал кто-нибудь из твоих родителей?

Она мгновенно пришла в себя.

– О боже, нет. Что, кто-то обязательно должен тут сидеть? Вы не можете просто так взять и записать?

– Сколько тебе лет?

Она прикинула, не соврать ли. Но отказалась от этой идеи.

– Шестнадцать.

– Нам нужен твой законный представитель, взрослый. Чтобы я тебя не напугал и не смущал.

– Вы меня не смущаете.

Еще бы, черт побери.

– Да, я знаю. Но такие уж у нас правила. Ты побудь пока здесь, налей себе чашечку чаю, если пожелаешь. Я вернусь через пару минут.

Холли плюхнулась на диван. Почти свернулась в клубок: ноги затолкала под себя, руки скрестила. Перебросила хвостик вперед и начала его нервно покусывать. В комнате жарища, как обычно, но ей словно зябко. И даже вслед мне не глянула.

В отделе сексуальных преступлений, двумя этажами ниже, есть дежурный социальный работник. Я вызвал ее, записал показания Холли. Потом, уже в коридоре, спросил эту тетку, не отвезет ли она Холли обратно в Святую Килду, – Холли в благодарность метнула в меня уничтожающий взгляд.

– Так твое школьное начальство убедится, что ты и в самом деле сотрудничаешь с полицией, – пояснил я. – Что это не твой парень им звонил. Меньше мороки.

Она скривила такую физиономию, что любому ясно: слукавить мне не удалось.

Она не спрашивала, что будет дальше, как мы поступим с новой информацией. Понимала, какие у нас правила. Бросила на прощанье:

– До скорого.

– Спасибо, что пришла. Ты действительно правильно поступила.

Холли промолчала. Только улыбнулась уголком рта, отчасти саркастично, отчасти нет.

Я смотрел, как они удаляются по коридору. Холли шествовала с идеально прямой спиной, а социальная тетка семенила рядом, тщетно пытаясь затеять разговор, как вдруг меня осенило: она же так и не ответила на вопрос. Ловко вильнула в сторону, как заправский роллер, и продолжила в своем направлении.

– Холли.

Она обернулась, поправляя лямку рюкзака. Насторожилась.

– Я тебя уже спрашивал. Почему ты принесла это мне?

Холли изучала меня. Такой взгляд выбивает из равновесия.

Знаете, когда кажется, что портрет следит за тобой.

– Тогда, давно, – сказала она, – весь тот год все словно по минному полю крались. Будто стоит им произнести одно неверное слово, я тут же психану, случится нервный срыв и меня увезут в смирительной рубашке и с пеной изо рта. Даже папа – он притворялся, что абсолютно спокоен, но я же видела, что он весь на нервах, постоянно. Это было просто… ну, ааааррррр! (Рычащий звук чистой ярости, пальцы судорожно растопырены.) Вы были единственным, кто не вел себя так, будто я в любой момент могу спятить от страха. Вы были просто, типа, ну, о’кей, это отстой, да, но подумаешь, с людьми случаются истории и похуже, и ничего, все как-то справляются, никто пока не помер от этого. Так что давай побыстрее покончим с этим делом.

Крайне важно продемонстрировать отзывчивость и участие юному свидетелю. У нас на эту тему проводят семинары и тренинги, даже презентации в Power Point, если повезет. А я просто помню, каково это – быть пацаном. Большинство людей обычно забывают. Легкий намек на сочувствие – чудно. Чуть больше сочувствия – великолепно. Еще больше – и ты уже мечтаешь, как бы вмазать кому-нибудь в кадык.

– Быть свидетелем и вправду противно. Для кого угодно. Но у тебя это получилось лучше многих.

На этот раз в улыбке ни тени сарказма. Нечто иное, много всего, но не сарказм.

– Вы можете объяснить в школе, что я вовсе не напугана? – спросила Холли у социального работника, которая торопливо изображала дополнительное сочувствие, чтобы скрыть недоумение. – Вот прямо нисколечко?

И ушла.

Кое-что важное обо мне: у меня есть планы.

Первое, что я сделал, распрощавшись с Холли и социальной теткой, – отыскал в системе файл с делом Харпера.

Главный следователь: Антуанетта Конвей.

Казалось бы, ну женщина в отделе убийств, что тут скандального. Да вообще ничего особенного, если так подумать. Но большинство ветеранов у нас принадлежит к старой школе – как, впрочем, и большинство молодежи. Равенство – тоненький налет на вековых принципах, поскреби ногтем, и мгновенно сойдет. Ходят сплетни, что Конвей заполучила это местечко, перепихнувшись кое с кем, другие поговаривают, что просто попала в струю. Она и впрямь особенная, не какая-нибудь одутловатая ирландская курносая деревенщина, нет, – смуглая кожа, точеные скулы и нос, иссиня-черные блестящие волосы. Какая досада, что она не в инвалидном кресле, сплетничал народ, а то бы уже стала комиссаром.

Я был знаком, назовем это так, с Конвей задолго до того, как она прославилась. В колледже она была двумя годами младше меня. Высокая девчонка, волосы собраны в тугой хвост. Сложена как бегунья – длинные конечности, длинные мышцы. Подбородок всегда чуть приподнят, плечи отведены назад. Первую неделю вокруг Конвей крутилось много парней – норовили услужить, помочь, познакомиться, быть обаятельными и дружелюбными, и вроде чистая случайность, что другим девчонкам, с рядовой внешностью, почему-то не досталось такого же внимания. Неизвестно, как она их отшила, но уже через неделю парни перестали к ней подкатывать. И принялись поливать ее дерьмом.

Училась двумя годами младше. Перешла из патрульных в следователи годом позже меня. Попала в отдел убийств в то же время, когда меня перевели в Нераскрытые Дела.

Висяки – это в целом неплохо. Просто оструительно хорошо для такого парня, как я: настоящий дублинский пролетарий, первый из всей семьи сдал выпускные школьные экзамены, получил полноценное среднее образование, а не пошел в техническое училище. К двадцати шести отучился, в двадцать восемь ушел из отдела общих расследований и стал инспектором в полиции нравов – папаша Холли замолвил за меня словечко. В отдел нераскрытых преступлений я попал на той неделе, когда мне исполнилось тридцать, надеясь, что на этот раз, напротив, обошлось без протекции, но, боюсь, ошибался. Сейчас мне тридцать два. Пора двигаться дальше.

Нераскрытые Дела – это хорошо. Но Убийства – лучше.

Тут отец Холли мне не помощник, даже если бы я попросил. Босс убойного отдела терпеть его не может. От меня он тоже не в восторге.

Взять тот случай, где Холли была свидетелем. Произвел тогда арест я. Я зачитал права, я застегнул наручники, я подписал отчет об аресте. Но в то время я был просто мелкой сошкой на подхвате: обязан передать выше по инстанции любую стоящую информацию, которая мне попалась, а потом вернуться в дежурку и как пай-мальчик печатать никчемные показания. Но я все-таки арестовал его сам. Я это заслужил.

Вот еще одна важная моя черта: понимаю, когда выпал мой шанс.

Тот арест, вкупе с поддержкой Фрэнка Мэкки, позволил мне выбраться из общего отдела. Тот арест дал мне шанс попасть в Нераскрытые. И именно тот арест закрыл для меня путь в отдел убийств.

Одновременно со щелчком наручников я услышал щелчок закрывшейся двери. Вы имеете право хранить молчание, и я понимал, что попал в черный список тех, кому в обозримом будущем не светит в Убийства. Но если бы я отдал тот арест другому, я бы точно оказался в тупиковом списке навечно приговоренных пялиться в стену дежурного отделения, печатая показания людей, которые ничего не видели и не слышали. Все, что вы скажете, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Щелк.

Видишь шанс – и цепляешься за него. Я был уверен, что рано или поздно засов отодвинется.

Прошло семь лет, и эта уверенность уже начинала колебаться.

Отдел убийств – это конюшня чистопородных скакунов. Это шик и глянец, легкое поигрывание рельефных мышц, от которого замирает дыхание. Отдел убийств – это тавро на твоем плече, как татуировка элитного армейского подразделения, как гладиаторский знак, это признание на всю жизнь: один из нас, избранных.

Я хочу в Убийства.

Можно было бы переслать карточку и показания Холли прямиком Антуанетте Конвей, с соответствующей сопроводительной запиской, – и все, конец истории. А еще лучше было бы позвонить ей в ту же секунду, как Холли вытащила из папки карточку, и передать Конвей обеих.

Ну уж нет. Это мой шанс – мой единственный шанс.

Второе имя из дела Харпера: Томас Костелло. Старая рабочая лошадка из Убийств. Двести лет в строю, два месяца в отставке. Как только в Убийствах открывается вакансия, я сразу же узнаю. Антуанетта Конвей пока не выбрала нового напарника. Все еще работает в одиночку.

Я пошел к боссу. Он сразу просек, к чему я клоню, и ему понравилась идея – мы таким образом оказывались причастны к громкому расследованию. И прикинул, как это может сказаться на бюджете следующего года. Я ему, конечно, нравился, но не настолько, чтобы тосковать по мне. И он не видел проблемы в том, чтобы направить меня в отдел убийств, дабы вручить Конвей лично поздравительную открыточку. Обратно можешь не спешить, посоветовал босс. Если в Убийствах пожелают, чтобы ты у них остался, пускай оставляют.

Понятно, что Конвей я ни к чему. Но она все равно меня получит.

Конвей проводила допрос. Я сел за пустой стол в отделе, потрепался с парнями. Буквально парой слов перекинулся, в Убийствах народ занятой. Входишь туда – и сразу сердце частит. Телефоны звонят, компьютеры щелкают, люди снуют туда-сюда – неторопливо, но очень деловито. Но кое у кого все же нашлась минутка хоть по плечу меня хлопнуть, спросить, что да как. Ищешь Конвей? То-то она целую неделю никому не отрывала яйца – видно, кто-то у нее все же завелся. Правда, не подумал бы, что она по части мужиков. Ты нас всех спас, парень. Прививки сделал? БДСМ-костюмчик надел?

Они тут все чуть старше меня, одеты стильненько. Я усмехался, но все же старался помалкивать.

– Странно, что она связалась с рыжим.

– Ну, у меня хотя бы есть волосы. Никому не нужен лысый хрен вроде тебя.

– У меня дома есть роскошная цыпочка, которая считает иначе.

– Вчера ночью она так не думала.

Помалкивал, короче, более-менее.

Антуанетта Конвей вошла, держа в руках стопку бумаг, захлопнула дверь локтем. Ринулась к своему столу.

Все та же стремительная походка, не отставай или проваливай. Высокая, как я, шесть футов, причем это намеренно: несколько дюймов роста за счет каблуков, наступит – хана вашему пальцу. Черный брючный костюм, недешевый, что там – шикарный, точно по фигуре; ни малейшей попытки скрыть форму длинных ног, изгибы бедер. Всего лишь проходя по отделу, она полудюжиной разных способов словно говорила: только попробуй вякнуть.

– Он признался, Конвей?

– Нет.

– Ц-ц. Теряешь хватку.

– Он не подозреваемый, дебил.

– И это тебя останавливает? Хороший удар в пах, и дело в шляпе – признание.

Не совсем обычная дружеская перепалка. Напряжение в воздухе, опасные уколы, почти на грани. Не могу сказать, в ней было дело, или просто день такой выдался, или у них в отделе всегда такая обстановка. В Убийствах всё по-другому. Ритм быстрее и безжалостнее, канат тоньше и натянут выше. Один неверный шаг – и тебе конец.

Конвей рухнула в кресло, тут же потянулась к компьютеру.

– Здесь твой дружок, Конвей.

Ноль внимания.

– Что, и миловаться не будете, он даже поцелуйчика не заслужил?

– Что за дерьмо ты несешь, придурок?

Шутник ткнул пальцем в меня:

– Он весь твой.

Конвей наконец меня заметила. Ледяной взгляд, темные глаза, пухлые губы плотно сжаты. Никакого макияжа.

– Ну?

– Стивен Моран. Нераскрытые Преступления. – Я протянул ей конверт с доказательством. Слава богу, что я не один из тех, кто приматывался к ней на курсах. – Вот это попало ко мне сегодня.

Она прочла надпись на фото, не меняя выражения лица. Обстоятельно рассмотрела карточку с обеих сторон, прочла показания.

– Ах, эта, – сказала, добравшись до имени Холли.

– Вы ее знаете?

– Допрашивала ее в прошлом году. Пару раз. Натерпелась по полной. Наглая маленькая стерва. Они все там такие, в этой школе, но она – из худших. С ней говорить как зубы драть.

– Вы считаете, ей что-то известно?

Проницательный взгляд, приподняла лист с показаниями:

– Как ты этого добился?

– Холли Мэкки была свидетелем по делу, с которым я работал в 2007-м. Мы с ней тогда поладили. Даже больше, чем я надеялся, судя по всему.

Конвей приподняла бровь. Она слышала про то дело. Что означало, слышала и обо мне.

– О’кей, – без всякой интонации, – спасибо.

Она развернулась в своем кресле, потыкала в кнопки телефона. Прижала трубку подбородком, откинулась на спинку кресла, перечитывая показания.

Хамка, моя матушка именно так назвала бы Конвей. Эта ваша Антуанетта — и косой взгляд исподлобья – немножко хамовата. Как бы не о ней лично или не только о ней, в целом о ее происхождении, и все такое. Акцент, взгляд, манеры. Дублин, кварталы бедноты; всего несколько минут ходьбы от тех мест, где я вырос, но в то же время – многие и многие мили. Мрачные многоэтажки. Граффити “под ИРА” и лужи мочи. Мусор. Отбросы общества. Люди, которые в жизни не сдали ни одного экзамена, но до буковки знали все лазейки в схемах начисления социальной помощи и с точностью до тысячных подсчитывали суммы своих пособий. Люди, которые не одобрили бы выбор профессии Конвей.

Некоторым нравится хамство. Им кажется, это круто, это и есть реальная жизнь, а если надо, от него легко избавиться и освоить приличные манеры и культурное произношение. Но хамство не выглядит так уж обаятельно, если вы выросли рядом с ним и вся ваша семья барахталась из последних сил, лишь бы только удержаться на поверхности. Я люблю деликатность, людей спокойных и мягких, мягких как бархат.

Я напомнил себе: вовсе не обязательно становиться лучшим другом Конвей. Достаточно быть просто полезным, полезным настолько, чтобы попасть в поле ее начальственного радара, и действовать дальше.

– Софи. Это Антуанетта. – Оказывается, когда она говорит с кем-то, ей приятным, голос меняется, становится мягче, в углах рта появляется на-многое-готова улыбочка, она почти кокетничает. Сразу становится моложе, к такой девчонке можно и подкатиться в баре, если набраться смелости.

– Да, хорошо. А у тебя? Слушай… У меня тут для тебя фото… Нет, дело Харпера. Меня интересуют отпечатки, но не могла бы ты заодно проверить и саму фотографию, а? На что снимали, когда, где, на чем распечатана. Все, что сумеешь выяснить. – Она поднесла конверт поближе к глазам. – И на ней наклеены слова. Вырезанные откуда-то, как в письмах про выкуп. Попробуй выяснить, откуда их вырезали, ладно? Да, знаю. Но сотвори для меня чудо. Пока, увидимся.

И повесила трубку. Вытащила из кармана смартфон, сфотографировала карточку: лицевая сторона, оборотная, поближе, подальше, детали. Отошла к принтеру в углу, распечатала. Вернулась за стол и недоуменно уставилась на меня.

Я не смутился.

– Ты все еще здесь?

– Я хотел бы работать с вами вместе над этим делом, – ответил я.

Усмешка.

– Не сомневаюсь. – Она уселась обратно в кресло, вытащила из ящика стола еще один конверт.

– Вы же сами сказали, что вам не удалось ничего добиться от Холли Мэкки и ее одноклассниц. Но мне она доверяет, даже симпатизирует, настолько, что принесла мне это. И если она согласилась со мной поговорить, наверняка убедит и своих подружек со мной побеседовать.

Конвей поразмыслила, чуть вращаясь в своем кресле из стороны в сторону.

– Ну что вы теряете? – настаивал я.

Может, акцент сыграл свою роль. Большинство копов родом из маленьких городков, из деревень; никто не любит хитроумных дублинцев, которые считают себя центром вселенной, когда всем известно, что на самом деле пуп земли – их родной Баллигленжопинг. А может, ей нравилось то, что она обо мне слышала. Как бы то ни было, она написала на конверте имя, сунула внутрь карточку. Сказала:

– Я отправляюсь в школу посмотреть на эту их доску, побеседовать кое с кем. Можешь поехать со мной, если хочешь. Если окажешься полезен, потолкуем, что делать дальше. Если нет – можешь проваливать обратно в свои Нераскрытые Преступления.

У меня хватило ума не завопить “Ура!”, поэтому я произнес лишь:

– Звучит неплохо.

– Тебе не нужно позвонить мамочке и сказать, что не вернешься домой?

– Мой босс в курсе. Нет проблем.

– Отлично, – констатировала Конвей. Решительно отодвинула стул. – Введу тебя в курс дела по дороге. За рулем буду я.

Кто-то тихонько многозначительно присвистнул нам вслед. Сдавленные смешки. Конвей даже не обернулась.

2

В первое воскресенье сентября пансионерки школы Святой Килды возвращаются с каникул. Они возвращаются в школу под ясным голубым небом, и лишь крошечные клинья птичьих стай, мелькающие в самом уголке картины, нарушают ее все еще летнее настроение. Возвращаются, радостно вереща, вопя свои приветы с тремя восклицательными знаками, напрыгивая друг на друга с объятиями в коридорах, пахнущих свежей краской и сонной летней пустотой; возвращаются с облупившимся загаром и летними приключениями, новыми прическами и выросшей грудью, из-за которой сначала кажутся чужими и отстраненными даже закадычным подружкам. И вот уже мисс Маккенна завершила свою приветственную речь; чайники и гостевое печенье убрали; родители разомкнули прощальные объятия и покончили с досадными наставлениями по поводу домашних заданий и сквозняков; несколько первогодок поплакали; последние забытые вещи возвращены на места, шум отъезжающих автомобилей все тише, глуше и, наконец, совсем растворяется в далеком внешнем мире. И все, что осталось, – девочки-пансионерки, кастелянша, пара сотрудниц, которым не повезло в первый же день вытянуть короткую соломинку, и собственно школа.

На Холли навалилось столько новостей и новых ощущений, что ей остается только держаться, сохранять непроницаемое лицо и надеяться, что рано или поздно она привыкнет. Она проволокла чемодан по плитке незнакомых коридоров жилого крыла в свою новую спальню; жужжание колес эхом разносилось под высокими потолками. Повесила на свой крючок желтые полотенца, расстелила на своей кровати одеяло в желто-белую полоску, все еще хранящее запах пластиковой упаковки и аккуратные фабричные складки. Их с Джулией кровати стоят у окна, Селена с Беккой все-таки позволили им выбрать. Отсюда, через стекло, под новым углом, территория школы выглядит по-другому: таинственный сад, полный укромных закутков, которые можно исследовать и использовать, если ты достаточно проворна.

Даже столовая выглядит иначе. Холли привыкла видеть ее в обеденные часы, бурлящую народом, трескотня и толчея, все перекрикиваются через столы, одной рукой едят, другой строчат эсэмэски. А в первый день ко времени ужина суета уже иссякла, девчонки сбиваются в маленькие кучки между длинными рядами пустых столов, лениво ковыряются в салате и фрикадельках, и в воздухе висит невнятное бессмысленное бормотание. Свет мягче, чем во время обеда, и почему-то вечером столовский запах гораздо сильнее, запах тушеного мяса и уксуса, нечто среднее между аппетитным и тошнотворным.

Впрочем, не все тихо бормочут себе под нос. Джоанна Хеффернан, Джемма Хардинг, Орла Бёрджесс и Элисон Малдун сидят через два стола от них, но Джоанна считает само собой разумеющимся, что все окружающие просто мечтают услышать каждое слово, исходящее из ее уст, и даже если это не так, большинство предпочитает с ней не связываться.

– Ну привет, это же написано в “Элль”, ты что, не читала? Это должно быть ваще обалденно, и, слушай, без обид, Орл, но согласись, тебе бы очень пригодился офигенный эксфолиатор!

– О боже. – Джулия морщится и выразительно потирает ухо, обращенное в сторону Джоанны. – Надеюсь, за завтраком она так не орет. А то я с утра не человек.

– А что такое эксфолиатор? – интересуется Бекка.

– Такая штука для кожи, – поясняет Селена. Джоанна и ее подружки используют каждый совет модных журналов по поводу того, что нужно делать с кожей, волосами и целлюлитом.

– Звучит как название удобрения.

– Как оружие массового поражения, – уточняет Джулия. – А они – армия дроидов-пиллеров, выполняющих приказы властелина. Эксфолиируем всё!

Она произносит это металлическим голосом да́лека[33], достаточно громко, чтобы Джоанна и компания резко обернулись, но к тому моменту Джулия уже цепляет на вилку пару фрикаделек и спрашивает Селену, не напоминает ли ей эта картинка вареные глазные яблоки, словно и думать не думает о Джоанне. Ледяной взгляд Джоанны обшаривает зал; затем она отворачивается к своей тарелке, тряхнув гривой так, будто она звезда и ее снимают папарацци.

– Эксфолиируем всё, – гудит Джулия, а потом продолжает обычным голосом как ни в чем не бывало: – Да, Хол, я все хотела спросить, твоя мама нашла те сетки для стирки?

Подруги давятся смехом.

– Извините, – гневно рявкает Джоанна. – Вы что-то мне сказали?

– Они у меня в чемодане, – отвечает Холли. – Когда разберу вещи, я… Кто, я? Ты меня спрашиваешь?

– Да неважно, кого угодно. Какие-то проблемы?

Джулия, Холли и Селена смотрят абсолютно невинно. Бекка набила полный рот картошки, чтобы скрыть свой страх, помноженный на восторг, и не расхохотаться в голос.

– Фрикадельки отстойные? – высказывает предположение Джулия.

И мгновение спустя – хохот.

Джоанна тоже смеется, а вслед за ней и прочие Далеки, но глаза остаются все такими же ледяными.

– Смешная ты.

Джулия морщит нос:

– О-о-о, благодарю. Я старалась!

– Хорошая мысль, – замечает Джоанна, – продолжай стараться. – И возвращается к своему ужину.

– Эксфоли…

На этот раз Джоанна почти поймала ее. Селена поспевает вовремя:

– У меня есть запасные сеточки, если вам нужно, девчонки. – Лицо сводит от сдерживаемого смеха, но она повернулась спиной к Джоанне, а голос спокойный и уверенный, никакого намека на веселье. Лазеры Джоанны сканируют окружающее пространство в поисках наглеца.

Бекка чересчур поспешно забрасывала в себя еду и в результате вдруг оглушительно громко рыгает. Она смущенно вспыхивает, но зато трем остальным подругам это дает долгожданный повод: они заходятся от смеха, утыкаясь головами друг в друга и едва не падая под стол.

– Боже правый, – высокомерно поджимает губы Джоанна, – ты просто омерзительна.

Она отворачивается, и вся ее отлично натасканная банда немедленно следует примеру атаманши, синхронно отвернувшись и поджав губки. Что вызывает новый взрыв хохота. Джулия давится фрикаделькой, краснеет и кашляет в салфетку, а подружки сползают со стульев, изнемогая от смеха.

Когда веселье в конце концов стихает, до них вдруг доходит осознание собственной дерзости. Прежде они старались ладить с Джоанной и ее компанией – весьма благоразумно.

– Что это было? – тихонько спрашивает Холли у Джулии.

– Что? Если бы она не перестала завывать насчет этого тупого “ухода за кожей”, у меня бы барабанные перепонки расплавились. И вот, пожалуйста – сработало.

Далеки съежились над своими подносами, бросая по сторонам подозрительные взгляды и демонстративно понизив голоса.

– Но ты ее почти взбесила, – шепчет Бекка, испуганно выкатив глаза.

– И что? – пожимает плечами Джулия. – Что она мне сделает, расстреляет? Где написано, что я должна терпеть эту стерву?

– Просто расслабься, и все, – советует Селена. – Если хочешь войны с Джоанной, у тебя впереди целый год. Нет нужды портить сегодняшний вечер.

– Да что такого-то? Мы вроде никогда и не были подругами?

– И врагами мы тоже никогда не были. А теперь тебе ведь придется жить рядом с ней.

– Вот именно. – Джулия разворачивает поднос, чтобы удобнее было дотянуться до фруктового салата. – Похоже, меня ждет веселый год.

За высокой стеной, тенистой улицей и еще одной высокой стеной воспитанники школы Святого Колма тоже вернулись с каникул. Крис Харпер бросил на кровать свое красное одеяло, развесил одежду в своем отделении гардероба, напевая непристойную версию школьного гимна новообретенным низким хрипловатым голосом, и радостно улыбнулся, когда соседи по комнате подхватили песню, дополнив ее соответствующими жестами. Прилепил пару постеров над кроватью, поставил на тумбочку новое семейное фото, завернул в старое драное полотенце многообещающий пластиковый пакет и засунул его поглубже в чемодан, а чемодан затолкал на гардероб. Оценил в зеркале, как свисает челка, и помчался на ужин с Финном Кэрроллом и Гарри Бейли. Все трое орут, нарочито громко хохочут, дружески подталкивают друг друга, хватая за руки, проверяя, кто стал сильнее по итогам прошедшего лета. Крис Харпер полностью готов к новому учебному году, дождаться не может начала; у него масса планов.

Жить ему остается восемь месяцев и две недели.

– Итак, что дальше? – спрашивает Джулия, когда они покончили с фруктовым салатом и отнесли свои подносы на стойку. Из загадочных глубин кухни доносится позвякивание посуды и перепалка на неизвестном языке, вероятно польском.

– Что угодно, – отзывается Селена. – Пока не засадят за уроки, есть время прошвырнуться в торговый центр или, если парни из Колма играют в регби, можно сходить посмотреть. Но до следующих выходных нам нельзя покидать территорию школы. Так что остается общая гостиная или…

Она уже направляется к выходу, и Бекка с ней. Холли и Джулия спешат следом.

Все еще светло. Школьная территория – это сплошная зелень, тянущаяся вдаль. Вплоть до нынешнего момента парк был зоной, куда Холли и Джулии ходить не полагалось; не то чтобы строжайше запрещено, нет, но девочки, не жившие в пансионе, могли попасть туда только во время обеда, а на это никогда нет времени. Но сейчас перед ними словно отодвинулась стена из матового стекла: цвета ослепительны, каждая птичка поет собственную неповторимую песню, тени в кронах деревьев кажутся глубокими и прохладными, как колодцы.

– Вперед, – командует Селена и мчится по газону, словно он принадлежит лично ей. Бекка следом. Джулия и Холли бросаются вдогонку, в это зеленое буйство.

За железной калиткой, в гуще деревьев внезапно обнаруживается переплетение аллей и тропок, о которых Холли и не подозревала прежде. Солнечные блики, трепет листьев, сплетающиеся над головой ветви, взгляд выхватывает лиловые брызги цветов – трудно поверить, что всего в двух шагах от этого великолепия проходит автомобильная трасса. Впереди чуть в стороне – темная коса Бекки и золотистые локоны Селены, взметнувшиеся синхронно, когда они разом поворачивают к небольшому холмику за аккуратными шарами кустов, подрезанных неведомыми эльфами-садовниками, а потом обратно – из пятнистых зарослей на яркое солнце. Холли даже приходится на миг прикрыть ладонями глаза.

Полянка совсем маленькая, просто кружок стриженой травы в кольце высоких кипарисов. Здесь даже воздух абсолютно иной, прохладный и неподвижный. Звуки сюда проникают – ленивое воркование горлицы, жужжание насекомых, спешащих куда-то по своим насекомьим делам, – и растворяются, не оставляя ряби в эфире.

Селена, слегка запыхавшись, произносит:

– А еще можно посидеть тут.

– Вы нас никогда раньше не приводили сюда, – говорит Холли. Селена и Бекка переглядываются и молча пожимают плечами. На миг Холли чувствует себя почти преданной – Селена и Бекка живут в пансионе уже два года, но ей никогда прежде не приходило в голову, что у них могут быть свои секреты, – однако тут же понимает, что теперь и она посвящена в общую тайну.

– Иногда кажется, что вот-вот сойдешь с ума, если не найдешь местечка, где можно спрятаться, – поясняет Бекка. – Мы обычно приходим сюда.

Она плюхается на траву, по-паучьи переплетя тонкие ноги, и встревоженно смотрит снизу вверх на Холли и Джулию, крепко стиснув руки, как будто вручила им эту полянку в качестве приветственного подарка и не уверена, что угодила.

– Потрясающе, – ахает Холли. Она вдыхает аромат скошенной травы, свежей влажной земли; вот след кого-то дикого – кажется, здесь проходит звериная тропа – от одного ночного лежбища до другого. – И никто больше здесь не бывает?

– У всех свои местечки, – объясняет Селена. – И мы туда не суемся.

Джулия оборачивается, провожая взглядом птиц, кружащих в небе и выстраивающихся в свои клинья.

– Мне нравится, – говорит она. – Очень нравится. – И усаживается на траву рядом с Беккой. Бекка радостно улыбается и с облегчением выдыхает, руки ее расслабляются.

Они растянулись на травке, подвинувшись, чтобы солнце не слепило глаза. Трава густая, плотная и блестящая, как мех диковинного зверя, на ней приятно лежать.

– Боже, эта речь Маккенны, – ворчит Джулия. – “Ваши дочери уже получили прекрасный старт в жизни, поскольку сами вы такие образованные и культурные, и ведете здоровый образ жизни, и вообще супер что такое во всем вообще, и мы счастливы иметь возможность продолжить вашу блестящую работу по воспитанию следующего поколения”, и передайте пакетик, мне надо сблевнуть.

– Она каждый год произносит одну и ту же речь, – замечает Бекка. – До последнего слова.

– В первый год папа едва не увез меня сразу же домой из-за этой речи, – сообщает Селена. – Потому что это элитизм.

Отец Селены живет в какой-то коммуне в Килкенни и носит пончо ручной работы. Килду выбрала ее мама.

– Мой папа тоже так думает, – говорит Холли. – У него это было на лице написано. Я боялась, что он отпустит какую-нибудь шуточку, когда Маккенна закончила, но мама наступила ему на ногу.

– Да, это элитизм, – соглашается Джулия. – И что? В элитизме нет ничего дурного. Одни вещи лучше других вещей, а если прикидываешься, что это не так, ты вовсе не человек широких взглядов, а просто козел. Меня лично тошнит от другого, от того, как она подмазывается к родителям. Как будто мы все – продукты жизнедеятельности родителей, и Маккенна гладит их по головке и рассказывает, как хорошо они поработали, а они виляют хвостиками и лижут ей руку, только что не писаются от восторга. Да откуда ей знать? А что, если мои родители за всю жизнь не прочли ни одной книжки и кормили меня исключительно жареными батончиками “Марс”?

– Ей пофиг, – говорит Бекка. – Она просто хочет, чтобы они не переживали, что потратили кучу денег на то, чтоб от нас отделаться.

Повисает молчание. Родители Бекки работают в Дубае. Они даже сегодня не появились, Бекку привезла экономка.

– Хорошо, что вы здесь, – говорит Селена.

– Все еще не до конца верится, – признается Холли, и это только часть правды, но лучше, чем ничего. Ощущение реальности накатывает мимолетными вспышками между долгими периодами мутной отстраненности, белого шума, но эти вспышки достаточно ярки, чтобы затмить иные реальности в ее сознании, и тогда ей кажется, что она всю жизнь провела только здесь и не видела ничего другого. А потом все опять исчезает.

– А мне – так напротив, – вздыхает Бекка. Она улыбается, глядя в небо, и в голосе уже не слышно скрытой боли.

– Все наладится, – успокаивает Селена. – Просто нужно время.

Девчонки валяются на полянке, ощущая, как их тела мягко тонут в траве, как внутренние ритмы сливаются с пространством вокруг: тинк-тинк-тинк неведомой птицы, медленным скольжением солнечного луча сквозь кроны кипарисов. Холли пролистывает минувший день, как делала всякий раз, возвращаясь на автобусе домой из школы, выбирая фрагменты для пересказа: забавные эпизоды с довольно смелыми намеками для папы, что-нибудь, чтобы порадовать маму или – если Холли разругалась с ней, что в последнее время было почти ежедневно – чтобы вызвать ее возмущенное: Боже правый, Холли, как вообще можно такое произносить… а Холли при этом уныло закатывает глаза. Вдруг она понимает, что всего этого уже не будет. Картины каждого дня больше не обретут форму папиной усмешки или маминой приподнятой брови, все кончилось.

Сейчас ее дни будут определять другие люди. Холли смотрит на них и ощущает, как все изменилось сегодня, именно сегодняшний день она будет вспоминать и через двадцать лет, и через пятьдесят – день, когда Джулия сцепилась с Далеками, день, когда Селена и Бекка привели их с Джулией на поляну среди кипарисов.

– Нам, пожалуй, пора, – произносит Бекка, не шелохнувшись.

– Рано еще, – отзывается Джулия. – Ты же сказала, мы можем делать что хотим.

– Можем. В основном. Но по поводу новеньких они волнуются, им надо, чтобы все постоянно были у них на виду. Как будто иначе вы могли бы сбежать.

Они тихонько смеются. И Холли опять охватывает чувство реальности настоящего – шумный гусиный клин, вытянувшийся высоко в небе, ее собственные пальцы, утопающие в прохладном травяном ворсе, трепет ресниц Селены под ярким солнцем, и словно это – навечно, а все прочее – мираж, тающий на горизонте. На этот раз ощущение длится дольше.

Через несколько минут Селена говорит:

– Вообще-то Бек права. Пора идти. Если нас начнут искать…

То есть если кто-то из учителей придет на их поляну. Одна эта мысль пронзает позвоночник, подбрасывая их на ноги. Девочки тщательно отряхивают друг друга; Бекка выбирает зеленые травинки из волос Селены, поправляет ей прическу.

– Ладно, мне же еще надо разобрать вещи, – соглашается Джулия.

– Мне тоже, – вспоминает Холли. И представляет жилое крыло, высокие своды, под которыми скоро зазвучат нежные надмирные песнопения монахинь. Словно кто-то новый встал у кровати, накрытой желто-полосатым одеялом, дожидаясь своего часа: новая она; новые все они. Она чувствует, как перемены просачиваются сквозь кожу, вплетаются в пространство между атомами ее тела. Внезапно она понимает, зачем Джулия дразнила Джоанну за ужином. Сама она тоже изо всех сил сопротивлялась этому сбивающему с ног потоку, доказывая, что может сама решать, отдаваться ли ему, прежде чем он сомкнется над головой и унесет прочь.

Помни, что ты можешь вернуться домой в любой момент, когда захочешь, повторил отец в восьмидесятитысячный раз. Днем или ночью. Один телефонный звонок – и я буду у тебя в течение часа. Поняла?

Да я все поняла, я знаю, спасибо, в восьмидесятитысячный раз ответила Холли, если я передумаю, я позвоню тебе и сразу же вернусь домой. Но вплоть до настоящего момента ей не приходило в голову, что, возможно, все не так просто.

3

О на любила машины, эта Конвей. И разбиралась в них. На парковке прямиком направилась к винтажному черному MG, абсолютно роскошному. Гордость и отрада своего предыдущего владельца, он достался полицейскому управлению в наследство от одного из ушедших на пенсию детективов. Парень, который заведовал гаражом, не подпустил бы Конвей к машине и на пушечный выстрел, если бы она не знала, что делает. “Извините, детектив, трансмиссия барахлит, как насчет вооон того очаровательного “фольксвагена”?..” Но стоило ей взмахнуть рукой, он тут же бросил ей ключи.

С MG она обращалась как с любимым скакуном. Мы двинулись на юг, в фешенебельные районы. Конвей срезала углы в лабиринте улочек и ожесточенно давила на клаксон, когда пешеходы не успевали убраться с дороги достаточно быстро.

– Давай-ка сразу кое-что решим, – сказала она. – Это мое шоу. Есть проблемы с тем, чтоб получать приказы от женщины?

– Нет.

– Все так говорят.

– Я серьезно.

– Хорошо. – Она резко затормозила у кафе стремного вида, типа веганское, окна сто лет не мыли. – Принеси мне кофе. Черный, без сахара.

Мое эго не отличается хрупкостью и не развалится от отсутствия ежедневной разминки. Резво выскакиваю, два кофе с собой, даже заработал улыбку от грустной официантки.

– Пожалуйста, – сказал я, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Конвей отхлебнула глоток.

– Дерьмовый вкус.

– Вы сами выбрали место. Хорошо, если не соевый.

Надо же, почти улыбнулась, но в последний момент все же сдержалась.

– Такой и есть. Выкидывай оба, не хочу, чтоб машина провоняла.

Урна была на другой стороне дороги. Опять наружу, аккуратно через оживленный поток, урна, через поток машин обратно на свое место. Начинаю понимать, почему Конвей все еще работает одна. Втопила педаль газа, прежде чем я успел захлопнуть дверь.

– Итак, – начала она. Вроде немного оттаяв, совсем немного. – Про дело знаешь? Хотя бы в общих чертах?

– Да.

В общих чертах про него знали даже уличные собаки.

– Значит, тебе известно, что мы никого не взяли. А почему? Что говорят насчет этого?

Слухов ходило много. Я же просто сказал:

– С некоторыми делами такое случается.

– Мы в тупике, вот почему. Знаешь, как бывает: есть место преступления, есть свидетели какие-никакие, про жизнь жертвы кое-что известно, и во всем этом надо найти зацепку. Но здесь ни хрена мы так и не нашли. – Конвей углядела в соседнем ряду просвет, которого хватило бы разве что мопеду, и резко крутанула руль, встраиваясь. – Если коротко, ни у кого не было причин убивать Криса Харпера. По всему выходит, что хороший был парень. Так, конечно, всегда говорят, но в этот раз, похоже, не врут. Шестнадцать лет, четвертый год в школе Святого Колма, живет в пансионе, местный, но его папаша решил, что сынок не получит всех преимуществ, которые дает обучение в школе Святого Колма, если не будет жить в пансионе. Такие места, они ведь в основном нужны, чтоб заводить связи; подружись с правильными людьми в Колме – и работать меньше чем за сотню штук в год не придется уже никогда. – Конвей скривила губы, демонстрируя, что она думает на этот счет.

– Толпа подростков в замкнутом помещении, всякое случается. Травля, например. Ничего такого, нет?

Через канал – и в Ратмайнс.

– Абсолютно. Крис был популярным парнем, куча друзей, никаких врагов. Пара драк, но для мальчишек его возраста это нормально; ничего серьезного, ничего, что нам помогло бы. Подружки не было, по крайней мере официально. Три бывших – рано они теперь начинают, – но никакой “настоящей большой любви”, пара свиданий с обнимашками в кино, и разбежались; все расставания – больше года назад и без обид с любой стороны, насколько мы смогли выяснить. С учителями он тоже ладил. Колобродил иногда, но скорее от избытка энергии. Мозги средненькие, не гений, но и не идиот; не усерднее прочих, но и не лентяй. С родителями не ссорился и вообще виделся нечасто. Одна сестра, гораздо младше, с ней тоже отношения нормальные. Мы всех как следует прижали – не потому что рассчитывали что-то найти, просто других вариантов не было. И ничего. Ни намека даже.

– Дурные привычки?

Конвей покачала головой:

– Тоже мимо. Приятели говорят, он изредка курил на вечеринках, и не только табак, а если удавалось раздобыть алкоголь, то бывало, что напивался вдрызг, но на момент смерти был кристально трезв. И следов наркотиков тоже не нашли, ни в организме, ни в вещах. Никаких азартных игр. В истории браузера на домашнем компьютере есть пара порносайтов – а чего еще ждать от подростка? Насколько мы смогли установить, самые страшные его грехи – изредка затяжка-другая травы и порно в интернете.

Лицо у нее было спокойным. Брови чуть насуплены, вся сосредоточена на дороге. Казалось, ей совершенно безразлично, что ни хрена они так и не нашли: так случилось, не повезло, нечего расстраиваться.

– Ни мотива, ни зацепок, ни свидетелей. Со временем мы начали гоняться за собственной тенью, допрашивали одних и тех же людей раз за разом. С одним и тем же результатом. А у нас были и другие дела, мы не могли себе позволить несколько месяцев бессмысленно колотиться лбом о стену. Так что я в конце концов закрыла это дело. Положила под сукно в надежде, что рано или поздно произойдет что-нибудь вроде сегодняшнего.

– Как вы оказались главным следователем? – спросил я.

Конвей плотнее нажала на педаль.

– В смысле, как такой пигалице дали такое большое дело? Надо ей было заниматься домашним насилием, да?

– Нет. Я имел в виду, что вы же новичок.

– И что? Хочешь сказать, мы поэтому ничего не нашли?

Значит, все-таки не безразлично. Скрывает, достаточно хорошо, чтоб парни на работе не догадались, но ей вовсе не все равно, еще как не все равно.

– Нет, я пытаюсь сказать…

– Потому что иди в жопу. Можешь сваливать прямо сейчас, в автобус и домой в свои Висяки.

Не держи она руль, наверняка уже тыкала бы пальцем мне в физиономию.

– Нет. Я пытаюсь сказать, что с таким делом – подросток, элитная школа – в вашем отделе должны были догадаться, что шума будет много. Костелло был старше по званию. Почему он не взял его себе?

– Потому что я его заслужила. Потому что он знал, что я хороший, мать твою, детектив. Усвоил?

Стрелка спидометра продолжала ползти вверх, далеко за разрешенный предел.

– Усвоил, – быстро согласился я.

Повисла тишина. Конвей чуть снизила скорость, но лишь чуть. Мы добрались до Тереньюр-роуд; когда поток машин поредел, MG показал, на что способен. Выдержав паузу, я сказал:

– Эта машина – настоящая красавица.

– Водил такую?

– Пока не приходилось.

Снова кивок, как будто я только что подтвердил сложившееся обо мне мнение.

– В таком месте, как Святая Килда, надо себя показать, произвести впечатление. – Она неопределенно взмахнула рукой у себя над головой. – Добиться уважения.

Это многое мне сказало об Антуанетте Конвей. Что до меня, я бы взял старенький “поло” с хорошим пробегом, такой, на котором даже многочисленные слои краски не скрывают всех вмятин. Приходишь к людям этаким бестолковым неумехой, пятое колесо в телеге, – и они сразу расслабляются, теряют бдительность, есть шанс застать их врасплох.

– Такое, значит, место, да?

Она опять скривилась:

– Срань господня. Думала, они погонят меня в санобработку, чтобы избавить от акцента. Или выдадут форму горничной и укажут на черный ход для прислуги. Знаешь, сколько там дерут за обучение? Начиная с восьми штук в год. И это без проживания и без всяких внеклассных занятий. Хор там, пианино, театр. У тебя такое в школе было?

– Ну, мы играли в футбол на школьном дворе.

Это Конвей понравилось.

– Была там одна овца. Я ее вызываю на допрос, а она мне выдает: “Ну-у, я вообще-то сейчас не могу, у меня же урок кларнета через пять минут?” – Она вновь усмехнулась углом рта. Что бы она ни сказала несчастной девчонке, это определенно было приятно вспомнить. – Допрашивали ее целый час. Не выношу такое.

– А школа? – спросил я. – Снобистская, но хорошая, или просто снобистская?

– Даже если в лотерею выиграю, своего ребенка туда не пошлю. Но… – Она дернула плечом. – Маленькие классы. Куча наград с научных олимпиад и призы юным исследователям. У всех отличные зубы, никто не залетает, и все эти гладкие породистые сучки потом толпами поступают в колледж. Так что, наверное, неплохая, если ты не против, чтоб твой ребенок превратился в заносчивый кусок дерьма.

– Отец Холли – коп. Дублинец. Из Либертис.

– Я в курсе. Думаешь, могу такое не заметить?

– Он бы ее туда не послал, если б думал, что сделает из дочери заносчивый кусок дерьма.

Конвей остановилась на светофоре. Зажегся зеленый, и она тут же рванула с места.

– Ты ей нравишься? – спросила она.

Я едва не рассмеялся.

– Она же ребенок. Ей было девять, когда мы познакомились, десять, когда дело пошло в суд. С тех пор, вплоть до сегодняшнего дня, я ее не видел.

Конвей бросила на меня взгляд, который ясно говорил, что ребенок в этой ситуации скорее я.

– Ты не поверишь… Вообще она как, врет?

Я задумался.

– Мне не врала. По крайней мере, я ее на этом не ловил. Хорошая была девчонка.

– Она врет, – отрезала Конвей.

– В чем?

– Не знаю. Я ее тоже не поймала. Может, мне она не врала. Но девчонки в этом возрасте вруньи. Все.

Я подумал, не посоветовать ли ей, чтобы в следующий раз приберегла вопросы с подвохом для подозреваемых, но вместо этого сказал:

– Мне пофиг, врунья она или нет, если мне не врет.

Конвей переключила передачу. MG это явно понравилось.

– Скажи-ка, – продолжила она, – а что твоя дорогая Холли говорит про Криса Харпера?

– Немного. Просто парень. Видела его пару раз.

– Понятно. Думаешь, правда?

– Пока не решил.

– Как решишь, сообщи. Мы вот почему обратили внимание на Холли и ее компанию. Их там четыре девицы: Холли Мэкки, Селена Винн, Джулия Харт и Ребекка О’Мара. Подружки не разлей вода, по крайней мере были. Вот так, – она продемонстрировала крепко скрещенные пальцы. – Их одноклассница, Джоанна Хеффернан, показала, что наша жертва встречалась с Селеной Винн.

– Потому он и полез в Килду? На свидание?

– Ага. И вот еще что – учти, прессе мы этого не говорили, так что смотри не проболтайся, – у него в кармане был презерватив. И ни хрена больше, ни кошелька, ни телефона – они остались в комнате, – только презерватив. – Конвей наклонила голову в сторону, крутанула руль и обогнала ползущий впереди, как улитка, “фольксваген”, проскочив прямо перед носом у грузовика. Грузовик остался недоволен.

– Иди на хрен, будет еще на меня наезжать… А на теле были цветы. Об этом мы тоже не сообщали. Гиацинты – такие голубые, с завитками, сильный сладкий запах, знаешь? Четыре цветка. Со школьной клумбы рядом с местом преступления, так что их мог положить и убийца, но… – она пожала плечами, – парень в школе своей подружки посреди ночи с презервативом и цветами? Нетрудно догадаться, на что он рассчитывал.

– А школа точно основное место преступления? Его не притащили туда уже мертвым?

– Не. Башку ему ударом разнесло еще как, до хрена кровищи. Судя по луже крови, наши эксперты установили, что он после удара лежал на одном месте. Его не переносили, и сам не пытался ползти за помощью, даже рану не трогал – на руках крови не было. Просто БАМ! – она щелкнула пальцами. – И все, кранты ему.

– А Селена Винн сказала, что никаких планов на вечер у них не было, – догадался я.

– Точно. И остальные три подружки подтвердили. Селена не собиралась с ним на свидание, они вообще не встречались, просто знакомые. Их прямо шокировало, что мы вообще такое предположили. – В голосе Конвей появились жесткие нотки. Девчонки, похоже, ее не убедили.

– А приятели Криса Харпера что говорят?

Она фыркнула.

– В основном “э-э-э, ну я, типа, не знаю”. Шестнадцатилетние пацаны. Проще сходить в зоопарк и попробовать допросить полный вольер шимпанзе. Один вроде разумный, произносил целые фразы – Финн Кэрролл, – но ему тоже особенно нечего было сказать. Они же не сидят по полночи за задушевными разговорами, в отличие от девчонок. Говорят, что Селена Крису нравилась, да, но ему нравилась куча девиц, и он им нравился. Насколько им известно, ничего такого между Крисом и Селеной не было.

– Есть повод сомневаться? Что-нибудь в их телефонах или в фейсбуке?

Конвей покачала головой:

– Ни звонков, ни переписки. Фейсбук есть, конечно, у всех, но те, кто живет в пансионе, обычно пользуются им только на каникулах: обе школы заблокировали все социальные сети на своих компьютерах и запретили смартфоны. Не дай боже малышка Филиппа сбежит с каким-нибудь извращенцем из интернета. Или того хуже, сбежит малыш Филипп. Ты представь, сколько у них родители отсудят.

– То есть у нас только информация от Джоанны Хеффернан.

– У Хеффернан не было никакой конкретной информации. Только “ну, и я видела, как он на нее посмотрел, и она на него посмотрела, и еще он ей что-то сказал как-то раз, и, в общем, они точно трахались”. Ее подружки божатся, что так все и было, но от них другого и не ждешь. Мерзкая сучка эта Хеффернан. Вокруг нее тусуются крутые детишки, а она у них за главную, вроде атаманши. Остальные ее боятся. Чуть моргнут не так – и все, она их разом вышибет из избранного круга, а потом будет до конца школы доставать вместе со своими прихвостнями. Потому говорят только то, что велено.

– А Холли и ее компания? Тоже крутые?

Конвей уставилась на очередной красный сигнал светофора, постукивая пальцами по рулю в ритме мигающего поворотника.

– Скорее сами по себе, – проговорила она наконец. – Не заводилы и не из тусовки Хеффернан. Но при этом Хеффернан к ним особо и не приматывается. Она, конечно, при первой возможности подставила Селену, чуть трусы не намочила от восторга, но напрямую она к ним не лезет. Они, может, и не на самой верхушке местной иерархии, но довольно высоко.

Заметила усмешку на моем лице.

– Чего?

– Вы так рассказываете, будто эти девчонки – бандитки из трущоб Лос-Анджелеса, с бритвами, спрятанными в волосах.

– Похоже, – согласилась Конвей, уводя MG с главной дороги. – Почти то же самое.

Дома здесь были посолиднее и стояли подальше от дороги. Большие машины, блестящие и новенькие, редкое зрелище в последние годы. Повсюду автоматические ворота. В одном из садов даже что-то вроде скульптуры из бетона, похожее на ручку от кружки, но высотой футов пять.

– Так вы подозревали Селену? Или кого-нибудь ревнивого, с той или с другой стороны?

Конвей слегка сбросила скорость, но для жилого района все равно не достаточно. Задумалась.

– Нет, пожалуй, Селену я не подозревала. Увидишь сам. Я бы не сказала, что она способна на такое. Хеффернан жутко ей завидует – Селена вдвое симпатичней, – но и ее я не подозревала. Я даже не сказала бы, что поверила ей. Но что-то такое там было. Не пойму что.

Вот, кажется, почему она взяла меня с собой. Что-то такое на периферии поля зрения, ускользнувшее от нее при взгляде в упор. Костелло тоже не смог вычислить, что же это такое. Конвей решила, что свежий взгляд – мой, например, – поможет.

– Девочка-подросток вообще могла это сделать? Физически?

– Да, без проблем. Орудием убийства – и об этом мы тоже не сообщали – оказалась мотыга из сторожки садовника. Один удар – череп сразу треснул – прямо в мозг Криса Харпера. Ребята из лаборатории говорят, что, учитывая острое лезвие и длинную ручку, усилие потребовалось совсем небольшое. Так что школьница вполне бы справилась, если как следует размахнуться.

Я начал было задавать следующий вопрос, но Конвей вдруг свернула с дороги – резко, не поморгав поворотником. Я чуть не пропустил въезд на территорию школы: высокие чугунные ворота, каменная сторожка, железная арка над воротами с надписью “Колледж Святой Килды” золотыми буквами. За воротами Конвей затормозила. Дала мне осмотреться.

Подъездная дорожка из белоснежного гравия тянулась широким полукругом вдоль пологого склона, покрытого аккуратно подстриженным газоном, который простирался куда-то за горизонт. На вершине холма стояла школа.

Когда-то это было чье-то родовое гнездо, поместье, с грумами, удерживающими поводья гарцующих лошадей, с дамами в корсетах, под ручку фланирующими по лужайке. Двести лет, больше? Длинное здание из светло-серого камня, три высоких этажа, больше дюжины окон по фасаду. Портик поддерживали тонкие колонны с волютами капителей. На крыше балюстрада, изящные точеные колонки которой напоминали вазы. Идеально, ничего не скажешь; каждый дюйм выверен, все гармонично. Солнечный свет медленно растекался по зданию, как масло по тосту.

Мне, наверное, полагалось возненавидеть это место с первого взгляда, с моей-то государственной школой в обшарпанном панельном здании. Когда каждую зиму вырубалось отопление, приходилось в классе сидеть в куртках, географические карты прикрывали пятна плесени на стенах, а любимым развлечением было на спор потрогать дохлую крысу в туалете. Может, при взгляде на это здание мне положено испытать необоримое желание навалить кучу в портике.

Оно было красивым. Я люблю красивое. Всегда любил. Никогда не понимал, почему положено ненавидеть то, о чем можешь только мечтать. Люби сильней. Работай, подбирайся ближе к своей мечте. Хватай и держи крепче, изо всех сил. Пока не придумаешь, как заполучить навсегда.

– Полюбуйся. – Конвей прищурилась, откинувшись на спинку кресла. – Вот только в такие моменты я и жалею, что стала копом. Когда вижу вот такую вот кучу дерьма, а поджечь ее к чертовой матери нельзя.

Она смотрела на меня, ждала реакции. Проверка.

Я бы мог легко ее пройти. Выдать что-нибудь про испорченных зажравшихся богатеев и собственную тяжкую жизнь в доме из шлакоблоков. Запросто. Почему нет? Я так давно хотел попасть в отдел убийств. Работай, двигайся к своей мечте.

Но сближаться с Конвей мне отчего-то не хотелось.

– Красиво, – сказал я.

Она чуть скривила рот – это могла быть усмешка, но нет, что-то другое. Разочарование?

– Тогда ты им понравишься, – протянула она. – Пошли, найдем тебе аристократов-англофилов, полебезишь перед ними.

И машина рванула с места, расшвыривая гравий из-под колес.

Парковка оказалась справа, закрытая стеной темно-зеленых деревьев, – я был почти уверен, что это кипарисы; жаль, не слишком разбираюсь в деревьях. Здесь не было сверкающих “мерседесов”, но и совсем уж развалюх тоже: учителя могли себе позволить что-то приличное. Конвей припарковалась на месте с табличкой “Зарезервировано”.

Скорее всего, никто в школе так и не увидит MG, разве что те, кто смотрел в окно, когда мы подъезжали. Конвей выбрала его для себя, ей самой важно, как и на чем она сюда приедет, а вовсе не увидят ли это другие. И я опять отредактировал мнение о ней.

Она выпрыгнула из машины, забросила сумку на плечо – ничего девчачьего, черная кожаная торба, гораздо брутальней, чем дипломаты остальных ребят из отдела убийств.

– Сначала отведу тебя на место преступления. Соберешься с мыслями и осмотришься. Пошли.

Прохладный полог тенистой кроны деревьев. Откуда-то сверху раздался звук, похожий на вздох; Конвей дернулась, но это был всего лишь ветер, играющий густой листвой. Слева, когда мы снова выбрались на солнце, оказалась тыльная стена школы. Справа – еще один обширный склон, окруженный живой изгородью.

Позади главного здания пристроили два флигеля, скорее всего, позже, но в одном стиле: тот же серый камень, тот же изысканный декор. Мастера интересовало сохранение идеи, а не завитушки.

– Классы, актовый зал, офисы, все школьное хозяйство – в главном здании, – рассказывала Конвей. – Это вот, – ближайший к нам флигель, – для монашек. Отдельный вход, со школой не соединяется; по ночам флигель запирают, но у всех сестер есть ключи, и у них свои комнаты. Любая могла выскользнуть и проломить голову Крису Харперу. Их осталось всего с дюжину, каждой лет под сто, и никого моложе пятидесяти, но, как я уже говорила, силы там много не потребовалось.

– А мотив?

Она прищурилась, посмотрела на окна. Солнце, отражаясь, било прямо нам в глаза.

– Монашки же долбанутые. Может, одна видела, как он запустил руки под свитер какой-нибудь девчонке, и решила, что парень – прислужник Сатаны, растлевающий невинных дев.

Конвей двинулась через газон по диагонали, удаляясь от здания. Знаков “По газонам не ходить” вокруг не было, но это, кажется, подразумевалось. Я невольно ждал, что из-за кустов выскочит садовник и погонит нас прочь, а сторожевые псы еще и порвут на прощанье штаны на заднице.

– Во втором флигеле пансион. По ночам заперто, как монашкина дырка, и ключей у девчонок нет. Окна первого этажа забраны решетками. Дверь вон там, но она ночью на сигнализации. На первом этаже есть дверь в школу, и вот с ней получается интересно. В школе-то окна без решеток и без сигнализации.

– А переход между школой и флигелем не запирается?

– Конечно, запирается. И днем и ночью. Но в случае необходимости, если, например, кто-то из пансиона забыл домашнюю работу в комнате или срочно нужна книжка из библиотеки, можно попросить ключ. У секретарши, медсестры и кастелянши – я не шучу, тут правда есть кастелянша – по ключу. В прошлом январе, за четыре месяца до Криса Харпера, ключ медсестры пропал.

– И они не поменяли замок?

Конвей закатила глаза. Подвижная мимика, осанка, жесты – не только в ее лице было что-то иностранное.

– Вроде бы очевидно, да? Ан нет. Ключ лежал на полке, прямо над урной; медсестра решила, что он упал, его выбросили вместе с мусором, так что они сделали новый и забыли, ля-ля-ля, все прекрасно, пока не дошло дело до вопросов. Богом клянусь, не знаю, кто тут самый наивный, детишки или персонал. А если ключ у кого-то из учениц? Она спокойно могла пройти в школу, вылезти через окно и до завтрака творить все что угодно.

– А охранника тут нет?

– Есть, а как же. Они его называют ночным сторожем. Думают, что так звучит благороднее. Он сидит в сторожке, которую мы проезжали, и делает обход каждые два часа. Но мимо него проскользнуть не проблема. Погоди, еще увидишь, какого размера тут территория. Нам сюда.

Калитка в живой изгороди, кованые завитушки, протяжный тихий скрип, когда Конвей ее распахнула. За калиткой теннисный корт, футбольное поле, а дальше снова зелень, старательно ухоженная так, чтобы выглядеть не слишком ухоженной, – не дикий лес, а так, слегка диковатый. Смешение деревьев, которые наверняка растили не один век: березы, дубы, клены. Усыпанные гравием тропинки петляют между клумбами с желтыми и лиловыми цветами. Вся зелень свежая, такая мягкая, что рука скользит по ней, не задерживаясь.

Конвей щелкнула пальцами у меня перед носом:

– Сосредоточься.

– Как они там живут? – спросил я. – Общие спальни или отдельные комнаты?

– Первый и второй год обучения – по шесть на комнату. Третий и четвертый – по четверо, а пятый и шестой – по двое. Так что да, как минимум одного соседа надо перехитрить, если захочешь смыться на свидание. Но вот в чем штука: с третьего года соседей можно выбирать. Так что соседка почти наверняка уже на твоей стороне.

Мы прошли вдоль теннисного корта – сетка провисла, пара мячей валяется в углу. Мне по-прежнему казалось, что окна школы уставились мне в спину.

– И сколько тут девочек в пансионе?

– Шестьдесят с лишним. Но нас интересуют не все. Медсестра давала ключ кому-то из учениц во вторник утром, ключ сразу вернули. В пятницу днем ключ опять просят, а его уже нет. Кабинет медсестры запирается, когда ее нет на месте, и она клянется, что об этом не забывала, по крайней мере, чтоб у нее не таскали “Бенилин”[34] или что она там держит. Так что если ключ сперли, это был кто-то из тех, кто заходил к ней со вторника по пятницу.

Конвей отодвинула ветку, преградившую ей путь, и направилась по одной из многочисленных тропок глубже в парк. Пчелы кружили над цветущими яблонями, пели птицы – не какие-нибудь там крикливые сороки, а веселые мелкие пичуги.

– В журнале медсестры записаны четверо. Эммелин Локк-Блейни, первогодка, живет здесь же; она была так напугана, что чуть не описалась, – не думаю, чтоб она смогла что-нибудь от нас скрыть. Катриона Морган, пятый год, живет дома, что, впрочем, ее не исключает, могла отдать ключ подружке из пансиона, хотя у них довольно тесные группки. Пансионерки и приходящие особо не смешиваются – знаешь, как это бывает.

Прошел год, а она помнит все имена, вот так вот, без всяких усилий. Дело Криса Харпера действительно задело ее за живое.

– Элисон Малдун, третий год, пансионерка, одна из шестерок Хеффернан. И Ребекка О’Мара.

– Опять компания Холли Мэкки.

– Ага. Теперь ты понимаешь, почему мне кажется, что твоя подружка чего-то недоговаривает?

– А зачем они ходили к медсестре, выяснили? Все правда?

– Проверить по-настоящему удалось только Эммелин. Растянула лодыжку при игре в хоккей или поло, или во что они там играют, ее пришлось перевязать. У остальных трех мигрень, менструальные боли, головокружение или еще какая-то хрень в том же роде. Может, правда, может, просто хотели свалить с уроков, а может… – Конвей вскинула бровь. – Получили обезболивающие и возможность прилечь прямо под полкой с ключом.

– И все утверждали, что не прикасались к нему.

– Клялись и божились. Я поверила Эммелин, а вот с остальными… – Опять поднятая бровь. Полоски солнечного света пробивались через листву и падали ей на лицо, напоминая боевую раскраску. – Директриса уверяла, что никто из ее девочек ни за что и никогда бла-бла-бла и что ключ наверняка упал в урну, но замок все-таки поменяла. Лучше поздно, чем никогда. – Конвей остановилась и показала куда-то пальцем: – Смотри. Видишь, вон там?

Длинная низкая постройка с небольшим передним двориком виднелась сквозь рощу справа от нас. Симпатичное здание. Старое, но поблекший кирпич дочиста выскоблен и вычищен.

– Это раньше были конюшни. Для лошадей милорда и миледи. Теперь там сарайчик для садовников их высочеств – их тут на такую громадину трое. Там и хранилась тяпка.

Во дворе никакого движения. Я уже какое-то время удивлялся, куда все пропали. В школе ведь, должно быть, несколько сотен человек как минимум, но никого не видно. Только где-то вдалеке тинк-тинк-тинк, звонкое постукивание металла о металл. И все.

– Сарай держат запертым? – спросил я.

– Не. Там внутри шкаф со всякими средствами против сорняков и ос и прочей такой фигни, вот он заперт. А сами конюшни – заходи кто хочет. Этим дубинам и в голову не пришло, что сарай, считай, набит оружием. Лопаты, тяпки, ножницы, секаторы – полшколы можно перебить. Ну или срубить неплохие деньги, если знать, кому это все толкнуть. – Конвей дернула головой, отгоняя облачко мошки, и прошла дальше по тропинке. – О чем я и сказала директрисе. И знаешь, что она ответила? “Детектив, людей подобного типа наша школа не прельщает”. С такой рожей, будто я ей на ковер кучу наложила. Идиотка. Парень лежит с пробитой башкой, а она мне впаривает, что весь их мир состоит из фраппучино и уроков виолончели и даже мыслей дурных ни у кого не возникает. Понял, что я имею в виду под наивностью?

– Это не наивность, – покачал головой я. – Это рассчитанный ход. В подобных заведениях принято следовать указаниям сверху. Если директриса говорит, что все прекрасно и никому не позволено возражать… Да, дело плохо.

Конвей обернулась и посмотрела на меня с любопытством, будто разглядела что-то новое. Это было приятно – идти бок о бок с женщиной, чьи глаза вровень с моими и шаг не короче моего. Легко. На секунду мне даже захотелось, чтоб мы друг другу понравились.

– Плохо для расследования или просто в целом плохо? – спросила она.

– И то и другое. Но скорее в целом. Опасно.

Я ожидал выволочки за драматизм. Вместо этого она просто кивнула и добавила:

– Да, вроде того, верно.

За поворотом тропинки мы вышли из тени деревьев в пятно яркого солнечного цвета.

– Цветы были оттуда.

Синева такая, что, кажется, раньше вообще не видел синего цвета. Гиацинты. Тысячи гиацинтов, по всему склону, под деревьями, как будто высыпавшиеся из какой-то бездонной корзины. От запаха, казалось, могут начаться галлюцинации.

– Я отправила сюда двух ребят в форме. Чтоб проверили все стебли, один за другим, пока не найдут сломанные. Два часа они тут проторчали. Небось до сих пор меня ненавидят, но только мне плевать, потому что стебли они нашли. Все четыре, вон там, у края клумбы. А потом криминалисты установили соответствие сломов цветам, найденным на теле Криса. Не стопроцентное, но вполне убедительное.

И тут меня по-настоящему проняло. Получается, когда эти чудные цветы распускались в прошлый раз, сюда, в место, где вроде бы никогда ничего плохого не может случиться, пришел в поисках чего-то Крис Харпер. Умирая, он, должно быть, чувствовал их запах, тем более в темноте. Это было последнее чувство, когда все прочие уже канули в небытие.

– Где его нашли? – спросил я.

– А вот, – указала Конвей.

Футах в тридцати от тропинки, на склоне, среди подстриженной травы за аккуратными круглыми кустами рощица из таких же высоких псевдокипарисов, густая и темная, окружала полянку. Трава между деревьями разрослась. Над ней парили, как туман, пушистые семенные шапки.

Конвей провела нас вокруг клумбы и дальше вверх. Пришлось поднапрячься. На поляне оказалось гораздо прохладней.

– Темно было? – спросил я.

– Нет. Купер – ты же знаешь Купера? патологоанатома? – Купер сказал, что смерть наступила около часа ночи, плюс-минус пару часов. Небо было ясное, луна растущая, и как раз в районе часа она стояла высоко. Видимость для середины ночи была неплохая.

У меня в голове сменялись картины. Крис выпрямляется, в руках синие цветы, щурится, пытаясь различить скользнувшую в темноте фигуру, то ли его девушка, то ли?.. И параллельно с этим другой образ. Кто-то замер в тени, стоит среди цветов – она? он? Наблюдает за Крисом, который озирается на полянке, наблюдает, как он ждет, и сама дожидается, когда он отвернется.

Тем временем Конвей тоже выжидала и наблюдала за мной. Она напомнила мне Холли. Обе возражали бы против такого сравнения, но прищур, словно оценивающий, играющий с тобой в “змеи и лестницы”: двигайся аккуратно, сделаешь верный ход – и тебя подпустят еще немного ближе, оступишься – и придется начинать сначала.

– Под каким углом был удар?

Правильный вопрос. Конвей взяла меня за руку и сдвинула на пару ярдов к середине поляны. Хватка крепкая. Не жестковластная, типа “я коп, вы арестованы”, не девичья, типа “ты мне нравишься”, просто крепкая; такими сильными руками можно и машину починить, и при необходимости дать в морду тому, кто этого заслуживает.

Она развернула меня лицом к цветам и тропинке, спиной к деревьям.

– Он был примерно там.

Послышалось жужжание, шмель или газонокосилка где-то вдали; акустика тут была странная. Созревшие семена кружились вокруг моих лодыжек.

– К нему кто-то подошел сзади – или заставил его отвернуться. Стоял этот кто-то примерно вот здесь.

Прямо у меня за спиной. Я повернул голову. Она подняла над левым плечом воображаемую мотыгу обеими руками. Опустила ее, развернувшись всем телом. На фоне жизнерадостного весеннего щебета раздался свист рассекаемого воздуха и удар. Хотя в руках у нее ничего не было, я вздрогнул.

Уголок рта у Конвей слегка приподнялся. Она показала пустые руки.

– И он упал, – подытожил я.

– Вот прямо сюда ему попали. – Она коснулась ребром ладони моей головы, слева, довольно высоко, провела слева направо. – Крис был на пару дюймов пониже тебя, пять футов десять дюймов. Убийца мог быть и невысоким, от пяти до шести футов, точнее Купер сказать не мог, судя по высоте и форме раны. Скорее всего, правша.

Ступни шаркнули по земле, когда она отодвинулась.

– А трава? Тогда она была подстрижена?

И опять правильный вопрос, хороший мальчик.

– Ага. После этого случая они перестали ее косить. Что-то вроде мемориала, а может, садовникам просто стремно. Не знаю. Здесь мало кто бывает, так что имидж школы оно не портит. Но тогда трава была как везде, короткая. В обуви с мягкой подошвой подкрасться ничего не стоило.

И следов бы тоже не осталось – по крайней мере, таких, чтобы их могли использовать криминалисты. А на тропинках гравий – тоже никаких зацепок.

– Где вы нашли мотыгу?

– В сарае, где ей и место. Мы ее заметили, потому что подходила под описание Купера. У криминалистов на подтверждение ушло секунд пять примерно. Она – он, она, без разницы, – она попыталась почистить лезвие, пару раз воткнула в землю вон там, под одним из кипарисов. И о траву вытерла. Разумно. Умней, чем вытирать тряпкой, тогда пришлось бы еще и от тряпки избавляться. Но крови все равно осталось достаточно.

– Отпечатки?

Конвей покачала головой:

– Только садовника. И никаких фрагментов эпителия, так что ДНК тоже нет. Мы решили, что она была в перчатках.

– Она, – подчеркнул я.

– По-моему, так, – ответила Конвей. – Женщин вокруг много, а мужчин – не слишком. В прошлом году была теория, что это какой-нибудь извращенец, забрался подсмотреть за девчонками в окно и передернуть, или поиграть с их теннисными ракетками, или еще чего. Крис пришел встретиться с девушкой, поймал его. Правда, с доказательствами беда – что же, у него в одной руке мотыга, а в другой хрен? – но многим все равно понравилось. Лучше уж так, чем думать на какую-нибудь богатенькую красотку. Из такой классной школы.

Снова прищур. Очередная проверка. В солнечном луче ее глаза сверкнули янтарем, как у волка.

– Это был не посторонний. С чего иначе такая секретность, сложности с карточкой на доске? Девушка сама бы тебе позвонила и все рассказала. Если не придумала всю историю целиком, то точно знает что-то о ком-то из школы. И напугана.

– А мы в прошлый раз ее пропустили, – мрачно произнесла Конвей.

Выходит, она сурова не только к другим, эта Конвей.

– Может, и нет, – утешил я. – Эти девчонки ведь совсем еще дети. Если одна из них что-то видела, то могла просто не понять, что происходит, – по крайней мере, тогда. Особенно что-нибудь связанное с сексом или отношениями. Нынешнее поколение отлично информировано, они насмотрелись порносайтов и, скорее всего, знают больше поз, чем мы с вами вместе взятые, но, когда доходит до дела, пользы от этого немного. Девочка могла что-нибудь увидеть, понять, что это важно, но не знать почему. Теперь она на год старше и в жизни разбирается чуть лучше, что-то ей напомнило о тех событиях, и пазл внезапно сложился.

Конвей задумалась.

– Возможно… – протянула она. Но суровость в голосе осталась. Себе она спуску точно не даст. – Неважно. Даже если она не понимала, что именно видела, мы должны были понять за нее. Она была прямо тут, – быстрый кивок в сторону школы, – и мы ее допрашивали, а потом дали просто уйти. И я этим, мать его, недовольна.

Похоже, разговор закончился. Когда стало ясно, что добавлять она ничего не будет, я повернулся к тропинке, но Конвей с места не сдвинулась. Ноги на ширине плеч, руки в карманах, взгляд устремлен на деревья. Подбородок вызывающе вздернут, как будто эти деревья – ее личный враг. Не глядя на меня, она проговорила:

– Мне дали вести дело, потому что мы думали, оно окажется пустяковым. В первый день, еще даже тело в морг не увезли, мы нашли пару фунтов экстази в конюшнях, в шкафу с химикатами. Один из садовников обнаружился в системе – сидел за распространение. А в Святом Колме на рождественской вечеринке поймали пару подростков с таблетками. Допрашивали, конечно, но дилера они не сдали. Криса среди них не было, но все равно… мы решили, что повезло: два раскрытых дела по цене одного. Крис тайком пошел прикупить наркоты у садовника, поссорились из-за денег, ну и результат понятен.

Опять вздох у нас над головами. В этот раз я заметил, как что-то шевелится в ветвях. Как будто сами деревья прислушивались, как будто они грустили из-за нас, переживали за нас, но все равно уже тысячи тысяч раз слышали всё это.

– Костелло… Он был ничего, Костелло. Ребята над ним подшучивали, называли депрессивным козлом, но мужик он был хороший. Сказал: “Давай забирай. Будешь резюме себе делать”. Он, наверное, уже тогда знал, что в этом году уволится, и ему большое дело не нужно было, а мне нужно.

Голос у нее стал тихим, таким ведут задушевные разговоры в маленьких комнатах, он словно проваливался в солнечный свет. Я ощутил масштабы окружающей нас тишины и зелени. Широту. И высоту – деревья выше старых зданий школы. И старше.

– Да только у садовника оказалось алиби. В тот вечер к нему заходили приятели сыграть в покер и выпить пивка, двое у него же и заночевали. Мы его взяли за хранение и распространение, но вот убийство… – Конвей покачала головой. – А я должна была бы догадаться, – закончила она. – Должна была понять, что все окажется не так просто.

В ее белую рубашку вдруг врезалась пчела. Уселась, оглушенная. Голова Конвей резко опустилась вниз, а сама она застыла. Пчела переползла через верхнюю пуговицу, через край ткани, потянулась лапками к коже. Конвей дышала медленно и неглубоко. Я увидел, как ее левая рука плавно покидает карман и поднимается в воздух.

Пчела наконец пришла в себя и улетела в сторону солнца. Конвей стряхнула с рубашки невидимую соринку, оставшуюся там, где секунду назад сидело насекомое. Потом повернулась и пошла вниз по склону, мимо гиацинтов и обратно к тропинке.

4

“Корт” – самый большой и лучший торговый центр в пешей досягаемости от Килды и Колма, защита от внешнего мира, где над тобой не торчат взрослые с кислыми лицами, готовые в любой момент коршуном наброситься на тебя. “Корт” возвышается над округой, как огромный магнит, и притягивает всех. Здесь, в искрящемся ломтике счастья и свободы между уроками и ужином, могло произойти что угодно, твоя жизнь словно взмывала вверх и преображалась, таинственно мерцая. В призрачном свете неоновых ламп лица причудливо поблескивали и гримасничали в приступах смеха, рты произносили слова, которые едва различались в водовороте звуков, и любое из них могло оказаться тем самым волшебным словом, которого ты так ждешь; все, что ты в состоянии вообразить, могло ждать тебя здесь, если обернешься в тот единственный верный момент, если поймаешь тот самый нужный взгляд, если из динамиков рядом в нужный миг зазвучит та самая песня. Сладкий запах свежих пончиков, такой густой – хоть с пальцев слизывай, плыл от кондитерского киоска.

Начало октября. Крису Харперу – сцепился с Ошином О’Донованом прямо у фонтана по центру “Корта”, хохочет во весь голос, остальные парни из Колма подзадоривают – остается жить чуть больше семи месяцев.

Бекка, Джулия, Селена и Холли – по другую сторону фонтана, у них с собой четыре пакетика конфет. Джулия, косясь на мальчишек из Колма, тараторит, излагая вполне правдоподобную историю о том, как минувшим летом она и еще одна девочка-англичанка умудрились с парой французских парней просочиться в суперкрутой ночной клуб в Ницце. Холли жует “Скиттлс” и слушает, иронично приподняв бровь, что означает: ну да, конечно; Селена пристроилась на поцарапанном мраморном бортике фонтана, опустив подбородок на сложенные руки, а волосы ее свисают едва не до полу. Бекка хочет наклониться и придержать их, пока локоны не измарались в пыли и растоптанной на полу жвачке.

Бекка не выносит “Корт”. С самого начала первого года, когда новичкам пришлось прождать целый месяц, прежде чем им позволили покинуть территорию школы, – пока они не вымотаются настолько, чтобы не было сил сбежать, полагала Бекка, – она слышала только одно: ах, “Корт”, “Корт”, “Корт”, стоит нам только попасть в “Корт”, и все будет восхитительно. Сияющие глаза, руки, рисующие в воздухе контуры вожделенного места, словно там высятся сверкающие замки, блестят льдом катки и струятся водопады шоколада. Девчонки постарше возвращались, важно задрав носы, все такие многозначительно молчаливые, окутанные ароматами капучино и пробников, помахивая пакетами с разноцветными покупками, все еще слегка пританцовывая в ритме модных мелодий. Волшебное место, блистающий мир, где забываешь о нудных училках, рядах казенных кроватей, злобном шипении одноклассниц. “Корт” стирал из памяти все.

Это было еще до того, как Бекка познакомилась с Джулией, Селеной и Холли. В то время она просыпалась по утрам настолько несчастной, что в первые минуты, открыв глаза, даже удивлялась, отчего так плохо на душе, пока не вспоминала почему. Она регулярно названивала матери, рыдая взахлеб и нимало не беспокоясь, кто ее может услышать, и умоляла забрать ее обратно домой. Мать устало вздыхала и повторяла, что вот-вот все станет замечательно, как только она найдет себе подружек, с которыми можно будет болтать о мальчиках, поп-звездах и нарядах, и Бекка бросала трубку, поражаясь всякий раз, насколько хуже она стала себя чувствовать, хотя, казалось, хуже некуда. “Корт” казался единственным местом, на которое еще можно было надеяться в этом мире скорби и ужаса.

А потом она наконец туда попала, и волшебное королевство оказалось зачуханным торговым центром. Девчонки из первого года прямо пищали от восторга, а Бекка прикидывала, глядя на вздымавшиеся ввысь слепые стены серого бетона: если она сейчас свернется калачиком прямо здесь, на земле, и откажется двигаться с места, может, тогда ее отправят домой, объявив сумасшедшей?

А потом к ней подошла какая-то блондинка, Селена, кажется, типа того – Бекка слишком страдала, чтобы обращать внимание на детали, – Селена окинула крышу “Корта” долгим задумчивым взглядом и сказала:

– Там есть одно окно, видишь? Держу пари, если туда забраться, можно пол-Дублина увидеть.

Забраться туда, как выяснилось, было возможно. И вот он распростерся у них под ногами – вожделенный волшебный мир, изящно-игрушечный, как в сказке. Выстиранные простыни колышутся на веревках, детишки играют в мячик в саду, чудесный зеленый парк с яркими, как леденцы, клумбами красных и желтых цветов; вот старичок со старушкой остановились поболтать под изящным кованым фонарем, а их озорные собачки в это время резвятся, запутывая поводки. Окно отыскалось ровно между парковочным автоматом и здоровенным мусорным баком, и взрослые, оплачивавшие парковку, подозрительно косились на Бекку с Селеной, пока в конце концов не явился охранник и не вышвырнул их прочь из “Корта”, хотя и сам явно не очень понимал, за что, собственно, но все равно оно миллион раз того стоило.

Впрочем, два года спустя Бекка все так же ненавидит “Корт”. Ей противно, что на тебя постоянно пялятся со всех сторон, взгляды ползают по тебе, как мерзкие жуки, вечно копошащиеся и что-то грызущие, девицы роятся стайками отвратительной мошкары, ехидно косятся на твою грудь, а парни таращатся вообще непонятно на что. Никто там, в “Корте”, не стоит на месте, всё кружится и вращается, все вертят головами, наблюдают за наблюдателями, стараются принять позу поэффектнее. И замолчать нельзя ни на минуту, нужно непрерывно болтать, чтобы не выглядеть лузером, но не рассчитывай на нормальную беседу, поскольку каждый думает о своем. Пятнадцать минут в “Корте” – и Бекка чувствует: если сейчас кто-нибудь к ней притронется, его убьет током.

По крайней мере, когда им было двенадцать, они просто надевали пальто и шли себе. А в этом году все готовятся к “Корту”, как к “Оскару”. В “Корте” ты демонстрируешь свои новые обворожительные формы, и походку, и самое себя, дабы люди могли по достоинству оценить их, и не смеешь обмануть ожидания, будучи пустым местом. Ты просто обязана на всю катушку заняться прической и либо выпрямить волосы до состояния звенящей струны, либо закрутить их в немыслимые конструкции, вымазаться автозагаром с головы до ног, покрыть лицо тональным кремом толщиной в палец, выложить на каждое веко по фунту теней и натянуть супертонкие суперобтягивающие джинсы и угги или “конверсы”, потому что иначе, не дай бог, кто-то сможет отличить тебя от всех остальных, и тогда ты точно лузер. Лени, Джули и Холли уж точно не такие дуры, но и они по четыре раза смывают и вновь накладывают румяна и крутятся перед зеркалом, разглядывая себя под всеми возможными углами, пока Бекка нетерпеливо переминается в дверях. Бекка не красится в “Корт”, потому что вообще терпеть не может косметику и потому что от мысли потратить полчаса на сборы, чтобы потом торчать на лавочке перед ларьком с пончиками, у нее предохранители в мозгу перегорают.

Она ходит туда, раз уж все ходят. Но отчего им это нравится, для Бекки абсолютная загадка. Они ведут себя так, словно восхитительно проводят время, все взбудораженные и восторженные, подталкивают друг друга под локти, радостно верещат и хохочут без повода. Но Бекка-то знает, каковы они, когда действительно радостны и счастливы, и это выглядит совершенно иначе. По пути обратно на их внезапно постаревших печальных лицах отпечатки эмоций словно застывают, оттиснутые так крепко, что не отодрать.

Сегодня она еще больше взвинчена, чем обычно, каждые две минуты смотрит на часы в телефоне, ерзает, никак не устроится удобно на мраморном сиденье. Джулия уже дважды раздраженно фыркала: “Господи, да угомонишься ты, наконец?” Бекка бормотала: “Прости”, но мгновением позже вновь начинала вертеться.

Это потому, что в нескольких шагах от них на кромке фонтана обосновались Далеки. Бекка ненавидит в Далеках все, до самой последней клеточки. Ненавидит их по отдельности – как Орла разевает рот, как Джемма виляет задницей при ходьбе, идиотскую рожу Элисон, которая корчит из себя напуганную малышку, сам факт существования Джоанны – и всех скопом тоже ненавидит. Сегодня она ненавидит их особенно сильно, потому что трое парней из Колма подсели к ним, так что Далеки выделываются еще больше, чем обычно. Каждый раз, как кто-нибудь из парней что-то говорит, все четверо начинают ржать, повизгивая, едва не падая в фонтан от восторга, и парни якобы вынуждены их подхватывать. Элисон кокетливо склонила голову, строя глазки блондину, и даже высунула кончик языка, типа соблазнительно. Похожа на умственно отсталую.

– Ну и вот, – рассказывает Джулия. – Жан-Мишель показывает на меня и Джоди, и такой: “Это Candy Jinx. Они только что победили в ирландском “Х-Факторе”!” Остроумно, правда? Ведь если нет конкурса, нет и настоящих победителей, никто не сможет сказать, что он заливает. А с другой стороны, не так уж остроумно, потому что я могла заранее сказать, что все покатится к долбаной матери. – Это Джулия как бы ругается. По-прежнему не слишком убедительно. – И – о! какой сюрприз! – вышибалы такие: “О’кей, давайте послушаем, как они поют”.

– Упс. – Бекка догадывается, что будет дальше. Она пытается не обращать внимания на Далеков и сосредоточиться на Джулии. Байки у Джулии забавные, даже если вычесть процентов десять-двадцать, и Бекка никогда не уверена, что не ошиблась с вычитанием.

Джулия приподнимает бровь:

– Ну спасибище.

– Нет, я просто хотела сказать… – юлит Бекка.

– Расслабься, Бек. Я знаю, что пою хреново. В этом все дело.

Бекка краснеет и тянется за очередной пригоршней “Скиттлс”, скрывая смущение.

– Ну, я, типа… понятно, что мы в заднице, что мы с Джоди вообще можем спеть? То есть мы обе любим Леди Гагу, например, но не скажешь же, что первый сингл Candy Jinx — “Порочный роман”?

Селена хохочет. Парни из Колма оглядываются на них.

– Хорошо хоть, Флориан умнее, чем Жан-Мишель. Он такой: “Шутишь? У них же контракт. Если они пропоют хоть нотку, нас засудят по самое не балуйся”.

Холли не смеется. Похоже, она отвлеклась. Склонила голову, как будто прислушивается к чему-то другому.

– Хол? – окликает Селена. – Ты в порядке?

Холли кивает в сторону Далеков.

Джулия откладывает финал истории на потом. Все четверо принимаются заинтересованно выбирать конфетки из пакетиков и подслушивать.

– Не, серьезно, я тебе говорю. – Джоанна подталкивает ногой Орлу.

Орла хихикает и прячет голову в плечи.

– Глянь на него. Втюрился в тебя, бедняжка.

– Да нет же.

– Что? Не веришь? Да точно! Он сказал Даре, а Дара – мне.

– Не может быть, чтобы я понравилась Эндрю Муру. Дара просто заливает.

– Прошу прощения… – Голос Джоанны мгновенно становится ледяным, и Бекка вновь начинает нервно ерзать. Она злится, что Джоанна пугает ее до такой степени, но ничего не может с собой поделать. – Ты хочешь сказать, что Дара выставляет идиоткой меня? Вот уж не думаю.

– Джо права, – лениво бросает Джемма. Она лежит, пристроив голову на колени одному из парней и изящно выгнув спину, так что грудь бесстыже торчит прямо ему в лицо. Бедняга отчаянно пытается делать вид, что он вовсе туда и не смотрит. – Эндрю конкретно запал на тебя.

Орла по-идиотски корчится от восторга, со свистом вдыхает и закусывает нижнюю губу.

– Он просто очень стеснительный, вот и молчит, – поясняет вновь ставшая милой Джоанна. – Так Дара и сказал. Бедняга Эндрю просто понятия не имеет, что ему делать. – И, обернувшись к высокому темноволосому парню рядом: – Верно же?

– Ага, точняк, – бормочет тот в надежде, что угадал. Джоанна одобрительно улыбается.

– Он думает, у него никаких шансов, – продолжает Джемма. – Но он же ошибается, да?

– Он же тебе нравится, а?

Орла невнятно мяукает.

– Боже, ну конечно, нравится! Это же Эндрю Мур!

– Он самый крутой чувак на свете!

– Я сама от него без ума.

– Я тоже. – Джоанна подпихивает локтем Элисон: – И ты тоже, верно, Эли?

– Э, ну да, – растерянно моргает Элисон.

– Видишь? Я так тебе завидую!

Даже Бекка знает, кто такой Эндрю Мур. Он сейчас по ту сторону фонтана, в центре компании из Колма, – блондин, плечи широченные, как у регбиста, самый шумный, буйный. В прошлом месяце папаша Эндрю Мура нанял диджеем на вечеринку по случаю шестнадцатилетия сыночка саму Пикси Гелдоф[35].

Орла наконец пришла в чувство.

– Думаю, он мне нравится, конечно. В смысле…

– Конечно, нравится.

– Он всем нравится.

– Вот ты счастливая, овца ты эдакая!

Орла улыбается во весь рот.

– То есть… ты?.. О господи. Ты, то есть, можешь сказать Даре, а он передаст Эндрю?

Джоанна отрицательно мотает головой:

– Не поможет. Он все равно постесняется подойти. Ты сама должна ему намекнуть.

Предложение ввергает Орлу в очередной пароксизм хихиканья и подергиваний, она закрывает ладонями лицо.

– Ой, господи, я не могу! Я просто, ой… ой, мамочки! Боже мой!

Джоанна и Джемма – сама искренность, Элисон так и не врубилась, о чем речь, а вот парни с трудом сдерживают ржание. Холли, сидя спиной к ним, изумленно выкатывает глаза, мол, нет, ну это перебор.

– Убей меня нежно, – тихо бормочет Джулия пакетику с M&M’s, чтоб Джоанна не расслышала. – С такими подружками и врагов не нужно…

До Бекки не сразу доходит.

– Думаешь, они врут?

Джоанна всегда была из тех людей, которым даже ни к чему быть твоим личным врагом, чтобы быть отвратительной. Она говорит гадости просто так, без всякого повода, а потом ухмыляется, видя твое застывшее лицо. Но здесь ведь совсем другое. Орла же подруга Джоанны.

– О, добро пожаловать в реальный мир. Конечно, врут. Думаешь, Эндрю Мур сохнет вот по этому? – Джулия кивает на Орлу, которая раскраснелась и даже вспотела от волнения, вдобавок глупо хихикает и, откровенно говоря, выглядит так себе.

– Какая мерзость, – выдыхает Бекка. Пальцы стиснули пакетик с драже, сердце бешено колотится. – Так нельзя.

– Правда? А вот погляди на них.

– Они это делают на публику, – Холли указывает взглядом на парней, – выпендриваются.

– И что, парням нравится? Слушай, они что, хотят, чтобы девчонки делали гадости? Своим собственным подружкам?

Холли пожимает плечами:

– Ну, если бы они видели в этом что-то ужасное, наверное, сказали бы.

– Сейчас идеальный момент, – объявляет Джоанна, подмигивая высокому парню. – Иди и скажи ему: “Да, ты мне тоже нравишься”. И все.

– Я не могу, ооой, мамочки, я не могууу…

– Разумеется, можешь. Слушай, на дворе двадцать первый век, феминизм и все такое. Нам больше не нужно ждать, пока парни пригласят нас куда-нибудь. Давай, вперед. Представь, как он будет счастлив.

– А потом он поведет тебя куда-нибудь в тихий уголок за “Кортом”, – подхватывает Джемма, слегка шевельнувшись на своем неудобном ложе, – и его руки обнимут тебя, и он начнет тебя целовать…

Орлу почти скрутило в узел от переживаний, она громко и радостно хрюкает.

– Ставлю пятерку, что она пойдет. Кто больше? – предлагает Джулия.

Селена, разглядывая издалека Эндрю Мура, задумчиво произносит:

– Если она это сделает, он ее с грязью смешает.

– Да, он конченый мудак, – соглашается Джулия. Забросив в рот пару конфеток “Ментос”, она продолжает с интересом наблюдать за развитием событий, как в кино.

– Пойдем, – предлагает Бекка. – Не хочу на это смотреть. Отвратительно.

– Фигня. Я посмотрю.

– Поторопись, – нараспев убеждает Джоанна, вновь подталкивая ногу Орлы кончиком туфли. – Он не будет ждать вечно, даже если страстно влюблен. Если не будешь действовать решительно, он переметнется к другой.

– А ведь могла заработать пятерку, – вздыхает Холли. И резко оборачивается: – Эй, Орла! – И, когда Орла обращает к ним багровое лицо, все еще щерясь как идиотка, Холли продолжает: – Они просто над тобой издеваются. Ты что, в самом деле думаешь, что Эндрю Мур постесняется заговорить с девчонкой сам, если она ему понравится? Серьезно?

– Прошу прощения… – возмущенно встревает Джоанна, выпрямившись и с ненавистью глядя на Холли. – Не припомню, чтобы я предлагала тебе высказаться.

– Прошу прощения, вы орете во весь голос посреди “Корта”. Если мне приходится это слушать, я имею право и на собственное мнение. И мнение мое таково: он вообще понятия не имеет о существовании Орлы.

– А мое мнение, что ты мерзкая шваль, место которой в вонючей муниципальной школе, чтобы нормальным людям не пришлось выслушивать твои тупые мнения.

– Ух ты! – радуется парень, на коленях которого пристроила голову Джемма. – Девки сцепились.

– О да-а-а, – усмехается верзила. – Валяй, красотка!

– Отец Холли – детектив, – поясняет Джулия парням. – Он арестовал мамашу Джоанны за проституцию. Вот она до сих пор и злится.

Парни ржут. Джоанна медленно встает и уже открывает рот, чтобы произнести в ответ что-нибудь чудовищное, – Бекка заранее трепещет – когда с другой стороны фонтана доносится шум. Эндрю и трое его приятелей схватили какого-то мальчишку и, держа за руки и за ноги, раскачивают над водой, а тот орет и вырывается. И все при этом смотрят на девиц.

– Боже правый! – Джоанна подталкивает Орлу с такой силой, что та едва не улетает в фонтан. – Видела? Он смотрит прямо на тебя!

Орла ловит взгляд Холли. Холли пожимает плечами:

– Как знаешь.

Орла застывает в растерянности, винтики в ее голове крутятся с такой скоростью, что она явно не в состоянии мыслить, даже в меру собственных способностей.

– Чего ты на меня-то пялишься? – возмущается Джулия. – Я только зритель.

– Холли права, Орла, – тихо произносит Селена. – Если бы ты ему нравилась, он бы сам тебе сказал.

– Или ты просто завидуешь, – усмехнувшись, бросает Джемма, продолжая лежать на коленях приятеля.

– А правда! Потому что Эндрю Мур ни за что не стал бы связываться ни с одной из вас, – фыркает Джоанна. – Кому ты веришь, нам или им?

Орла так и стоит с разинутым ртом. На миг ее глаза встречаются с глазами Бекки – тупость и отчаяние. Бекка понимает, надо что-то сказать. Не делай этого, он размажет тебя по полу на глазах у всех…

– Потому что если ты веришь им больше, чем нам, – льда в голосе Джоанны достаточно, чтобы заморозить Орлу с головы до ног, – то, возможно, лучше бы им и стать отныне твоими лучшими подругами.

Это мгновенно выводит Орлу из ступора. Даже ей понятно, чего следует бояться по-настоящему.

– Нет! В смысле, я не верю им! Я верю только тебе. – Щенячья улыбка. – Правда.

Джоанна еще некоторое время держит леденящую паузу, за время которой Орла успевает едва не поседеть от ужаса, но в конце концов величественно улыбается, демонстрируя милосердие:

– Да, я знаю. В том смысле, что ты же не дура. Ну давай, иди.

Орла бросает на нее последний отчаянный взгляд. Джоанна, Джемма и Элисон ободряюще кивают. Орла идет вокруг фонтана, но так пугливо и осторожно, что едва не семенит на цыпочках.

Джоанна, чуть склонив голову набок, улыбается длинному парню. Тот усмехается в ответ. Его рука скользит на талию Джоанны, потом чуть ниже, и вот они вместе следят, как Орла подходит к Эндрю Муру.

Бекка ложится на холодный липкий мрамор и смотрит на куполообразный потолок “Корта”, через все четыре этажа, лишь бы не видеть происходящего здесь. Люди, снующие туда-сюда на балконах, кажутся совсем крошечными и хрупкими, словно в любой момент могут утратить опору, стрелой полететь вверх, раскинув руки, и врезаться головой в крышу. С другой стороны фонтана доносится восторженный рев, хохот и мерзкие вопли: Ого-го, Муру свезло! – Давай, Энди, не робей, страшненькие отсасывают круче всех! – Трахни хоть из жалости! И рядом истерический визг Джоанны, Джеммы и Элисон.

– А я все-таки заработала свою пятерку, – констатирует Джулия.

Бекка смотрит на самый верхний этаж, где в углу притаился невидимый отсюда парковочный автомат. Рядом с ним пробивается тонкая полоска дневного света. Она надеется, что пара первогодок выглядывает сейчас в окошко, и свежий ветер выдувает из их голов все это мерзкое дерьмо, и прекрасный мир расстилается под их ногами. Она надеется, что их не прогонят прочь. Надеется, что когда они выйдут наружу, то подожгут клочок бумаги, сунут в мусорный бак и спалят “Корт” к чертовой матери.

5

Тяжелая входная дверь, старинная, видавшая виды. Конвей решительным толчком открыла ее, и мгновение еще сохранялось пустынное безмолвие. Длинная лестница темного дерева. Солнечные пятна на потертых плитках пола.

А потом внезапно отовсюду задребезжал звонок. Двери распахнулись – и барабанный топот множества ног, волны девчонок в одинаковой сине-зеленой форме, и все галдят разом.

– Твою ж мать, – выругалась Конвей и повысила голос, чтобы я мог расслышать: – Вовремя мы. Пошли.

Она проталкивалась вверх по лестнице, прорываясь плечом вперед сквозь поток тел и книжек. Повадка у нее оказалась боксерская. На лице застыло такое выражение, будто ее одновременно допрашивала Собственная Безопасность и терзал стоматолог.

Я пробирался вслед за ней, а девчонки обтекали нас; летящие волосы и мимолетные смешки. Атмосфера изящества и совершенства, дух аристократизма, пронизанного солнцем; солнце струится по перилам, выхватывая отдельные цветные пятна и жонглируя ими, оно приподнимает и меня, окутывает со всех сторон. Я чувствую, как становлюсь иным. Как будто сегодня – мой день, если только я сумею понять, в чем именно, и правильно им воспользоваться. Как будто меня ждет опасность, но исключительно моя, притянутая таинственным магом из волшебной башни персонально для меня, – или удача, неожиданная, неочевидная, так необходимая мне удача, свалившаяся с небес. Орел или решка?

Никогда прежде я не бывал в таком месте, но будто бы вернулся в прошлое. Странное тянущее ощущение по всему телу. Поймал себя на том, что в памяти всплывают слова, о которых я и не вспоминал с тех пор, как подростком продирался сквозь книжную науку в залах центральной дублинской библиотеки, мечтая, что это поможет мне когда-нибудь попасть вот в такие старинные стены. Гигроскопичный. Неисповедимый. Благословенный. Я, долговязый неуклюжий мечтатель, подальше от своих, чтобы никто не видел, как я, с кружащейся от страха головой, рискую дерзать.

– Начнем с директрисы, – решила Конвей, когда на верхней площадке мы вновь встали плечом к плечу. – Маккенна. Старая дура. Знаешь, о чем она первым делом спросила нас с Костелло, едва мы появились? Не могли бы мы запретить упоминать в прессе название школы. Представляешь? Насрать на мертвого парнишку, насрать на расследование, на то, что надо поймать преступника, – ее волновало одно: что ее драгоценная школа может дурно выглядеть.

Девчонки проносились мимо, ловко огибая нас и выпаливая, запыхавшись, свои “Звините!”. Пара-тройка обернулись на нас через плечо, но большинство слишком спешили, чтобы обращать внимание на мелкие помехи. Загремели дверцы шкафчиков. Даже коридоры здесь славные, высокие потолки и лепнина, нежно-зеленые оттенки и картины по стенам.

– Сюда, – Конвей кивнула на дверь. – Сделай серьезное лицо. – И толкнула дверь.

Кудрявая блондинка обернулась от картотеки, торопливо включая ослепительную улыбку, но Конвей лишь бросила “здрассь”, решительно проходя дальше, прямо к следующей двери. И прикрыла ее за нами.

Там было тихо. Толстый ковер. В отделку этой комнаты вложили много времени и денег, чтобы придать ей вид старинного кабинета: антикварный стол, обитый сверху зеленой кожей, книжные шкафы, неживописная живопись в тяжелой раме – портрет какой-то уродливой монахини. Только современное рабочее кресло и стильный лэптоп давали понять, что здесь настоящий офис.

Дама, сидевшая за столом, отложила ручку и встала.

– Детектив Конвей, – проговорила она. – Мы ждали вас.

– Вас не проведешь, – хмыкнула Конвей, постучав пальцем по виску. Она решительно подхватила пару стульев, стоявших у стены, подтащила их к столу и уселась. – До чего же приятно сюда вернуться.

– А это?.. – Дама демонстративно не реагировала на вольности.

– Детектив Стивен Моран, – представился я.

– Ах да. Кажется, это вы беседовали сегодня утром со школьным секретарем?

– Да, именно я.

– Благодарю, что поставили нас в известность. Я мисс Эйлин Маккенна. Директор школы. – Она не протянула руку, ну и я не стал.

– Иногда полезно иметь пару свежих глаз, – подмигнула Конвей. Ее пролетарский выговор стал заметнее. – Взгляд специалиста, ага?

Мисс Маккенна скептически приподняла бровь, но поскольку больше уточнений не последовало, она не решилась переспрашивать. Опустилась обратно в кресло – я дождался, пока она сядет, – сложила руки перед собой.

– Чем могу быть вам полезна?

Крупная она была женщина, эта мисс Эйлин Маккенна. Не толстая, нет, просто крупная, какими становятся дамы за пятьдесят, всю жизнь занимавшие начальственные кресла. Масштабная такая, решительная, вскарабкалась высоко, устроилась прочно, готова переплыть океан чего угодно, не намокнув. Представляю себе ее в коридоре во время перемены: небось девчонки разлетаются в стороны, не отдавая себе отчета, не успев даже сообразить, что директриса на подходе. Могучий подбородок, могучие брови. Стального оттенка седеющие волосы и стальные дужки очков. Я не разбираюсь в женских шмотках, но зато отлично ориентируюсь в качестве, и ее зеленый твидовый костюм был очень дорогим, поверьте, а жемчуг – отнюдь не из “Пенниз”[36].

– Как обстоят дела в школе? – поинтересовалась Конвей.

Вольготно откинулась на спинку стула, ноги вытянула, локти растопырила. Старается занять как можно больше пространства. Вот ведь зараза ехидная. Либо они с директрисой крепко поцапались в прошлый раз, либо просто не выносят друг друга.

– Прекрасно. Благодарю вас.

– Ну да? Серьезно? Я ж помню, вы мне всё твердили, что всё вот-вот пойдет прахом, типа… – Рука резко пикирует вниз, протяжный свист. – Долгие годы традиций, все такое, спущено в унитаз, если мы, плебеи, будем лезть сюда со своими дурацкими служебными обязанностями. Я даже почувствовала себя виноватой. Рада, что в итоге все оказалось зашибись.

Мисс Маккенна обратилась ко мне, игнорируя Конвей:

– Как, убеждена, вы можете представить, большинство родителей были встревожены и сомневались, следует ли им оставить дочерей в школе, где произошло убийство. Тот факт, что убийство не было раскрыто, не улучшил ситуации.

Легкая улыбка в сторону Конвей. Без ответа.

– Как ни странно, ничем не помогло и постоянное присутствие полиции, и нескончаемые допросы. Вероятно, это должно было вселить во всех уверенность, что ситуация под контролем, но фактически препятствовало возвращению жизни в нормальное русло. Навязчивые вторжения журналистов, которых полиция не считала нужным приструнить, усугубили проблемы. Двадцать три семьи предпочли забрать своих дочерей из школы. Почти все остальные были близки к такому же решению, но я сумела убедить их, что это вовсе не в интересах их детей.

Наверняка сумела. Каков голос-то: прямо ирландская Мэгги Тэтчер, отшвырнула плечом мир на положенное ему место, не допуская возражений. Да я и сам уже готов был вилять хвостом и извиняться, если бы придумал, за что именно. Чтобы возражать такому голосу, родителям надо иметь стальные яйца.

– В течение нескольких месяцев ситуация оставалась крайне неопределенной. Но за столетие своего существования школа Святой Килды успешно переживала взлеты и падения. Выстояла и в этот раз.

– Ну и чудно, – констатировала Конвей. – А в процессе переживания и выстаивания не случилось чего-нибудь, о чем нам следовало бы знать?

– Если бы что-то произошло, мы немедленно поставили бы вас в известность. Кстати, в связи с этим, детектив, я хотела бы задать вам тот же вопрос.

– Мне? С чего бы?

– Полагаю, ваш визит связан с тем, что сегодня утром Холли Мэкки покинула без разрешения территорию школы для беседы с вами.

Это она уже ко мне обращалась.

– Мы не можем разглашать детали, – ответил я.

– Я и не жду этого. Но, поскольку вы имеете право знать о том, что может оказать влияние на вашу работу, – и поэтому я всегда позволяла вам беседовать с ученицами – я, в свою очередь, имею право, даже обязана знать все, что имеет принципиальное значение для моей.

Точно выверенный уровень угрозы в голосе.

– Я ценю вашу помощь. Можете быть уверены, если выяснится что-нибудь важное, я вам сообщу.

Очки в стальной оправе сверкнули.

– При всем уважении, детектив, боюсь, мне судить, что является, а что не является важным. Вы не можете принимать решения относительно школы и ребенка, о которых вам ничего не известно.

На этот раз откровенная разведка боем, с обеих сторон. Мисс Маккенна прощупывает, насколько я управляем; Конвей наблюдает за моей реакцией, примерно с той же целью.

– Да, понимаю, это не тот ответ, на который вы рассчитывали, – решаюсь я. – Но единственный, который мы можем дать в настоящей ситуации.

Мисс Маккенна посверлила меня взглядом еще некоторое время. Пришла к заключению, что нет смысла давить. И улыбнулась:

– Что же, придется довольствоваться этим.

Конвей поерзала, устраиваясь поудобнее.

– Расскажите-ка нам про Тайное Место.

Снаружи опять грянул звонок. Затихающие вскрики, еще немножко топота, захлопывающиеся двери классов; тишина.

Тревога заклубилась в глазах мисс Маккенны, но выражение лица не изменилось.

– Тайное Место – это доска объявлений, – спокойно проговорила она, тщательно подбирая слова. – Мы установили ее в декабре, кажется. Ученицы прикрепляют к ней карточки, используя разного рода картинки и надписи, чтобы сохранить анонимность своего сообщения – некоторые объявления довольно изобретательны. Таким образом, у них есть место для выражения эмоций, которые сложно проявить иным способом.

– Место, где можно смешать с дерьмом любого, кто тебе не нравится, не опасаясь, что тебя притянут за травлю. Пустить любую сплетню, истоки которой не проследить. Может, я просто чего-то не понимаю, может, ваши юные леди никогда ничем подобным не занимаются, но мне лично это представляется худшей идеей из всего, о чем я недавно слышала. – Нежная улыбка пираньи в исполнении Конвей. – Без обид.

– Мы сочли это меньшим из двух зол, – парировала мисс Маккенна. – Прошлой осенью группа девочек создала веб-сайт, выполнявший приблизительно такую же функцию. Там довольно часто наблюдалось описанное вами поведение. У нас есть воспитанница, отец которой покончил с собой несколько лет назад. Собственно, именно мать девочки обратила наше внимание на тот сайт. Некто опубликовал фото девочки с комментарием “если бы моя дочь была такой уродиной, я бы тоже наложил на себя руки”.

Конвей метнула взгляд в мою сторону: Бритвы в волосах. Красиво, говоришь?

Она была права. Я оказался потрясен больше, чем можно было ожидать, такое гадкое ощущение, как будто заноза под ноготь попала. Беда пришла не извне, как Крис Харпер. Нет, она выросла внутри, в этих стенах.

– И мать, и дочь, – продолжала мисс Маккенна, – были, по вполне понятным причинам, чрезвычайно расстроены.

– И что такого? – фыркнула Конвей. – Заблокируйте сайт.

– И спустя двадцать четыре часа появится новый, а потом следующий и так далее? Девочкам нужен своего рода предохранительный клапан, чтобы выпустить пар, детектив Конвей. Припоминаете, как примерно через неделю после инцидента (короткий ехидный смешок Конвей: инцидента) несколько девочек заявили, что видели призрак Кристофера Харпера?

– В туалете, – уточнила Конвей специально для меня. – А что, убедительно. Первое место, куда направился бы парень, если бы стал невидимым, правильно? Дюжина малолеток визжали во всю мочь, висли друг на друге и тряслись от ужаса. Я готова была припомнить старое доброе средство и надавать им по щекам, чтобы они хоть немного пришли в чувство и объяснили мне, что происходит. Они хотели, чтобы я пошла туда и пристрелила привидение из своего пистолета. Сколько ушло времени, чтобы угомонить их? Несколько часов?

– После этого случая, – невозмутимо продолжала мисс Маккенна, вновь обращаясь исключительно ко мне, – мы могли бы, конечно, просто запретить девочкам упоминать имя Кристофера Харпера. И тогда “призрак” являлся бы каждые несколько дней, и это растянулось бы на месяцы. Взамен мы организовали несколько сеансов групповой психотерапии, сконцентрировавшись на методиках переживания горя и утраты. А у входа в актовый зал на маленьком столике поставили фотографию Кристофера Харпера, рядом с которой ученицы могли положить цветы или открытку или просто помолиться о нем. То есть мы создали возможность выразить горе приемлемым, контролируемым образом.

– Большинство из них никогда его даже не видели, – заметила Конвей, повернув ко мне голову. – Они не испытывали никакого горя, чтобы его выражать. Просто придуривались, и всё. По заднице им нужно было надавать, а не гладить по головке, типа “ах ты бедняжка”.

– Возможно, – сдержанно произнесла мисс Маккенна. – Но с тех пор “призрак” больше не появлялся.

И улыбнулась, довольная собой. Все встало на свои места, все опять мило и аккуратно.

А ведь она не дура. После рассказов Конвей я ожидал встретить тупую чванливую крашеную блондинку неопределенного возраста, анорексичку с приклеенной манерной улыбочкой, получившую должность благодаря связям мужа. Но эта дама определенно неглупа.

– И в случае с доской объявлений, – продолжала она, – мы использовали тот же подход. Мы направили импульсивные порывы в контролируемое безопасное русло. И вновь результат оказался более чем удовлетворительным.

Она так и не шелохнулась за все время беседы. Прямая спина, изящно сложенные руки. Во всех отношениях внушительная особа.

– Контролируемое, значит. – Конвей ухватила со стола авторучку – “Монблан”, черная с золотом – и принялась небрежно поигрывать ею. – Каким же образом?

– Информация на доске, разумеется, отслеживается. Мы проверяем ее регулярно на предмет появления неуместных высказываний – перед первым уроком, затем на перемене, во время обеда и, наконец, по окончании занятий.

– И как, находили что-нибудь неуместное?

– Разумеется. Не часто, но время от времени.

– Например?

– Как правило, различные вариации на тему “я ненавижу того-то”. “Тем-то” является либо учитель, либо кто-то из школьниц. Запрещено указывать имена либо иным способом идентифицировать личность, но, конечно, данное правило регулярно нарушается. По большей части вполне безобидно – пишут о мальчике, который понравился, или клянутся в вечной дружбе, – но порой с более серьезными последствиями. И по крайней мере в одном случае – с целью помочь, а не причинить боль. Несколько месяцев назад мы обнаружили там фотографию с синяками, подписанную “мне кажется, отец такой-то бьет ее”. Разумеется, мы немедленно удалили записку с фотографией, но начали расследование обстоятельств дела. Не афишируя, безусловно.

– Безусловно, – повторила Конвей. Подбросила ручку в воздух, ловко поймала. – Не афишируя.

– Но почему банальная старомодная доска? – поинтересовался я. – Почему не создать собственный сайт, который мог бы модерировать кто-то из учителей? И то, что может задеть чьи-либо чувства, никогда не появилось бы в публичном пространстве. Это ведь безопаснее.

Мисс Маккенна пристально изучила меня, фиксируя детали – неплохое пальто, но прослужило лишних два года; прическа вполне, но следовало освежить еще пару недель назад – и явно оценивая, насколько я компетентен. Разомкнула и вновь сомкнула ладони. Не опасается меня, нет, это было бы чересчур, просто старается быть осторожной.

– Да, мы рассматривали такую возможность. Некоторые из учителей высказывались в ее пользу, именно по указанной вами причине. Я была против. Отчасти потому, что это исключило бы из числа участников наших пансионерок, которым закрыт самостоятельный доступ в интернет, но в первую очередь потому, детектив, что девочки-подростки значительную часть времени существуют в собственных воображаемых мирах. И очень легко теряют связь с реальностью. Не думаю, что следует поощрять использование интернета свыше необходимого, не говоря о том, что не следует доверять ему свои самые важные тайны. Я убеждена, что девочкам необходимо как можно прочнее укорениться в реальном мире.

Конвей скептически приподняла бровь. Мол, это здесь-то у вас реальный мир?

Мисс Маккенна оставила иронию без внимания. И вновь эта улыбка. Удовлетворенная.

– И я оказалась права. Никаких новых сайтов не появилось. Учениц увлекли хитросплетения и сложности общения в реальном мире: необходимость дождаться момента, когда никого рядом не будет и никто не заметит, как ты прикрепляешь свою записку, найти убедительный повод отлучиться на третий этаж, когда там пусто. Девочки любят секреты и любят раскрывать свои секреты. Доска объявлений оказалась идеальным вариантом.

– Вы никогда не пытались проследить и выяснить, кто именно повесил записку? – спросил я. – Ну, если, к примеру, кто-нибудь однажды написал: “Я употребляю наркотики”, и вы захотели узнать, кто это. Как бы вы подступились к этому делу? Есть ли там камеры видеонаблюдения или что-то в этом роде?

– Камеры видеонаблюдения? – Она произнесла это как незнакомое иностранное слово. Вопрос ее будто позабавил, уж не знаю, искренне или притворно. – Здесь школа, детектив. А не тюрьма. И наши ученицы не героинозависимые наркоманки.

– Сколько у вас учениц?

– Почти двести пятьдесят. С первого по шестой годы, два класса в параллели, примерно по двадцать девочек в классе.

– Доска объявлений существует около пяти месяцев. Статистически за этот период хотя бы у нескольких из двухсот пятидесяти учениц могло произойти в жизни нечто, о чем вам хотелось бы узнать. Конфликты, расстройства пищевого поведения, депрессия. – Мои слова звучали абсолютно неуместно в этом кабинете. Я знал, что прав, но все равно чувствовал себя так, точно смачно плюнул прямо на ковер. – И, как вы только что заметили, девочки любят делиться секретами. Неужели вы никогда не находили на доске ничего серьезнее надписи: “Французский – отстой”?

Мисс Маккенна внимательно рассматривала собственные руки. Размышляла.

– Когда необходимо определить автора, – проговорила она, – мы находим способ. Однажды мы обнаружили листок с карандашным рисунком, изображающим живот. Рисунок был располосован острым лезвием. Надпись гласила: “Вот бы все это отрезать”. Разумеется, мы должны были выяснить, кто это. Преподаватель рисования высказал свои соображения относительно стиля рисунка, другие учителя предложили проанализировать особенности почерка, и в течение суток мы узнали имя автора.

– Ну и как, она оказалась в порезах? – поинтересовалась Конвей.

Опущенные веки. Видимо, означает “да”.

– Ситуация разрешилась.

На нашей записке ни рисунка, ни надписи от руки. Девица с лезвием хотела, чтобы ее нашли. Наша героиня – напротив. Или, по крайней мере, не собиралась облегчать нам поиски.

– Полагаю, – на этот раз мисс Маккенна обращалась к нам обоим, – мне удалось объяснить, что доска объявлений несет положительную функцию, а не отрицательную. Даже записки в стиле “ненавижу такую-то” полезны: они указывают на тех учениц, к кому следует присмотреться внимательнее на предмет признаков травли, в ту или иную сторону. Для нас это окно в частную жизнь учениц, детективы. Если вы хоть немного знакомы с психологией девочек-подростков, то понимаете, что нам предоставлен поистине бесценный шанс.

– Звучит зашибись, – констатировала Конвей. И вновь запустила ручку в воздух. – А вчера после уроков вы проверяли свою бесценную доску?

– Мы проверяем ее каждый день по окончании занятий. Как я уже упоминала.

– Кто проверял ее вчера?

– Нужно спросить у педагогов. Они сами договариваются между собой о графике.

– Спросим. Девочкам известно, когда учителя инспектируют доску?

– Они, несомненно, понимают, что процесс контролируется, мы не скрываем данного факта, они видят, как учителя подходят к доске объявлений. Но точное расписание не афишируем, если в этом заключался ваш вопрос.

То есть наша героиня не догадалась бы, что ее можно вычислить. Думала, что растворилась в потоке сияющих мордашек, несущихся по коридорам.

– Кто-нибудь из девочек оставался в главном здании школы вчера после уроков? – спросила Конвей.

Пауза.

– Как вам, возможно, известно, переходный год – четвертый – предполагает значительное количество практикумов: групповые проекты, эксперименты и тому подобное. Зачастую выполнение домашних заданий четвертого года требует доступа к школьным ресурсам. Компьютерный класс, художественная мастерская.

– Короче, вы хотите сказать, вчера вечером в школе торчали девицы из этого самого четвертого года. Кто именно и когда?

Настоящий директорский взгляд. И настоящий взгляд полицейского в ответ. Мисс Маккенна возразила:

– Ничего подобного. Я не имею представления, кто вчера вечером находился в главном здании. Ключи от двери, соединяющей главное здание с жилым крылом, хранятся у мисс Арнольд, кастелянши, и она записывает имена девочек, которым позволено войти в учебный корпус после занятий. Вам следует побеседовать с ней, я лишь сообщаю, что в любой из вечеров в главном здании можно застать кого-либо из четвертого года. Понимаю, что вам хотелось бы повсюду усмотреть зловещий смысл, но поверьте, детектив Конвей, в школьных проектах по социологии нет ничего угрожающего.

– Мы здесь именно затем, чтобы это выяснить. – Конвей потянулась, закидывая руки далеко за голову и выгибая спину. – Ну что ж, пока хватит. Нам понадобится список девочек, которым вчера разрешили заниматься в главном здании. И поскорее. А мы пока глянем на вашу бесценную доску.

Коротким точным движением, словно бросая камешек, она небрежно швырнула “Монблан” обратно на стол. Ручка покатилась по зеленой коже и остановилась в дюйме от сложенных ладоней мисс Маккенны. Мисс Маккенна не шелохнулась.

Школа затихла, такая специфическая тишина, состоящая из тысяч различных полузвуков. Где-то поют мадригал. Обрывки фраз, укутанные в сладкозвучные гармонии, прерываются через каждую пару строк и возобновляются, видимо, после учительских указаний. Веселый май приходит и хороводы водит, фа ля ля ля ля…

Конвей знала дорогу. Последний этаж, по коридору, мимо закрытых дверей классов. (Если длинных больше, чем коротких, то… Et si nous n’etionspas alles…) Распахнутое окно в конце коридора, теплый ветерок и запах зелени.

– Нам сюда. – Конвей свернула в небольшой закуток.

Доска размером шесть футов на три будто выпрыгивала из ниши и визжала вам прямо в лицо. Материализовавшийся бред умалишенного, словно псих выпустил кучу разноцветных шариков в игровом автомате, а кнопка “стоп” сломалась. Ни одного свободного дюйма: фото, рисунки, картинки – все толкаются, толпятся, налеплены друг на друга. Лица, замазанные маркерами. И повсюду слова – неразборчиво накорябанные, аккуратно напечатанные, даже вырезанные откуда-то.

Конвей издала странный звук, какое-то короткое фырканье – вероятно, так звучит смех в ее исполнении.

Поверху, крупными черными буквами, эдакими загогулинами из книжек фэнтези, написано: ТАЙНОЕ МЕСТО.

И чуть ниже, помельче, нормальным шрифтом без всяких финтифлюшек: Добро пожаловать в Тайное Место. Помните, пожалуйста, что уважение к другим – одна из ключевых ценностей нашей школы. Не изменяйте и не убирайте чужие записки. Сообщения, в которых содержатся упоминания конкретных людей, равно как оскорбительные или неприличные сообщения, будут удалены. Если у вас есть сомнения или опасения по поводу содержания некоторых записок, проконсультируйтесь со своим классным руководителем.

Мне пришлось на секунду зажмуриться, чтобы перестало рябить в глазах и можно было вычленить отдельные послания из этой мешанины. Черный лабрадор: Скорей бы псина моего брата сдохла, чтобы я могла завести котенка. Указательный палец: ПРЕКРАТИТЕ КОВЫРЯТЬСЯ В НОСУ В ТЕМНОТЕ, Я ВСЕ РАВНО ВСЕ СЛЫШУ!!! Обертка от мороженого, приклеенная скотчем: Тогда я поняла, что люблю тебя… и я так боюсь, что ты тоже это знаешь. Хитросплетение алгебраических уравнений, вырезанных из книжки и наклеенных одно поверх другого: Падруга дола мне списать потому что я никода эту хрень ни пайму. Рисунок, изображающий младенца с соской: Все обвиняют ее брата, но это я научила племяшку говорить “От…бись”!

– “Записка была прикреплена поверх двойной открытки: сверху картинка Флориды, а снизу – Голуэй. И подписано: Я всем сказала, что это мое любимое место, потому что это круто… А на самом деле мое любимое место вот это, потому что здесь никто не считает, что я должна быть крутой. Я тоже люблю Голуэй, поэтому посматривала туда периодически, когда проходила мимо. Потому и заметила фотку Криса”.

Я не сразу просек. Показания Холли, слово в слово, насколько я помнил. Заметив мое озадаченное лицо, Конвей саркастически ухмыльнулась:

– Что, удивился?

– Не знал, что у вас такая память.

– Век живи, век учись. – Она чуть отошла от доски, внимательно ее изучая.

Пухлые накрашенные губы, белоснежные зубы: Мать ненавидит меня, потому что я жирная. Темнеющее синее небо, зеленые холмы, светящееся золотистое окошко: Я хочу домой я хочу домой я хочу домой. А снизу доносится все тот же изысканный мадригал, вновь и вновь.

– Вот. – Конвей отодвинула фото человека, отмывающего от нефти чайку. Продолжайте убеждать меня стать адвокатом, но я собираюсь заниматься ЭТИМ! И ткнула пальцем. Половина – Флорида, половина – Голуэй. Левая сторона доски, ближе к низу. Конвей присмотрелась. – Дырка от кнопки. Похоже, твоя маленькая подружка ничего не выдумала.

Ага, а если бы выдумала, то не забыла бы о таких деталях, как дырочка от кнопки; кто угодно, только не Холли.

– Похоже на то.

Снимать отпечатки бесполезно, все равно ничего не докажешь. Конвей опять процитировала:

– “Вчера вечером, когда мы были в художественной мастерской, я не посмотрела на открытку с Голуэем. Не помню, когда я в последний раз ее видела. Может, на прошлой неделе”.

– Если учителя, которые проверяют доску, справляются со своими обязанностями, то нам достаточно заняться девчонками, сидевшими в корпусе после уроков. В противном случае…

– В противном случае получается хрень, записка могла висеть тут несколько дней. И выяснить что-то – без шансов. – Конвей вернула фото грязной чайки на место, шагнула назад, еще раз окидывая взглядом доску целиком. – Твоя драгоценная Маккенна может сколько угодно трындеть насчет предохранительных клапанов. По мне, так это все хрень, они тут облажались по полной.

С таким мнением спорить трудно. И я лишь сказал:

– Все равно придется проверить всю доску.

Я видел, как она прикидывает, не завалить ли меня грязной работой, а самой заняться чем-нибудь пристойным. Она же босс.

– Самый быстрый вариант – снять с доски все бумажки, – вздохнула она. – Так мы ничего не пропустим.

– Мы ни за что не сумеем вернуть их на место точно в том же порядке. И ничего, что девчонки узнают, что мы рылись в их тайнах?

– Ой, да какого хрена! – возмутилась Конвей. – Да все это дело – сплошное дерьмо. Говенное хождение на цыпочках, сплошной геморрой! Ладно, оставим все как есть. Ты начинай с того конца, а я с этого.

Битых полчаса мы возились с этой доской – практически на передовой. Действовали молча – стоит отвлечься в этом торнадо, и тебя разорвет в клочья, – но слаженно тем не менее. Такое сразу чувствуется. Ритм совпадает; другой человек не раздражает тебя самим фактом существования. Я был абсолютно готов взвалить на себя всю работу и отдавал себе отчет, что отправлюсь прямиком обратно в Висяки, если посягну на полномочия Конвей или буду дышать ей в спину, – но обошлось. Все получилось легко и непринужденно. Новая волна вдохновляющего чувства, охватившего меня еще на лестнице: твой день, твой шанс – хватай, если можешь.

К тому времени, как мы закончили, удовольствие рассеялось. Как после бутылки прокисшего сидра – и во рту не пойми что, и живот пучит; шумно, крепко и бессмысленно. Не потому, что на доске все было так скверно, вовсе нет, просто они обе оказались правы, и Конвей, и Маккенна, каждая по-своему, но суть одна: это совсем не похоже на мою старую школу. Кто-то по мелочи тырит в магазинах (коробочка из-под туши для ресниц: Я стащила это + мне не стыдно!!); кто-то кого-то откровенно бесит (фото пакетика со слабительным: Вот бы сунуть это в твой долбаный травяной чай). Ничего криминального. И даже много по-настоящему трогательного. Очаровательный малыш стискивает потрепанного плюшевого медвежонка: Я скучаю по своему медвежонку!! Но эта улыбка стоила того. Шесть разноцветных обрывков ленточек, сплетенных в хитрый узел, кончик каждой приклеен к карточке с отпечатками шести пальцев: Дружба навек. Некоторые чертовски креативны, прямо произведения искусства, не хуже, чем в художественных галереях. Одно послание выполнено в форме окна, в котором идет снег, каждая снежинка тщательно вырезана, настоящее кружево, уйму времени на это потратили, поди; а за окном едва различимые черты девичьего лица, снег густой, не разобрать кто, но, кажется, кричит. И по краешку крохотными буквами: Вы думаете, что знаете обо мне всё.

Вот потому я и чувствовал себя, как после плохого сидра. Золотистый свет, такой ясный и сочный, что его пить хочется, ясные лица, счастливый щебет в коридорах – мне все это понравилось, ужасно понравилось. А в глубине, скрытое от внешних глаз, вот такое. И не одно несчастное исключение, не жалкая ложечка дегтя, нет. У всех.

Я надеялся, что, может, это все фигня. Девчонки скучают, дурью маются от безделья. Потом подумал, что, может, все и впрямь так плохо. Потом решил: нет.

– Как по-вашему, сколько из этого – правда?

Беглый взгляд Конвей. Мы подобрались уже близко друг к другу, начав с разных сторон. Если бы она пользовалась духами, я бы уже учуял, но улавливал только запах обычного мыла без отдушки.

– Кое-что. Большая часть. А что?

– Вы говорили, что они все лгут.

– Верно. Но лгут, чтобы избежать неприятностей, или привлечь к себе внимание, или чтобы казаться круче, чем есть. В общем, обычная хрень. Но если никто не знает, что речь идет именно о тебе, то не слишком много.

– Но вы все равно считаете, что здесь полно фигни.

– О господи, конечно. – Она постучала кончиком пальца по фотографии парня из фильма “Сумерки”. Надпись гласила: Мы познакомились на каникулах, и целовались, и это было потрясающе, и следующим летом мы опять встретимся.

– Ну и каков процент правды здесь? – усмехнулся я.

– Эта куколка, спорим, бросала игривые намеки всем своим подружкам всякий раз, как проходила мимо, и все убеждены, что это именно она, но нет никакой необходимости при этом откровенничать, и никто тебя не поймает на слове. И еще… – Конвей задумчиво разглядывала доску, – если кто-то любит создавать проблемы, здесь для него достаточно материала.

Мадригал наконец-то зазвучал громко, чисто и торжественно: Весна в веселье скачет, зима печально плачет, фа ля ля ля…

– Несмотря на контроль?

– Несмотря. Учителя могут разглядывать эту доску сколько угодно – они не знают, за чем именно следить. А девчонки сообразительный народ: если что задумали, они найдут способ, и взрослым их не поймать. Подружка доверила тебе секрет, а ты берешь и выкладываешь его здесь для всеобщего сведения. Не нравится тебе кто-то, выдумываешь какую-нибудь гнусность и помещаешь здесь, словно от ее имени. Ну вот это? – Конвей ткнула в фото с напомаженным ртом. – Быстро переснимаешь фотку матери, которую кто-то держит на тумбочке у кровати, и готово, и сообщаешь, что мамочка думает, что доченька – жирная свинья, и терпеть ее не может за это. Бонусом – если все вдобавок узнали фотографию и теперь уверены, что бедняжка изливает душу.

– Мило, – хмыкнул я.

– Я тебя предупреждала.

Не будем в грусти боле, пойдем плясать на поле, фа ля ля ля…

– А наша карточка? – спросил я. – Какие шансы, что она из этой категории?

Меня это тревожило с самого начала. Не хотелось произносить вслух; не хотелось даже думать, что через пару часов все закончится – пойманный с поличным ребенок рыдает в ожидании наказания, а меня отправляют обратно в Нераскрытые, поощрительно погладив по головке.

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответила Конвей. – Возможно. Если кому-то нужно было поднять шухер, то сработало. Но для нас эта штуковина все равно благая весть. Ты почти закончил, да? Не ровен час прозвенит этот чертов звонок, и нас с тобой снесут.

– Да. – Мне нестерпимо хотелось свалить отсюда. Ноги жгло от неподвижного стояния на одном месте. – Готово.

Мы нашли две записки, которые стоило сохранить. Фото детской руки под водой, бледное и расплывчатое: Я знаю, что вы сделали. Фото голой земли под кипарисом, жирный крест авторучкой, отмечающий место, без пояснений.

Конвей сунула их в конверты для улик, извлеченные из сумки.

– Поговорим с теми, кто должен был вчера проверять эту доску. Потом получим список девиц, которые тусовались здесь, поболтаем с ними. И хорошо бы, чтоб список был уже готов, не то я за себя не ручаюсь.

После тесного закутка коридор казался бесконечно длинным. Сквозь мерный гул, доносящийся из классов, и мелодичные трели фа ля ля ля мне почудилось, что я слышу, как доска за нашими спинами негодует десятками голосов.

6

Позади “Корта” расстилается поле; ну, по крайней мере, это так называют – Поле, со смешком, имея в виду то, что там обычно происходит. Оно предназначалось под новое крыло “Корта”, с магазином “Аберкромби”, но случилась рецессия, и все заглохло. Теперь тут огороженная проволочным забором пустошь с высокими пожухлыми сорняками и проплешинами твердокаменной земли, которые, как застарелые шрамы, выдают участки, где бульдозеры успели начать работу; пара куч гравия, порядком раскуроченных, потому что на них лазают все кому не лень, и какие-то загадочные, постепенно ржавеющие железяки. Угловой столб покосился, и сетка забора провисла – отогни и пробирайся внутрь, если не слишком жирный, а жирные сюда и так не сунутся.

Поле – это темная сторона “Корта”, место, где происходит то, что в “Корте” невозможно. Парни из Колма и девицы из Килды заворачивают за угол “Корта” с делано рассеянным видом, только что не насвистывают, и юркают в лазейку забора. Туда ходят главным образом эмо, считающие себя слишком глубокими личностями для торговых центров, – у ограды вечно болтается их стайка, даже в холод или проливной дождь, и в подключенных к их айподам колонках неизменно играет Death Cab for Cutie[37]. Но иногда здесь попадаются и другие персонажи. Если вы объегорили продавца и добыли бутылку водки или умыкнули у родного папаши полблока курева, если у вас есть в запасе пара косяков или пригоршня мамашиных таблеток, тогда вам тоже сюда. Сорняки на этом пустыре растут густо, в зарослях вас никто не разглядит из-за забора, особенно если вы присядете или приляжете, а ведь вы так и сделаете.

По ночам, однако, все иначе. Дневные гости находят потом десятки использованных презервативов или целые россыпи шприцев. А однажды даже кровь, длинный размазанный след на сухой земле, и нож. Но никуда не сообщили. На следующий день нож исчез.

В конце октября в череде мерзких дождливых дней вдруг мелькнул и радостно, солнечно улыбнулся ясный полдень, и тут же образы Поля заклубились в юношеских мозгах. Парни из Колма, с четвертого года, уговорили чьего-то старшего брата купить им несколько двухлитровок сидра и немного сигарет; добрая весть быстро разносится, и вот уже не меньше двух десятков подростков вольготно развалились в сорняках или примостились на валяющихся бетонных блоках. В воздухе плывут семена одуванчиков, цветет желтым крестовник. Мягко припекает солнышко, дует легкий прохладный ветерок.

Отдел косметики “Корта” проталкивает новую линию, так что все девчонки со свежим макияжем. Лица напряженные – боятся улыбнуться, а уж тем более смеяться, чтобы ненароком не размазать чего, но крутой мейк стоит таких усилий. Еще не отхлебнув сидра, ни разу не затянувшись сигаретой, они двигаются самоуверенно и дерзко, выученная сексуальная походка делает их загадочными, надменными, властными. Рядом с ними мальчишки выглядят жалкими юнцами. Чтобы как-то соответствовать, они громче смеются и чаще обычного называют друг друга пидорасами. Некоторые швыряют камешки в ухмыляющуюся рожу, намалеванную кем-то на задней стене “Корта”, и радостно ревут, когда удается попасть прямо в высунутый язык; еще парочка имитирует потасовку, возя друг друга спинами по борту какого-то ржавого механизма. Девицы, дабы ни у кого не осталось сомнений, что их весь этот цирк ничуть не интересует, вытаскивают телефоны и фотографируются в новых образах. Далеки, надув губки, позируют на бетонных блоках; Джулия, Холли, Селена и Бекка – в сорняках.

Крис Харпер позади них, голубая футболка на фоне голубого неба, он балансирует, раскинув руки в стороны, на верхушке кучи строительного мусора, косясь на Эйлин Рассел, и старательно смеется ее шуткам. От Холли и Селены он футах в восьми. Девчонки обнимаются и карикатурно вытягивают свеженакрашенные губы для поцелуя, Бекка театрально округляет глазки, хлопая пышными ресницами, и изображает шокированную невинность прямо в камеру, Джулия картинно мечется вокруг, приговаривая, как профессиональный фотограф: “О да, сексиии, да, девочки, дайте мне больше секса”, но едва ли они догадываются, кто стоит рядом с ними. Они чувствуют, ощущают некую игривую силу неподалеку, как ощущают тепло от нагретой земли на этом Поле, но прикрой им глаза и спроси, кто это был, за спиной, и ни одна не назовет имя Криса. Жить ему остается шесть месяцев, три недели и один день.

Джеймс Гиллен подкатывает к Джулии с бутылкой сидра:

– Да ладно, бросай это дело.

Джеймс Гиллен – симпатичный, но такой гаденький, уголок рта вечно приподнят в ухмылке, так что сразу хочется занять оборону; он как будто постоянно стебется, и ты никогда не уверен, что не над тобой. Куча девчонок влюблена в него – Каролина О’Дауд втюрилась до такой степени, что реально купила дезодорант “Линке Эксайт” и каждое утро брызгает им на прядь собственных волос, чтобы обонять любимый аромат, когда захочется. Видели бы вы ее на уроке математики, как она, приоткрыв рот, нюхает свои патлы, – та еще картинка, как будто IQ у девочки не больше двадцати.

– И тебе привет, – отвечает Джулия. – С чего бы, а?

Он тычет пальцем в ее телефон:

– Ты клево выглядишь. И никаких фоток в доказательство тебе не нужно.

– Да неужели. И ты мне, кстати, тоже не нужен.

Но Джеймса так просто не остановить.

– Я знаю, от каких фоток я бы не отказался, – говорит он, выразительно пялясь на грудь Джулии.

Он определенно рассчитывает, что Джулия покраснеет, тут же застегнет молнию худи или гневно взвизгнет, – в любом варианте он оказывался победителем. Но покраснела почему-то Бекка, а вот Джулия вовсе не намерена доставлять ему удовольствие.

– Поверь, малыш, – усмехается она, – тебе с ними не справиться.

– Не такие уж они крупные.

– Как и твои лапки. А ты же знаешь, что говорят о мальчиках с маленькими ручками.

Холли и Селена хихикают.

– Господи, – изумляется Джеймс. – А ты не слишком ли торопишься, а?

– Уж лучше так, чем плестись в хвосте, дурилка, – огрызается Джулия. Захлопнув телефон, она сует его в карман, готовая к любому продолжению.

– Фу, ты просто омерзительна, – со своего насеста комментирует сцену Джоанна, кокетливо наморщив носик. И обращается к Джеймсу: – Невероятно, как у нее вообще язык повернулся такое сказать?

Но попытка Джоанны проваливается, Джеймса интересует только Джулия – по крайней мере, сегодня. В сторону Джоанны он бросает улыбочку, которая может означать что угодно, и поворачивается к ней боком.

– Итак, – обращается он к Джулии, – хлебнешь? – и протягивает ей бутылку.

Краткий миг триумфа Джулии, сладчайший взгляд Джоанне поверх плеча Джеймса.

– А то. – И делает глоток.

Джулии не нравится Джеймс Гиллен, но в данном случае это не имеет значения, уж точно не здесь. В “Корте”… там, в “Корте”, любой пойманный взгляд мог означать Любовь – колокольный звон, фейерверк, взрыв; Любовь под нежные мелодии среди радужного сияния огоньков, это могло быть то самое чудо, о котором взахлеб твердят все книжки, фильмы и песенки; и ты приникаешь головой к плечу того самого одного-единственного, ваши пальцы сплетаются, а его губы нежно касаются твоих волос, и из каждого динамика звучит Ваша Песня. И сердце распахивается тебе навстречу и раскрывает невысказанные тайны, и в нем находится место, идеально подходящее для хранения твоих.

А здесь, на Поле, это никакая не Любовь, и здесь никогда не свершится того самого чуда, о котором все говорят, здесь возможно то чудо, на которое все намекают. Песенки настырно впаривают идею, но они просто вбрасывают в атмосферу нужные слова, достаточно непристойные, чтобы заморочить вам голову, чтобы вы перестали задавать вопросы. Песенки не объясняют, на что это будет похоже когда-нибудь тогда, и не рассказывают, что же оно такое. Про такое в песенках не поется; оно разлито в пространстве, здесь, в Поле. В сигаретном дыме, вони крестовника, молочке из сломанного стебля одуванчика, оставляющем липкие пятна на пальцах. В музыке эмо, гулко отдающейся в самом основании позвоночника. Болтают, что Лианн Нейлор, которая не вернулась доучиваться на пятый год, забеременела здесь, в Поле, и даже не знает, от кого именно.

Поэтому неважно, что Джулии не нравится Джеймс Гиллен. Здесь имеет значение лишь чертовски привлекательный изгиб его губ, едва заметная щетина на его подбородке, легкое покалывание, бегущее вдоль запястья, когда их пальцы смыкаются на бутылке. Глядя ему в глаза, она кончиком языка слизывает каплю, оставшуюся на горлышке, и усмехается, заметив его расширившиеся зрачки.

– А нам достанется, надеюсь? – требует Холли. Джулия, не оборачиваясь, передает ей бутылку. Холли выразительно закатывает глаза, но делает приличный глоток, прежде чем вручить бутылку Селене.

– Покурим? – предлагает Джулии Джеймс.

– Почему бы нет.

– Упс. – Он даже вид делать не стал, что рылся в кармане. – Похоже, выронил пачку где-то. Пардон. – Встает и протягивает руку Джулии.

– Ладно. – Джулия если и колеблется, то лишь одну десятую вдоха. – Тогда мне придется пойти помочь тебе в поисках. – Она берет Джеймса за руку и позволяет себя поднять. Отбирает у Бекки бутылку и игриво подмигивает ей, на секунду отвернувшись от Джеймса. Они удаляются рука об руку в высокие колышущиеся заросли.

Солнечный свет расступается, пропуская их, а потом мерцающие блики вновь скрывают парочку от посторонних взглядов, они растворяются в сияющей дымке. Бекку охватывает странное чувство – нечто среднее между утратой и чистой паникой. Она едва сдерживается, чтобы не крикнуть вслед, остановить, пока не стало слишком поздно.

– Джеймс Гиллен. – Холли потрясена и иронична одновременно. – Боже правый.

– Если она спутается с ним, – заявляет Бекка, – мы ее потеряем. Как Мариан Маер. Та вообще больше не разговаривает с подружками, сидит и часами строчит эсэмэски Этому-как-его.

– Джули ни за что не спутается с ним, – успокаивает Холли. – С Джеймсом Гилленом? Смеешься?

– Но что тогда?.. Это как?..

Холли небрежно дергает плечиком: долго объяснять.

– Не переживай. Просто потискается с ним, и все.

– Я так не могу, – говорит Бекка. – Ни за что не пойду с парнем, если он мне безразличен.

Повисает молчание. Вскрик и смех доносятся откуда-то из Поля; девчонка с пятого года хохочет, гоняясь за парнем, который вертит над головой ее солнечные очки; победный клич – кто-то залепил прямо в яблочко намалеванной на стене роже.

– Иногда, – внезапно произносит Холли, – мне хочется, чтобы все было как пятьдесят лет назад. Ну, типа, никто не трахается до свадьбы, и поцеловаться с парнем – это грандиозное событие.

Селена пролистывает свои фото на телефоне, подложив куртку под голову.

– А если трахалась с парнем, – бросает она, – или просто вела себя так, что можно догадаться, будто тебя это интересует, тебя до конца дней упекут в Приют Магдалины[38].

– Я не сказала, что раньше все было идеально. Но тогда все понимали, как надо себя вести. И никому не надо было ничего выдумывать.

– Можешь просто принять решение не трахаться ни с кем до свадьбы, – предлагает Бекка. Обычно ей нравится сидр, но сегодня от него какой-то мерзкий привкус остается на языке. – Выйдешь замуж и узнаешь, каково это, и не придется ничего выдумывать.

– Вот я именно об этом, – поддерживает Селена. – У нас хотя бы есть выбор. Хочешь быть с кем-нибудь – пожалуйста. Не хочешь – никто тебя не заставляет.

– Угу. – Холли не слишком уверена, впрочем. – Наверное.

– Точно.

– Ну да. Только если ты не трахаешься, ты просто фригидная дура.

– Я вовсе не фригидная дура, – возражает Бекка.

– Я знаю. И я не об этом вовсе. – Холли аккуратно общипывает лист крестовника. – Просто… а почему этого не делать, как объяснить, понимаешь? Когда к тебе приматываются, если ты этого не делаешь и вроде бы нет причины отказываться? Раньше люди этого не делали, потому что такое поведение считалось дурным. Я не считаю это дурным. Просто хотелось бы… – Лист распадается у нее в руках; она стряхивает обрывки на землю. – Ладно, забыли. Но этот козел Джеймс Гиллен мог хотя бы оставить нам сидр. Они же явно не пить там собираются.

Селена и Бекка молчат. Тишина становится гнетущей.

– Слабо тебе, – задорный вопль Эйлин Рассел за их спинами, – слабо-слабо! – Но крик скользит по поверхности тишины, отскакивает и улетает в солнечное сияние. Бекке чудится запах дезодоранта “Линке Сперминатор” или как там он называется.

– Привет, – неожиданно раздается рядом. Она оборачивается.

Растрепанные патлы, на вид пацанчику лет одиннадцать, в этом он похож на Бекку, но она точно знает, что мальчишка со второго года, если вообще не с первого. Ну и ладно, он ведь здесь точно не затем, чтобы лапать девчонок, и, может, они еще потреплются о чем-нибудь и потом побросают вместе с парнями камешки в граффити на стене.

– Привет, – повторяет он. Голос еще не ломается.

– Привет, – отзывается Бекка.

– Твой отец что, вор? – спрашивает он.

– Чего?

Мальчишка торопливо бормочет продолжение:

– Тогда кто же украл звезды с неба и поместил их в твои глаза?

И смотрит с надеждой. Бекка растерянно молчит, не найдясь с ответом. Малыш принимает молчание за поощрение. Придвигается ближе и пытается нашарить в траве руку Бекки.

Бекка торопливо отдергивает руку и интересуется:

– И что, это работает?

– Брат говорит, что работает, – обиженно бурчит мальчишка.

До Бекки доходит: он решил, что она здесь единственная девчонка, которая готова с ним путаться, типа от отчаяния. Типа его уровня.

Хочется вскочить и сделать головокружительное сальто или умчаться с кем-нибудь далеко-далеко и быстро-быстро, и чтобы они оба разбились насмерть, что угодно, лишь бы важно стало, как двигается ее тело, а не как оно выглядит. Она ведь быстрая и ловкая, всегда такой была, она умеет делать колесо и сальто назад и может взобраться куда угодно; она всегда была лучшей, но сейчас единственное, что имеет значение, это то, что у нее нет сисек. Ноги длинные и бессмысленные, просто ровные жерди, ничего не добавляющие, потому что не к чему.

Внезапно мальчишка наклоняется к ней, Бекка даже не сразу соображает, что это он пытается ее поцеловать. Она успевает увернуться, и губы ухажера утыкаются в ее волосы.

– Нет, – резко бросает она.

– А-а-а, – огорченно тянет парнишка. – А почему нет?

– Потому.

– Прости, – пришибленно бормочет малыш. И густо краснеет.

– Знаешь, думаю, твой брат тебя разыграл, – вмешивается Холли. – Этот прикол вряд ли с кем-то сработал хоть раз. Так что дело не в тебе.

– Наверное, – печально соглашается он и продолжает сидеть рядом, потому что и подумать жутко, чтобы возвращаться сейчас к приятелям, позорище. Бекка мечтает превратиться в маленького жучка, свернуться в клубочек и натаскать сверху кучу сухой травы, пока совсем не скроется с глаз. И этот дурацкий макияж кажется сейчас издевательской надписью ХА-ХА-ХА-ХА через все лицо.

– Давай-ка, – Селена протягивает мальчику свой телефон, – сфоткай нас. А потом свалишь к своим, и будет, как будто ты просто нас выручил. О’кей?

Благодарность на мальчишеской физиономии почти щенячья.

– Да, – выдыхает он. – Ага, о’кей.

– Бек, – протягивает руку Селена, – иди сюда.

Бекка, ерзая, подсаживается ближе. Рука Лени крепко обнимает ее, Холли прижимается с другого боку; Бекка чувствует их тепло сквозь ткань худи, чувствует их надежность и поддержку. Тело впитывает их, словно кислород.

– Улыбочку! – подскакивает мальчишка. Он заметно повеселел.

– Погоди-ка. – Бекка решительно и жестко проводит тыльной стороной ладони по накрашенным губам, размазывая суперматовую несмываемую стойкую помаду “Фирс Фокс”, превращая ее в боевую раскраску. – Вот так, – и довольно улыбается, – “сыыыр”.

Слышна звонкая очередь щелчков, пока мальчишка жмет на кнопку.

– Ого-го, я готов! – кричит за их спинами Крис Харпер. Под саундтрек визгов Эйлин Рассел он выпрямляется на куче бетонных блоков и делает обратное сальто на фоне неба. Приземляется не очень точно, покачнувшись; по инерции его заносит чуть дальше, он влетает в высокие сорняки и шлепается на спину в колышущиеся зелено-золотистые заросли. И лежит там, распростершись, глядя в обманчиво голубое небо, и хохочет во весь голос.

7

На этот раз суматоха перемены выглядит и звучит иначе. Кучки девчонок жмутся по стенам, тихо переговариваются голова к голове. Низкий гул сотен быстрых шепотков. Но гул обрывается и девчонки разбегаются, едва кто-нибудь оборачивается и замечает нас. Слух уже распространился.

В учительской мы застали несколько педагогов, устроившихся пообедать, – отличная учительская, кофе-машина и постеры с Матиссом, немножко роскоши для создания хорошего настроения. Накануне доску проверяла учительница физкультуры, и она божится, что приходила туда сразу после уроков и все просмотрела очень тщательно. Обнаружила две новые записки, с черным лабрадором и от девочки, которая копит деньги на увеличение груди. Всё, мол, как обычно. Когда доску только повесили, был настоящий взрыв, десятки карточек за день, но постепенно ажиотаж угас. Если бы была еще одна записка, третья, она бы заметила.

Нас провожали настороженные взгляды – настороженные взгляды и уютный запах тушеного мяса, и сразу же, не успели мы удалиться на достаточное расстояние, всплеск возмущенных перешептываний.

– Слава богу, – сказала Конвей, не обращая внимания на шипение нам вслед. – Это сужает круг.

– Она сама могла повесить записку, – возразил я.

– Училка? – Конвей шагала сразу через две ступеньки в сторону кабинета Маккенны. – Если только она полная идиотка. Зачем привлекать к себе внимание? Пришпиль бумажку в тот день, когда ты не дежурная, и пускай найдет кто-нибудь другой, на тебя не подумают. Нет, она не при делах.

Кудрявая секретарша Маккенны, вежливо улыбаясь, вручила нам готовый список. Орла Бёрджесс, Джемма Хардинг, Джоанна Хеффернан, Элисон Малдун – разрешено находиться в художественной мастерской в течение первого вечернего учебного периода (18.00–19.15). Джулия Харт, Холли Мэкки, Ребекка О’Мара, Селена Винн – разрешено находиться в художественной мастерской в течение второго вечернего учебного периода (19.45–21.00).

– Ха. – Конвей отобрала у меня листок и привалилась бедром к столу секретарши, перечитывая список. – Кто б подумал. Придется поговорить с каждой из восьми, по отдельности. Пускай их немедленно снимут с уроков и присматривают, глаз не спуская, пока я не закончу.

Лучше не давать им шанс сговориться или скрыть улики, если они этого еще не сделали, что, впрочем, маловероятно.

Конвей продолжала:

– Я устроюсь в художественной мастерской, и пускай с нами посидит учительница. Как там ее, французский преподает? Хулихен.

В мастерской было свободно, и нам передали, что Хулихен явится моментально, как только ей найдут замену на уроке. Маккенна безропотно распорядилась: коп захотел – коп получил.

Никакая Хулихен нам не нужна была. Если допрашиваешь несовершеннолетнего подозреваемого, необходимо присутствие его законного представителя, а вот при допросе несовершеннолетнего свидетеля это необязательно. Если можно обойтись без посторонних, лучше так и сделать: иногда наедине подростки могут выложить то, чего никогда не сказали бы в присутствии мамы или учителя.

Если вы приглашаете законного представителя, для того есть причины. В ситуации с Холли я вызвал соцработника, потому что оказался один на один с девочкой-подростком, и еще из-за ее папаши. Конвей тоже вызвала Хулихен не без оснований.

И художественную мастерскую выбрала неспроста.

– Когда наша девица будет проходить мимо, – она мотнула головой в сторону Тайного Места в коридоре, – то непременно туда обернется.

– Если только у нее не железное самообладание, – заметил я.

– Будь оно так, она не прилепила бы эту записку.

– Ей хватило самообладания, чтобы продержаться целый год.

– Да. Но сейчас сломалась. – И Конвей распахнула дверь мастерской.

Чисто и свежо, классная доска и до блеска отмытые длинные зеленые столы. Сверкающие раковины, два гончарных круга. Мольберты, деревянные рамы, сложенные в углу, запах краски и глины. Одна из стен – громадное французское окно, выходящее на газон и парк. Конвей, похоже, вспоминала наши кабинеты рисования – рулон ватмана и несколько баночек засохшей гуаши.

Она расставила в кружок три стула. Вытащила из коробки горсть пастели и прошлась вдоль столов, беспорядочно разбрасывая мелки и отодвигая бедром стулья, нарушая строгий порядок. Солнце слепило глаза, раскаляя воздух в мастерской.

Я молча стоял у дверей, наблюдая за ней. Она заговорила, словно отвечая на мой вопрос:

– В прошлый раз я облажалась. Мы допрашивали их в кабинете Маккенны, в присутствии самой Маккенны. Сидели втроем за ее столом, как инспекция по делам несовершеннолетних, и пялились на бедных деток.

Бросив последний взгляд на парты, она обернулась к доске, нашарила кусочек желтого мела и принялась черкать какие-то каракули.

– Это была идея Костелло. Пускай все выглядит предельно официально, сказал он, как будто их вызвали к директору, только еще страшнее. Надо вселить страх божий в их сердца, сказал он. Звучало убедительно – это же просто дети, маленькие девочки, которые привыкли делать, что велят, нужно просто изобразить верховную власть, и они расколются, верно?

Она отшвырнула мелок на учительский стол и стерла каракули, оставляя разводы на доске. Частицы мела рассеялись вокруг нее золотистым нимбом в лучах солнца.

– Но даже тогда я знала, что он не прав. Сидела там как на иголках и чувствовала, как с каждой секундой наши шансы вылетают в окно. Но все произошло слишком быстро, я даже не успела толком сообразить, как бы это по-другому устроить, а уже все закончилось. А Костелло… хотя на папке с делом и стояло мое имя, это вовсе не значило, что я могла ему приказывать.

Она отодрала клочок бумаги от рулона, скомкала и бросила не глядя.

– А здесь они будут на своей территории. Все мило, ненапряжно, неофициально, нет нужды быть настороже. И Хулихен эта – девчонки прикалываются на уроке, спрашивают ее, как будет по-французски “мошонка”, а она краснеет, – так что им будет пофиг ее присутствие. Уж она-то точно не вселит ни в кого страх божий.

Конвей рывком отворила окно, впустив волну свежего воздуха и запаха травы.

– На этот раз если я облажаюсь, то самостоятельно. На свой лад.

Вот он, мой выход, уже идеально подготовленный.

– Если хотите, чтобы они расслабились, позвольте мне вести беседу, – сказал я.

Пристальный взгляд. Я не моргнул.

Конвей привалилась к подоконнику. Пожевала губами, разглядывая меня с головы до ног. С игровой площадки доносились крики, там полным ходом шел футбольный матч.

– О’кей, – решилась она. – Беседуй на здоровье. И как только я открываю рот, ты тут же захлопываешь свой и не издаешь ни звука без команды. Если я прошу тебя закрыть окно, это означает, что ты вне игры, дальше работаю я, а ты не встреваешь, пока я не позволю. Усвоил?

Щелчок – и в карман.

– Усвоил.

Мягкий золотой свет ласкал мою шею, и я пытался предугадать – неужели именно здесь, в комнате, где таинственное эхо отражается от стен и сияет полировкой старинное дерево, неужели именно здесь я обрету свой долгожданный второй шанс прорваться в заветную дверь? Надо бы запомнить, как выглядит этот кабинет. Как-то почтить место.

– Я хочу полного отчета о том, что они делали вчера вечером. А потом выложить записку, прямо под нос, ни с того ни с сего, чтобы понаблюдать за реакцией. Если скажет: “Это не я”, сразу выяснять, а кто это может быть, на кого она подумала. Справишься?

– Полагаю, справлюсь, да.

– Черт. – Конвей помотала головой, словно сама себе удивлялась. – Просто постарайся не падать ниц и не начинай лобызать их туфли.

– Как только мы выложим перед ними записку, это в считаные минуты станет известно всей школе.

– Думаешь, я не в курсе? Именно этого я и хочу.

– Не боитесь?

– Что убийца прознает и придет по душу автора?

– Ага.

Конвей легонько постукивала кончиком пальца по полоске жалюзи, заставляя подрагивать и чуть колыхаться всю конструкцию.

– Я хочу движухи. А это запустит события, – сказала она. Резко оттолкнулась от подоконника, подошла к трем стульям, выставленным в проход, развернула один спинкой к учительскому столу. – Боишься за девицу, сочинившую записку? Тогда найди ее раньше, чем найдет кто-то другой.

Осторожный стук в дверь, в комнату просунулось испуганное личико – вероятно, той самой Хулихен – и робко пролепетало:

– Детективы, вы хотели меня видеть?

Первой вокруг Тайного Места вчера тусила компания Джоанны Хеффернан, с них-то мы и начали. Хулихен отправили за Орлой Бёрджесс.

– Джоанна сразу примется психовать, – сказала Конвей, когда за учительницей закрылась дверь, – что начали не с главной. Если распсихуется всерьез, даст слабину. А у Орлы мозги куриные. Застанем ее врасплох, навалимся как следует, и если знает хоть что-то, сразу расколется. Что?

Я совладал с собой и не улыбнулся.

– Я думал, на этот раз планировалась дружеская беседа. А не акция устрашения.

– Да пошел ты! – Но уголок рта Конвей все же дрогнул. – Ладно, ладно. Я злобная сука. Радуйся. Будь я очаровашкой, ты вообще остался бы вне игры.

– Да я не жалуюсь.

– Вот и не жалуйся, не то тут же отыщется парочка безнадежных дел из семидесятых, где ты вволю сможешь воспользоваться своими технологиями дружеских бесед. Если намерен разговаривать, садись уже давай. А я гляну, не захочет ли Орла проверить, где там ее записка.

Я уселся на стул, приняв максимально непринужденную позу. Конвей направилась к выходу.

Торопливый стук каблучков по коридору, и вот уже в дверях стоит Орла, вихляясь и хихикая. Не красотка: маленького роста, шеи почти нет, как и талии; в качестве компенсации – очень много носа. Но она старалась. Тщательно выпрямленные светлые волосы, автозагар. С бровями тоже что-то делала.

Конвей за спиной у нее коротко мотнула головой – значит, Орла не проверяла Тайное Место.

– Спасибо, – обратилась она к Хулихен. – Присаживайтесь вон там, – и показала в дальний конец комнаты, в уголок, прежде чем та успела открыть рот.

– Орла, – начал я. – Я детектив Стивен Моран. – Идиотский смешок в ответ. Ну да, я же известный комик. – Садись, – предложил я стул напротив меня.

Конвей пристроилась прямо у меня за плечом, но, впрочем, не слишком близко. Орла скользнула по ней равнодушным взглядом. Конвей, конечно, из тех людей, что производят впечатление, но девочка едва ли ее узнала.

Орла аккуратно расправила юбку на коленях.

– Это опять насчет Криса Харпера? Ой, вы что, узнали, кто?.. Ну, вы поняли. Кто его?..

Мерзкий голосок. Манерный, тоненький такой, в любой момент готовый перейти в визг. И эти интонации, как у плохого актера, изображающего американский акцент.

– Почему ты так решила? Хочешь рассказать что-нибудь о Крисе Харпере?

Орла чуть не подпрыгнула на стуле.

– Я? Нет! Совсем нет.

– Потому что если тебе есть что рассказать, то сейчас самое время. Ты ведь понимаешь, да?

– Да-а-а. Ой, да. Если бы я что-то знала, я бы обязательно рассказала. Но я не знаю. Богом клянусь.

Нервная усмешка, непроизвольная, смесь надежды и страха.

Входишь со свидетелем в тесный контакт, угадываешь его желания. Потом раздаешь желаемое щедрыми горстями. Я в этом мастер.

Орла хотела нравиться людям. Хотела, чтобы на нее обращали внимание. Чтобы любили.

Глупо звучит, понимаю, да так оно и есть. Но меня как будто обманули. Подманили, а потом вышвырнули, выплюнули, даже гаже – выблевали. От этого места я ожидал чего-то значительного, а как же иначе – под высокими сводами, в облаках золотистого света, благоухающего гиацинтами. Я ждал чего-то особенного, необыкновенного. Невиданного прежде загадочного мерцания тайны.

А тут обычная девчонка, такая же, как сотни других, рядом с которыми я вырос и от которых держался подальше, точно такая же дешевка, только акцент фальшивый да на зубы потрачены сумасшедшие деньги. Ничего особенного. Абсолютно ничего.

На Конвей оборачиваться не хотелось. Не мог избавиться от ощущения, что она прекрасно слышит, что творится в моей голове, и смеется надо мной. Не по-доброму смеется.

Широкая добрая извиняющаяся улыбка, от меня – Орле.

– Не волнуйся так. Просто я надеялся – а вдруг. Ну, просто наугад спросил, понимаешь?

И держал улыбку, пока девочка не улыбнулась в ответ: “Ага” – благодарно, искренне благодарно. Кто-то, вернее всего Джоанна, постоянно срывал на Орле свое дурное настроение.

– У нас есть несколько вопросов – обычное дело, ничего особенного. Можешь ответить? Поможешь мне?

– Да, конечно.

Орла улыбалась. Конвей пересела на стол. Словно ненароком достала свой блокнот.

– Ты умница, – доброжелательно продолжал я. – Давай поговорим о вчерашнем вечере. Первый учебный период, ты была здесь, в мастерской?

Испуганный взгляд на Хулихен:

– У нас было разрешение.

Единственное, что ее тревожило, – претензии со стороны администрации.

– Да, знаю, – успокоил я. – Расскажи, как вы получили разрешение.

– Обратились к мисс Арнольд. Она кастелянша.

– Кто с ней разговаривал? И когда?

Пустой взгляд.

– Это не я.

– А чья была идея заниматься здесь вечером?

Еще более тупой взгляд.

– Тоже не моя.

Охотно верю. Убежден, что Орла вообще редко подает какие-либо идеи.

– Ничего страшного. – Я улыбнулся еще радостнее. – Расскажи мне, как все было. Одна из вас взяла у мисс Арнольд ключи от двери в коридоре…

– Это я. Прямо перед началом вечерних занятий. А потом мы пошли наверх. Я, и Джоанна, и Джемма, и Элисон.

– А потом?

– Мы просто работали над своим проектом. Есть общая тема – искусство и что-то еще. У нас, например, искусство и компьютерные технологии. Вон, – ткнула она пальцем в угол.

Пяти футов в высоту, портрет женщины – кто-то из прерафаэлитов, я видел эту картину раньше, но сейчас не узнал. Готова наполовину, изображение слеплено из квадратиков глянцевой цветной бумаги; вторая половина – расчерченная сетка, в каждой клеточке мелкими цифрами код, какой цвет следует налепить. В итоге красотка с загадочным взглядом превратилась в косоглазую истеричку – жуткое зрелище.

– Ну, это, типа, должно демонстрировать, – пояснила Орла, – что из-за интернета и всякого такого люди воспринимают себя иначе. Ну, как-то так, точно не знаю, это была не моя идея. Мы на компьютере разделили картину на клеточки, а теперь вырезаем квадратики из журнальных страниц, чтобы наклеить, как мозаику. Времени уйма уходит, поэтому приходится доделывать по вечерам. А потом, когда наше время вышло, мы вернулись к себе, в пансион, а ключи отдали мисс Арнольд.

– А кто-нибудь выходил из мастерской, пока вы тут работали?

Орла попыталась вспомнить, от напряжения приоткрыв рот.

– Я в туалет выходила, – наконец произнесла она. – И Джоанна. А Джемма выходила в коридор, потому что звонила кому-то и хотела поговорить без свидетелей. – Сдавленное хихиканье. Понятно, парень. – И Элисон выходила звонить, только маме.

То есть каждая.

– Именно в таком порядке?

Тупой взгляд.

– Чего?

Господи Иисусе.

– Ты помнишь, кто выходил первым?

Мучительные размышления, работа мысли, открытый рот.

– Кажется, Джемма? А потом я, а потом Элисон, и после Джоанна – наверное, не помню точно.

Конвей заерзала. Я тут же умолк, но она ничего не сказала, просто вытащила фото записки из кармана и протянула мне. Уселась на стол, ноги поставила на стул и опять раскрыла блокнот.

Я вертел в пальцах фотографию.

– По пути сюда ты прошла мимо Тайного Места. И когда ходила в туалет, тоже проходила там. И еще раз, когда вы уже направлялись обратно в пансион. Верно?

– Да. – Орла кивнула. На фото не глядела. Не видела никакой связи с вопросом.

– Ты останавливалась посмотреть, что там?

– Ну да. Когда шла обратно из туалета. Проверить, не появилось ли чего новенького. Но я ничего не трогала.

– И как? Появилось новенькое?

– He-а. Ничего.

Лабрадор и пластика груди, если верить учительнице физкультуры. Если Орла их не заметила, точно так же она могла не заметить и еще одной записки.

– А ты сама когда-нибудь прикрепляла записки на этой доске?

Орла жеманно состроила глазки:

– Может быть.

Я понимающе улыбнулся.

– Знаю, это личное дело. И не спрашиваю о подробностях. Просто скажи: когда в последний раз?

– Примерно месяц назад.

– То есть это не твоя?

И сунул фото прямо ей в руки, прежде чем она сообразила, что это такое.

Только бы не она.

Мне необходимо, чтобы Конвей увидела, на что я способен. Пять минут беседы и простой ответ не дадут ничего – разве что меня подвезут обратно в Нераскрытые, а не заставят тащиться на автобусе. Мне нужен поединок.

Да, надо признать, где-то там, в глухом темном углу сознания, детективы по-прежнему охотники-дикари. Убиваешь хищника – получаешь его душу, кровь его проливается в тебя. Заколол копьем леопарда – стал храбрее и быстрее. Весь этот блеск и роскошь Килды хлынут прямо на тебя сквозь старинные дубовые двери, станут твоими без всяких усилий. Да, я жаждал этого. И слизывал бы, слизывал со своих разбитых кулаков вместе с кровью врага.

Но эта дурочка, с ее запахом дезодоранта и мерзких сплетен… Нет, я не это имел в виду. Все равно что выкручивать лапки жирному хомячку, детскому питомцу.

Сначала Орла тупо пялилась на фото. А потом взвизгнула. Тоненький противный писк, такой издают старые резиновые игрушки.

– Орла, – резко оборвал я, пока она не довела себя до истерики, – это ты повесила в Тайном Месте?

– Нет! Ой, господи, нет, честное слово! Я ничего не знаю про то, что случилось с Крисом. Богом клянусь!

Я поверил. Она держала фотографию на вытянутых руках, отодвинув подальше, как будто та могла ее укусить; вытаращенные глаза метались от меня к Конвей, потом к Хулихен в поисках помощи и поддержки. Нет, это не наш клиент. Божества криминалистов подбросили мне для начала легкий вариант, чтобы запустить процесс как следует.

– Значит, это одна из твоих подружек, – сказал я. – Кто?

– Я не знаю! Я ничего об этом не знаю. Клянусь!

– А кто-нибудь из них высказывал предположения, кто мог это сделать?

– Никогда. Ну, мы все думаем, что это сделал садовник – он вечно пялился на нас и лыбился, гадкий такой, и ваши же его арестовали за наркотики, правда? Но всерьез мы ничего не знаем. Во всяком случае, я. А если остальные знают, то они мне никогда ничего не говорили про это. Их и спросите.

– Спросим, – сказал я. Добро и мягко. С улыбкой. – Не волнуйся. Тебя ни в чем не подозревают.

Орла постепенно успокаивалась. Теперь она с интересом таращилась на фото – ей уже нравилось держать в руках такую серьезную улику. Хотелось уже прогнать ее к чертовой матери. Но я позволил ей получить еще немного удовольствия.

Напомнил себе: те, кто тебе не нравится, очень полезны. Им не удастся надуть тебя так легко, как это сделают те, кто тебе симпатичен.

Над головой Орлы словно зажглась лампочка: ее осенила догадка.

– А может, это вообще не мы. Сразу после нас тут занимались Джулия Харт со своими. Может, это они.

– Думаешь, они знают, что случилось с Крисом?

– Да нет. Ну, то есть, может, но вряд ли. Хотя они могли просто всё выдумать.

– Зачем им это?

– Да просто так. Потому что они, ой, ну, такие, придурочные.

– Да ну? – Я наклонился вперед, сцепив ладони, весь внимание и готовность выслушать горячие сплетни. – Серьезно?

– Ну, раньше они были нормальные, очень давно. А сейчас мы, типа, такие “да вообще”, понимаете, да? – И Орла выразительно развела руками.

– А в каком смысле придурочные?

Слишком сложный вопрос. Мечущийся взгляд, как будто я попросил произвести сложные вычисления в уме.

– Ну, просто чокнутые.

Я ждал.

– Типа, они думают, что они такие особенные. – Первый проблеск осмысленности, даже в лице появилось нечто человеческое. Злоба. – Думают, что могут делать что захотят.

Я изобразил крайнюю заинтересованность. Подождал.

– Вот давайте для примера, да? Вы бы их видели на дискотеке в День святого Валентина. Ненормальные, честно. Ребекка приперлась в джинсах, а Селена – я вообще не знаю, что это было, она нарядилась как на карнавал! — Опять этот визгливый смех, уши режет. – И все такие, типа, аллё, на что вы вообще похожи? Там же были парни, вот я о чем. Весь Коля собрался. И все мальчики на них смотрели. А Джулия и все они вели себя, как будто это неважно. – Изумленно отвисшая челюсть. – Вот тогда мы и поняли, что они, типа, чокнутые.

Я еще раз понимающе усмехнулся:

– И это случилось в феврале?

– В прошлом феврале. В прошлом году.

Еще до Криса, значит.

– И клянусь, они с тех пор все хуже и хуже. В этом году Ребекка вообще не пошла на дискотеку. Они не красятся – ну, в смысле, нам в школе не разрешают пользоваться косметикой, – добродетельный взгляд в сторону Хулихен, – но они и в “Корт” не красятся, в торговый центр. И еще однажды, как раз несколько недель назад, мы там тусили всей толпой. И тут Джулия говорит, что она идет обратно в школу. И один из парней такой: “С чего вдруг?” И Джулия ему говорит, что живот дико болит, потому что…

Орла выразительно посмотрела на меня, прикусив нижнюю губу, и вся сжалась, будто прячась в собственных плечах.

– Потому что у нее месячные, – вступила Конвей.

Орла покраснела и залилась идиотским смехом, тихонько похрюкивая. Мы ждали. Она угомонилась.

– Ну, понимаете, она прямо так и сказала. Вот так, в лоб. И все парни такие: “Ой, фууууу! Какие подробности!” А Джулия помахала им ручкой и ушла. Понимаете, о чем я? Они говорят что им в голову взбредет, как будто так и надо. И ни у одной нет парня – удивительно, да? – и они ведут себя так, как будто это даже не проблема! – Орла набирала обороты. Лицо разрумянилось, губы поджались. – А вы видели прическу Селены? Мама-дорогая. Знаете, когда она постриглась? Сразу, как Криса убили. Это как же надо выпендриваться, а, представляете?

Я чувствовал, что теряю нить.

– Погоди-ка. Ее прическа – это демонстрация, да? А чего именно?

Подбородок Орлы стремительно опустился до того места, где предположительно должна быть шея. Новый ракурс – хитрая, осмотрительная и коварная.

– Того, как она типа путалась с Крисом. Она, видите ли, страдает или типа того. А мы все такие: “Алле, да кому это вообще интересно?”

– А почему ты думаешь, что она встречалась с Крисом? Еще хитрее. И еще осторожнее.

– Просто мы так думаем.

– Правда? Видели, как они целовались? Может, держались за руки?

– Ой, ну, конечно, нет. Они бы не стали так откровенно всем показывать.

– А почему?

Тень чего-то странного. Страх. Орла оплошала – или подумала, что оплошала.

– Я не знаю. Просто считаю, что если бы им было все равно, что все про них знают, они бы не скрывали, что встречаются. Я только это хотела сказать.

– Но если они держали в тайне свои отношения, значит, никогда не вели себя как пара на людях, так что же заставило вас думать, что они встречаются?

– Чего? – Опять эти пустые вытаращенные глаза.

Господи Иисусе. Головой об стол. Больше не могу. Медленно и ласково:

– Почему ты думаешь, что Крис и Селена встречались? Пустой взгляд. Пожатие плечами. Орла решила больше не рисковать.

– А почему они держали это в тайне?

Пустой взгляд. Пожатие плечами.

– А ты? – вмешалась Конвей. – У тебя есть парень?

Орла слабоумно хихикнула, поджав нижнюю губу.

– И все же?

Смущенное поерзывание.

– Ну, типа того. Ой, мамадорогая, это так сложно.

– Кто он?

Смешок.

– Я задала тебе вопрос.

– Просто парень из Колма. Его зовут Грэм, Грэм Квинн. Но мы не то чтобы встречаемся — в смысле, божемой, я не обнимаю его и не говорю всем, типа он мой парень! Ну, он, конечно, вроде как парень, но…

– Ясно. – Тон у Конвей такой, что даже тупая Орла поняла и заткнулась. – Спасибо.

– Если выбрать что-то одно, – продолжил я, – чтобы рассказать о Крисе Харпере, что бы ты выбрала?

Опять вытаращилась. У меня постепенно заканчивалось чувство юмора.

– О чем?

– О чем угодно. Что тебе кажется самым важным.

– Ну… он был шикарный парень?

Хихикает.

Я забрал у нее фотографию.

– Спасибо. Ты нам очень помогла.

Подождал секунду. Орла молчала. Конвей молчала. Сидела себе на столе, писала что-то или просто чертиков рисовала, отсюда не видно. Я не собирался оборачиваться, чтобы не выглядело, будто прошу помощи.

Хулихен сдержанно кашлянула, то ли спросить что хотела, то ли просто напоминала о себе. А я о ней и забыл.

Конвей захлопнула блокнот.

– Спасибо, Орла, – повторил я. – Возможно, нам понадобится еще раз поговорить с тобой. И если вдруг припомнишь что-нибудь, что, по-твоему, могло бы нам помочь, все что угодно, вот мой телефон. Звони в любое время. Хорошо?

Орла взяла визитку с таким видом, как будто я предложил ей сесть ко мне в полицейский фургон.

– Спасибо. Еще увидимся, – прервала трогательную сцену Конвей и бросила Хулихен, уже с готовностью вскочившей со своего места: – Следующая Джемма Хардинг.

Я еще разок улыбнулся Орле. Подождал, пока они с Хулихен выйдут за дверь.

– Ну что, господибожемой, а? – усмехнулась Конвей.

– Господибожемой, мамадорогая, какогочерта, твою мать, – отозвался я.

Мы почти посмотрели друг на друга. И почти рассмеялись.

– Не она, – заключила Конвей.

– Не-а.

Я ждал. Не стал спрашивать, уж такого удовольствия ей не доставлю, но мне нужно было знать.

– Все прошло нормально, – сказала она.

С трудом сдержал вздох облегчения, буквально в последний миг. Сунул фотографию обратно в карман для следующей серии.

– Что мне следует знать про Джемму?

– Считает себя секс-бомбой, – скривилась Конвей. – Наклонялась перед Костелло пониже, демонстрируя декольте. Бедолага не знал, куда глаза девать. – И усмехнулась. – Но эта хотя бы не такая дремучая. Совсем нет.

Джемма – это примерно как вытянутая в длину Орла. Высокая, стройная – изо всех сил старается отощать до модной худобы, но телосложение не то. Симпатичная, очень даже симпатичная, но с таким подбородком еще до тридцати лицо у нее станет лошадиным. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место даже не покосилась, но Конвей же предупредила, что она совсем не дура.

К стулу она прошла, как по подиуму. Села, положила одну длинную изящную ногу на другую медленным томным движением. Запрокинула голову, выгнув шею.

Даже после того, что сказала Конвей, я не сразу сообразил, с чем имею дело, не сразу разглядел за школьной формой и фактом шестнадцати лет. Джемма рассчитывала вызвать во мне вожделение. Не потому что сама хотела меня, это ей и в голову не приходило. Просто потому что я находился рядом.

И с такими я тоже в школе учился. И в их игры не играю.

Глаза Конвей двумя раскаленными булавками прожигали сквозь ткань пиджака мои лопатки.

Еще раз повторил себе: ничего особенного означает именно ничего, с чем ты не мог бы справиться.

Одарил Джемму медленной ленивой улыбкой. Понимающей улыбкой ценителя.

– Джемма, верно? Я детектив Стивен Моран. Очень приятно познакомиться с тобой.

Прокатило. Тень улыбки в уголках губ.

– У нас к тебе несколько обычных вопросов.

– Без проблем. Всё, что захотите.

Это “всё, что” немножко чересчур. Улыбка обрисовалась отчетливее. Слишком прямолинейно.

Джемма сообщила примерно то же, что и Орла. С тем же дебильным американским акцентом. Нарочито растягивая звуки, лениво, демонстративно скучая в этой школе, для которой она слишком яркая фигура. Покачивая ножкой. Внимательно следя за тем, внимательно ли я слежу за ней. Если вопросы о вчерашнем вечере и породили выброс адреналина, она никак этого не показала.

– Когда ты была здесь вчера, то звонила кому-то, – сказала Конвей.

– Да. Своему парню. – Последнее слово Джемма посмаковала и покосилась на Хулихен – определенно, телефонные звонки во время занятий запрещены, – не шокировали ли ее слова ученицы.

– Как его зовут?

– Фил Макдауэлл. Он из Колма.

Ну разумеется. Конвей села на свое место.

– И ты вышла поговорить с ним, – уточнил я.

– Да, я вышла в коридор. Нам нужно было кое-что обсудить. Личное. – Игривая улыбка, персонально для меня. Будто я посвящен в тайну или могу быть посвящен.

Я улыбнулся в ответ.

– Когда ты выходила, не заглядывала к Тайному Месту?

– Нет.

– Нет? Тебя это совсем не интересует?

– Да глупости это, – пожала она плечами. – Все эти “Ах, меня никто не понимает, а я такая необыкновенная!”. Да можно подумать. Если там появляется что-нибудь крутое, все и так об этом сплетничают. Так что мне незачем туда заглядывать.

– А сама ты когда-нибудь не пробовала поместить там записку, хоть раз?

Она равнодушно дернула плечом.

– Когда только повесили эту доску. Просто для смеха. Я и не помню, про что. Мы все тогда понавыдумывали всякой фигни.

Встревоженный клекот из угла Хулихен. Джемма игриво шлепнула себя по запястью:

– Плохая девочка.

Забавляется, значит.

– А что скажешь насчет этого? – И я протянул ей фотографию.

Перестала покачивать ногой. Брови взлетели до корней волос.

И через секунду, медленно:

– О. Господи.

А вот это искренне. Участившееся дыхание, потемневшие глаза – прорезалось-таки сквозь тщательно выстроенную сексуальность. Это не наша девица, нет. Вычеркиваем вторую.

– Это не ты повесила?

Джемма медленно повела головой из стороны в сторону, не отводя взгляда от фото, внимательно изучая его.

– Точно? Ну просто ради шутки?

– Я не идиотка. У меня отец адвокат. Я прекрасно знаю, что это не смешно.

– Не догадываешься, кто бы мог это сделать?

Мотает головой.

– А если попробовать угадать…

– Не знаю. Честное слово. Я бы очень удивилась, если это Джоанна, или Орла, или Элисон, но не стала бы ручаться. Просто хочу сказать, что если это кто-то из них, то мне об этом ничего не известно.

Итак, две из двух готовы столкнуть подружек в дерьмо, лишь бы их самих не забрызгало. Как мило.

– Но здесь вчера вечером были и другие, – заметила Джемма. – После нас.

– Холли Мэкки и ее подруги.

– Точно. Эти.

– Эти. А что они за люди?

Джемма настороженно взглянула на меня, протянула фото обратно.

– Понятия не имею. Мы с ними практически не общаемся.

– А почему?

Пожимает плечами.

Улыбаюсь многозначительно.

– Дай-ка угадаю. Ваша компания наверняка довольно популярна у парней. А Холли и остальные вам мешали, да?

– Просто они другого типа люди.

Плотно скрещенные на груди руки. Джемма не купилась.

Тут что-то было. Орла, может, и впрямь искренне верила в эту муть про дурацкий прикид Селены для танцев, а может, и нет, но у Джеммы, похоже, точная и взвешенная позиция. Между двумя компаниями определенно что-то происходит.

Если Конвей намерена надавить, пускай займется этим сама. Не мое амплуа. Я Мистер Симпатяга, со мной можно поболтать. Если я продолбаю эту роль, у Конвей не останется причин со мной работать.

Конвей не издала ни звука.

– Что ж, понятно, – сказал я. – Давай поговорим о Крисе Харпере. У тебя есть какие-нибудь соображения насчет этой истории?

Пожимает плечами.

– Псих какой-нибудь. Садовник, которого вы арестовали, как его там. Или вообще кто-то случайно мимо проходил. Откуда мне знать?

Руки все еще сложены. Я наклонился вперед, изобразил улыбку, типа мы одни в баре поздно вечером:

– Джемма. Ну просто поболтай со мной. Давай так: выбери что-то одно о Крисе Харпере и расскажи мне. Одну важную деталь.

Джемма задумалась. Вытянула свои длинные стройные ноги, провела ладонью по бедру – так, мы вернулись на исходные позиции. Я внимательно наблюдал, чтобы она поняла, что старается не напрасно. Жуть как хотелось отодвинуть стул подальше. Я готов был расцеловать Конвей только за то, что она находится в этой же комнате. Джемма дьявольски опасна и прекрасно это понимает.

– Крис – это последний человек, про которого можно было бы подумать, что его когда-нибудь убьют, – произнесла она.

– Даже так? Почему же?

– Потому что его все любили. Вся наша школа от него балдела. Некоторые, конечно, говорили, что нет, но только потому, что хотели выделиться, или потому, что у них в любом случае не было шансов ему понравиться. И все парни в Колме хотели тусить с ним в компании. Потому я и думаю, что это сделал кто-то со стороны, случайный прохожий. Никто не стал бы намеренно вредить Крису.

– А тебе Крис нравился?

Пожимает плечами.

– Я же сказала – он всем нравился. Ничего в этом не было особенного. Мне многие парни нравятся. – Легкая улыбочка, с намеком.

– Ты с ним встречалась? В смысле, у вас был роман? – поддерживаю тон.

– Нет, – резко и сразу.

– Но почему? Если он тебе нравился… – Подчеркнутое тебе. Стоит тебе пожелать, и любой парень твой.

– Да так просто. У нас с Крисом никогда ничего не было. Точка.

Джемма вновь закрылась. И тут тоже нечисто.

Конвей не стала давить, я тоже. Вот моя визитка, если вспомнишь о чем-нибудь… и все такое. Пока Конвей отряжала Хулихен за следующей, Элисон Малдун, я успел улыбнуться на прощание Джемме, разве что не подмигнул, когда она выходила и обернулась убедиться, что я провожаю ее взглядом.

Выдохнул, провел рукой по лицу, чтобы избавиться от сальной улыбочки.

– Не она, – констатировал я.

– А что это за фигня с одной важной деталью про Криса? – поинтересовалась Конвей.

У нее был целый год, чтобы все узнать про него. А у меня несколько часов. Хоть что-нибудь выяснить – уже хорошо.

Конечно, зачем мне знать про Криса. Не мое дело – не мое тело. Я здесь исключительно для того, чтобы хлопать ресницами, вовремя улыбаться и разговорить девчонок.

– А что это за фигня с бойфрендами?

Конвей спрыгнула со стола, придвинулась почти вплотную к моему лицу:

– Ты что, меня допрашиваешь?

– Я просто спросил.

– Здесь спрашиваю я. Не наоборот. Если пойдешь в сортир, я, если пожелаю, могу спросить, помыл ли ты руки. Усвоил?

Да, про “почти рассмеялись вместе” можно забыть.

– Мне нужно знать, как они относились к Крису, – пояснил я. – Нет смысла рассказывать, какой он был милый и как несправедлива жизнь, если я беседую с человеком, который ненавидел его до чертиков.

Конвей еще некоторое время злобно таращилась на меня. Я не терял самообладания, помня, что осталось еще шесть девиц и что без меня Конвей недалеко уйдет. Молился, чтобы Конвей думала о том же.

Она опять взгромоздилась на стол.

– Элисон, – буркнула она. – Элисон впадает в ступор от всего, чтоб ее. Включая меня. Буду держать рот на замке, если ты не облажаешься. Гляди не облажайся.

Элисон выглядела, как Джемма, севшая после стирки. Мелкая, щуплая, плечики узенькие. Пальчики нервно теребят юбочку. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место не обернулась.

И вот она-то точно узнала Конвей. Едва Элисон появилась в дверях, Конвей, впустившая ее, попыталась скрыться из поля зрения, но Элисон буквально шарахнулась от нее.

– Элисон, – поспешно начал я ласковым голосом, отвлекая девочку. – Я Стивен Моран. Спасибо, что пришла. – Улыбка. На этот раз ободряющая. – Садись, пожалуйста.

Никаких тебе ответных улыбок. Элисон пристроилась краешком задницы на краешке стула и уставилась на меня. Мелкие черты лица, зубы торчат, мышь белая. Хотелось вытянуть пальцы и пощелкать языком, подманивая.

Но вместо этого я вежливо проговорил:

– Всего пару вопросов, это займет несколько минут. Не могла бы ты рассказать о вчерашнем вечере? Начиная с первого учебного периода?

– Мы были здесь. Но ничего не сделали. Если что-то произошло, что-то украли или сломали, это не я. Клянусь.

И голосок тоже тоненький и мерзкий, переходящий в нытье. Конвей была права, Элисон боится всего – боится, что проштрафится, что все, что она говорит, делает и думает, – неправильно. Хочет, чтобы ее убедили в том, что она молодец. Я видел это и в школе, и миллион раз у свидетелей, гладил по головке и произносил все нужные слова.

И здесь тоже:

– Да, конечно, я знаю. Ничего не пропало, не сломалось. Никто ничего дурного не совершил. – Улыбка. – Мы просто проверяем некоторые факты. Тебе всего лишь нужно в подробностях вспомнить вчерашний вечер. И все. Давай попробуем, хорошо?

Кивнула:

– Да.

– Ну вот и прекрасно. Это будет вроде теста, где ты знаешь все верные ответы и никак не можешь ошибиться. Так пойдет?

Едва заметная улыбка. Крошечный шажок к расслаблению.

А мне нужно, чтобы Элисон расслабилась и успокоилась, прежде чем я выложу перед ней фото. Именно этого я и добивался вопросами к Джемме и Орле: успокоить и отвлечь, а потом резко вытолкнуть из этого состояния.

Элисон выдала мне ту же самую историю, но из нее приходилось выуживать ее по кусочкам и клочкам, как играть в бирюльки: вытащил не ту, обрушил хрупкую конструкцию – ты проиграл. Рассказывая, она опять вся подобралась и зажалась. И не поймешь, серьезная для того причина, не очень серьезная или вообще нет никакой причины.

Она подтвердила версию Орлы о том, кто и когда выходил из мастерской – Джемма, Орла, она, Джоанна, – причем гораздо более уверенно, чем Орла.

– Ты очень наблюдательная, – похвалил я. – Это как раз то, что нам нужно. Я прямо мечтал, что найдется кто-то вроде тебя, представляешь?

Еще одна улыбка. Еще шаг навстречу.

– Ну а теперь давай ты меня осчастливишь окончательно. Расскажи, что, выходя в коридор, ты поглядела, как там ваше Тайное Место.

– Ну да. Когда я выходила в… На обратном пути посмотрела. – Короткий взгляд на Хулихен. – Только на секундочку. А потом сразу вернулась заниматься проектом.

– О, чудесно. На это я и надеялся. Заметила там новые записки?

– Ага. Одна такая с собакой, ну прямо мимими. И еще кто-то написал про… – Нервная ухмылка, прячет лицо. – Ну вы поняли.

Я ждал. Элисон ерзала.

– Ну, это… как бы женщина… верхняя часть. Одетая, конечно! Не… – Неестественный смешок. – И написано: “Я коплю деньги, чтобы, когда исполнится восемнадцать, купить себе такую же!”

Наблюдательная, да. Качество, часто сопутствующее пугливости. Жертвы хищников опасаются каждого куста и потому всё подмечают.

– И все? Больше ничего нового?

– И все, – покачала головой Элисон.

Если она говорила правду, это возвращало нас к исходной мысли: Орла и Джемма ни при чем.

– Отлично, – сказал я. – Просто замечательно. Скажи, а сама ты когда-нибудь помещала там записки?

Глаза забегали.

– Это совершенно нормально, если ты пользовалась доской объявлений. Она ведь именно для такого и предназначена. Было бы странно, если бы доска пустовала.

Вновь слабая улыбка.

– Ну… да… Всего пару раз. Просто… когда меня что-то тревожило и я не могла об этом поговорить, я… Но это было давным-давно. Приходилось действовать очень осторожно, и потом я каждый раз так боялась, что кто-нибудь догадается, что это я, и разозлится, что я повесила записку, вместо того чтобы рассказать ей. И поэтому я перестала. И все свои записки сняла.

Кто-нибудь. Девица из ее компании, которой боится Элисон.

Она расслабилась практически максимально, как смогла. То есть не особенно.

– А это тоже одна из твоих записок? – осторожно спросил я.

Фотография. Элисон ахнула. Прижала свободную ладонь ко рту. Пронзительное верещание сквозь пальцы.

Страх, но не могу понять какой. Страх, что ее застукали, что где-то неподалеку бродит убийца, что кто-нибудь знает, кто это, а может, просто рефлекторная реакция на любое потрясение – поди разбери. Впадает в ступор от всего, чтоб ее, сказала Конвей. Элисон вся потускнела и стала какой-то непрозрачной и размытой, как ветровое стекло под дождем.

– Это ты повесила записку?

– Нет! Нет-нет-нет… не я. Честно!..

– Элисон, – мерно, убаюкивающе говорил я. Наклонился, чтобы забрать у нее фотографию, да так и остался. – Элисон, взгляни на меня. Если это сделала ты, в этом нет ничего страшного. Хорошо? Кто бы это ни сделал, он, то есть она поступила правильно, и мы ей очень признательны. Нам просто нужно с ней поговорить.

– Это не я. Не я. Я этого не делала. Пожалуйста…

И все, больше я ничего не добился. Дальнейшее давление ничем не помогло бы, разве что похерило мой следующий шанс, равно как и этот.

Конвей выступила из своего угла, все еще стараясь не попадаться на глаза. Прощупывала ситуацию.

– Элисон, – сказал я. – Я тебе верю. Мне просто нужно было спросить. Такой порядок. Вот и все. О’кей?

Наконец мне удалось поймать ее взгляд.

– Итак, это не ты. А как думаешь, кто бы мог это сделать? Кто-нибудь из девочек говорил о своих подозрениях насчет того, что случилось с Крисом?

Мотает головой.

– А это может быть кто-то из твоих подруг?

– Вряд ли. Не знаю. Нет. Спросите лучше у них.

Элисон соскальзывала обратно в панику.

– Ну вот и отлично. Это все, что я хотел знать. Ты большая молодчина. А скажи-ка нам вот что: ты ведь знакома с Холли Мэкки и ее подружками, верно?

– Да.

– Расскажи мне о них.

– Они просто чокнутые. Реально придурочные.

Плотно обхватила себя руками. Надо же: она боится компашки Холли.

– Это мы уже слышали, да. Но никто так и не смог объяснить, а в чем же их придурочность. Думаю, если кто и сумеет растолковать, так именно ты.

Затравленно смотрит на меня.

– Элисон, – ласково уговариваю я. Я сильный, я защитник, я вживаюсь в образ и становлюсь воплощением ее мечты. Не моргнув глазом. – Расскажи мне все, что знаешь. Никто никогда не узнает, что это ты. Ни одна душа. Клянусь.

И Элисон выдала – наклонившись вперед, прошептала едва слышно, чтобы не дошло до Хулихен:

– Они ведьмы.

Что-то новенькое.

Я услышал отчетливое “Какого хрена?”, прозвучавшее в голове Конвей.

– Вон оно что, – невозмутимо кивнул я. – Как ты это выяснила?

Краем глаза я заметил, как Хулихен уже наполовину сползла со стула, пытаясь подслушать. Слишком далеко. А ближе подойти нельзя. Едва попытается, ее тут же остановит Конвей.

Элисон задышала чаще, возбужденная собственным признанием.

– Раньше они были, ну, нормальные. А потом просто стали странными. Все это заметили.

– Да что ты? И когда?

– Ну, где-то с начала прошлого года или года полтора назад.

Еще до Криса; до той вечеринки в День святого Валентина, когда даже Орла заметила неладное.

– Разное говорили насчет того, почему это случилось…

– Например?

– Фигню всякую. Типа того, что они лесбиянки. Или пережили насилие в детстве. Я разное слышала. Но мы-то считали, что они ведьмы.

И взгляд испуганный – на меня.

– А почему?

– Ну, не знаю. Потому что. Просто думали так, и всё. – Элисон съежилась еще больше, будто прятала что-то. – Наверное, я не должна была вам это рассказывать.

Голос упал до шепота. Конвей перестала записывать, чтобы не заглушать звук. Я не сразу допер: Элисон решила, что только что навлекла на себя проклятие.

– Элисон. Ты правильно поступила, рассказав нам. Это защитит тебя.

Не убедил.

Я чувствовал, как с трудом сдерживается Конвей. Молчит, конечно, как обещала, но очень громко молчит.

– Еще пару вопросов. Ты встречаешься с кем-нибудь?

Алая волна румянца, в которой Элисон утонула. Глухое бормотание, слов не разобрать.

– Повтори, пожалуйста?

Мотает головой. Сжимается почти в комок, глаза утыкаются в коленки. Элисон уверена, что я сейчас начну тыкать пальцем и ржать над ней, потому что у нее нет парня.

– Не встретила нормального парня, да? – сочувственно улыбнулся я. – Молодчина, это правильно, лучше подождать. Полно времени еще.

Опять бормотание.

Я все же спросил – да пошла она, эта Конвей, у нее свои вопросы, а у меня свои:

– Если бы ты рассказывала о Крисе и надо было выбрать что-то одно, самое важное, что бы ты выбрала?

– А?.. Да я его почти не знала. Может, спросите остальных?

– Спрошу, конечно. Но у тебя талант, ты очень наблюдательная. И мне любопытно, что запомнилось тебе.

На этот раз улыбка автоматическая, рефлекторный спазм в ответ на раздражитель, без всяких чувств.

– На него обращали внимание, – сказала Элисон. – Не только я, его все замечали.

– С чего бы?

– Он был… в смысле, был такой красавчик. И везде первый – регби, баскетбол. И общительный такой, веселый. И еще я однажды слышала, как он поет, очень хорошо, по-настоящему классно, и ему все говорили, что надо участвовать в телешоу… Но не только в этом дело. Он был… заметнее, что ли. Его как бы было больше, чем прочих. Вот как бы входишь в комнату, где веселятся пятьдесят человек, а видишь только Криса.

И что-то тоскливое в голосе, в повисших веках. Джемма была права: Криса любили все.

– Как ты думаешь, что же все-таки произошло?

Элисон опять скукожилась.

– Не знаю.

– Понимаю, что ты не знаешь. Это нормально. Я спрашиваю о твоих соображениях. Ты же мой наблюдатель номер один, помнишь?

Призрак улыбки.

– Все говорили, это садовник.

Никаких собственных мыслей, или просто уходит от вопроса.

– Ты тоже так думаешь?

Пожимает плечами, не глядя на меня:

– Наверное.

Я держал паузу, сколько мог. И она тоже. Ну, значит, это все, чего я добился.

Визитка, предложение звонить, улыбка. Элисон ринулась к выходу, как будто в комнате пожар. Хулихен засеменила следом.

– Эту пока оставляем в разработке, – решила Конвей.

Глядя на дверь, не на меня. Я не уловил, точно ли она имела в виду: ты облажался.

– Да если бы я продолжал давить, все равно ничего толкового не вышло бы. У нас хотя бы установился контакт. В следующий раз, если придется еще беседовать, можно будет продвинуться дальше – возможно, и результат будет.

Конвей искоса глянула в мою сторону:

– Если придется еще беседовать.

И сардоническая ухмылка: я, Капитан Очевидность, сделал ее день.

– Верно, – спокойно согласился я. – Если.

Конвей перевернула страницу в своем блокноте.

– Джоанна Хеффернан, – провозгласила она. – Джоанна – настоящая сука. Наслаждайся.

Джоанна представляла собой усредненный вариант трех предыдущих. Я ожидал чего-то грандиозного, учитывая весь этот хайп. Средний рост. Среднее телосложение. Средняя внешность. Старательно выпрямленные светлые волосы, автозагар, выщипанные брови. На Тайное Место не оглянулась.

И лишь манера подать себя – бедро чуть в сторону, подбородок чуть прижат, брови чуть приподняты – говорила: ну, удиви меня. Я здесь босс.

Джоанна хотела, чтобы я подумал – нет, признал, – что она важная фигура.

– Джоанна, – для нее я поднялся навстречу, – я Стивен Моран. Спасибо, что пришла.

Мой акцент. Тррр, стремительно перелистнулась картотека Джоанны. Меня выкинули в нижний ящик. Презрительное трепетание век.

– А что, у меня был выбор? И кстати, мне действительно было чем заняться в течение последнего часа. У меня были дела гораздо важнее, чем торчать тут под кабинетом, умирая от скуки, и не иметь возможности даже поболтать.

– Прости, пожалуйста. Мы вовсе не хотели заставлять тебя ждать. Если бы я знал, что беседы с девочками затянутся так надолго… – Я подвинул ей стул. – Прошу тебя, садись.

Скривила губы в сторону Конвей: а, это ты.

– Итак, – сказал я, когда мы уселись, – у нас к тебе несколько обычных вопросов. Мы побеседуем еще со многими, но мне крайне важно услышать именно твои соображения. Они могут принципиально изменить положение дел.

Почтительно. Сложив ладошки. Как перед Принцессой Всей Вселенной, оказавшей нам честь.

Джоанна внимательно изучала меня. Блеклые светло-голубые глаза, немножко слишком большие. Редко мигающие.

И наконец кивнула. Величественно, снисходя до меня.

– Спасибо, – обрадовался я. Широкая улыбка смиренного слуги. Периферическим зрением углядел, как дернулась Конвей, – вероятно, попытка сдержать рвоту.

– Если не возражаешь, давай начнем со вчерашнего вечера. Не могла бы ты просто описать его в подробностях начиная с первого учебного периода?

Джоанна изложила все ту же историю. Медленно и отчетливо, простыми словами, понятными для плебса. И – Конвей, царапавшей что-то в блокноте:

– Успеваете? Или мне говорить помедленнее?

Конвей расплылась в ослепительной улыбке:

– Если мне что-нибудь потребуется, ты тут же узнаешь. Не сомневайся.

– Спасибо, Джоанна, – вмешался я. – Это очень любезно с твоей стороны. Скажи, когда вы работали здесь, ты не заглядывала к Тайному Месту?

– На секунду буквально, когда выходила в туалет. Проверить, не появилось ли чего-нибудь любопытного.

– И как?

– Все та же прежняя чушь, – пожала плечами Джоанна. – Тоска.

Ни лабрадора, ни сисек.

– А там есть твои записки?

Взгляд мельком в сторону Хулихен.

– Нет.

– Уверена?

– В смысле?

– Я спрашиваю только потому, что одна из твоих подруг говорила, что раньше ты туда иногда писала.

Глаза похолодели.

– И кто это сказал?

Смущенно развожу руками:

– Я не могу раскрыть эту информацию, прости.

Джоанна задумчиво пожевывала губами, от чего лицо ее несколько перекосило. Кому-то достанется.

– Если она сказала, что это делала я одна, то наврала. Мы все этим занимались. И давно всё оттуда убрали. Ну послушайте, ну что за ерунда. Вы так говорите, будто речь идет о чем-то серьезном. Мы просто развлекались.

Конвей была права: вранья на этой доске не меньше, чем секретов. Маккенна повесила ее ради своих целей, а девчонки используют для собственных.

– Ну а что насчет этого? – Фотографию ей в руки.

Уронила челюсть. Отшатнулась. Заверещала “О господи!”.

Прижала ладонь ко рту.

Чертовски фальшиво.

Но это ничего не значит. Есть такие люди – всё, что они ни делают, кажется лживым. Не потому что они записные лжецы, просто не умеют говорить правду. И у тебя нет способа отделить настоящую ложь от притворной.

Мы подождали, пока она иссякнет. Быстрый взгляд на нас в промежутке между истеричными завываниями – убедиться, что мы потрясены.

– Ты повесила эту записку в Тайном Месте?

– Я? Вы что? Нет! Ну вы что, не видите, что я практически в шоке?

Рука прижата к груди. Часто, взволнованно дышит. Мы с Конвей с интересом наблюдаем.

Хулихен завозилась на стуле. Что-то прощебетала.

Конвей, не оборачиваясь:

– Сидите спокойно. Она в полном порядке.

Джоанна метнула убийственный взгляд на Конвей. Но задыхаться перестала.

– Может, просто для смеха? Если да, то ничего страшного. Ты же не под присягой даешь показания. Мы просто хотели выяснить, и все.

– Я уже сказала. Нет. Понятно?

Если она меня отфутболит, прощай, мой шанс исключить всех, кроме одного подозреваемого, услышать щелчок открывшегося замка.

Джоанна смотрела на меня, как на дерьмо, прилипшее к подошве. Еще миг – и меня вышвырнут в ту же помойку, что и Конвей.

– Абсолютно, – согласился я. Забрал фотографию, убрал подальше, как будто ее и не было. – Просто на всякий случай спросил. А кто из твоих подруг это сделал, по-твоему?

Что-то блеснуло в глазах Джоанны, на этот раз настоящее. Негодование, ярость. И тут же погасло.

– Не-а. – Погрозила пальчиком. Улыбнулась. – Никто из них не мог этого сделать.

Уверена на сто процентов. Они не осмелились бы.

– Тогда кто?

– А что, это моя проблема?

– Нет, конечно. Но ты держишь палец на пульсе школы и знаешь обо всем, что происходит. Если кто-то и обладает стоящей информацией, то именно ты.

Удовлетворенная улыбка, Джоанна получила полагающиеся ей почести. Я в ее свите.

– Если это сделал кто-то, кто был в школе вчера вечером, тогда точно те, что занимались здесь после нас. Джулия, Холли, Селена и эта, как ее там.

– Правда? Думаешь, им известно, что произошло с Крисом?

– Может, и так, – пожала она плечами.

– Интересно, – веско произнес я, медленно кивая. – У тебя есть серьезные основания так думать?

– Ну, доказательств у меня нет. Это по вашей части. Я просто говорю.

– Я хотел бы узнать твое мнение еще по одному вопросу. Любое твое соображение может нам помочь. Как ты думаешь, кто убил Криса?

– А разве это не садовник Петушок? Ну, в смысле, я не знаю, как его зовут, но мы все его так называли, потому что ходили слухи, будто он предлагал одной девчонке экстази, если она… – Покосилась на Хулихен, которая сегодня определенно получила порцию новых знаний в несколько неожиданных областях. – То есть я не знаю, извращенец он или просто наркодилер, но в любом случае – ффууууу. Я думала, вы в курсе, что это он, просто у вас доказательств не хватило.

Та же история, что с Элисон: может, и впрямь так думает, а может, это просто ширма.

– И ты полагаешь, у Холли и ее подружек могли быть доказательства? Откуда? Джоанна задумчиво вытянула прядку волос из прически и принялась рассматривать кончики.

– Вы, вероятно, считаете, здесь все такие ангелочки, ни за что не станут пробовать наркоту. Вот, например, Ребекка – господи, она ведь сама невинность, да?

– Я с ней пока не встречался. А они что, употребляют наркотики?

Еще один взгляд на Хулихен. Пожала плечами:

– Я этого не сказала. И я не говорю, что у них были дела с Петушком. – Презрительная усмешка. – Я просто говорю, что они ненормальные и нельзя понять, на что они способны. И только.

Она бы с наслаждением играла в эту игру весь день, с невинным видом бросая намеки, – это как пернуть и тихонько отойти в сторонку, типа воняет не от меня.

– Расскажи мне о Крисе что-нибудь одно, – решительно предложил я. – Выбери, что тебе кажется самым важным.

Джоанна задумалась – что-то очень неприятное появилось в изгибе ее губ – и как по заказу произнесла:

– Мне не хотелось бы говорить о нем дурно.

Любуется мною из-под ресниц.

Я наклонился вперед. Суровый, сосредоточенный, брови сведены в линию, когда я сверлю взглядом юную благородную девушку, хранящую тайну, которая может спасти мир. Низким густым голосом:

– Джоанна. Я знаю, ты не из тех, кто дурно отзывается о покойных. Но сейчас истина важнее милосердия. В жизни бывают такие моменты.

Я практически слышал, как зазвучал саундтрек. Конвей за моей спиной едва сдерживала ржание.

Джоанна глубоко вдохнула. Собиралась с духом, готовясь отважно принести собственную совесть на алтарь правосудия. Ложь и фальшь висели в воздухе, и вся эта история казалась грандиозной фальшивкой, а Криса Харпера будто вообще выдумал лично я.

– Крис. – Тяжелый вздох. Немного печали, немного сожаления. – Бедный Крис. Для такого очаровательного парня у него был исключительно дерьмовый вкус.

– Ты имеешь в виду Селену Винн?

– Вообще-то я не хотела называть никаких имен, но раз уж вы все равно знаете…

– Дело в том, что никто не видел, чтобы Крис и Селена вели себя как обычная парочка. Не целовались, не держались за руки, никуда вдвоем не ходили. Почему ты думаешь, что они встречались?

Ресницы затрепетали.

– Мне бы не хотелось говорить.

– Джоанна, я понимаю, ты стараешься поступать достойно, и я высоко ценю это. Но ты должна рассказать мне, что ты слышала или видела. Все до конца.

Джоанне нравилось наблюдать, как я стараюсь. Нравилось чувствовать, что ее информация стоит того. Она сделала вид, что напряженно размышляет, проводя языком по зубам, что ее отнюдь не украсило.

– Ладно, – решилась она. – Крису нравилось нравиться девушкам. Понимаете, о чем я? Ну, он вечно пытался заполучить каждую девчонку в зоне видимости, чтобы они все к нему липли. И вдруг внезапно, буквально в одну ночь, все меняется, он не замечает никого, кроме Селены Винн. Которая, короче, я не хочу показаться, типа, стервой, я просто говорю откровенно, как есть: в ней ведь ничего особенного, верно? Она, конечно, ведет себя, как будто прям фу-ты ну-ты, но, простите, большинство людей вообще-то не любят… ну, вы понимаете. – Джоанна многозначительно ухмыльнулась и обеими руками очертила в воздухе полную фигуру. – Ну то есть реально, я думала, может, это типа как в дурацком кино, ну, знаете, на спор, ну чтобы поиздеваться, потому что, если бы это оказалось не так, мне было бы до смерти неловко за Криса.

– Но все это не означает, что они встречались. Может, он и был в нее влюблен, а она вовсе нет.

– Вот уж не думаю. Если б такой, как она, удалось заполучить Криса, это была бы безумная удача. И в любом случае Крис не из тех, кто стал бы терять время, если не может немедленно получить что хочет. Если вы понимаете, о чем я.

– Но зачем им держать это в тайне?

– Ну, может, он не хотел, чтобы знали, что он с такой. И я его понимаю.

– Вы именно поэтому не ладите с компанией Селены? Потому что у нее был роман с Крисом?

Прокол. Опять это пламя в глазах Джоанны, холодное и яростное настолько, что я едва не отшатнулся.

– Э, простите? Мне было абсолютно все равно, что Крис Харпер сохнет по бегемотихе. Я считала это забавным, но и только, а вообще это никак немой проблемы.

Я судорожно закивал: да, понял, уяснил, знаю свое место, больше не буду таким дерзким мальчиком.

– Да, конечно. Это разумно. Но отчего тогда вы не ладите?

– Потому что нет закона, что мы обязаны ладить со всеми. Потому что я действительно разборчива насчет того, с кем общаться. С придурками и уродами? Нет уж, спасибо.

Маленькая сучка, точно такая же, как маленькие сучки из моей школы, да из каждой школы, чего уж. Десяток на пенни, дешевки за полцены, по всему свету полно таких дешевок. И с чего вдруг меня тошнит именно от этой?

– Понятно. – Я лыбился, как псих.

– У тебя есть парень? – не выдержала Конвей.

Джоанна помедлила. Немного – Мне послышалось? – и неторопливо обернулась к Конвей.

Конвей улыбалась. Совсем не мило.

– Э-э-э, простите, но это моя личная жизнь.

– Я думала, ты стремишься помочь в расследовании.

– Верно. Но не понимаю, какое отношение к расследованию имеет моя личная жизнь. Не потрудитесь объяснить?

– Не-а, – отрезала Конвей. – И не подумаю. Тем более что я в любой момент могу просто пойти в Колм и все выяснить там.

Я удвоил дозу сочувствия.

– Ну что вы, детектив, и помыслить невозможно, что Джоанна может нас вынудить так поступать. Особенно теперь, когда она понимает, насколько существенной для нас может оказаться любая информация, которой она владеет.

Джоанна обдумала услышанное. Нацепила опять свое благородное добродетельное лицо. Мне, благосклонно:

– Я встречаюсь с Эндрю Муром. Его отец Билл Мур – возможно, вы слышали.

Девелопер, из тех, про которых в новостях рассказывают, что они одновременно банкроты и миллиардеры. Я изобразил нужный уровень восхищения.

Джоанна взглянула на часы.

– Хотите еще что-нибудь узнать о моей личной жизни? Или мы наконец закончили?

– Пока, – бросила Конвей. И в сторону Хулихен: – Ребекка О’Мара.

Я проводил Джоанну к выходу. Придержал дверь. Посмотрел, как Хулихен с трудом поспевает за Джоанной, которая даже не обернулась.

– И еще одна остается в списке, – констатировала Конвей.

В голосе – ничего. И опять никакой возможности понять: это “Поднимай ставку” или как?

Я захлопнул дверь.

– Она ведь прикидывала, не рассказать ли нам кое-что, но не стала. Так могла бы себя вести наша девушка.

– Ага. Или она просто хочет заставить нас думать, что у нее туз в рукаве. Убедить, будто она наверняка знает, что Крис и Селена встречались, или что у них там было, а на самом деле ничего ей не известно.

– Можем вызвать ее еще разок. Надавить.

– Не. Не сейчас. – Конвей наблюдала, как я возвращаюсь на свое место. И угрюмо буркнула: – Классно ты с ней. Лучше, чем я.

– Большой опыт лизания чужих сапог. Пригодился наконец-то.

Покосилась на меня не без иронии, но коротко. Джоанну она отложила на потом, а сейчас идем дальше.

– Ребекка – слабое звено в этой компашке. Робкая до чертиков, вся краснеет и узлом завязывается, стоит только спросить, как ее зовут; громче шепота звуков не издает. Давай надевай свои бархатные перчатки.

Снова звонок, топот множества ног, голоса. Мой обеденный перерыв давно прошел. Я бы приговорил сейчас громадный бургер или что у них тут подают в столовке – небось органические стейки и руколу. Но ни за что не сознаюсь раньше, чем Конвей. А она, похоже, о еде вообще не думает.

– И поосторожнее с этой компанией, – посоветовала Конвей. – Пока не въедешь в ситуацию как следует. Эти красотки – совсем не то что предыдущие.

8

Ранний ноябрьский вечер. Первые легкие заморозки и запах торфяного дыма. Они вчетвером на своей любимой укромной полянке среди кипарисов балдеют в перерыве между концом уроков и ужином. Крису Харперу (сейчас он где-то там, далеко, за стеной, о нем даже не вспоминают) остается жить шесть месяцев, одну неделю и четыре дня.

Они валяются на траве, лежа на спине и скрестив ноги. На всех теплые худи, шарфы и угги, но пока еще можно обойтись без зимних пальто. Вечереет, однако день не желает уступать место ночи – половина неба окрашена розовыми и оранжевыми тонами заката, а напротив, в темной синеве, висит блеклый диск полной луны. Ветви кипарисов негромко, умиротворяюще шелестят на ветру. Последним уроком была физкультура, волейбол; в расслабленных мышцах приятная усталость. Обсуждают домашнее задание.

– А вы любовные сонеты уже написали? – спрашивает Селена.

Джулия стонет в ответ. Она прочертила на запястье ручкой пунктирную линию и как раз пишет под ней: В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ РЕЗАТЬ ЗДЕСЬ.

– “А если вам не хватает, как бы это сказать, опыта в области, э-э, романтической любви, – Холли довольно удачно изображает жеманный оскал мистера Смайта, – то, может быть, любовь ребенка к матери или, эмм, любовь к Богу тоже была бы, эмм, была бы…”

Джулия картинно сует два пальца в рот:

– Напишу про водку.

– И тебя отправят на психотерапию к сестре Игнатиус, – говорит Бекка, которая не уверена, шутит ли Джулия.

– Крууууто.

– Я вот застряла, – сообщает Селена.

– Записывай, – предлагает Холли. Она подтягивает ногу, разглядывая потертости на угги. – “Луна, звезда, туман, река, огонь; любовь, морковь, мечта, рука, ладонь”. Готовый пятистопный ямб.

– Хренямб, – обрывает ее Джулия. – Спасибо за самый скучный сонет в истории человечества, вот тебе твоя двойка.

Холли и Селена украдкой переглядываются. Последние несколько недель Джулия ведет себя как полная стерва, причем достается всем поровну, так что дело, кажется, не в них.

– Не хочу я рассказывать Смайту, кого я там люблю, – продолжает Селена, пропуская мимо ушей колкости Джулии. – Фу вообще!

– Ну напиши про место какое-нибудь, – предлагает Холли. Она облизывает палец и трет пятно, которое постепенно исчезает. – Я вот про бабушкину квартиру написала. И даже не понятно, что про бабушкину, просто про квартиру.

– А я свой просто выдумала, – добавляет Бекка. – Про девчонку, к которой каждую ночь под окно приходит лошадь, а она вылезает и катается на ней.

Она расфокусирует взгляд, и луна в небе двоится, превращаясь в два прозрачных, перекрывающих друг друга круга.

– А любовь тут при чем? – удивляется Холли.

– Ну, она любит лошадь.

– Развратненько, – ухмыляется Джулия. У нее пищит телефон. Она вынимает его из кармана и подносит к лицу, жмурясь от бьющего в глаза закатного солнца.

Случись это часом раньше, они как раз стаскивали бы с себя потную спортивную форму в своей комнате, переодевались, напевали Эми Уайнхаус, решали бы, стоит ли идти через дорогу смотреть, как мальчишки играют в регби. Часом позже были бы в столовой, тянулись через подносы, подбирая кончиками пальцев последние крошки кекса. И ни одной из них не пришлось бы столкнуться с неведомым – иным, чуждым, жизнью и смертью, яростно и неудержимо несущимся рядом и лишь на кратчайшее мгновение отстоящим от привычного им мира. Вокруг школы повсюду группы девчонок, веселых, сияющих, переполненных суматошной, неразборчивой, но взаимной любовью и привязанностью; никто из них не почувствует той неотвратимой силы, когда стрелка на путях переключается и их уносит в иное пространство. Много позже, когда Холли вспоминает тот вечер, когда мысли приходят в порядок, а сумбурные ощущения складываются в ясную картинку, ей кажется, что можно, наверное, сказать, что Криса Харпера убил Маркус Уайли.

– Может, напишу про какие-нибудь цветочки, – заключает Селена. Она вытягивает прядь волос, расправляет ее перед глазами – золотую паутинку, пронизанную последними лучами заходящего солнца, – и смотрит сквозь нее на деревья. – Или котяток. Думаете, ему не без разницы?

– Кто-нибудь наверняка напишет про One Direction[39], – задумчиво говорит Холли.

– А-а-а! – вскрикивает вдруг Джулия, неожиданно и громко, зло, с отвращением. Остальные приподнимаются на локтях.

– Что случилось? – спрашивает Бекка.

Джулия запихивает телефон обратно в карман, складывает руки за головой и смотрит в небо. Ноздри у нее раздуваются, она дышит быстро и глубоко. И стремительно краснеет. А Джулия никогда не краснеет.

Остальные переглядываются. Холли ловит взгляд Селены и слегка кивает в сторону Джулии: видела, что там?.. Селена едва заметно качает головой.

– Ну давай, чего там? – не выдерживает Холли.

– Маркус Уайли – полный мудак, вот что. Еще вопросы будут?

– Ну, блин, это мы и так знаем, – фыркает Холли. Но Джулии, похоже, не смешно.

– А что такое “мудак”? – спрашивает Бекка.

– Лучше тебе не знать, – отвечает Холли.

– Джули, – мягко начинает Селена. Она переворачивается на живот и оказывается рядом с Джулией. Ее блестящие волосы в беспорядке, в них запутались травинки и кипарисовые иголки, а худи замялось складками на спине. – Что он сказал?

Джулия отодвигает голову от Селены, но отвечает:

– Ничего он не говорил. Прислал фотку своего члена. Потому что он гребаный мудак. Все? Давайте уже вернемся к сонетам.

– О господи! – выдыхает Холли.

Селена изумленно округляет глаза:

– Серьезно?

– Нет, блин, шутки у меня такие. Конечно, серьезно.

Закатный свет вдруг становится гнетущим.

– Но ведь… – озадаченно произносит Бекка, – вы ведь даже толком не знакомы.

Джулия вскидывает голову и смотрит на нее оскалившись, как будто вот-вот набросится, но Холли вдруг начинает смеяться. Через секунду к ней присоединяется Селена, и наконец Джулия с хохотом опускает голову обратно на траву.

– Что? – озадаченно спрашивает Бекка, но их уже не остановить, вся троица бешено хохочет.

– Да ты так это сказала! И лицо такое! – сквозь смех отвечает Холли. – “Вы же не были друг другу представлены, милочка, отчего бы, ради всего святого, юный джентльмен стал делиться с вами изображением своего дружка?”

Услышав карикатурный британский акцент, Бекка краснеет и начинает хихикать.

– Ведь вы, кажется, даже не пили… чай с… с… огуречными сэндвичами! – восторженно завывает Джулия.

– А хрен, как известно, можно подавать только после сэндвичей, – всхлипывая, с трудом выдавливает Холли.

– О господи, – вздыхает Джулия, вытирая глаза, когда смех наконец стихает. – Бекси, детка, что бы мы без тебя делали.

– Не так уж это смешно, – говорит, улыбаясь, все еще пунцовая и отчасти смущенная Бекка.

– Наверное, – легко соглашается Джулия. – Но дело не в этом.

Она приподнимается на локте и роется в кармане в поисках телефона.

– Дай посмотреть. – Холли садится и подползает поближе к Джулии.

– Я хочу удалить.

– Вот и давай сначала поглядим.

– Ты извращенка.

– Я тоже! – радостно добавляет Селена. – Если ты будешь психологически травмирована на всю жизнь, мы тоже хотим поучаствовать.

– Да господи, что вы как педики, – говорит Джулия. – Это картинка с членом, а не упражнение для тимбилдинга.

И все же начинает искать фотографию.

– Бекс, – зовет Холли, – ты идешь?

– Фу, нет! – Бекка отворачивается, чтоб не увидеть даже краешком глаза.

– О, вот оно. – Джулия нажимает “открыть”.

Холли и Селена наклоняются поближе. Джулия притворяется, что смотрит, но на самом деле ее взгляд устремлен куда-то мимо телефона, в окружающие поляну тени. Селена чувствует, как ее спина напрягается, и приникает теснее к подруге.

Они не хихикают и не визжат, как в тот раз, когда решили посмотреть кое-что в Сети. Там все было какое-то пластиковое, ненатуральное, как Барби, представить невозможно, чтоб к такой штуке с другого конца крепился нормальный живой парень. Этот был совсем другой – меньше, нагло торчащий, как толстый средний палец, грозящий им откуда-то из гущи темных курчавых волос. Они почти чувствовали его запах.

– Если бы у меня была такая фигулька, – спокойно говорит Холли, – я бы не стала ее лишний раз демонстрировать.

Джулия даже не поднимает глаз.

– Напиши ему, – предлагает Селена. – Типа “извини, не вижу, чего там, слишком маленькая картинка”.

– И получить в ответ крупный план? Ага, спасибо. – Но все же Джулия усмехается.

– Подходи, Бекс, – зовет подругу Холли. – Никакой опасности, разве что у тебя при себе микроскоп.

Бекка улыбается, наклоняет голову и отрицательно мотает, и все это одновременно. Колкая трава приминается у нее под ногами.

– Ну, – перебивает их Джулия, – если вы, извращенки, уже насмотрелись на мини-член… – Она выразительно, с размаху, нажимает “удалить” и машет телефону пальчиками: – Пока-пока.

Короткий писк, и картинка исчезает. Джулия убирает телефон в карман и снова ложится. Холли и Селена возвращаются на свои места, думают, что бы сказать, и ничего не придумывают. Луна становится ярче, а небо темнее.

Через какое-то время Холли нарушает повисшую на полянке тишину:

– А знаете, где Клиона? В библиотеке, ищет, откуда бы спереть сонет, которого Смайт не знает.

– Спалится, – убежденно говорит Бекка.

– Как обычно, – поддерживает ее Селена. – Не проще самой написать?

– Ну, типа да, – соглашается Холли. – Она вечно тратит кучу сил, чтобы чего-то не делать, хотя гораздо проще было бы тупо сделать, и все.

Они оставляют паузу для Джулии. Но та молчит, и пауза затягивается. А потом и весь разговор затягивает в эту паузу, и он растворяется.

А вот фотография никуда не делась. Ее едва уловимый противный запах висит в воздухе. Бекка дышит неглубоко, ртом, и запах как будто покрывает ее язык мерзкой пленкой.

Неожиданно Джулия спрашивает, уставившись в акварельное небо:

– Почему парни считают меня шлюхой? – И опять начинает краснеть.

– Никакая ты не шлюха, – успокаивает ее Селена.

– Ну, блин, я-то знаю. Они-то почему ведут себя так, словно я потаскуха?

– Да потому что им бы этого очень хотелось, – говорит Холли.

– Им этого от каждой хочется. Но вам фотографии членов не присылают.

– Это ведь недавно началось, – ежится Бекка.

– С тех пор как я целовалась с Джеймсом Гилленом?

– Да нет. Мало ли кто с кем целуется, все так делают, и всем пофиг. Еще раньше, когда ты начала тусоваться с Финном и Крисом и всей этой компанией. Шутишь с ними, говоришь всякое такое…

Она замолкает. Джулия смотрит на нее с удивлением:

– Что за хрень ты несешь?

Но Холли и Селена кивают: до них тоже наконец доходит, и все становится на свои места.

– Вот, – подчеркивает Селена. – Вот именно такое ты и говоришь.

– То есть они, типа, хотят, чтоб я была жеманной лицемерной стервой, как Хеффернан, которая разрешает Брайану Хайнсу трахнуть себя пальцами на Хеллоуин, потому что у него есть выпивка, но вся прям в обморок падает от ужаса, если кто пошутит похабно? И типа тогда они меня будут уважать?

– Типа того, да, – подтверждает Холли.

– Ну и в жопу тогда. В жопу их. Не буду. – Голос звучит грубо, и она как будто разом стала старше.

Редкие облака скользят по лунному диску, так что кажется, что это луна несется по небу или что мир переворачивается.

– И не надо, – соглашается Селена.

– Ага, а надо дальше тупо терпеть. Отличная идея. Еще гениальные предложения есть?

– А может, дело вовсе и не в этом, – продолжает Бекка, уже жалея о сказанном. – Может, я не права. Может, он вообще хотел написать кому-нибудь с похожим именем, Джоанне, например, а тебе отправил по ошибке…

– Когда я целовалась с Джеймсом Гилленом… – начинает Джулия. Вокруг сгущается темнота, и ее голос тоже мрачнеет. – Он пытался засунуть руку мне под лифчик, так? Я, в принципе, была к этому готова. Не знаю, чего они так зациклены на сиськах, грудью их мало кормили, что ли?

Она не смотрит на остальных. Облака несутся по небу все быстрей, и луна вместе с ними.

– Ну и поскольку мне ни фига не надо, чтоб меня щупал Джеймс Гиллен, и целуюсь-то я с ним только потому, что он в принципе ничего, а мне нужна практика, я ему и говорю: “О, смотри-ка, это, кажется, твое” – и возвращаю ему его мерзкую потную ручонку. А Джеймс, как настоящий джентльмен, решает, что самое правильное в этой ситуации – прижать меня с размаху к забору, типа реально толкнуть, не легонечко там, а по-настоящему прижать и вернуть руку на место. И выдать что-то такое жутко предсказуемое типа “да тебе же нравится, не строй из себя целку, да все про тебя знают” и бла-бла-бла. Прекрасный, блин, принц, да?

Воздух вокруг них неожиданно становится одновременно ледяным и обжигающе горячим.

Им всем твердили десятки раз – на жутко неловких уроках и в жутко неловких разговорах с родителями, – когда необходимо обратиться к взрослым. Сейчас ни одной из них это даже в голову не приходит. То, о чем они говорят сейчас, не имеет никакого отношения к обстоятельным осторожным лекциям. Странное сочетание ревущей ярости и всепоглощающего стыда, отвратительное осознание, что их тела принадлежат теперь другим людям, чужим рукам и глазам, а не им самим, – это нечто новое.

– Говна кусок, – сквозь зубы цедит Холли, сердце колотится как бешеное, а дыхание сбивается. – Скотина мелкая. Чтоб он сдох от рака.

Селена вытягивает ногу так, что ее ступня касается ступни Джулии. В этот раз Джулия отдергивает ногу.

– А что ты сделала? А он не?.. – спрашивает Бекка.

– Дала ему коленом по яйцам. Кстати, если кому интересно, реально работает. А когда мы вернулись в школу, отмывалась в душе хрен знает сколько.

Они помнят тот случай. Никто тогда не связывал это с Джеймсом Гилленом (Джулия походя бросила, мол, не стоило и заморачиваться, все равно как с лабрадором целоваться). Теперь, в свете услышанного, все кажется очевидным и ясным, как пощечина.

– И вот не знаю, как вас, но меня вдруг посетила гениальная догадка, что Джеймс Гиллен не стал рассказывать остальной компании из Колма, что в тот день он получил только разбитую мошонку, а начал трепаться, что я, мол, шлюха ненасытная и похотливая. И вот почему Маркус, мать его, Уайли считает, что я буду в восторге от фотки его члена. И так оно и будет продолжаться, да?

– Да они забудут. Уже через пару недель… – неуверенно начинает Селена.

– Нет. Не забудут.

Тишина и внимательно смотрящая на них луна. Холли мечтает, как бы выведать какой-нибудь мерзкий секрет про Джеймса Гиллена и рассказать всем, чтобы все начинали ржать, едва его увидят, и он в итоге покончил бы с собой. Бекка старается придумать, как подбодрить Джулию – шоколад, забавные стишки… Селена представляет старую пожелтевшую тетрадь, исписанную каллиграфическими строками, негромкое рифмованное песнопение, пучок трав и запах паленых волос; и сияние, окружающее их четверых, делающее их неуязвимыми. Джулия разглядывает облака, похожие на разных зверей, и вонзает ногти в землю, прямо сквозь дерн.

У них нет оружия против этого. Мир избит и изранен, пульсирует черно-белым и вот-вот рассыплется.

Прерывает молчание Джулия, решительно и зло, словно с грохотом захлопывает дверь:

– Пальцем не прикоснусь ни к одному парню из Колма. Никогда.

– Это все равно как сказать, что вообще с парнями общаться не будешь, – возражает Холли. – Мы только с ребятами из Колма и пересекаемся.

– Значит, никаких парней вплоть до колледжа. Пофиг. Лучше так, чем ждать, пока еще один придурок расскажет всей школе, какие у меня сиськи на ощупь.

Бекка опять краснеет.

Селена будто слышит звон, легкое динь! серебром по хрусталю. Она резко садится:

– Тогда я тоже.

Джулия бросает на нее яростный взгляд:

– Я не выделываюсь, типа “ах, мои нежные чувства задеты, поэтому отныне никаких мужиков”. Я серьезно.

– Я тоже, – отвечает Селена спокойно и уверенно.

Днем все было бы иначе. Днем на улице или в комнате с электрическим освещением им бы и в голову такое не пришло. Бессильная, сдерживаемая ярость пустила бы корни. Пятно въелось бы, стало вечным клеймом.

Ветер разгоняет облака, и сверху льется, спиралью закручиваясь вокруг них, чистый лунный свет.

– Я тоже, – говорит Бекка.

Джулия приподнимает бровь в шутливом сомнении. Бекка не знает, как объяснить, что для нее это важно, что, если бы могла, она принесла бы в центр их круга самую грандиозную ценность в мире и сожгла бы ее дотла, чтобы они поняли; но тут Джулия улыбается и подмигивает ей.

Взгляды устремлены на Холли. Она вспоминает отца, его усмешку, когда пытаешься добиться от него прямого ответа: никогда не связывай себя обещаниями, если не уверена, что сможешь их сдержать, и даже тогда не надо.

Три ярких светящихся силуэта на фоне темных деревьев: они ждут.

Мягкая тень под подбородком Селены, узкий излом запястья Бекки, опущенный уголок рта Джулии. Холли будет помнить их и в сто лет, когда весь прочий мир сотрется из памяти. Ладони пульсируют и тянутся к подругам. Болезненная спираль закручивается внутри, чувство похоже на жажду, но нет, оно где-то глубоко в груди. Что-то происходит.

– Я тоже, – говорит она.

– Господи, – вздыхает Джулия, – уже слышу: теперь они скажут, что у нас тут лесбийская секта.

– И что? – спрашивает Селена. – Пускай говорят что угодно. Нам-то что?

Тишина. Они впитывают сказанное. Мысли несутся вскачь. Они видят, как Джоанна кривляется и хихикает в “Корте”, пытаясь подцепить очередного парня из Колма, как Орла беспомощно ревет в подушку, после того как Эндрю Мур с дружками размазали ее по полу, видят, как сами они изо всех сил стараются правильно стоять, правильно ходить, правильно одеваться и правильно говорить, вечно под цепкими взглядами парней, и думают: никогда никогда никогда никогда никогда больше. Вырваться, как супергерой, разрывающий наручники. Кулаком в морду – и наблюдать, как разлетается на куски.

Мое тело, мой разум, как я одеваюсь, как я хожу, как говорю все мое.

Сила этой мысли, гудящей в их головах, ждущей возможности вырваться на свободу, вызывает дрожь до самых костей.

– Будем как амазонки, – говорит Бекка. – Они тоже мужчин избегали, совсем, и их не волновало, что люди подумают. А если парень пытался с ними позволить себе, он… – Пауза, наполненная свистом стрел и потоками крови.

– Но-но! – К Джулии возвращается ее улыбка, настоящая, та, которой посторонние почти никогда не видят. – Расслабьтесь, это же не навсегда. Только до конца школы, пока не сможем встретиться с нормальными человеческими парнями.

До конца школы еще очень много лет, невообразимо много, это случится так не скоро, что, считай, и вовсе не случится. Так что – навсегда.

– Надо пообещать. Принести клятву, – предлагает Селена.

– Ой, да ладно, – возражает Джулия. – Кто вообще так делает…

Но возражает как-то неуверенно, скорее по привычке, и слова улетают в темноту, бестолковые и никем не услышанные.

Селена вытягивает руку ладонью вниз, над травой и невидимыми тропками насекомых.

– Клянусь, – начинает она.

Вверху, во тьме, пищат летучие мыши. Кипарисы склоняются к ним, внимательно, одобрительно смотрят. Их шепот вдохновляет и воодушевляет девчонок.

– Ладно, – присоединяется Джулия. Получается громче, чем она рассчитывала, так громко, что сама пугается; сердце бьется быстро, словно вот-вот приподнимет ее над землей. – Ладно, давайте.

Она кладет свою руку поверх руки Селены. Легкий шлепок разносится по поляне.

– Клянусь.

Бекка – тоненькая ручка, невесомая, как пушинка одуванчика, на руке Джулии – отчаянно с запозданием жалеет, что не стала смотреть на фотографию и не видела того, что видели остальные.

– Клянусь.

И Холли:

– Клянусь.

Четыре руки сплетаются в узел, обернутый лунным светом, пальцы переплетаются, каждая старается дотянуться до всех остальных сразу. Короткий смешок.

Кипарисы вздыхают. Долгий, удовлетворенный вздох. Луна неподвижно висит в небе.

9

Ребекка О’Мара балансировала на одной ноге в дверях художественной мастерской, зацепившись другой за собственную лодыжку. Длинные каштановые волосы, мягкие и волнистые, завязаны в хвост, никаких попыток их выпрямить. Примерно на дюйм повыше Холли; худая – не болезненно, но кусок пиццы ей бы не помешал. Ее не назовешь красивой – черты лица еще не определились, – но лишь пока. Большие карие глаза настороженно смотрят на Конвей. На Тайное Место даже не покосилась.

Если у нее проблемы со старой доброй уверенностью в себе, с самооценкой, так сказать, я могу решить. Стать заботливым старшим братом, которому нужна помощь в важном деле, и только она, застенчивая младшая сестренка, может ему помочь.

– Ребекка, да? – спросил я. И улыбнулся, не слишком широко, спокойно и естественно. – Спасибо, что пришла. Садись.

Она не двинулась с места. Хулихен пришлось обогнуть ее, чтобы просочиться в свой угол.

– Это из-за Криса Харпера, да?

В этот раз она не краснела и не путалась, но говорила все равно тихо, почти шепотом.

– Меня зовут Стивен Моран. Холли, наверное, обо мне рассказывала? Она помогла мне с одним делом несколько лет назад.

Вот теперь Ребекка впервые внимательно посмотрела на меня. Кивнула.

Я протянул руку, указывая на стул, она нехотя шагнула вперед. Дерганой походкой подростка, как будто только тяжелые ботинки мешали оторваться от земли. Села, тут же крепко переплетя ноги. Вцепилась в подол юбки.

У меня засосало под ложечкой от разочарования. Зная Холли, помня намеки Конвей на что-то такое там было и всю хрень про ведьм и ненормальность, я ждал большего. А тут опять Элисон, пачка страхов и комплексов в юбке на вырост.

Я растекся по стулу, как подросток, расставил пошире колени, еще разок улыбнулся Ребекке. На этот раз слегка печально.

– Мне опять нужна помощь. Я хорошо работаю, честно, но иногда мне нужна посторонняя помощь, иначе не справлюсь. И мне кажется, что ты как раз могла бы мне помочь. Попробуешь, ладно?

– Это насчет Криса? – снова спросила Ребекка.

Похоже, стеснительность не мешает ей стоять на своем.

– Я тебе так скажу, я все еще пытаюсь разобраться, в чем тут дело. А что, случилось что-то связанное с Крисом?

Она покачала головой.

– Просто… – показала на Конвей, не выпуская из рук край юбки. Конвей чистила ногти колпачком ручки и даже не подняла голову. – Ну, она же здесь. Я подумала…

– Давай-ка попробуем разобраться вместе, ладно?

Я снова ласково улыбнулся. И получил в ответ пустой взгляд.

– Начнем со вчерашнего вечера. Первый учебный период – где ты была?

Помедлив секунду, Ребекка ответила:

– В общей гостиной четвертого года. Как и все.

– А потом?

– Перерыв. Мы с подругами вышли на улицу посидеть на травке.

Все тот же невыразительный мерный тон, но чуть увереннее. Мы с подругами.

– С какими подругами? Холли, Джулией и Селеной, так?

– Да. Ну и с другими. Почти все вышли на улицу. Было тепло.

– А потом начался второй учебный период. Вы занимались здесь, в мастерской?

– Да. С Холли, Джулией и Селеной.

– Как вы получили разрешение? В смысле, кто у кого спрашивал и так далее? Извини, я немного… – я втянул голову в плечи и неловко ухмыльнулся, – не знаком с ситуацией. Не знаю, как тут у вас все устроено.

Опять пустой взгляд. Отлично у меня получается с молодежью, они со мной такие спокойные, любого могу разговорить… Добрый Старший Брат, кажется, близок к провалу.

Конвей пристально изучала собственный большой палец, подняв его к свету. Вся внимание.

– Мы отпрашиваемся у мисс Арнольд, кастелянши. Джулия к ней ходила позавчера, после обеда. Мы хотели пораньше, но было занято, так что пришлось идти вечером. Они не любят, чтобы после занятий в школе толпилось много народа.

– То есть вчера вечером после перерыва вы взяли ключ от двери в школу у тех девочек, которые занимались до вас?

– Нет, передавать его нам не разрешают. Кто за ключ расписывается, тот его и возвращает. Они вернули ключ мисс Арнольд, а мы пришли к ней.

– Кто пришел?

Я успел заметить мелькнувший в лице Ребекки страх – она, кажется, собиралась соврать. Причем без причины, ей ничего вроде бы не грозило, но вот именно в этом она такая же, как все. Конвей все же была права – во всяком случае, насчет этой: врунья. Как минимум, когда напугана, когда ее оторвали от остальной компании, выставили совсем одну в центре внимания.

Но не дура, даже когда напугана. В полсекунды сообразила, что врать смысла нет.

– Я.

Я кивнул, будто ничего не заметив.

– А потом вы пошли в художественную мастерскую. Все вчетвером, так?

– Да.

– И чем занимались?

– У нас проект. – Она выпростала одну руку из складок юбки и показала на стол у окна: что-то довольно крупное, накрытое заляпанной краской тканью. – Селена писала каллиграфическим почерком, Холли толкла мел для снега, а мы с Джулией делали всякие детали из проволоки. Это наша школа сто лет назад – вроде как и история, и искусство разом. Сложно объяснить.

– Да уж. Пришлось даже после уроков работать, – одобрительно заметил я. – Чья была идея?

Одобрение не помогло.

– Всем приходится тратить дополнительное время на такие проекты. Мы и на прошлой неделе этим занимались.

Когда, возможно, кому-то и пришла в голову некая блестящая мысль.

– Да? А кто предложил поработать вчера вечером?

– Не помню. Но мы же все понимаем, что проект надо закончить.

– И вы так и сидели здесь до конца, до девяти? Или кто-нибудь выходил?

Ребекка оставила юбку в покое и затолкала руки под себя. Я засыпал ее вопросами, а она держалась так же бдительно, становясь все сдержаннее и осторожнее, но это была эдакая общая, “ковровая” осторожность, по любому поводу; она не знала, от чего именно защищаться. Если я не полный идиот, а она – не гениальная актриса, ничего она не знает про карточку с фотографией.

– Если только на минутку.

– Кто и куда?

Тонкие черные брови нахмурены. Карие глаза заметались от меня к Конвей и обратно.

Конвей обводила ручкой рисунки на столе. Я ждал.

– А что? – спросила Ребекка. – Зачем вам это?

Я промолчал. Ребекка промолчала в ответ. Эти тонкие, неловко торчащие локти и коленки в конечном счете не такие уж хрупкие.

То ли Конвей сильно недооценила ее, то ли девочка очень изменилась за минувший год. Не было у Ребекки проблем с уверенностью в себе, ей не нужен был ни я, ни кто-либо иной, чтобы осознавать себя личностью. Это вам не Элисон и не Орла. Я выбрал неправильную тактику.

Конвей подняла голову и пристально смотрела на меня.

Я плюнул на все эти подростковые ужимки, выпрямился, наклонился вперед, сложив ладони. Взрослый человек обращается к взрослому человеку.

– Ребекка, – начал я, прямо и серьезно. – Есть вещи, о которых я не могу тебе сообщить. Но я все равно буду задавать тебе вопросы, пока ты не расскажешь мне все до мельчайших деталей. Понимаю, это нечестно. Но если Холли обо мне говорила, надеюсь, она объяснила, что я не буду обращаться с тобой как с идиоткой или младенцем. Если я смогу ответить на твои вопросы, отвечу. Окажи мне такую же услугу. Согласна?

Когда берешь верный тон, это сразу понятно. Подбородок уже не торчал упрямо, а настороженность отчасти превратилась в готовность.

– Ладно, – сказала Ребекка, подумав. – Согласна.

Конвей внезапно перестала играть с ручкой и приготовилась записывать.

– Прекрасно. Так кто выходил из мастерской?

– Джулия возвращалась в нашу комнату за одной старой фотографией, которую мы забыли. Я ходила в туалет. Селена, по-моему, тоже. Холли ходила за мелом – белый кончился, пришлось принести еще. Кажется, из кабинета химии.

– Помнишь, во сколько? И в каком порядке вы выходили?

– Мы все время были в этом здании. Даже с этажа не уходили, кроме Джулии, и ее не было всего пару минут.

– Никто вас ни в чем не обвиняет, – успокоил я. – Я просто пытаюсь выяснить, что именно вы могли увидеть или услышать.

– Мы ничего не видели и не слышали. Никто из нас. Мы включили радио и просто работали над проектом, а потом вернулись в жилое крыло. Все вместе. Если вам интересно.

И все-таки вызов, в самом финале, едва заметная дерзость и вновь вскинутый подбородок.

– И вы вернули ключ мисс Арнольд.

– Да. В девять. Можете проверить.

Проверим обязательно. Вслух я этого не сказал. И достал фотографию.

Взгляд Ребекки притянуло к ней как магнитом. Я держал фото картинкой к себе, пощелкивал пальцем по краешку. Ребекка попробовала вытянуть шею, не двигаясь с места.

– Вчера вечером по пути сюда вы прошли мимо Тайного Места. И когда ходили в туалет, тоже. И потом, по пути обратно. Так?

Вопрос заставил ее отвлечься от фотографии. Широко раскрытые, удивленные глаза, теряется в догадках.

– Ага.

– Вы туда заглядывали?

– Нет.

Я скептически посмотрел на нее.

– Мы торопились! Сначала были заняты проектом, а потом надо было вернуть ключ вовремя. Про Тайное Место даже не вспоминали. А что? – Рука потянулась за фотографией; длинные тонкие пальцы, она будет высокой женщиной. – Это…

– Там ведь вывешивают секреты. Твои среди них есть?

– Нет.

Никаких раздумий, ни секунды паузы. Не лжет.

– Почему нет? У тебя вообще нет секретов? Или ты предпочитаешь ими не делиться?

– У меня есть подруги, – ответила Ребекка. – С ними я и делюсь своими секретами. А не со всей школой. Пусть даже анонимно.

Она подняла голову, голос внезапно окреп, зазвучал громко и уверенно, заполняя всю комнату. Она гордилась своими подругами.

– А подруги, конечно, делятся всеми своими секретами с тобой?

Пауза. На долю секунды она замерла с открытым ртом. Потом нашлась.

– Я все про них знаю.

Все тот же звенящий голос, радость. И даже уголки губ приподнимаются в почти улыбке.

У меня перехватило дыхание. Вот оно. Сигнал, которого я ждал. Тревожный огонек. Горит все ярче, разбрасывая вокруг разноцветные искры.

Совсем другое дело, сказала Конвей; совсем не то что компашка Джоанны. Да не то слово, блин.

– И вы храните секреты друг друга. И никогда не разболтаете.

– Нет. Ни за что. Никогда.

– То есть, – продолжил я, – это не твое?

И фото – прямо в руку Ребекке.

Задохнулась, почти всхлипнула, тоненько. Рот испуганно приоткрылся.

– Кто-то вывесил это в Тайном Месте вчера вечером. Это была ты?

Ее как будто затянуло в фотографию. Вопроса она, кажется, не слышала, по крайней мере, дошло до нее не сразу. Потом все же ответила:

– Нет.

Не врет: сейчас ее на это просто не хватит. Вычеркиваем еще одну.

– А кто?

Ребекка с трудом оторвала взгляд от фотографии.

– Это не мы. Не я и не мои подруги.

– Почему ты так уверена?

– Потому что никто из нас не знает, кто убил Криса.

Она вернула мне фотографию. Конец истории. Выпрямилась, подняла голову и смотрела мне в глаза, не мигая.

– А если бы тебе пришлось угадывать, чьих это рук дело. Вот приперли тебя к стене и требуют, чтоб угадала. Что бы ты сказала?

– Что угадывать? Кто сделал эту карточку или… про Криса?

– И то, и то.

Ребекка равнодушно пожала плечами, типичный тинейджер, родители от таких жестов по стенкам ходят.

– Когда ты говоришь про своих подруг, понятно, что они много для тебя значат. Правильно?

– Да.

– Рано или поздно все узнают, что вы четверо, возможно, как-то связаны с этой фотографией. Это факт, ничего не поделаешь. Если бы у меня были друзья, которые мне дороги, я бы постарался сделать так, чтобы убийца не заподозрил, что у них есть информация о нем. Даже если для этого пришлось бы отвечать на неприятные вопросы.

Ребекка задумалась.

Кивком указала на фотографию:

– По-моему, это просто чья-то выдумка.

– И не кого-то из вас, говоришь. Значит, Джоанна Хеффернан или кто-то из ее подружек. Кроме них в здании никого не было в это время.

– Это вы сказали, не я. Я ничего не знаю.

– А могли они такое придумать?

– Может быть.

– Но зачем?

– Может, скучно было, – пожала она плечами. – Хотели поразвлечься, заварить кашу. И вот вы здесь.

Ноздри раздуваются: поразвлечься. Да уж, Ребекка определенно невысокого мнения о свите Джоанны. С виду кроткая овечка. Но вовсе не такая кроткая внутри.

– А Крис? – спросил я. – Как ты думаешь, кто это сделал?

Ребекка ответила сразу, не задумываясь:

– Парни из Колма. Я думаю, они пробрались сюда целой толпой, хотели устроить розыгрыш, спереть там что-нибудь или раскрасить. Пару лет назад они так же пролезли к нам на футбольное поле ночью, с баллончиками краски, и нарисовали… – Она слегка покраснела и явно не собиралась пояснять, что именно нарисовали. – Думаю, опять собрались устроить что-нибудь в этом роде, а потом подрались, и…

Она плавно развела руки, словно выпуская в пространство образ ночной потасовки.

– А Крис стал бы в таком участвовать? Выбраться ночью из школы, устраивать розыгрыши?

Ребекка отвлеклась, словно вглядываясь в возникшую в памяти картину:

– Да. Он мог.

Голос опять изменился, помрачнел, что ли. Крис Харпер не был ей безразличен. В хорошем смысле или плохом, я не понимал, но чувство было очевидно сильным.

– Если сказать про Криса что-то одно, что бы это было? – спросил я.

– Он был добрый, – неожиданно ответила Ребекка.

– Добрый?

– Как-то раз мы тусовались неподалеку от торгового центра, и мой телефон начал глючить, все фотографии пропали. Парни начали нести всякую чушь, типа “о-о-о, а что там было, фотки твоих…” – Опять покраснела. – Глупости всякие. А Крис сказал: “Дай-ка глянуть”, взял телефон и стал чинить. Эти идиоты со смеху покатывались, а Крису было все равно. Он все исправил и вернул мне телефон.

Тихий вздох. Воспоминания померкли, вернулись на свое место в глубинах памяти. Она опять смотрела на нас.

– Вот о чем я вспоминаю, когда думаю про Криса. Про этот случай.

Для такой девчонки, как Ребекка, такой случай мог много значить. Мог пустить корни и разрастись.

Конвей встала:

– У тебя есть парень?

– Нет.

Мгновенно. Почти презрительно, как будто вопрос был совершенно идиотским, вроде “А у тебя есть космический корабль?”.

– А почему?

– А что, это обязательно?

– У многих есть.

– А у меня нет, – спокойно ответила Ребекка.

Ей было наплевать, что мы подумаем. Нет, это не Элисон и не Орла. Ровно наоборот.

– До встречи, – попрощалась Конвей.

Ребекка сунула в карман мою визитку, кажется сразу же забыв про нее, и ушла.

– Не она, – решила Конвей.

– Угу.

Она не продолжила. Пришлось мне:

– Не сразу получилось.

Конвей кивнула:

– Ага. Не твоя вина. Я тебя неправильно нацелила.

Она отвлеклась, думала о чем-то другом.

– Думаю, в итоге-то получилось. Не страшно.

– Может, и так, – согласилась Конвей. – Ох, хреновое место. Чуть отвлекся – тут же спотыкаешься. Что ни сделаешь, все не то.

Джулия Харт. Учитывая осечку с Ребеккой, по поводу этой Конвей уже не стала сообщать никакой информации, но едва Джулия появилась в дверях, я понял, что в своей компании она за главную. Невысокая, темные кудрявые волосы, норовящие выбиться из тугого хвоста. Чуть плотнее остальных, чуть более выраженные формы; походка, привлекающая к ним внимание. Не красотка – лицо круглое, нос с горбинкой, – но подбородок изящный, маленький, упрямый, и глаза хороши: карие, с длинными ресницами, взгляд прямой и чертовски умный. На Тайное Место не обернулась, но в данном случае иначе и быть не могло.

– Детектив Конвей, – поздоровалась она. Приятный голос, глубже, чем у большинства девчонок, и более сдержанный. Кажется старше своих лет. – Вы уже по нам соскучились?

Остроумная. Это нам на руку, очень даже. Остроумные разговорчивы, где надо и не надо, ради хлесткой фразы могут и проболтаться о важном.

Конвей указала на стул. Джулия села, скрестив ноги. Осмотрела меня с ног до головы.

– Я Стивен Моран, – представился я. – Джулия Харт?

– К вашим услугам. Чем могу быть полезна?

Юным умникам только дай поумничать.

– Можешь сама мне рассказать. О том, что, по-твоему, мне следует знать.

– Например?

– Выбирай. – И я ухмыльнулся, как будто мы с ней давние приятели, сто лет не виделись.

Джулия ухмыльнулась в ответ:

– Не ешьте желтый снег. Не играйте в чехарду с единорогом.

За считаные секунды допрос превратился в милую беседу.

Я чувствовал себя в своей стихии. Вслед за мной расслабилась и Конвей.

– Запомню, – сказал я. – А пока расскажи, что ты делала вчера вечером. Начни с первого учебного периода.

Джулия вздохнула:

– А я-то надеялась, что будет интересно. Как это мы вдруг перескочили на типа самую скучную фигню в мире?

– Ответишь – будет тебе интересное. Может быть. А так – терпи.

Понимающая усмешка.

– Ладно. Вот вам скучная история.

Та же, что у Ребекки: проект, ключ, забытая фотография, перерывы на туалет и поход за мелом, слишком заняты, чтобы интересоваться объявлениями. Ни одного расхождения. Либо правда, либо они очень хорошо подготовились.

Я достал фотографию. Покрутил в пальцах.

– Ты что-нибудь вешала в Тайном Месте?

– Вот еще, – фыркнула Джулия. – Не мое это.

– Точно?

Не отводя взгляда от фотографии:

– Честно, совсем, вот прям никак.

– Значит, это тоже не твое.

– Ну раз уж я ничего там не вывешивала, то вроде как нет?

Я протянул ей карточку. Джулия взяла. Нарочито невозмутимо.

Повернула картинкой к себе и застыла. И всё вокруг вместе с ней.

А потом пожала плечами и вернула мне фотографию – почти бросила.

– Вы же знакомы с Джоанной Хеффернан, да? Если вам известно, на что она не готова пойти ради того, чтоб обратить на себя внимание, с удовольствием послушаю. Разве что видео на YouTube, такое, знаете, с участием немецкой овчарки. – Писк со стороны Хулихен. Джулия покосилась на нее и сразу поскучнела.

– Джулия, – сказал я, – давай отложим шутки, хоть на минуту. Если это твоя работа, нам действительно нужно знать.

– Я в состоянии понять, когда дело серьезное, спасибо. Это была абсолютно, стопроцентно не я.

Тем не менее Джулию нельзя вычеркивать. Скорее всего. Наверное.

– Так ты думаешь, это дело рук Джоанны?

Она снова пожала плечами:

– Тут за дверью толчемся только мы и Джоанна со своими питомцами. Плюс вы спрашиваете про вчерашний вечер, значит, вам нужен некто, кто в это время был в школе. Это точно не мы, так что остаются только они. А остальные трое задницу себе не почешут без разрешения Джоанны, простите за выражение.

– Почему ты так уверена, что это не кто-то из твоих подруг?

– Потому что. Я их знаю.

Эхо звенящей, высокой ноты, которая звучала в голосе Ребекки. Еще одна вспышка – такая яркая, что глазам больно. Нечто удивительное. Редкое.

Я покачал головой:

– Ну совсем насквозь ты не можешь их знать. Поверь мне. Так не бывает.

Джулия вопросительно подняла бровь.

Чувствую, как предостерегающе подобралась Конвей. Отступаю.

– Хорошо. Ты ведь, наверное, размышляла, кто мог убить Криса. Твои предположения?

– Кто-то из Колма. Его дружки. Они считают, что залезть сюда и отмочить дебильную шутку – написать на стене: ШЛЮХИ… или спереть что-нибудь – это ужасно забавно. Может, они решили, что было бы здорово помаяться дурью в темноте, вооружившись палками, или камнями, или еще какой опасной фигней. Кто-то совсем разошелся – и…

Джулия развела руками. Тот же жест, что у Ребекки. И та же история, почти слово в слово. Они это обсуждали.

– Да, мы слышали про то, как они разрисовали футбольное поле. Это были Крис с приятелями?

– Кто знает. Никого же не поймали. Лично я думаю, нет. Мы тогда были первогодками, а Крис – на год старше. Вряд ли в таком возрасте у них хватило бы смелости.

– А что они нарисовали?

Снова писк со стороны Хулихен. Джулия рассеянно отмахнулась:

– Говоря научно, здоровенный пенис с тестикулами. Сразу видно, что у ребят из Колма хорошо развито воображение.

– Почему ты считаешь, что Крис мог участвовать в подобных забавах?

– Я? Да я просто гадаю. Оставляю детективную работу профессионалам. – Похлопала ресницами, скромно опустив голову, и наблюдала за реакцией. Нет, не сексуально, это вам не Джемма. Она просто издевается. – Можно мне идти?

– Торопишься на урок. Любишь учиться?

– Разве я не похожа на прилежную школьницу? – Надутые губки, еще одна насмешливая провокация. Все еще пытается добиться ответной реакции.

– Расскажи про Криса. Что-то одно, но самое важное.

Джулия перестала кривляться. Задумалась, опустив глаза. Думала она как взрослая: спокойно, не тревожась, что заставляет нас ждать.

– Отец Криса банкир. Он богатый, очень богатый.

– И?

– И это, наверное, самое важное, что я могу про него сказать.

– Он хвастался? Всегда все самое лучшее, и поэтому должен быть главным?

Медленно качает головой, цокает языком.

– Ничего такого. Понтовался он гораздо меньше, чем большинство его приятелей. Но у него были деньги. Всегда. И всякие вещи. Ему не приходилось ждать Рождества или дня рождения. Захотел – получил.

– Ты, кажется, неплохо знала компанию Криса, – вмешалась Конвей.

– Не то чтобы у меня был выбор. Колм в двух минутах от нас, мы много чего вместе делаем. Видимся часто.

– Ты встречалась с кем-нибудь из них?

– Господи, нет. Я же не идиотка.

– А у тебя есть парень?

– Нет.

– Почему нет?

Джулия выгнула брови:

– В смысле, у такой-то красотки? Мы пересекаемся только с парнями из Колма, а я предпочла бы того, кто способен поддерживать беседу не только односложными восклицаниями. Вот такая я разборчивая.

– Ладно, можешь идти. Если что-нибудь еще надумаешь, звони нам, – закончила Конвей.

Я протянул Джулии визитку. Она взяла ее, но не торопилась вставать.

– А как насчет чего-нибудь интересного? Раз уж я, как хорошая девочка, все вам рассказала.

– Спрашивай, – согласился я. – Не могу обещать, что отвечу, но спрашивай.

– Как вы узнали про фотографию?

– А ты как думаешь?

– Понятно, – протянула Джулия. – Ну, вы ж предупреждали. Было весело, детективы. Увидимся.

Она встала, потом привычным жестом подкатала пояс, чтобы юбка поднялась выше колен. Вышла, не дожидаясь Хулихен.

– Ее поразила фотография, – сказал я, когда мы остались вдвоем с Конвей.

– Или она блестяще играет. – Конвей не отводила взгляда от двери, постукивая ручкой по блокноту. – А актриса она и вправду хорошая.

Селена Винн.

Сплошь золото и цветение юности. Огромные голубые глаза с поволокой, фарфоровая кожа и румянец, полные мягкие губы. Блондинка – натуральная – в коротких мальчишеских кудряшках. Нисколько не полная – Джоанна наговаривала, – но с хорошей фигурой, с выраженными формами, из-за которых она выглядела старше своих шестнадцати. Селена была по-настоящему прелестна, но это ненадолго. Нынешнее лето – может быть, даже сегодняшний день – пик этой ее прелести.

Не очень-то приятно ловить себя на том, что замечаешь такие детали в подростках, хочется отвести взгляд. Но это важно, как и в случае со взрослой женщиной. Каждый день она разная. Не заметить невозможно. Приходится изо всех сил стараться, чтобы избавиться от липкого ощущения собственного профессионализма.

Элитная школа для девочек: мило и безопасно, можно было бы подумать, если бы я вообще о таком думал. Наверняка лучше, чем спальный район, куда даже автобусы не ходят. Но теперь я начал замечать краем глаза дрожание воздуха, рябь, опасность. Не для меня конкретно и не страшней, чем в том же спальном районе, но тем не менее.

Селена стояла у входа, покачивала дверь туда-сюда, как ребенок, и смотрела на нас.

Хулихен что-то бормотала у нее за спиной, подталкивая Селену вперед. Но та словно не замечала.

– Я вас помню, – обратилась она к Конвей.

– Взаимно, – ответила Конвей. По пути к своему стулу Конвей взглядом показала, что Селена тоже не обернулась к Тайному Месту. Из семи – ноль. У девочки, повесившей карточку, отличное самообладание. – Присаживайся.

Селена послушно уселась. Рассматривала меня, как новую картинку, внезапно появившуюся на одном из мольбертов.

– Я детектив Стивен Моран, – в очередной раз представился я. – Селена Винн, не так ли?

Она кивнула. Все такой же туманный взгляд, приоткрытые губы. Ни вопросов, ни “что такое случилось?”, ни тревоги.

И никаких шансов наладить контакт. Можно биться с ней до морковкина заговенья, но с таким же успехом можно отправить вопросы по электронной почте. Селене ничего от меня не нужно. Она вообще едва меня заметила.

Отсталая. Умственно отсталая, или больная, или травмированная, или как там нынче положено говорить. Я начинал понимать, почему компания Джоанны считает их чокнутыми.

– Чем ты занималась вчера вечером?

Та же история, что у остальных, – по крайней мере, в общих чертах. Не помнит точно, кто отпрашивался, кто выходил из мастерской; на вопрос, ходила ли в туалет, отвечает отсутствующим взглядом. Согласна, что, наверное, ходила, но, похоже, ответила, просто чтоб меня порадовать, самой ей все равно.

На Тайное Место не посмотрела ни разу.

– Ты там что-нибудь вешала?

Селена покачала головой.

– Никогда?

– Я не совсем понимаю, зачем вообще нужно это Тайное Место. Даже читать его не люблю.

– Почему? Не любишь секреты? Или считаешь, что они должны оставаться секретами?

Она сплела пальцы и смотрела на них зачарованно, как младенец. Мягкие брови чуть нахмурились, но только чуть.

– Оно мне просто не нравится. Напрягает.

– То есть это не твое. – Я практически всунул фотографию ей в руку.

Пальцы у нее были настолько бессильно повисшие, что фотография не удержалась в них и, вращаясь, спланировала на пол. Селена безучастно наблюдала за ее полетом. Мне пришлось наклониться и поднять.

Ничего, вообще ничего. Селена смотрела на фотографию очень долго, но в милом спокойном лице ничего не дрогнуло. Я уже начал думать, что до нее не доходит смысл записки.

– Крис, – выговорила она наконец. Я почувствовал, как дернулась Конвей: да неужто, Шерлок?

– Кто-то повесил это в Тайном Месте. Не ты?

Селена покачала головой.

– Селена. Если это сделала ты, у тебя не будет неприятностей. Мы только рады новой информации. Но нам нужно знать точно.

Опять покачала головой.

Она была как туман: казалось, рука пройдет сквозь нее, не задерживаясь. Ни единой трещинки, чтобы вклиниться, ни одной ниточки, за которую можно потянуть. Внутрь никак не проберешься.

– Как ты думаешь, кто это сделал?

– Не знаю. – Озадаченный взгляд, как будто вопрос показался ей ужасно странным.

– А если бы тебя попросили угадать?

Селена честно постаралась что-нибудь придумать, чтоб меня порадовать.

– Может, это чья-то шутка?

– Кто-то из твоих подруг стал бы так шутить?

– Джулия, Холли или Бекка? Нет.

– А Джоанна Хеффернан и ее подружки? Одна из них?

– Не знаю. Я их часто совсем не понимаю. – Упоминание о них заставило Селену слегка нахмуриться, но всего на секунду.

– Кто, по-твоему, убил Криса Харпера?

Селена надолго задумалась. Иногда она шевелила губами, словно собиралась что-то сказать, но забыла, что именно. Конвей медленно закипала от нетерпения. В конце концов Селена произнесла:

– Я думаю, никто уже не узнает.

Ее голос стал чистым и сильным, и она впервые за весь разговор смотрела прямо на нас.

– Почему? – спросила Конвей.

– Так бывает. Когда никто никогда не поймет, что произошло.

– Не надо нас недооценивать, – возразила Конвей. – Мы собираемся выяснить, что же все-таки произошло.

– Как скажете, – мягко ответила Селена. И вернула мне фото.

– Если бы тебя попросили рассказать про Криса что-нибудь одно, что бы ты выбрала?

Селена опять погрузилась в грезы. Уплыла в солнечный свет, как пылинка. Я ждал. Долго.

Спустя вечность она проговорила:

– Иногда я его вижу.

Очень печально проговорила. Не испуганно, не пытаясь ошеломить нас или удивить. Просто очень печально.

Хулихен дернулась. Конвей судорожно фыркнула.

– Да? Где? – спросил я.

– По-разному. Однажды на площадке второго этажа, он сидел на подоконнике и писал эсэмэску. Бегал кругами вокруг стадиона в Колме во время матча. У нас под окном, поздно ночью, подбрасывал мяч. Он всегда что-то делает. Как будто старается доделать все, что не успел. Или пытается остаться среди нас, как будто никак не поймет… – Внезапно у нее перехватило дыхание. – Ох, – тихонько выдохнула Селена. – Бедный Крис.

Никакая она не отсталая и не больная. Ничего похожего, я уже и забыл, что поначалу подумал об этом. Селена что-то делала с окружающим миром, точно замедляла его до своего темпа, окрашивала в свои пастельные тона. Уводила тебя вслед за собой в неведомые страны.

– Почему ты его видишь? Вы были близки?

Селена вспыхнула, вскинув голову. Всего на миг, слишком стремительно, чтобы ухватить. Нечто пронзительное, пробивающееся сквозь серебристый туман.

– Нет, – ответила она.

В эту секунду я готов был поклясться в двух вещах. Каким-то образом, нитью, которую мы, может, никогда и не распутаем, Селена связана с этим делом – она тут в самом центре событий. А я – я таки получу свой поединок.

– Я думал, вы встречались. – Делаю вид, что озадачен.

– Нет.

И все, никаких пояснений.

– Тогда почему ты его видишь? Если вы не были особенно близки.

– Я пока не поняла.

– Как поймешь, сразу нам сообщи, – опять встряла Конвей.

Селена перевела взгляд на нее.

– Ладно, – миролюбиво согласилась она.

– У тебя есть парень? – спросила Конвей.

Селена покачала головой.

– Почему?

– Не хочу.

– Почему?

Без ответа.

– Что случилось с твоими волосами? – продолжила Конвей.

Селена подняла руку и дотронулась до своих кудрей.

– А, – сообразила она. – Это. Я их отрезала.

– Зачем?

Она обдумала ответ.

– Так мне показалось правильным.

– Почему?

Тишина. Вновь чуть приоткрытый рот. Она нас не игнорировала. Она нас просто отпустила.

Мы закончили. Выдали ей визитки и отправили за дверь в сопровождении Хулихен. Селена не оглянулась, уходя.

– И ее пока не вычеркиваем.

– Да.

– Призрак Криса Харпера. – Конвей с отвращением покачала головой. – Срань господня. И Маккенна, которая гладит себя по головке за то, что избавила себя и свое святилище от мистических глупостей. Я бы ей с удовольствием рассказала, просто чтоб на рожу ее полюбоваться.

И последняя, Холли.

Холли сменила манеру поведения – ради Конвей или Хулихен, непонятно. Теперь она была прилежной школьницей с идеальной осанкой, руки сложены перед собой. Только что реверанс не сделала, когда вошла.

Меня осенило – с некоторым опозданием, – что я понятия не имею, чего Холли от меня хочет.

– Холли, – начал я, – ты помнишь детектива Конвей. Мы очень признательны, что ты принесла нам ту карточку. (Холли коротко кивнула, очень серьезно.) Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов.

– Конечно. Без проблем.

Готов поклясться, что глаза у нее стали еще больше и синее.

– Расскажи, что ты делала вчера вечером.

Та же история, что у остальных, только еще более гладкая. Ее не нужно было подгонять, она не сбивалась. Выложила, как будто репетировала. Возможно, и репетировала.

– Ты когда-нибудь помещала свои секреты на доску?

– Нет.

– Никогда?

Гневная вспышка. На мгновение мелькнула Холли, которую я знал.

– Секреты должны быть секретными. В этом весь смысл. И неважно, что ты аноним, если кто-нибудь всерьез захочет тебя выследить. Про половину здешних записок всем известно, кто автор.

Папина дочка: всегда будь начеку.

– И кто, по-твоему, повесил это?

– Вы сузили круг подозреваемых, это мы или кто-то из компании Джоанны.

– Предположим. А кого подозреваешь ты?

Она задумалась или притворилась, что задумалась.

– Ну, это на сто процентов была не я и никто из моих подруг, иначе я бы уже вам рассказала.

– А ты бы точно знала?

– Да, точно. О’кей?

– Хорошо. А на кого из остальных ты бы ставила?

– Не Джоанна, она бы устроила целый спектакль – хлопнулась в обморок на общем собрании, и вы бы допрашивали ее в больнице, или вроде того. Орла слишком тупая. Так что остаются Джемма и Элисон. А из них…

По мере беседы она постепенно расслаблялась. Конвей не лезла, сидела, опустив голову.

– Ну?

– Ладно. О’кей. Джемма полагает, что они с Джоанной правят миром. Если бы она что-то знала, то, скорее всего, вообще не сообщила бы вам, но если бы и сказала – сказала бы прямо. В присутствии папочки – он адвокат. Так что я бы поставила на Элисон. Она боится всего на свете. Если бы она что-то знала, пойти напрямую к вам у нее духу бы не хватило.

Холли бросила взгляд на Конвей, убедилась, что та все записывает.

– Или, – продолжила она, – хотя вы, наверное, об этом уже подумали, кто-то мог подбить подружек Джоанны повесить фото.

– И они бы согласились?

– Джоанна – нет. И Джемма. Орла – еще как, но она бы рассказала Джоанне. Элисон – может быть. Но в таком случае, – добавила Холли, – вам бы она не призналась.

– Почему?

– Потому. Джоанна взбесилась бы, узнай она, что Элисон повесила фотку и ей не сказала. Так что она бы не раскололась.

У меня мозги закипали от попыток уследить, кто, что, с кем и зачем мог бы сделать. Для девочек-подростков обычное дело, а вот мне не по силам.

– Если это была она, мы узнаем, – пообещала Конвей.

Холли серьезно кивнула, выражая безоглядное доверие к отважным детективам, которые всё приведут в порядок.

– А что насчет смерти Криса? Как ты думаешь, кто это сделал?

Я ждал еще одного варианта истории про неудачный розыгрыш, быстрого и четкого, с парой деталей, добавленных самой Холли. Но она ответила просто:

– Не знаю.

И, судя по досаде, с которой это было сказано, не лгала.

– И ребята из Колма с неудачными розыгрышами тут ни при чем?

– Ну да, некоторые так думают, но тогда их было бы много, трое или четверо как минимум, и чтоб никто из них не проболтался и ничего не перепутал? Не верю. – Холли встретилась взглядом с Конвей. – Особенно если вы допрашивали их так же, как нас.

Я задумчиво рассматривал фото.

– Но ведь кто-то же умудрился не проболтаться ни разу за все это время.

Снова вспышка раздражения.

– Все думают, что девчонки постоянно болтают, бла-бла-бла, как идиотки. Чушь. Девчонки умеют хранить секреты. Это парни не способны держать язык за зубами.

– В Тайном Месте немало девчонок распускают язык.

– Да, а если бы его не было – они бы не болтали. Вот для этого оно и нужно – чтоб мы всё растрепали. – Короткий взгляд на Хулихен. И дальше, невинно: – Но я, безусловно, уверена, что от него много пользы.

– Расскажи про Криса. Что-нибудь одно, но важное.

Я заметил, что Холли как будто собирается с духом. А потом сказала, спокойно и ясно:

– Он был сволочью.

Протестующий писк Хулихен. Никто даже не обернулся.

– Ты же понимаешь, что этого недостаточно.

– Его интересовали только собственные желания. По большей части ничего страшного в этом не было, потому что хотелось ему в основном нравиться всем вокруг, так что он старался быть милым. Но иногда он, например, мог всех рассмешить, поиздевавшись над кем-нибудь, кто слабее. Или когда он чего-нибудь хотел, но не получал, – Холли покачала головой, – тогда он был совсем не таким милым.

– Приведи пример.

Она задумалась.

– Ладно, – начала она по-прежнему спокойно, но в голосе появились гневные нотки. – Как-то раз мы были в торговом центре, и девчонки, и ребята из Колма. Мы стояли в очереди в кафе, и одна из девчонок, Элейн, заказала последний шоколадный маффин, да? Крис стоял за ней, и он говорит: “Эй, я его хотел взять”, а Элейн отвечает, что, мол, фигушки, опоздал. И тогда Крис говорит – громко, так, чтоб все слышали: “При такой заднице с выпечкой надо поаккуратней”. Парни начинают ржать, Элейн вся краснеет, а Крис тычет ее пальцем в пятую точку и продолжает: “У тебя там и так маффинов уже на собственную пекарню хватит. Дашь попробовать?” Элейн чуть не бегом оттуда выскакивает, а они ей вслед кричат что-то типа: “Потряси ей, детка! Пусть поколышется!” И ржут.

Судя по информации Конвей, раньше никто ничего подобного про Криса не рассказывал.

– Какая прелесть, – вздохнул я.

– Ага. Элейн потом не ходила никуда, где могла встретиться с парнями из Колма, несколько недель и, по-моему, до сих пор на диете, а она, между прочим, вовсе не была толстой. А Крису ведь это было ни к чему. В смысле, это же просто маффин, не последние билеты на финал чемпионата мира по регби. Но Крис был уверен, что Элейн должна была уступить, как только он дал понять, что чего-то хочет. А когда она этого не сделала, – Холли скривилась, – он ее наказал. Решил, что она этого заслуживает.

– А какая у Элейн фамилия? – спросил я.

Пауза, короткая.

– Хини.

– Кому еще досталось от Криса?

Она пожала плечами:

– Я за ним не ходила и не записывала. Многие, наверное, не обращали внимания, потому что, я ж говорю, это бывало редко и в основном чтобы рассмешить остальных. Он всегда делал вид, что это так, просто посмеяться. Но Элейн заметила. И прочие, кого он достал, они тоже наверняка замечали.

Конвей встряла:

– В прошлом году ты такого не говорила. Сказала, что едва его знала, но он вроде ничего.

Холли задумалась. Ответила, тщательно подбирая слова:

– Я была младше. Все считали Криса милым, вот я и подумала, что он и правда милый. Только позже поняла, как он себя вел на самом деле.

Ложь. Ложь, которой ждала Конвей.

Конвей указала на фотографию у меня в руке:

– Так зачем ты нам это принесла? Если Крис был таким козлом, не пофиг ли тебе, поймают его убийцу или нет?

Взгляд примерной девочки.

– Мой отец детектив. Он хотел бы, чтобы я поступила правильно. И не имеет значения, нравился мне Крис или нет.

Опять ложь. Я знаю ее отца. Правильные поступки ради правильных поступков в его репертуар не входят. Он в жизни ничего не сделал просто так.

Хрен чего из нее вытянешь, сказала Конвей. С ней разговаривать – как зубы драть. В прошлом году Холли не хотела, чтобы убийцу поймали, или ее это не волновало настолько, чтоб высовываться. В этом году – волнует. Надо узнать почему.

– Холли, – начал я. Наклонился вперед, поймал ее взгляд: это л, поговори со мной. – Ты почему-то очень заинтересована в раскрытии этого дела. В чем причина? Отец тебе наверняка говорил, что такие детали могут нам помочь, даже если ты сама не знаешь как.

Холли ответила сразу и не задумываясь:

– Не понимаю, о чем вы. Нет никаких особенных причин. Просто пытаюсь поступать правильно. Можно мне идти?

– У тебя есть парень? – спросила Конвей.

– Нет.

– А почему?

Опять это ангельское личико.

– Я ужасно занята. Школа и все такое.

– Ну, раз ты такая умница, – хмыкнула Конвей, – можешь идти. Всех восьмерых сюда, – скомандовала она Хулихен.

Когда они вышли, Конвей обернулась ко мне:

– Если бы Холли знала, кто убил Криса, пошла бы она к тебе или к отцу? Рассказала бы кому-нибудь напрямую?

Или смастерила бы эту карточку и принесла мне.

– Может, и нет, – ответил я. – Она уже была на месте свидетеля, и это оказался не самый приятный опыт, так что повторять она, возможно, и не хотела бы. Но если она намеревалась нам что-то передать, то постаралась бы убедиться, что послание до нас точно дойдет. Анонимное письмо, к примеру, со всеми подробностями. Не такой расплывчатый намек, как эта фотография.

Конвей задумчиво крутила ручку в пальцах. Кивнула:

– Ладно. Но вот что я заметила. Твоя Холли говорит так, будто тот, кто повесил фотографию, хотел, чтобы она попала к нам. Фотография не должна была просто снять груз с чьей-то души, эта девочка хотела что-то рассказать именно нам и нашла вот такой способ.

Холли больше не моя. Это было очевидно – по крайней мере, мне. Но вслух я этого не сказал. Вместо этого заметил:

– Возможно, Холли чувствует себя неловко, что пришла ко мне. В таком возрасте поговорить с кем-нибудь из взрослых о проблеме – целое дело, становишься стукачом, а хуже этого ничего не придумаешь. И потому она убеждает себя, будто кто-то хотел, чтобы она это сделала.

– Может быть. А может, она точно знает. – Конвей задумчиво погрызла колпачок ручки. – Если так, каковы шансы из нее это вытащить? Как это сделать?

Одно из двух: никак или никак. Разве что Холли сама хочет нам рассказать и ждет нужного момента, только мы не понимаем какого.

– Я ее разговорю, – пообещал я.

Конвей скептически выгнула бровь: посмотрим.

– Хочу увидеть их всех вместе. И на этот раз буду говорить я. А ты только наблюдать.

Я прислонился к подоконнику. Солнце припекало сквозь пиджак. Пока девушки гуськом просачивались в класс, Конвей размеренно прохаживалась, засунув руки в карманы брюк.

Расселись, как птички на ветках. Компания Холли у окна, Джоанна со своими – у двери. Друг на друга не смотрят.

Девчонки неловко ерзали на стульях, озадаченно хлопали глазами, перешептывались. Они-то думали, что с ними закончили, и уже с облегчением выбросили нас из головы. Во всяком случае, некоторые.

Конвей через плечо отрывисто сообщила Хулихен:

– Можете подождать снаружи. Спасибо за помощь.

Хулихен возмущенно открыла рот, потом закрыла, издала очередной мышиный писк и юркнула в коридор. Девчонки перестали перешептываться. Отсутствие Хулихен означало отсутствие пусть эфемерной, но все же защиты со стороны школы; они оказались полностью у нас в руках.

Вместе они выглядели странно, невнятным цветным пятном, как это их Тайное Место. Я не различал больше отдельных фигур – лишь мозаика из гербов на блейзерах и девчачьих глаз. Мы в меньшинстве. Посторонние.

– Итак, – начала Конвей, – одна из вас нам сегодня соврала.

Они замерли.

– Как минимум одна. – Конвей остановилась, достала фотографию, продемонстрировала. – Вчера вечером одна из вас повесила эту картинку на доску с секретами. А потом сидела здесь и несла всякую чушь про “Ой, что вы, это не я, никогда раньше не видела”. Это факт.

Элисон моргала, точно у нее тик. Джоанна скрестила руки на груди и, покачивая ногой, обменивалась с Джеммой взглядами – мол, боже, неужели нам приходится это выслушивать. Орла сжимала губы, пытаясь унять нервный смешок.

Компания Холли сидела спокойно. Они не переглядывались, но склонили головы, словно прислушиваясь – друг к другу, не к нам. И чуть сдвинулись к центру, как намагниченные, как будто растащить их в стороны мог разве что Супермен.

Что-то такое там было.

– Я сейчас обращаюсь к тому, кто разместил эту информацию, – продолжала Конвей. – К девушке, которая утверждает, что знает, кто убил Криса Харпера.

Пространство комнаты затрепетало.

Конвей вновь принялась расхаживать, поигрывая фотографией.

– Ты думаешь, что соврать нам – это все равно как сказать учителю, что забыла домашку в автобусе, или родителям – что не выпивала на дискотеке. Ошибаешься. Ничего подобного. Это не мелкая хрень, которая забудется, как только закончишь школу. Это настоящая серьезная жизнь.

Девчонки пожирали глазами Конвей.

Она была для них загадкой. Не то что я или знакомые мальчишки – с нашим чуждым миром они понемногу учились взаимодействовать и договариваться, знали, что рано или поздно пригодится, но не понимали зачем. Но Конвей была своя. Женщина, взрослая: она уже все знала. Как носить то, что ей идет, как правильно заниматься сексом или отказываться от него, как оплачивать счета, как жить в диком мире за стенами школы. В омут, где они едва помочили ножки, она ныряла с головой и свободно плавала.

Они хотели приблизиться к ней, потрогать за рукав. Строго судили ее, оценивая, оправдает ли она их ожидания. Прикидывали, а оправдают ли – когда-нибудь – они сами. Пытались разглядеть тонкую тропку, ведущую от них к ней.

– Объясняю на пальцах: если ты знаешь, кто убил Криса, ты в серьезной опасности. В смысле, тебя могут убить. – Она резко взмахнула фотографией. – Думаешь, это так и останется секретом? Если остальные еще не растрепали всей школе, к концу дня обязательно разболтают. Как быстро новости дойдут до убийцы? Сколько ему или ей понадобится времени, чтобы вычислить, кто именно создает проблему? И каким образом, по-твоему, убийца эту проблему разрешит?

У нее был хороший голос. Ровный, твердый, уверенный. Она говорила как взрослый со взрослыми – запомнила и использовала мой прием.

– Ты в опасности. Сегодня. Завтра. Каждую секунду, пока не расскажешь нам все, что знаешь. После этого убийце уже нет причин охотиться за тобой. Но до того…

Снова рябь, как круги по воде. Свита Джоанны украдкой переглядывалась. Джулия, потупившись, соскребала что-то с костяшек пальцев.

Теперь Конвей нарезала круги с удвоенной скоростью.

– Если ты всего лишь хотела пошутить, тогда дело еще хуже. Убийца-то не знает, что ты просто дурачилась. Он – или она – не может себе позволить рисковать. И поэтому ты все равно в серьезной опасности.

Она еще раз потрясла фотографией.

– Если это шутка, ты, возможно, теперь боишься, что, если признаешься, у тебя будут неприятности с полицией или школьной администрацией. Не переживай. Да, мы с детективом Мораном тебя отчитаем, прочтем лекцию на тему “Что бывает, если понапрасну тратить время полиции”. Да, возможно, придется посидеть в школе после уроков. Но это гораздо лучше, чем умереть.

Джоанна наклонилась к Джемме и, даже не таясь, что-то прошептала ей на ухо. Ухмыльнулась.

Конвей остановилась. Впилась в нее взглядом.

Джоанна продолжала ухмыляться. Джемма замерла с открытым ртом, не зная, улыбаться или нет; соображала, кого надо больше бояться.

Надо бы – Конвей.

Конвей стремительно подлетела к Джоанне. Казалось, она ее вот-вот стукнет.

– Я с тобой разговариваю?

Джоанна уставилась на нее в ответ и, презрительно скривив губы, процедила:

– Прошу прощенья?

– Отвечай.

Девчонки насторожились. Так школьный класс мгновенно превращается в арену, когда вспыхивает конфликт и все ждут, кто первым прольет кровь.

– Э, но я абсолютно не понимаю, о чем это вы.

– Здесь, сейчас я говорю с одним-единственным человеком. Если это ты, то заткнись и слушай. Если нет – заткнись, потому что не с тобой разговаривают.

Там, где росли мы с Конвей, когда на тебя наезжают – ты бьешь в ответ, сильно, быстро и прямо в рожу, пока не заметили твое уязвимое место и не вцепились в него. Если обидчик отваливает, ты победил. В остальной части мира, цивилизованной, люди тоже оставляют тебя в покое после такого удара, но не потому, что ты победил. Они просто относят тебя к категории “мразь”, подкатегория “животное”, папка “держаться подальше”.

Конвей не могла этого не знать, иначе не добралась бы до своего нынешнего положения. Что-то – эти девчонки, эта школа, это дело – вывело ее из равновесия. Она лажала.

Не моя проблема. В тот день, когда я поступил в полицейскую школу, я поклялся: все, с этим завязываю, наезжать и хамить отныне не мое дело. Мое дело – надевать наручники и заталкивать на заднее сиденье полицейской машины; не материться и не изображать, что я такой же. Конвей собралась облажаться – вперед, флаг ей в руки.

Джоанна все так же нагло скалилась. Зрители напряженно ожидали финального удара. Солнце горячим утюгом жгло мне спину сквозь ткань пиджака.

Я поерзал, устраиваясь поудобнее на подоконнике. Конвей резко развернулась, поймала мой взгляд.

Едва заметно киваю. Осторожно!

Конвей, прищурившись, медленно повернулась к Джоанне. Плечи опустились, расслабились.

Улыбнулась. И заговорила спокойным, вкрадчивым голосом, как с ребенком-несмышленышем:

– Джоанна, я понимаю, тебе тяжело не быть в самом центре внимания. Понимаю, что до смерти хочется закатить истерику: “А-а-а, посмотрите все на меня!” Но я уверена, что если ты изо всех сил постараешься, то сможешь продержаться еще несколько минут. А когда мы закончим, подруги объяснят тебе, почему это настолько важно. О’кей?

Джоанна словно одним махом опрокинула чашу с ядом. И постарела лет на тридцать.

– Справишься? Ради меня?

Джоанна откинулась на спинку стула, закатила глаза:

– Да пофиг.

– Вот и умница.

Зрители смотрели с одобрением: у нас есть победитель. Джулия и Холли улыбались. Элисон выглядела одновременно напуганной и счастливой.

– Так вот, – Конвей обернулась к остальным, – ты, кто бы ты ни была. Знаю, что тебе это понравилось, но у тебя точно такая же проблема. Ты не принимаешь убийцу всерьез. Возможно, потому что на самом деле не знаешь, кто это, и он или она для тебя не совсем реальный человек. Возможно, наоборот, знаешь, и он или она не кажется таким уж опасным.

Джоанна пялилась в стенку, обиженно скрестив руки на груди. А вот прочие девицы были в полном распоряжении Конвей. Она справилась, оправдала их ожидания.

Луч солнца падал прямо на фотографию, где радостно смеялся Крис.

– Крис, наверное, думал так же. Я видела много таких умников, которые решили не принимать убийцу всерьез. В основном в морге.

Голос у нее опять стал серьезным и мрачным. Когда она замолчала, девчонки, кажется, даже дышать перестали. Жалюзи колыхались на легком ветерке.

– Мы с детективом Мораном пойдем обедать. После этого зайдем в жилой корпус на пару часов. (А вот теперь последовала реакция. Локти заерзали, спины нервно выпрямились.) Дальше у нас другие дела. В общем, хочу сказать, спокойной жизни у тебя осталось часа три. Пока мы тут, убийца за тобой не придет. А вот потом…

Тишина. Орла так и замерла с открытым ртом.

– Если захочешь нам что-нибудь рассказать, можешь обращаться сегодня в любое время. Если боишься, что тебя заметят, – звони нам или даже напиши эсэмэс. Визитки у всех вас есть.

Конвей посмотрела поочередно в глаза каждой.

– Ты, к которой я обращалась: это твой шанс. Хватайся за него. А пока не схватишься – будь осторожна. – Она убрала фото в карман пиджака, деловито одернула его. – Скоро увидимся.

И вышла не оглядываясь. Меня не позвала, но я и так последовал за ней.

В коридоре Конвей прислушалась к происходящему за дверью. К напряженному гулу двух разных дискуссий. Слов не разобрать.

Хулихен шевелилась в отдалении.

Конвей распорядилась:

– Заходите. Наблюдайте.

Когда за Хулихен закрылась дверь, Конвей сказала:

– Понял, что я имела в виду? Насчет компании Холли? Что-то там есть.

– Пожалуй, – согласился я. – Я тоже заметил.

Коротко кивнула, но я видел, что она явно расслабилась: успокоилась.

– Так. И что это?

– Не пойму. Пока. Хотелось бы провести с ними больше времени.

Короткий сухой смешок:

– Не сомневаюсь. – Она двинулась по коридору своей стремительной походкой. – Пошли поедим.

10

Фонтан по центру “Корта” закрыт, на его месте вздымается ввысь огромная рождественская елка, огоньки отражаются в стекле и мишуре. Из динамиков тетка чирикает детским голоском: “Я видел, как мамочка целует Санта-Клауса”. Воздух так вкусно пахнет корицей, хвоей и мускатным орехом, что хочется откусить от него, и кажется, даже чувствуешь во рту его мягкие крошки.

Первая неделя декабря. Крису Харперу – пакет новых футболок перекинут через плечо, в компании приятелей выходит из “Джек Уиллс” на третьем этаже, спорит о “Кредо убийцы II”, гладкие волосы в свете ламп блестят, как спелый каштан, – остается жить пять месяцев и почти две недели.

Селена, Холли, Джулия и Бекка завершили рождественский шопинг. Они сидят на бортике фонтана под рождественской елкой, пьют горячий шоколад и перебирают покупки.

– А для папы у меня так ничего и нет, – роется в сумке Холли.

– Я думала, та здоровенная шоколадная туфелька ему, – замечает Джулия, помешивая напиток – в баре он называется “Маленький помощник Санты” – карамельной тросточкой.

– Ха-ха, хештег “похоженашуткунонет”. Туфелька для тетушки Джеки. А папе ужасно трудно подбирать подарки.

– Господи, – морщится Джулия, с отвращением разглядывая свой стакан. – На вкус ароматизированное дерьмо пополам с зубной пастой.

– Давай поменяемся, – предлагает Бекка. – Я ведь люблю мятное.

– А что у тебя?

– Пряничный что-то там мокка.

– Нет уж, спасибо. Про свое я хотя бы знаю, что оно такое.

– А у меня вкуснятинка, – удовлетворенно констатирует Холли. – Больше всего его порадовало бы, если б я вживила себе GPS-чип, чтобы он в любой момент знал, где я нахожусь. Все родители немножко параноики, конечно, но, клянусь, мой – полный псих.

– Это из-за работы, – говорит Селена. – Он столько всяких ужасов видит и представляет, что все это случается с тобой.

– Ой, ладно. – Холли закатывает глаза. – Он работает в офисе почти все время. Самое страшное, что он видит, это папки с бумагами. Просто он ненормальный. На прошлой неделе, когда приехал меня забирать, знаешь, что сказал первым делом? Я выхожу, а он смотрит поверх меня на фасад и заявляет: “На этих окнах нет сигнализации. Я мог бы забраться внутрь быстрее чем за полминуты”. И хотел пойти к Маккенне и сообщить ей, что в школе небезопасно, и не знаю что, заставить ее установить сканеры отпечатков пальцев на каждом окне или как. Я была в ауте вообще. Лучше, говорю, пристрели меня прямо на месте.

И вновь Селена слышит его – серебристо-хрустальный звон, такой тонкий и чистый, что легко проникает сквозь толщу слащавых мелодий и какофонию шумов. И падает ей в ладонь – дар, только для них.

– Мне пришлось умолять его просто отвезти меня домой. Я, типа, такая: “Тут есть ночной охранник, в спальном крыле есть сигнализация, богом клянусь, я не буду связываться с торговцами людьми, и вообще, если ты пойдешь к Маккенне, я с тобой никогда в жизни больше не буду разговаривать”, и только после этого он угомонился. Говорю: “И ты еще спрашиваешь, почему я предпочитаю ездить на автобусе, а не прошу забирать меня? Вот поэтому”.

– Я передумала, – говорит Джулия Бекке, скорчив рожу и вытирая рот. – Давай махнемся. Твое пойло не может быть хуже этого.

– Надо просто купить ему зажигалку, – продолжает рассуждать Холли. – Достало прикидываться, что я не знаю, что он курит.

– Фу-у!.. – Бекка чуть не плюется. Джулии: – Ты права. Похоже на детскую микстуру.

– Мятное дерьмо. Выкинь. Выпьем твою пополам.

– А я вот думаю кое о чем, – говорит Селена. – Думаю, нам пора начать выходить по ночам.

Все головы дружно разворачиваются к ней.

– Выходить – в смысле? – уточняет Холли. – Выходить из нашей комнаты? В общую гостиную? Или выходить в смысле выходить?

– Выходить в смысле выходить.

– Зачем? – удивляется Джулия.

Селена размышляет. Она словно слышит голоса, звучавшие вокруг нее в детстве, успокаивающие, ободряющие: не бойся ни чудовищ, ни ведьм, ни больших собак. И – обратно в сейчас, вопли со всех сторон: бойся, ты должна бояться, приказ, исполнять который ее святая обязанность. Бойся, что ты жирная, что у тебя слишком большие сиськи или что они слишком маленькие. Бойся гулять одна, особенно в тихих местах, где ты можешь расслышать собственные мысли. Бойся неправильно одеться, сказать не то, глупо смеяться, быть недостаточно крутой. Бойся, что не нравишься парням; бойся парней, они животные, дикие, не в состоянии владеть собой. Бойся девчонок, все они злобные стервы, предадут тебя раньше, чем успеешь предать их. Бойся незнакомцев. Бойся, что не сдашь экзамены, бойся неприятностей. Дико, до судорог бойся, что вся ты одна сплошная ошибка. Молодец, хорошая девочка.

В то же время спокойной, нетронутой частью сознания она видит луну. Чувствует мерцание грядущей, безраздельно им принадлежащей полуночи.

– Мы стали другими, – говорит она. – В этом и был весь смысл. Поэтому мы должны делать что-то иное, необычное. Иначе… – Она не знает, как объяснить. Тот волшебный миг на полянке ускользнет, теряя очертания. А их постепенно затянет в мутную обыденность. – Иначе получится, будто единственная разница в том, что мы просто чего-то не делаем, и все, и в конце концов мы станем как прежде. Мы должны делать что-то особенное.

– Если нас поймают, то исключат, – замечает Бекка.

– Знаю. Отчасти в этом и смысл. Мы слишком хорошие. Мы вечно слушаемся.

– Говори за себя, – бурчит Джулия и смачно слизывает с руки пряничный что-то там мокка.

– И ты тоже – да, Джули, ты тоже. Потискаться с парой парней, выпить и покурить – это не в счет. Так поступают все. И все ждут от нас этого, даже взрослые, они бы скорее встревожились, если бы мы этого не делали. Никто, кроме сестры Корнелиус, не считает это чем-то серьезным, а она ненормальная.

– И что? Я реально не хону грабить банки или ширяться героином, увольте. И если поэтому я буду считаться умничкой-преумничкой, что ж, придется жить с этим.

– Понимаете, – продолжает Селена, – мы делаем только то, чего от нас ждут. Либо потому что так велели родители или учителя, либо потому что мы подростки, а все подростки делают именно это. Я хочу совершить нечто непредсказуемое.

– Самобытный грех, – одобрительно ворчит Холли с полным ртом зефира. – Отлично. Я в деле.

– О боже, и ты туда же? На Рождество хочу в подарок нормальных подружек вместо этих фриков.

– Меня, кажется, оценивают. – Холли прижимает руку к сердцу. – Ах, каковы Заповеди на этот случай?

– Не Оправдывайся, – заунывно гнусит Бекка голосом сестры Игнатиус. – Не Огорчайся. Глубоко вдохни и будь Овцой.

– Тебе-то хорошо, – говорит Джулия Холли. – Если тебя вышибут, папочка тебя, наверное, наградит. А мои точно взбесятся на хрен. А потом еще будут долго решать, кто на кого дурно влиял, и просто запретят мне впредь общаться с любой из вас, в интересах безопасности.

Бекка аккуратно складывает шелковый шарф, который, как она уже догадывается, ее мать ни за что не наденет.

– Мои родители тоже охренеют. Но мне пофиг.

– Твоя маман будет в восторге, – фыркает Джулия. – А если убедишь ее, что шла на групповуху к своим дружкам бандюгам в наркопритон, то вообще сделаешь ее год.

Бекка получилась у своих родителей совсем не такой, как им хотелось. Обычно при их упоминании она закукливается и сворачивается в клубок.

– Да, но будут жуткие сложности с поисками новой школы. Им придется возвращаться домой и все такое. А они ненавидят сложности. – Бекка пихает шарф в сумку. – Так что обязательно взбесятся. Но мне все равно пофиг. Я за то, чтобы смыться ночью.

– Ты погляди, – Джулия, чуть отодвинувшись, весело разглядывает Бекку, – поглядите-ка, кто у нас внезапно такой дерзкий. Молодчина, Бекс.

Поднимает приветственно стакан. Бекка смущенно пожимает плечами.

– Слушай, я обеими руками за какой-нибудь самобытный грех. Но не могли бы мы, по крайней мере, выбрать что-то стоящее? Можете называть меня безвольной тряпкой, но уж если рисковать исключением из школы, то за что именно? Заработать цистит, сидя ночью на холодной лужайке, где я и так могу посидеть днем? Откровенно говоря, я представляю себе приятный вечерок несколько иначе.

Селена знала, что убедить Джулию будет труднее всего.

– Да, – говорит она, – я тоже боюсь, что нас застукают. Отцу дела нет, даже если меня вышвырнут из школы, но мама сойдет сума. Но мне так надоело всего бояться. Мы должны сделать именно то, чего мы боимся.

– Яне боюсь. Я не такая дура. Может, просто выкрасим волосы в розовый цвет или…

– Невероятно оригинально, – усмехается Холли.

– Да, твою мать. Или биться в конвульсиях каждый раз, разговаривая с Хулихен…

Даже для самой Джулии это прозвучало жалко.

– Такое не страшно, – говорит Бекка. – А я хочу страшного.

– Ты мне нравилась больше, пока в тебе не проснулся супергерой. Ну или, не знаю, отфотошопим портрет климактерички Маккенны, вставим в кадр из “Гангнам-стиль”[40] и прилепим ее на…

– Да все это уже было, – возражает Селена. – Нужно что-то совсем иное, новое. Понимаешь?

– И что мы собираемся делать, когда выберемся на волю?

Селена пожимает плечами:

– Пока не знаю. Может, и ничего особенного. Это, в конце концов, неважно.

– Ага, точно. “Простите, мам, пап, меня выперли, я, правда, ума не приложу, на фига я сбегала из школы, но выкрасить волосы в розовый мне показалось недостаточно оригинальным…”

– Привет. – Это Эндрю Мур. Улыбается. По обе стороны от него два дружка, все трое пялятся, как будто их позвали.

Бекку осеняет: они с девчонками расположились здесь расслабленно и вольготно, вытянули ноги, лениво облокотившись на кромку фонтана, – все это выглядит как приглашение. И Эндрю Мур отозвался.

Эндрю Мур – плечи регбиста, прикид из “Аберкромби”, суперголубые глаза, о которых все только и говорят. Лихорадочное возбуждение, звон в ушах, сладкие пузырьки лопаются на языке. О боже, неужели он, именно он и я, взрывается вдоль позвоночника. И ты уже чувствуешь, как тебя обнимают его горячие сильные руки, четко очерченный рот манит грядущими поцелуями. И ты поспешно выпрямляешься, демонстрируя грудь и ноги и все, что у тебя есть, такая крутая и такая непринужденная разбивательница сердец. И вы с Эндрю Муром медленно идете рука об руку по бесконечному неоновому коридору, король и королева “Корта”, и все девчонки разом оборачиваются, вскрикивают и завидуют.

“Привет”, – ошеломленно отвечают девчонки затаив дыхание и чуть подрагивают, как от электрического тока, когда он усаживается рядом с Селеной, а его прихвостни пристраиваются к Джулии и Холли. Вот он – взревели фанфары и флаги взмыли вверх, – момент, обещанный “Кортом” с самого начала самого первого года, миг, когда магия демонстрирует свою могучую силу.

А потом раз – и все кончилось. И Эндрю Мур всего лишь обычный парень, который вообще-то не нравится никому из них.

– Итак. – Он улыбается и вальяжно откидывается на бортик фонтана, дабы насладиться обожанием поклонниц.

Холли, даже не успев сообразить, что собирается сказать, произносит:

– Мы тут как раз обсуждаем кое-что. Подожди минутку.

Эндрю смеется, потому что это, разумеется, шутка. Его шестерки подхватывают. Джулия добавляет:

– Нет, серьезно.

Дружки Эндрю продолжают ржать, но до него самого, кажется, доходит, что это некий новый жизненный опыт.

– Стоп. – Ему не верится. – Вы че, типа предлагаете нам отвалить?

– Возвращайся через пять минут, – предлагает Селена. – Нам просто нужно обсудить одно дело.

Эндрю по-прежнему улыбается, но суперголубые глаза больше не милые и не славные.

– У вас че, групповой ПМС?

– О господи, ну что за бред, – вздыхает Холли. – Мы беседовали о самобытности и новизне. Тебе же это не интересно?

Джулия фыркает в стакан с пряничным напитком.

– А мы как раз беседовали о том, что половина Килды – лесбиянки, – огрызается Эндрю. – Вам же парни не интересны?

– Можно мы останемся и проверим? – ухмыляется один из прихвостней Эндрю.

– Мне вот ужасно любопытно, – задумчиво произносит Джулия. – Вам, ребята, никогда не хочется просто поболтать между собой? Вы тусуетесь вместе, только чтобы отсосать друг другу по очереди?

– Эй! – возмущается другой. – Полегче, ну. Твою мать.

– Боже, да вы прямо короли пикапа, – говорит Бекка. – Вот теперь я от вас без ума.

Джулия, Холли и Селена, оторопев, смотрят на нее, а потом взрываются смехом. Спустя миг Бекка присоединяется к ним.

– Да кому на хрен дело, от кого ты там без ума? – выходит из себя парень. – Сучка уродливая.

– Ой, как грубо. – Селена изо всех сил старается сдержать смех, из-за чего остальные хохочут еще громче.

– Кыш! – машет ручкой Джулия. – Пока-пока.

– Придурочные, – делает вывод Эндрю; он слишком самоуверен, чтобы чувствовать себя уязвленным, но страшно возмущен. – Вам нужно всерьез подумать о своем поведении. Пошли, парни.

И они встают и шествуют дальше по “Корту”; мальчишки на их пути разбегаются в стороны, а девчонки провожают их глазами. И даже задницы всех троих выглядят недовольными.

– О боже, – Селена, хихикнув, прижимает ладонь ко рту, – вы видели его рожу?

– Наконец-то мы сумели до него достучаться, – картинно стряхивает со лба пот Джулия, – даже баран быстрее сообразил бы.

Это рождает еще один приступ хохота. Бекка цепляется за ветку рождественской ели, чтобы не упасть с бортика фонтана.

– Походочка, – Холли тычет пальцем вслед парням. – Гляньте, как они идут, типа у нас такие могучие здоровенные яйца, что этим цыпочкам не справиться, такие яйца даже между ног не помещаются…

Джулия спрыгивает с бортика фонтана и изображает походку, Бекка все-таки сваливается на пол, девчонки уже практически визжат, так что охранник, неодобрительно хмурясь, подходит к ним. Холли сообщает ему, что у Бекки эпилепсия и если он их выгонит отсюда, это будет считаться дискриминацией инвалидов, и охранник удаляется, хмуро поглядывая через плечо и явно не слишком поверив.

Постепенно хихиканье стихает. Они весело смотрят друг на друга, в восторге от самих себя, потрясенные собственной дерзостью.

– Вот это было оригинально, – говорит Джулия Селене. – Ты должна признать. И, откровенно говоря, страшновато.

– Верно, – соглашается Селена. – Хочешь сохранить способность и дальше так действовать? Или хочешь вернуться к тем временам, когда была готова обмочиться от восторга, если Эндрю Мур вдруг заметит твое существование?

Тетка, надышавшаяся гелия, закончила петь “Я хочу на Рождество два передних зубика”. И за секунду до того, как включился “Малыш Санта”, Холли вдруг слышит совсем другую песню, лишь обрывок, полстроки, где-то вдалеке – возможно, за стенами “Корта”: Мне осталось, мне осталось только… – и тишина.

Джулия вздыхает и протягивает руку за пряничным питьем Бекки.

– Если ты думаешь, что я буду вылезать из окна по связанным простыням, как героиня дебильного фильма, ты дьявольски заблуждаешься.

– Нет, что ты, – успокаивает ее Селена. – Ты же слышала, что сказал папа Холли. Сигнализации нет на окнах фасада.

Главная роль достается Бекке. Изначально предполагалось, что щекотливую задачу возьмет на себя Холли или Селена – на случай, если медсестра вдруг хватится ключа. Холли лучше всех врет, а Селену просто никто никогда не заподозрит, зато на Джулию подумают в первую очередь, даже если ее ни в чем подобном никогда не уличали. И когда Бекка говорит: “Я хочу это сделать”, остальные ошарашены. Они пытаются убедить ее – Селена ласково, Холли тактично, Джулия бесцеремонно и прямолинейно, – что это плохая идея и пускай проблемой займутся специалисты, но Бекка упирается и настаивает, что она вызывает еще меньше подозрений, чем Селена, учитывая, что она действительно никогда не совершала преступления страшнее, чем дать списать домашку, и все считают ее пай-девочкой и подхалимкой – вот поэтому от нее в кои-то веки может быть толк. В итоге все понимают, что Бекку не переубедить.

После отбоя подруги инструктируют ее.

– Ты должна выглядеть достаточно фигово, чтобы она некоторое время подержала тебя в кабинете, – наставляет Джулия. – Но не настолько фигово, чтобы она отправила тебя обратно в комнату. Тебе нужно, чтобы за тобой типа немного понаблюдали.

– Но не слишком пристально, – напоминает Селена. – Не надо, чтобы она стояла над душой.

– Точно, – подхватывает Джулия. – Тебя будто бы тошнит, но ты не уверена. И ты думаешь, что тебе, наверное, нужно просто немного полежать.

Шторы в комнате открыты. На улице порядком ниже нуля, в уголках окна морозные узоры, небо прозрачной льдинкой укрывает звезды. Залп холодного воздуха, словно прорвавшись сквозь стекло, настигает Бекку, дикий и волшебный, едко пахнущий псиной и можжевельником.

– Но не прикидывайся, что тебя прямо сейчас вывернет на ковер, – уточняет Холли. – Это выглядит фальшиво. Действуй так, как будто не хочешь, чтобы вырвало. Типа изо всех сил сдерживаешься.

– Уверена? – спрашивает Селена. Приподнявшись на локте, она силится разглядеть лицо Бекки.

– Если ты не готова, – говорит Холли, – не вопрос. Только скажи сразу.

– Я готова, – возмущается Бекка. – Хватит уже спрашивать одно и то же.

Джулия ловит взгляд и легкую улыбку Селены: гляди, наша скромница Бекка, вот что я имела в виду…

– Молодчина, Бекси. – Потянувшись через проход между кроватями, она приветственно шлепает ладонь подруги. – Давай, не посрами нас.

На следующий день, лежа на узкой кушетке в медицинском кабинете, прислушиваясь к медсестре, которая напевает Майкла Бубле и заполняет бланки за своим столом, Бекка ощущает, как дикий холод ключа прожигает ее ладонь, и чувствует запахи лесной чащи, и лисьей шерсти, и ягод, и ледяных звезд.

Еще до отбоя они разложили на кроватях одежду и начали облачаться. Многослойно – ночь ясна и морозна. Фуфайки, толстые джинсы, а пижамы поверх всей этой амуниции, вплоть до нужного момента. Пальто затолкали под кровати, чтобы не греметь вешалками и не скрипеть дверцами гардероба. Угги выстроились в ряд у дверей, чтобы не копаться и не терять времени.

История обретает плоть, это словно игра, эксцентричная ролевуха, где им вручат игрушечные мечи и нужно будет сокрушить воображаемых орков. Джулия напевает “Порочный роман”, виляя бедрами и размахивая джемпером, как дерзкая стриптизерша; Селена вращается в вихре собственных волос; Холли присоединяется к ним с парой легинсов на голове. Они чувствуют себя глупо и дурачатся, чтобы отвлечься от ощущения неловкости.

– Так нормально? – спрашивает Бекка, раскинув руки.

Остальные замолкают и смотрят на нее: темно-синие джинсы и темно-синее худи, раздувшееся почти в шар из-за множества поддетых вниз кофточек, капюшон затянут так, что только кончик носа торчит наружу. Девчонки прыскают.

– Ну? – настаивает Бекка.

– Ты похожа на самого толстого в мире грабителя банков, – стонет Холли, и подруги киснут от смеха.

– Ты стала в два раза больше, – сумела выдавить Селена. – Ты вообще двигаться можешь в этом наряде?

– И видеть? – уточняет Джулия. – Нам ведь нужно, чтобы ты могла проскользнуть по школе, не стукаясь об стены.

Холли изображает, как неуклюжая Бекка ковыляет на ощупь по коридору. Они заходятся тем смехом, который не унять, даже когда уже задыхаешься и живот сводит судорогой.

Бекка покраснела. Повернулась спиной к подружкам и попыталась стянуть худи, но молнию заело.

– Бекс, – утешает Селена, – мы же просто шутим.

– Да ладно.

– О господи. – Джулия закатывает глаза, ловя взгляд Холли. – Не парься.

Бекка продолжает дергать молнию, пока на пальцах не отпечатываются глубокие вмятины.

– Если это просто грандиозная шутка, тогда зачем это все вообще?

Ответа нет. И веселье мгновенно стихает. Они косятся друг на друга, стараясь не встречаться глазами.

Ищут способ похоронить вообще эту идею. А что, если просто затолкать одежду обратно в шкаф, выбросить ключ и никогда больше не возвращаться к этому? И краснеть всякий раз, как вспомнят, как едва не сделали из себя последних идиоток. Им просто нужно, чтобы кто-то сказал это первым.

Потом одна из старост второго этажа распахивает дверь их комнаты, рявкает:

– Прекратите уже свои лесбийские забавы, хорош, отбой через пять секунд, переодевайтесь! Или я напишу на вас докладную! – И опять шваркает дверью, оставив их с открытыми ртами.

Она даже не заметила, что по всем кроватям разложена верхняя одежда и что Бекка похожа на надувного взломщика. Еще мгновение все четверо таращатся друг на друга, а потом дружно падают на кровати и визгливо хохочут, зарывшись лицами в подушки. И наконец-то осознают, что они действительно решились.

Когда гасят свет, они лежат в постелях, как хорошие девочки, – на случай, если староста вернется и окажется на этот раз более внимательной. Но вот отзвонил колокол, игривое настроение постепенно испаряется. И проступает нечто иное.

Они никогда прежде не прислушивались к звукам засыпающей школы, во всяком случае, не так – навострив уши, как дикие животные. Сначала отрывочные шумы: смешки из-за стены, чей-то визг, шлепанье тапок – кто-то бежит в туалет. Потом звуков все меньше, они все реже. А потом наступает тишина.

Часы на главном здании бьют час, Селена садится на кровати.

Они не разговаривают. Не включают ни фонарики, ни настольные лампы: если кто-то пройдет по коридору, сквозь окошко над дверью может увидеть свет. Огромная луна за окном и так все отлично освещает. Снимают пижамы, укладывают подушки под одеяла, натягивают джемперы и пальто, ловко и синхронно, как будто репетировали. Одевшись, встают у кроватей, угги покачиваются в руках. Они смотрят друг на друга, как члены экспедиции на фотографии в начале долгого пути, неподвижные, пока одна из них не сделает первый шаг.

– Ладно, если вы, чокнутые, не шутите, – шепчет Джулия, – тогда вперед.

И никто случайно не высунулся в коридор, и ни одна ступенька не скрипнула. Кастелянша громко храпит на первом этаже. Бекка вставляет ключ в замок двери, ведущей в главное здание, ключ легко проворачивается, как смазанный. Добравшись до кабинета математики, они уже понимают, что охранник либо спит, либо болтает по телефону, короче, он их не заметит, и Джулия тянется к оконным защелкам. Обуться, влезть на подоконник, дальше за окно, на раз-два-три-четыре, ловко, неслышно, и вот они уже стоят на газоне, и это больше не игра.

Залитые белым светом парк и лужайки напоминают балетные декорации за миг до первой трели флейты; вот-вот впорхнут невесомые феи в пачках и застынут в идеально-невозможных позициях. Морозный звон в ушах.

Они бегут. Травяные просторы приветственно расстилаются впереди, и они скользят по ним, колюче-морозный воздух ключевой водой струится прямо в легкие и развевает волосы, когда капюшоны слетают, и ни одна не задерживается поправить. Они невидимы, они могли бы с хохотом пронестись мимо ночного сторожа и мимоходом стянуть его форменную кепку, а он будет растерянно хватать руками воздух и испуганно бормотать. Но неведомая сила влечет дальше, и они мчатся в неизвестность, не в силах замедлить бег.

Во тьму, по узким дорожкам среди темных колючих зарослей, мимо нависающих ветвей, поросших вековым мхом, сквозь запах мерзлой земли и влажных прелых листьев. Пока не вырываются из этого туннеля на свою белоснежную поляну.

Они никогда не бывали здесь прежде. Верхушки кипарисов блестят изморозью, как громадные факелы. Какие-то тени бродят вокруг – тени, которые, если попытаться рассмотреть, обретают контуры оленей, волков, но могут быть кем угодно. Высоко над поляной в блистающей колонне света кружат птицы, распахнув крылья, и длинные нити диких криков тянутся за ними.

Раскинув руки, все четверо тоже начинают кружиться. Облачка морозного дыхания закручиваются в спирали, мир вращается вокруг них, а они все кружат. Кружат, выходя из тел, и вот они исчезают, и остается лишь серебристая пыль, взметнувшиеся к небу руки и смутный силуэт, мелькающий в полосах белоснежного света. Они танцуют, пока не падают без сил.

Потом открывают глаза и оказываются на знакомой поляне. Темнота, миллионы звезд и тишина.

Тишина слишком величественна, чтобы рисковать ее нарушить, поэтому они молчат. Лежат на траве и ощущают собственное дыхание и ток крови в сосудах. Нечто белоснежно-сияющее пронизывает их кости – возможно, холод, а возможно, лунный свет; покалывает, но не причиняет боли. Они лежат, не противясь происходящему.

Селена была права: это совсем не похоже на веселый зуд, когда сумел протащить в школу выпивку или устроил каверзу сестре Игнатиус; совсем не то же самое, что целоваться в Поле или подделывать подпись матери, чтобы проколоть уши. Это вообще не похоже ни на что традиционно добродетельное или привычно запретное. И оно принадлежит им.

Когда они в конце концов плетутся обратно в школу, ослепленные, с взъерошенными волосами, голова все еще кружится. Навсегда, говорят они себе, перебираясь через подоконник с обувью в руках и лунным светом в глазах. Я запомню это навеки. Да, навеки. О, навеки.

Утром они обнаруживают на себе царапины и порезы и не помнят, где их получили. Нет, не больно; просто озорной привет, подмигивающий с костяшек пальцев и голеней, когда Джоанна Хеффернан шипит очередную гадость Холли, которая чуть задержалась в очереди на завтрак, или когда мисс Ноутон пытается заставить Бекку униженно извиняться за невнимательность. Они не сразу осознают, что это не люди вдруг стали докучливыми, а они сами сейчас словно не от мира сего. Холли и впрямь целую вечность пялилась на тосты, и ни одна из них никак не возьмет в толк, о чем это твердит Ноутон. Точка опоры сместилась, не сразу удается восстановить равновесие.

– Повторим? – цедя сок через соломинку, интересуется Селена на перемене.

На миг они не решаются сказать “да”, а вдруг в следующий раз все будет не так. А вдруг такое бывает лишь однажды, и если они попытаются повторить пережитое, все кончится тем, что они попросту отморозят себе задницы, сидя на той полянке и глядя друг на друга как кучка идиоток.

И все равно они соглашаются. Все уже началось, поздно идти на попятный. Бекка вынимает обломок прутика из волос Джулии и прячет в кармашке блейзера, на память.

11

Три часа пополудни. Конвей выяснила, где у них тут столовка, порыскала в окрестностях, отыскала на кухне какого-то работягу, драившего и без того сияющие железки, заставила его готовить нам еду. Бедолага попытался было нахамить в ответ, но куда ему тягаться с Конвей. Я на всякий случай приглядывал за ним, чтобы парень не плюнул в наши сэндвичи с ветчиной и сыром. Конвей деловито нажимала кнопки кофемашины. Вытащила из корзинки пару яблок.

Перекусить мы пошли на воздух. Конвей направилась к низкой стенке сбоку от газона, с видом на спортивные площадки и сады. По полю носились девочки с хоккейными клюшками, а училка-физкультурница поддерживала энтузиазм бодрыми воплями. Тень деревьев скрывала нас от лишних взглядов. Солнце, пробивавшееся меж ветвей, согревало мне макушку.

– Ешь быстрее, – сказала Конвей, пристроившись на каменной ограде. – Потом пороемся у них в комнатах, может, отыщется книжка, из которой вырезали слова.

То есть она не отсылает меня обратно в Висяки – во всяком случае, пока. И сама тоже не намерена возвращаться на базу. Мы явились сюда взглянуть на доску объявлений, кое с кем переговорить, но, похоже, по ходу дела задача немного усложнилась. За всем, что нам рассказывали, постоянно мелькало нечто еще, и ни один из нас не хотел уходить, не вытащив это нечто на свет божий и не рассмотрев как следует.

Книжки давным-давно нет в спальне, если девочка не идиотка, разумеется. Но неопределенная информация такого рода – может, всё, а может, ничего – скользкое место. Вызовешь всю следственную группу, перекопаешь все клумбы и газоны, найдешь пару детских секреток или вообще ничего – и ты общее посмешище и головная боль начальства, транжира бюджетных денег, тебе нельзя доверять самостоятельных действий и решений. Будете вкалывать только вдвоем с напарником, пропустишь ключевую улику, запрятанную за батареей отопления, упустишь свидетеля, который мог навести на след, – ты болван, которому всё подали на блюдечке, а он взял и спустил в унитаз, которому не важен погибший мальчик, и тебе нельзя доверять самостоятельных действий и решений.

Конвей вела игру предельно корректно и аккуратно. Не то чтобы ей нужно было мое одобрение, но я был с ней согласен. Если наша девочка умна, – а все говорит за то, что так оно и есть, – мы в любом случае не найдем никакой книги. Улика сейчас валяется где-нибудь в кустах за много миль отсюда или в мусорном баке в центре города. А если девочка исключительно умна, то заготовила эту записку давным-давно, тогда же избавилась от книги, дождалась, пока та гарантированно канет в небытие, и только потом дала ход делу.

Мы разложили еду на стеночке между нами. Конвей разорвала обертку, взяла сэндвич. Ела, как машину заправляла, механически. А мой сэндвич оказался неожиданно вкусным. Хороший майонез и все такое.

– А ты молодец, – пробормотала она с набитым ртом. Не очень похоже на комплимент. – Всем угодил. Подстроился под каждую. Ловко.

– Я думал, в этом моя задача. Чтоб им было комфортно.

– Так и вышло, я ж говорю. В следующий раз, может, сделаешь им педикюр и массаж стоп, а?

Всего несколько дней, напомнил я себе, отличишься перед начальством и сделаешь ручкой. А вслух сказал:

– Я надеялся, вы подключитесь. Надавите на них слегка.

Пронзительный взгляд Конвей недвусмысленно говорил: ты что, смеешь меня поучать? Я решил, что это и есть ответ, но спустя мгновение она произнесла, глядя на футбольное поле:

– Я их запугала до полусмерти в прошлый раз. Когда допрашивала.

– Этих восьмерых?

– Всех. И этих восьмерых. Весь их класс. Всех одногодков Криса. Всех, кто мог знать хоть что-то. Целую неделю таблоиды на говно исходили, “Копы миндальничают с детишками из богатых семейств, в ход идут связи, родители используют свое влияние, поэтому никто не арестован до сих пор”, а парочка самых наглых заявила в открытую, что мы пытаемся замять дело. Ничего подобного. Я наезжала на этих ребят ровно так же, как на гопников с рабочих окраин. Ровно так же.

– Охотно верю.

Она резко обернулась, вскинув подбородок. Почуяла издевку. Я невозмутимо молчал.

– Костелло, – продолжала она, успокоившись, – Костелло пришел в ужас. Поглядеть на него, так я показала монашкам голую жопу, не меньше. Почти на каждом допросе он прерывал меня и вытаскивал в коридор, чтобы в очередной раз наорать, мол, что я себе думаю – хочу погубить свою карьеру, даже не начав толком?

Я молча жевал. Ни слова в ответ.

– О’Келли, наш босс, тоже тогда слетел с катушек. Дважды вызывал меня к себе в кабинет и выносил мозг: кто, по моему мнению, эти дети? я что, считаю, что имею дело с таким же отребьем, среди которого выросла? почему я не занимаюсь бездомными и психами? в курсе ли я, сколько звонков поступило комиссару от разгневанных папаш? Дескать, готов купить мне словарь, чтобы я посмотрела там значение слова “тактичный”…

А я тактичный. Я мягко заметил:

– Они из другого поколения. Старая школа.

– Да похуй. Они из отдела убийств. И ловят убийцу. Это единственное, что имеет значение. По крайней мере, тогда я именно так думала.

Горький осадок, подтекстом.

– К тому времени я уже запросто могла сказать Костелло, чтобы засунул свои советы куда подальше. И даже О’Келли. Дело было практически профукано, и на папке стояло мое имя. Я бы сделала что угодно, но к тому моменту было уже поздно. Был у меня шанс или не было, неважно, я все равно его упустила.

Я что-то невнятно проворчал сочувствующим тоном и сосредоточился на сэндвиче.

Иногда попадаются изначально скверные дела. Нам всем они порой достаются. Но получи такое дело на самом старте карьеры, и, глядя на тебя, люди всегда будут думать: вот идет неудачник.

Всякий, кто свяжется с Прокаженной Конвей, получит пятно на всю жизнь, и его тоже будут сторониться. Парни из Убийств – уж точно.

Всего несколько дней.

– Итак, – Конвей отхлебнула кофе, поставила обратно на стенку, – в итоге я получила стопку жалоб от богатых папаш, Костелло больше нет, чтобы прикрывать мою задницу, и, что самое главное, за целый год дело не сдвинулось с мертвой точки. О’Келли достаточно вот такого повода, – показала жестом щепотку, – чтобы вышибить меня под зад и передать все О’Горману или любому из его мудаков. И до сих пор он этого не сделал только потому, что терпеть не может новых назначений, говорит – журналюги или адвокаты начнут зудеть, что расследование с самого начала зашло в тупик. Но О’Горман и Макканн наседают, намекают насчет пары свежих глаз и тому подобное.

Так вот зачем была нужна Хулихен. Не для того, чтобы защищать детей. Чтобы прикрыть Конвей.

– На этот раз я веду игру с дальним прицелом. Эти разговоры оказались не пустой тратой времени: мы сузили круг подозреваемых. Джоанна, Элисон, Селена, даже Джулия, хотя маловероятно. Для начала. Да, возможно, мы получили бы больше информации, если бы я слегка надавила на них. Но я не могу себе позволить рисковать.

Еще разок прицепишься к Джоанне, и пожалуйста: папочка звонит начальству, О’Келли получает долгожданный повод, нам обоим дают пинка под зад.

Конвей определенно думала точно так же. Я не хотел ее благодарности. Не то чтобы она имела это в виду, просто на всякий случай.

– Ребекка изменилась с тех пор, как вы виделись в прошлый раз, да?

– Хочешь сказать, я дала тебе плохой совет.

– Хочу сказать, все, что ты мне рассказывала про компашку Джоанны, оказалось в самую точку. И только с Ребеккой вышло иначе.

– Да хрен ли. В прошлый раз из Ребекки клещами было слова не вытянуть. Она готова была свернуться клубочком в дальнем углу и помереть, только бы мы оставили ее в покое. Учителя сказали, она вообще такая, просто очень застенчивая, со временем перерастет.

– Ну вот и переросла, все нормально.

– Ага. Выглядит приличнее, а год назад это были кожа да кости с брекетами, на вид больше десяти не дашь, сейчас вроде начинает походить на человека. Поэтому, наверное, и чувствует себя увереннее.

– А что насчет остальных? – кивнул я в сторону школы. – Они изменились?

– А что? Думаешь, если кто-то что-то знает, это проявится?

Она проверяла меня. Весь этот разговор – тест; как и допросы, как обыски. Половина успеха совместной работы – в таком вот теннисе: мячик налево, мячик направо. Если щелкнет, ты годишься. Когда два идеальных напарника вот так перебрасываются фразами, они звучат, как два полушария одного мозга. Не то чтобы я метил настолько высоко, – скорее всего, с Конвей никто так и не смог сработаться, даже если и хотел, – но вот в чем загвоздка: если с ней не щелкнет, то можно отправляться восвояси.

– Они дети, – сказал я. – Не закоренелые бандиты. Думаешь, они могли запросто прожить этот год, будто ничего не случилось?

– Может, да, а может, и нет. Дети, если не могут с чем-то совладать, прячут это в дальний угол, делают вид, что ничего не было. И даже если они изменились, что с того? В их возрасте они в любом случае меняются.

– Так всё же – изменились или нет?

Она задумчиво пожевала губами.

– Компашка Хеффернан – не-a. Всё то же самое, только стало больше. Гораздо стервознее, сильнее похожи друг на друга. Жирная тупая блонда, блядовитая тупая блонда, наглая тупая блонда, тупастая тупая блонда. И все три шестерки Хеффернан еще более жалкие и перепуганные, чем раньше.

– Мы же говорили: кто-то очень напуган, иначе не стал бы затевать эту байду с запиской.

– Да, – кивнула Конвей. – И надеюсь, что сейчас она напугана еще больше.

Она отставила кофе, не отводя взгляда от играющих девочек. Одна из них сбила с ног соперницу, врезав той клюшкой по лодыжке так грубо, что даже мы расслышали.

– Но вот Холли и ее подружки – да. Что-то такое в них и раньше было. Странноватые, типа того. Но вот сейчас… Орла идиотка, конечно, но тут она права: они чокнутые.

До этого момента я никак не мог понять, чем же они отличаются, что в них такого необычного. Теперь дошло: Джоанна и ее девицы вели себя ровно так, как я ожидал. Они были такими, какими, по их мнению, хотели их видеть парни, взрослые, да вообще весь мир.

А подруги Холли были такими, какие они есть. И когда они изображали из себя хитрожопых нахалок, или унылых тупиц, или чопорных скромниц, то исключительно потому, что сами того хотели. Ради собственных интересов, не моих.

И вновь тревожный холодок пробежал вдоль позвоночника.

Я прикинул, не сказать ли Конвей. Не мог придумать, как бы это сформулировать, чтобы не выглядеть психом.

– Селена, – продолжала Конвей, – вот она изменилась больше всех. В прошлом году она была вообще не здесь, вся в своих грезах, – сразу думаешь, одна из тех, кто развешивает над кроватью индейские штуки типа ловушки снов или всякую хрень с единорогами и надписью “Поверь в свою мечту”, – но в целом ничего особенного. И половину странностей я легко списала на шок, особенно если Крис был ее парнем. Но сейчас… – Она со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы. – Сейчас, по-моему, от спецшколы для умственно отсталых ее отделяет только богатый папочка.

– Неуверен.

Это вынудило Конвей оторваться от хоккея:

– Думаешь, она придуривается?

– Не совсем. – Я подбирал слова. – Отрешенность – это верно. Но, полагаю, за этим стоит нечто большее и отрешенностью она это закрывает от других.

– Угу. – Конвей задумалась. – Что там Орла сказала про Селенину прическу? В прошлом году волосы у нее были длиной до самой задницы. Убойные, натуральная блондинка, волнистые, иные за такие волосы удавились бы. Много ли девчонок ее возраста обрежут такую красоту?

Совсем не разбираюсь в подростковой моде.

– Что, немногие?

– Когда вернемся туда, оглядись как следует. Если среди них не найдется онкобольных, Селена, держу пари, будет единственная с такой стрижкой.

Я допил кофе. Вкусно, и было бы еще вкуснее, если б Конвей озаботилась поинтересоваться, все ли любят черный.

– А что Джулия?

– А что ты о ней думаешь? Маленькая грубая сучка, да?

– Грубовата для своего возраста. И умна.

– Точно, и то и другое. – Уголок рта Конвей пополз вверх, ей определенно нравилась Джулия, пусть отчасти. – Но вот в чем закавыка – год назад она была гораздо жестче. Прямо стальной коготь. На предварительном допросе половина девиц с зареванными глазами или хотя бы прикидываются. Знакомы они были с Крисом или нет – неважно. Джулия входит с таким лицом, будто поверить не может, что мы тратим ее драгоценное время на такую хрень. Заканчиваем разговор, я спрашиваю, не известно ли ей что-нибудь, о чем нам следует знать, ну как обычно, да? И она отвечает – это ее собственные слова, и, не забывай, прямо в присутствии Маккенны, – что, мол, ей вообще насрать, кто пристукнул Криса Харпера, он был всего лишь очередным кретином из Колма, так что невелика потеря. Маккенна тут же завела грандиозную проповедь об уважении, сочувствии и прочее дерьмо, так Джулия просто взяла и широко зевнула прямо ей в физиономию.

– Холодное равнодушие.

– Ледяное. И клянусь, она не играла. Но в этом году – в этом году появилось еще что-то. Обычно подростки сначала разыгрывают грубость и черствость, пока не столкнутся с ней в реальности. А вот Джулия…

Она сунула в рот последний кусочек сэндвича.

– Вот в чем разница, – сказала она, когда смогла вновь заговорить. – Заметил, как они к нам относятся – ну, большинство? Едва снисходят. И Джулия в прошлом году была такой же. Мы с Костелло были для нее вообще не люди, просто какие-то взрослые. Посторонние шумы, с которыми приходится мириться, чтобы потом вернуться к по-настоящему важным делам. Я помню это чувство, в таком же возрасте. Разве что я не заморачивалась тем, чтобы с чем-то там мириться.

Охотно верю.

– А я пропускал мимо ушей. Улыбался, кивал и продолжал заниматься своими делами.

– Ага. Но в этом году Джулия смотрит на нас как на нормальных живых людей, и на тебя, и на меня. – Одним длинным глотком Конвей прикончила кофе. – Никак не могу разобраться, это хорошо или плохо.

– А Холли?

– Холли… – протянула Конвей. – Когда ты впервые с ней встретился, что подумал?

– Умная, колкая. Упрямая. Да много всего.

Медленная ленивая ухмылка краем рта.

– Точно, все так. Основную разницу ты уже уловил. В прошлом году каждое слово клещами тянули. Сейчас Маленькая Мисс Любезность, записка в одной руке, теория в другой, и мотив наготове. Что-то там происходит. – Она затолкала обертку от сэндвича в пустую кофейную чашку. – Что, кстати, думаешь насчет ее теории? Кто-то сторонний использовал одну из восьмерых, чтобы повесить записку?

– Не слишком убедительно. Если не желаешь светиться, зачем втягивать в игру еще кого-то? Тем более даже не из твоих ближайших подруг?

– Да уж. Твоя Холли просто источает симпатию. Она хочет, чтобы мы занялись всей школой сразу, не концентрируясь на ее подружках. Понимаешь, чего мне после этого хочется?

– Сконцентрироваться на подружках.

– Чертовски верно. Но предположим, одна из них что-то знает и Холли не хочет, чтобы мы выяснили, кто именно. На фига тогда приносить нам эту записку? Почему не выкинуть в мусор, не позвонить по горячей линии, сохраняя инкогнито? – Конвей покачала головой и повторила: – Там определенно что-то происходит.

По горячей линии ответит неизвестный дежурный. А записку она принесла мне. Я задумался.

– Если мы продолжим допрашивать Холли и компанию, она нажалуется папаше? – поинтересовалась Конвей.

От этой мысли у меня засвербело в спине. Фрэнк Мэкки – крепкий орешек. Даже если он на твоей стороне, нужно присматривать за ним во все глаза, и все равно глаз не хватит. Он – последний, кого я мечтал бы увидеть в этом клубке.

– Сомневаюсь, – сказал я. – Она практически заявила, что не желает его участия. А Маккенна ему не звякнет?

– Шутишь? Он же родитель. Она там сидит сейчас и молится, перебирая четки, чтобы никто из родителей не узнал, что мы тут объявились, пока мы не уберемся восвояси.

В спине почти перестало свербеть, но ощущение опасности не ушло.

– Пускай надеется, – хмыкнул я. – Вот позвонит кто-нибудь домой…

– Прикуси язык. В данном случае мы на стороне Маккенны. В кои-то веки. – Конвей затолкала обертку поплотнее в чашку. – А что насчет теории Джулии и Ребекки? Типа явились парни из Колма, и что-то пошло не так.

– Любопытно. Если парни планировали немножко напакостить – например, выкопать на газоне контур хрена с яйцами, тогда они могли позаимствовать в сарае мотыгу. Повздорили, подрались или в шутку попихали друг друга – у парней их возраста в половине случаев разница невелика. И один ненароком перестарался.

– Так. Что указывает на Джоанну, Джемму или Орлу. У каждой парень из Колма.

Вопрос про бойфренда неожиданно обрел смысл. Сардоническая искра в глазах Конвей подтверждала, что она дождалась, пока до меня дошло.

– Что бы у них там ни произошло, эта история не давала покоя одному из тех, кто оказался свидетелем. Взрослым он сообщать не хотел, но открылся своей подружке.

– Или он открылся ей, потому что решил, что это повысит его шансы, проторит дорогу в ее трусы. Или вообще все выдумал.

– Джемму и Орлу мы исключили. Остается Джоанна.

– Ее дружок, Эндрю Мур, был приятелем Криса. Мерзкий маленький мудила. – Злобный выпад. Надо понимать, одна из жалоб на нее поступила как раз от Мура-старшего.

– Вы выяснили, каким образом Крис выбрался из Колма? – спросил я.

– Конечно. У них там охрана еще дерьмовее, чем здесь, – им же не нужно беспокоиться, как бы кто из нежных принцев не залетел после бурной ночки. По идее, пожарный выход из спального крыла был на сигнализации, но один из ребят – гений электроники – сумел сигнализацию отключить. Пришлось попыхтеть, добывая информацию, но в итоге мы справились. – В голосе Конвей мрачное удовлетворение. – Его отчислили.

– И когда он отключил сигнализацию?

– За пару месяцев до убийства. И сам парнишка, Финн Кэрролл, дружил с Крисом. Сказал, Крис знал про двери, смывался много раз, но никаких других имен не назвал. Маловероятно, что тайна была известна только двоим. Возможно, Джулия с Ребеккой отчасти правы: парни из Колма чисто мартовские коты, все мысли только об одном, начинают присматриваться к этому заповеднику. – Конвей до блеска потерла яблоко о собственную штанину. – Но с другой стороны, если Крис с дружками всего лишь затевали шалость, зачем ему понадобился презерватив?

– А в прошлом году вы спрашивали девочек об их сексуальной жизни?

– Разумеется, спрашивали. Все отрицали. Директриса сидела рядом, смотрела на них в упор – что еще они должны были сказать?

– Думаешь, соврали?

– А что, по-твоему, я могу угадывать по внешнему виду?

Улыбочку-то не скроешь.

– Но наверняка лучше, чем я, – сказал я.

– Как будто снова в школу вернулась. “Как думаешь, она уже сделала этоТ В их возрасте мы только об этом и сплетничали.

– Мы тоже. Уж поверь.

Улыбка обозначилась четче.

– Верю. Но для вас, если девчонка этим занимается, она шлюха, а если нет – фригидная овца. В любом случае ваш брат считает, что имеет право обращаться с ней как с дерьмом.

Горькая правда, но не вся и не про меня.

– Ну нет, – возразил я. – В любом случае девчонка становится гораздо более привлекательной. Если и вправду это делает, тогда у тебя есть шанс заняться сексом, а для мальчишки-подростка нет на свете ничего важнее этого. А если нет, есть шанс, что она посчитает тебя особенным, чтобы дать именно тебе. И это тоже ужасно важно, хочешь верь, хочешь нет. Когда девчонка считает тебя особенным.

– Соблазнитель, ишь ты. Держу пари, немало лифчиков ты порасстегивал под сладкие байки.

– Просто рассказываю. Ты же сама спросила.

Конвей вонзила зубы в яблоко, раздумывая над моими словами. Решила, что верит. Ну, в какой-то степени.

– Если бы мне пришлось угадывать, – сказала она, – тогда, год назад, я бы сказала, что у Джулии и Джеммы был секс, Ребекка даже не целовалась, а остальные – что-то посередине.

– Джулия? Не Селена?

– С чего бы? Селена потаскушка только потому, что у нее большие сиськи?

– Господи Иисусе! Да нет же! Я и внимания не обратил на их… А, твою ж мать.

Но Конвей опять ухмылялась: завела меня, а я и попался.

– Пошла ты, – буркнул я, – это просто отвратительно, вот и все.

А она расхохоталась. Хороший смех, громкий, открытый.

Я начинал ей нравиться, помимо ее воли. Я вообще нравлюсь людям. Это я не хвастаюсь, просто сообщаю. В нашей работе нужно знать свои сильные стороны.

А самое безумное, что и мне она начинала нравиться, где-то глубоко в душе.

– Прикол в том, – уже серьезно сказала Конвей, – что если бы я угадывала сегодня, про компанию Холли я сказала бы то же самое.

– В смысле?

– Четыре симпатичные девчонки, так?

– Боже, Конвей. За кого ты меня принимаешь?

– Я не говорю, что ты извращенец, а призываю вспомнить себя в шестнадцать лет. Ты бы замутил с ними? Приглашал бы куда-нибудь, дружил в фейсбуке, что там они сейчас делают?

В шестнадцать лет я бы относился к таким девушкам, как к музейным экспонатам под стеклом: можешь смотреть сколько влезет, грезить до помутнения в башке, но трогать не смей – по крайней мере, если у тебя нет спецоборудования и решимости прорваться сквозь бронированное стекло и обойти вооруженную охрану.

Но теперь, когда я прочел записки на доске, они казались мне другими. Из-под милой внешности повсюду просвечивала опасность, как занозы на гладком дереве.

– Они классные, – сказал я. – Холли и Селена симпатичные, да. Я бы сказал, они пользуются успехом – возможно, у разных категорий парней. Ребекка обещает стать хорошенькой в скором времени, но в свои шестнадцать я бы этого не просек, да и унылая она, так что я бы не обратил внимания. Джулия: не супермодель, но вполне ничего, и с изюминкой такая, так что в целом да, вполне. Я бы запал.

Конвей кивнула:

– Вот и я о том. Так почему ни у одной нет бойфренда? И, если я не ошиблась в догадках, почему ни у одной из них и год назад его не было?

– Ребекка – поздний цветок. Считает парней противными и стесняется всего, что с ними связано.

– Хорошо. А остальные?

– Живут в пансионе. Парней нет. Свободного времени мало.

– Свору Хеффернан это не останавливает. Две – точно, одна нет, одна так-сяк; примерно такого и ожидаешь. Банда Холли: нет, нет, нет, нет, без вариантов. Ни одна ни на секунду не задумалась, отвечая, ни одна не сказала “все сложно”, не хихикнула, не покраснела, ничего вообще. Только спокойное безразличное “нет”.

– Ну и что ж тогда? А вдруг они лесбиянки?

Пожимает плечами:

– Все четверо? Возможно, но маловероятно. Впрочем, компашка тесная, это да. Отпугни одну, и все следом за ней будут шарахаться от парней.

– И ты думаешь, кто-то именно так и поступил, – констатировал я.

Конвей отшвырнула огрызок. Хороший бросок – огрызок пролетел точно между стволами деревьев и шлепнулся далеко в кустах, спугнув пару пичуг, хлопотливо вспорхнувших в воздух.

– И еще я думаю, что-то всерьез отшибло мозги Селене. И не верю в совпадения. – Она вытащила телефон, кивнула в сторону моего яблока: – Доедай. Сейчас проверю сообщения, и двинем дальше.

Вроде по-прежнему отдает приказы, но тон изменился. Я прошел тест, или мы оба прошли: щелкнуло.

Напарник мечты живет в глубинах твоего сознания, это тайна, как девушка мечты. Мой, например, вырос среди книжных шкафов от пола до потолка, играл на скрипке, у него рыжий сеттер, непоколебимая уверенность в себе и оригинальное чувство юмора, которое не понимает никто, кроме меня. То есть ничего общего с Конвей, ни по одному пункту, и, спорим, ее напарник мечты ничуть не похож на меня. Но ведь щелкнуло. Может, и всего на несколько дней, но мы идеально подходим друг другу.

Я сунул свой огрызок в чашку из-под кофе, тоже достал мобильник.

– Софи, – сообщила мне Конвей, прижав телефон к уху. – Никаких отпечатков нигде. Ребята из Экспертизы говорят, слова вырезаны из книги среднего качества, издана в последние пятьдесят-семьдесят лет, судя по бумаге и шрифту. А судя по фокусу на фотографии, снимали не Криса, он лишь часть заднего плана, остальное просто обрезали. Место пока определить не удалось, но она работает, сравнивает с фотографиями из дела.

Я включил телефон, и он тут же пискнул: сообщение. Конвей обернулась.

Номер незнакомый. И текст настолько неожиданный, что я всматривался добрую секунду, въезжая в смысл.

Джоанна хранила ключ от двери между школой и пансионом внутри “Жития святой Терезы”, книжный шкаф в общей гостиной третьего года. Сейчас, возможно, его там и нет, но год назад точно был.

Я протянул телефон Конвей.

Она нахмурилась. Придвинула свой телефон поближе, принялась стремительно пролистывать что-то на экране.

– Номер не наших девчонок – во всяком случае, не прошлогодний. И не приятелей Криса.

Она хранит у себя в телефоне все их номера, год прошел. Ни одна ниточка не обрезана, даже тончайшая.

– Отвечу, – предложил я. – Спрошу, кто это.

Конвей задумалась. Кивнула.

Привет – спасибо за информацию. Прости, у меня не все номера в записной книжке, кто ты?

Показал Конвей. Она трижды перечитала, обгладывая с большого пальца застывший яблочный сок. Одобрила:

– Давай.

Я нажал “отправить”.

Никто из нас не стал комментировать – незачем. Если это правда, тогда у Джоанны и еще как минимум одной девицы (а вероятно – больше чем одной) была возможность выбраться из школы в ту ночь, когда убили Криса Харпера. И одна из них могла что-нибудь видеть.

Одна из них могла что-нибудь сделать.

Если это правда, то сегодняшний день приобретает совсем другой смысл. Мы больше не ищем автора записки, теперь все сложнее.

Мы ждали. Тем временем ритм ударов клюшек на поле изменился: девчонки нас заметили, начали пропускать простые мячи, вытягивая шеи, чтобы разглядеть нас в тени деревьев. Маленькие скандальные птички щебетали и хлопали крыльями над нашими головами. Солнце то и дело скрывалось за набегавшими облачками. Телефон молчал.

– Позвонить?

– Позвони.

Я набрал номер. Автоматический женский голос посоветовал мне оставить сообщение.

– Одна из нашей восьмерки.

– О да. Иначе слишком много совпадений. И это не твоя Холли. Она принесла фотку, принесла бы и ключ.

Конвей опять вытащила телефон. Набрала один номер за другим: “Добрый день, это детектив Конвей, просто хочу проверить, что у нас верный телефонный номер, на тот случай, если необходимо будет с вами связаться…” И везде одинаковая запись автоответчика: “Я в школе. На время занятий телефон отключен”.

Но все номера правильные. Никто из наших не сменил номер – голоса были их собственные.

– У тебя нет приятеля в телефонных компаниях? – спросила Конвей.

– Пока нет.

И у нее, видимо, тоже, иначе бы не спрашивала. Копишь полезных друзей, со временем записная книжка все толще, и сам ты тоже в чьем-то списке. Как обухом по голове: мы, пара новобранцев, в самом центре событий.

– Ничего, Софи поможет. – Конвей уже набирала номер. – Она добудет записи всех звонков и сообщений с этого номера. К концу дня наверняка.

– И номер окажется незарегистрированным.

– Угу, точно. Но я хочу знать, кому еще оттуда отправляли сообщения. Если у Криса была подружка, он ведь назначал свидания каким-то образом. Мы так и не выяснили каким. – Она соскользнула со стенки и поднесла к уху телефон. – А мы с тобой тем временем пойдем глянем, не наврала ли нам наша Маленькая Мисс СМС.

Маккенна вышла из кабинета, готовясь помахать нам ручкой на прощание, и не возликовала, узнав, что мы вовсе не намерены прощаться. К этому часу мы стали главной темой всех школьных сплетен. Девочки, которые не живут в пансионе, вот-вот отправятся по домам и расскажут родителям, что полицейские вернулись, и телефон Маккенны начнет трезвонить. Она-то рассчитывала, что к тому времени уже можно будет отвечать, мол, это маленькое недоразумение благополучно разрешилось, просто несколько уточняющих вопросов, мистер и миссис, не забивайте свои драгоценные головы, все уже закончилось. Она не спрашивала, надолго ли затянется дело. А мы сделали вид, что не понимаем, интересует ли ее это.

Короткий кивок Маккенны – и кудрявая секретарша вручила нам ключ от спального корпуса, коды от замков общих гостиных, подписанное разрешение на обыск. Все, о чем мы попросили, но уже без улыбки. Напряженное лицо, глубокая складка между бровями. На нас вообще не смотрит.

Когда мы выходили из кабинета, прозвучал звонок.

– Пошли скорей, – Конвей прибавила шагу, – уроки закончились. Сейчас откроют дверь в спальный корпус, и я не хочу, чтобы кто-то оказался в общей гостиной раньше нас.

– Кодовые замки в общих гостиных – они и в прошлом году были?

– Ага, уже много лет как.

– С чего вдруг?

В классах за закрытыми дверями в один миг поднялся галдеж, загрохотали отодвигаемые стулья. Конвей побежала вниз по лестнице.

– Девчонки хранят там свои вещи. Двери в спальнях без замков – на случай пожара и лесбиянок, видимо; тумбочки запираются, но они очень маленькие. Так что основная часть барахла обретается в гостиной – диски, книжки, все такое. И если что-то вдруг пропадет, то при наличии кодового замка подозреваемых оказывается не больше дюжины. Запросто вычисляется кто.

– Я думал, здесь никому и в голову такое не придет.

Ироничная ухмылка Конвей:

– “Людей подобного типа наша школа не прельщает”. Так, что ли? Я спросила у Маккенны, были ли проблемы с воровством. Она скроила постную рожу: нет, ничего подобного. Я говорю: “нет” с тех пор, как кодовые замки поставили, верно? Тут ее вовсе перекосило, и она прикинулась, что не расслышала.

В жилое крыло, через уже открытую дверь.

Там все было по-другому, чем в учебном корпусе. Светло, прохладно и тихо, белоснежная тишина стекает по лестничному пролету вниз. Легкий аромат, едва заметный, цветочный. Сама атмосфера намекает, что мне надо сдать назад и пускай Конвей дальше действует одна. Это девчачья территория.

Вверх по ступенькам – Дева Мария загадочно улыбается мне из своей ниши на лестничной площадке, – по длинному коридору, вымощенному красным кафелем, мимо закрытых белых дверей.

– Спальни, – пояснила Конвей. – Третий и четвертый год.

– А ночью кто-то дежурит?

– Не особо. Комната кастелянши внизу, рядом с малышами. Здесь на этаже есть две старосты, выпускного года, но они же ночью спят, какой от них прок? Так что если ты не совсем уж недотепа, смыться можно запросто.

Две дубовые двери в конце коридора, одна напротив другой. Конвей подошла к левой, набрала цифры на замке, даже не заглядывая в секретарскую шпаргалку.

Какая уютная норка, эта общая гостиная третьего года, настоящий сказочный домик. Я прекрасно понимал, что вижу лишь парадную сторону, я же насмотрелся на ту их доску, но все равно не мог вообразить, как в том углу, к примеру, кого-то злобно травят или кто-то устроился вон на том диване с намерением вскрыть себе вены.

Здоровенные мягкие диваны в золотисто-рыжих тонах, газовый камин, сверху на полке ваза с фрезиями. Старинные деревянные столы, за которыми можно делать уроки. Повсюду девчоночье барахло: ленточки и резинки для волос, лак для ногтей, журналы, бутылочки из-под воды, надорванные пакетики со сладостями. Со спинки стула свисает зеленый шарф с узором из белых маргариток, тончайший и легчайший, как вуаль невесты, он колышется даже при самом слабом движении воздуха. Лампы, реагируя на датчик движения, вспыхивают, как предупредительные сигналы, совсем не гостеприимно. Эй, ты. Я слежу за тобой.

Две ниши со встроенными книжными шкафами, от пола до потолка, и каждая полка плотно набита книгами.

– Твою ж мать, – буркнула Конвей. – Не могли просто поставить здесь телик?

Звонкие детские голоса в коридоре, дверь позади нас распахнулась. Мы резко обернулись, но эти девчонки гораздо младше нашей компании. Трое, толпятся в дверях, пялясь на меня. Одна хихикнула.

– Кыш, – спокойно скомандовала Конвей.

– Мне нужны мои угги!

Малышка показала рукой на свое имущество, Конвей взяла обувку, сунула хозяйке:

– А теперь валите отсюда.

Они попятились. И начали взволнованно перешептываться еще прежде, чем я закрыл дверь.

– Угги, – проворчала Конвей, доставая перчатки. – Эти чертовы штуки надо вообще запретить.

Да, перчатки. Если книга и ключ действительно существуют, отпечатки могут иметь значение.

Каждому по шкафу. Пальцем по корешкам, снять и положить на пол первый ряд книг, проверить второй. Быстро, в стремлении вытащить на поверхность что-нибудь значительное. И пускай нашедшим буду именно я.

Конвей заметила и девчачий интерес, и смешки или просто почуяла неладное.

– Следи за собой. Я тебя, конечно, дразнила, но ты и впрямь выплясываешь перед этими девицами. В таком возрасте они так и норовят в кого-нибудь втюриться и тренируются на каждом более-менее приличном существе мужского пола, до которого могут дотянуться. Заходил в учительскую? Думаешь, случайно все учителя-мужики противные уроды? – Она покачала головой. – Это чтоб меньше с ума сходили. Несколько сотен девиц, уровень гормонов на грани взрыва…

– Я не Джастин Бибер. И не намерен устраивать тут беспорядки.

Радостное фырканье.

– Тут и не нужен Джастин Бибер. Ты не урод, тебе не шестьдесят – вполне достаточно. Они хотят романтических переживаний – отлично, используй это. Только не оставайся наедине ни с одной из них.

Я вспомнил, как Джемма клала ногу на ногу а-ля Шэрон Стоун.

– И не думал даже.

– Погоди-ка, – совсем другим тоном, и я подскочил, не отдавая себе отчета, – вот она.

Нижняя полка, задний ряд книг, незаметна среди ярких цветных корешков. Обшарпанный старинный переплет. Святая Тереза из Лизьё: Маленький Цветочек и Малый путь.

Конвей осторожно, кончиком пальца, вытянула книгу. Вместе с облаком пыли. На обложке фотка, сепия, молоденькая пухлощекая монахиня, тонкие губы изогнуты в улыбке, то ли пугливой, то ли блудливой. Сзади переплет прилегал неплотно.

Я двумя пальцами аккуратно взял книгу за верх и низ, пока Конвей приоткрывала ее. Уголок форзаца загнут и заклеен скотчем, образуя треугольный кармашек. Внутри ключ.

Мы к нему не прикоснулись.

Конвей сказала, будто отвечая на мой вопрос:

– И все равно рано устраивать шум. У нас пока нет ничего определенного.

Вроде настал момент поднимать кавалерию: следовательская группа прочесывает школу, криминалисты сверяют отпечатки пальцев, социальные работники дежурят на допросах. Это вам не фотка с запиской, где вероятность пятьдесят на пятьдесят, что скучающая девочка-подросток пытается привлечь к себе внимание. Тут очевидный факт: девочка, которая могла находиться на месте убийства, – а возможно, четыре девочки. Или вообще все восемь.

Если Конвей вызовет подмогу, ей придется продемонстрировать О’Келли все новые обстоятельства, которые оправдают бюджетные расходы на пока не раскрытое дело. И – та-дам, с головокружительной скоростью я буду отправлен обратно в свой отдел, к Конвей приставят опытного напарника с солидным послужным списком, О’Гормана или другого подхалима, а он уж найдет способ вписать свое имя в отчет о раскрытии, если раскрытие все-таки состоится. Благодарю за помощь, детектив Моран, увидимся в следующий раз, когда кто-нибудь положит вам прямо в руки очередной жирный шанс.

– Мы же не знаем наверняка, – сказал я, – что это ключ от двери в главный корпус.

– Вот именно. У меня в управлении есть копия подлинного ключа, я смогу сравнить. А до тех пор я не намерена ставить на уши половину отдела ради ключа, который может оказаться ключом от буфета чьей-нибудь бабули.

– И мы ведь только из той эсэмэски знаем, кто и когда его спрятал. Может, в прошлом мае его вообще тут не было.

– Может, и так. – Конвей прикрыла кармашек. – Я хотела прошерстить это заведение сверху донизу. Босс запретил. Сказал, нет доказательств, что в этом деле замешан кто-либо из Килды. Иными словами, все эти понтовые мамочки и папочки будут биться в истерике, если какие-то грязные детективы начнут рыться своими лапищами в нежном бельишке их драгоценных дочурок. Так что да – возможно, если бы и искали, то никакого ключа не нашли бы.

– Почему Джоанна с компанией не убрали его отсюда за столько времени? – удивился я. – Почему не выбросили подальше, когда Крис был убит и полицейские начали расследование?

Конвей бережно закрыла книгу. Умеет ведь действовать осторожно, когда надо.

– Видел бы ты, что здесь творилось после убийства. Девчонок не оставляли без присмотра ни на секунду – вдруг из шкафа выскочит Ганнибал Лектер и сожрет их мозги. Они даже в сортир впятером ходили. Повсюду наши ребята, училки патрулируют коридоры, монашки квохчут, а стоит кому-нибудь заметить хоть что-то странное, все орут и сломя голову несутся на улицу, как при пожарной тревоге. И вот с этим, – она указала пальцем на книгу, не прикасаясь, – самое разумное было оставить где лежит, не рисковать, привлекая к себе внимание. Через несколько недель учебный год закончился. А когда девицы в сентябре вернулись, они уже были ученицами четвертого года, и ни кода для гостиной третьего у них не было, ни уважительной причины там находиться. Вернуться за ключом было гораздо рискованнее, чем оставить его на месте. Как думаешь, насколько часто берут читать эту книжицу? Какова вероятность, что кто-нибудь обнаружит ключ или – даже если и так – догадается, что это такое?

– Если Джоанна или кто еще так и не выбросила ключ, есть шанс, что она и отпечатки не стерла.

– Угу. И мы их снимем. – Конвей достала из сумки пластиковый пакет для вещественных доказательств, встряхнула, раскрывая. – Кто, по-твоему, прислал СМС? Из компашки Холли никто не в восторге от Джоанны.

Она придержала пакет открытым, пока я бережно, двумя пальцами, опускал в него книгу.

– “Кто”, – ответил я, – меня не особенно беспокоит. Я хотел бы знать – зачем.

– Моя грозная речь про опасность была недостаточно убедительна? – покосилась на меня Конвей, укладывая книгу в свою сумку.

– Вполне. Но тем не менее сама по себе она бы не убедила никого написать нам про ключ. Чего здесь бояться? С чего бы убийце охотиться за ней только потому, что ей известно про ключ?

– Если только… – Конвей медленно, палец за пальцем, стягивала перчатки. – Если только убийца не Джоанна.

Впервые было произнесено вслух имя предполагаемого убийцы. Оно просвистело в воздухе, вздыбив ворс на диване, всколыхнув шторы.

– Ты босс, тебе виднее, – сказал я. – Но лично я бы пока на нее не ставил.

И приготовился получить по носу. И не получил.

– Да и я тоже. Если ключ спрятала Джоанна, ее свита в курсе. С кого хочешь начать? Элисон?

– Лучше Орла. Элисон, конечно, более нервная, но сейчас нам это ни к чему. Чуть надавишь, начнет рыдать, жаловаться папочке и испортит нам всю малину. – Конвей дернула бровью на “нам”, но промолчала. – Орла поустойчивее и при том вполне бестолкова, чтоб мы могли заморочить ей голову. Я бы начал с нее.

Конвей уже открыла рот, но тут раздался крик.

Пронзительный вой, то выше, то ниже, как сирена. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Конвей уже мчалась к дверям. Абсолютно дикое, свирепое лицо. Да, говорило оно, началось, говорило оно, наконец-то, мать твою.

Кучка девчонок толпилась посреди коридора, с дюжину или больше. Половина уже без формы, в пестрых домашних футболках и джемперах, с дешевыми браслетами и кулончиками; некоторые толком не успели переодеться и на ходу натягивали блейзеры, путаясь в рукавах. И все толкались, гомонили и верещали, торопливо переспрашивая: что-что-что? В центре толпы кто-то громко визжал.

Мы были выше ростом и над головами девчонок разглядели: Джоанна и ее свита. Визжала Элисон, прижавшись спиной к стене и выставив перед собой растопыренные ладони. Джоанна то ли успокаивала ее, приобнимая, ангел-хранитель, то ли еще что, не разберешь. Элисон все равно ничего не соображала.

Холли единственная не пялилась на Элисон. Холли сканировала толпу, взгляд ровно такой же, как у ее отца. Холли искала того, кому есть что скрывать, кто сейчас может себя выдать.

Конвей уцепила за руку ближайшую к ней девчушку, темноволосую кроху, которая испуганно подпрыгнула и взвизгнула.

– В чем дело?

– Элисон видела привидение! Она видела, говорит, говорит, она видела Криса Харпера, его привидение, она видела…

Крики не стихали; девчонка нервно дрожала. Конвей громко, чтобы все, кто еще в состоянии слышать, услышали, провозгласила:

– Ну вы ведь знаете, почему он вернулся?

Малышка застыла с открытым ртом, остальные начали оборачиваться к нам, пытаясь сквозь крышесносительный шум осознать, отчего взрослые не вмешиваются в ситуацию, не берут ее под контроль и не вправляют всем мозги.

– Потому что кому-то здесь известно, кто его убил. Он вернулся, чтобы заставить ее все рассказать. Мы в отделе убийств постоянно с таким сталкиваемся, верно?

Конвей метнула в меня такой взгляд, что я послушно кивнул. И даже добавил:

– Это только начало. Дальше будет хуже.

– Им все известно – убитым то есть. И они не любят, когда кто-то мешает правосудию. Крис очень недоволен. Он не успокоится, пока те, кто молчит, не расскажут нам все, что знают.

Малышка тихонько заскулила. Вокруг заахали, какая-то девчонка схватила подружку за руку.

– Ой, мамочки… – Тоненький дрожащий лепет, еще немножко – и сорвется в истерику в пару к Элисон. – Ой, мамочки…

– Жертвы убийства мстительны. При жизни Крис, может, и был милым парнем, но сейчас он совсем не тот, кого вы помните. Сейчас он в ярости.

Дрожь прокатилась по толпе. Они уже видели скелеты и черепа, зубы, пришедшие разорвать их теплую плоть.

– Ой, мамочки…

Маккенна могучим эсминцем разрезала волнующееся девчоночье море. Конвей мгновенно выронила руку малышки, словно раскаленную, стремительно и плавно отодвинулась назад.

Маккенна прогрохотала: “Тихо!” – и мгновенно заглохли все шорохи и шевеления. Лишь повизгивания Элисон взрывались фейерверками в замершем воздухе.

Не глядя в нашу сторону, Маккенна ухватила Элисон за плечи, развернула лицом к себе:

– Элисон! Тихо!

Элисон подавилась очередным воплем. Уставилась на Маккенну, нервно сглатывая и покачиваясь, как будто свисала из ее громадных лап.

– Джемма Хардинг, – произнесла Маккенна, не отводя глаз от Элисон, – расскажи мне, что произошло.

– Мисс, – затараторила Джемма, испуганная малявка, – мы просто сидели в своей комнате, мы ничего не делали…

– Меня не интересует, – оборвала ее Маккенна, – чего вы не делали. Я спросила, что произошло.

– Элисон просто пошла в туалет, а потом мы услышали, как она здесь кричит. Мы выбежали из комнаты. Она была…

Джемма поискала взглядом в толпе Джоанну, пытаясь уловить ее начальственные указания.

– Продолжай, – скомандовала Маккенна. – Не тяни время.

– Она была… она стояла у стены и кричала. Мисс, она сказала, сказала, что видела Криса Харпера.

Элисон очнулась. И завыла.

– Элисон! – рявкнула Маккенна. – Смотри на меня.

– Она сказала, что он схватил ее за руку. Мисс, посмотрите – у нее следы на руке. Честное слово.

– Элисон, покажи мне руку.

Элисон дрожащими пальцами принялась тянуть рукав худи. Сумела с трудом задрать до локтя. Конвей ринулась ближе, отшвырнув девчонок с дороги.

На первый взгляд выглядело как след от руки, как будто кто-то с силой ухватил Элисон и тащил куда-то. Ярко-красный отпечаток опоясывал предплечье – четыре пальца, ладонь, большой палец. Крупнее девичьей ладошки.

Потом мы присмотрелись внимательнее.

Нет, на след от сильного давления не похоже. Покрасневшая кожа вспухла и покрылась мелкими пузырьками. Ожог, кислота, ядовитое растение.

Девчонки сзади напирали, тянули шеи, хныкали.

– Кто-нибудь из вас, – ехидно осведомилась Маккенна, – в курсе, что у Элисон аллергия? Прошу, поднимите руки.

Тишина.

– Кто-то забыл, как в прошлом семестре ей потребовалась медицинская помощь после использования средства для загара не той марки?

Молчание.

– Никто?

Девочки потупились, уставились в пол и искоса поглядывали друг на друга. Они уже чувствовали себя глупо. Маккенна быстро вернула их в нормальное состояние.

– Элисон подверглась воздействию вещества, спровоцировавшего аллергическую реакцию. Вероятно, раз она была в туалете, таким веществом могло оказаться мыло либо чистящее средство, которое использует технический персонал. Мы выясним это и примем меры к удалению аллергена.

На нас Маккенна по-прежнему не смотрела, дерзких детей игнорируют. Впрочем, она обращалась в том числе и к нам. Или даже именно к нам.

– Элисон примет антигистаминный препарат и через пару часов полностью оправится. Остальные отправляйтесь в свои общие гостиные и к завтрашнему утру напишите сочинение в триста слов об аллергии и аллергенах. Я разочарована вашим поведением. Вы достаточно взрослые и достаточно умны, чтобы трезво размышлять в подобной ситуации, а не биться в глупой истерике.

Маккенна сняла одну руку с плеча Элисон – Элисон тут же обмякла и привалилась к стене – и указала в конец коридора:

– Ступайте немедленно. Если, конечно, у кого-нибудь не появилось разумных мыслей.

– Мисс, – сказала Джоанна, – кому-то из нас надо остаться с ней. На случай…

– Нет, благодарю. Все по гостиным.

Девочки побрели к себе, сбившись кучками, держась за руки, перешептываясь и осторожно оглядываясь через плечо. Маккенна провожала их взглядом, пока все не скрылись из виду.

Потом обратилась к нам:

– Полагаю, вы догадываетесь, чем вызван инцидент.

– Понятия не имеем, – радостно сообщила Конвей, втискиваясь между Маккенной и Элисон. – Элисон, тебе кто-нибудь говорил о призраке Криса Харпера, перед тем как ты пошла в туалет?

Бледная, в красных пятнах Элисон невнятно пробормотала:

– Он был там в дверях. Подтягивался на дверном косяке. У него ноги болтались.

Всегда чем-то занят, сказала Селена. Я не верю в привидения. Но все равно почувствовал холодок между лопаток.

– Наверное, я вскрикнула. В общем, он меня заметил. Спрыгнул и побежал по коридору, очень быстро, и схватил меня. Он смеялся мне прямо в лицо. Я закричала еще громче и пнула его, и он исчез.

Голос почти спокойный. Она полностью выжата, как маленький ребенок, которого только что сильно вырвало.

– Довольно. – Голос Маккенны мог напугать гризли. – Каков бы ни был аллерген, он вызвал краткий приступ галлюцинаций. Привидений не существует.

– Больно? – спросил я.

– Да, – Элисон посмотрела на красное пятно, – очень жжет.

– Неудивительно, – ледяным тоном произнесла Маккенна. – И будет жечь, если не принять лекарство. Засим, детективы, прошу извинить нас.

– От него пахло “Виксом”[41], – сказала Элисон, обернувшись через плечо, когда Маккенна уже повела ее прочь. – Я не знаю, пахло от него раньше “Виксом” или нет.

– Держу пари, девчонки с уггами раззвонили по школе, что мы были в их гостиной, – задумчиво заметила Конвей, глядя им вслед.

– Один к одному. Времени было достаточно, чтобы дошло до всех.

– В том числе до Джоанны. Которая должна была догадаться, что именно мы ищем.

Звук шагов Элисон с Маккенной эхом отражался от стен. Я кивнул им вслед:

– Она не притворялась.

– Нет. Но Элисон легко внушаема и уже была на грани истерики после беседы с нами и всего прочего. – Конвей понизила голос и слегка наклонила голову, прислушиваясь к нервному щебету из общих гостиных. – Она пошла в туалет, а Джоанна к тому моменту уже забила ей голову сказками про потревоженный дух Криса, она же знает Элисон как облупленную, не забывай, и в курсе, как ее вывести из себя. Потом наносит тот самый крем для загара на свою ладонь и пожимает предплечье бедняжки. Почти стопроцентный шанс, что Элисон шизанется либо от одного, либо от другого. Джоанна надеется, что поднимется шум, мы выскочим в коридор, оставив дверь незапертой, и в суматохе она сумеет проскользнуть в гостиную и стибрить книжку.

Шестнадцатилетний ребенок, едва не выпалил я, неужели она способна на такое? Но вовремя сдержался. Вместо этого напомнил:

– У Элисон худи с длинными рукавами.

– Значит, Джоанна ухватила ее до того, как та надела худи.

Возможный вариант, но для него нужно слишком много совпадений.

– Но Джоанна не делала попыток пробраться в гостиную. Она оставалась на месте, в самом центре событий.

– Может, прикинула, что у нее будет время, когда мы уведем Элисон.

– Или Джоанна не имеет к этому отношения. Призрак – плод воображения Элисон, и след на руке – результат случайности, как сказала Маккенна.

– Может, и так.

Звук шагов затих. Вновь воцарилась белоснежная тишина, наполнив пространство смутными образами, мелькавшими на самой границе видимого; и стало еще труднее поверить, что происходящее здесь можно объяснить простой игрой воображения и случайностью.

– Маккенна и живет тут? – спросил я.

– Нет. Она же разумная тетка. Но не уйдет домой, пока мы здесь.

Мы.

– Что ж, надеюсь, ей нравится столовская еда.

Конвей приоткрыла сумку, проверила, на месте ли книга.

– Движуха. – Она даже не пыталась скрыть удовольствие. – Я ж говорила.

12

Отчасти они оказались правы: во второй раз все было иначе, и в третий. И оказалось, что это неважно. Поляна, где они лежат и разговаривают днем, по ночам открывается им иной, чудесной стороной. И предвкушением обещанного чуда – нужно только дождаться нужного момента – пронизана вся их жизнь.

Никогда не думала, что у меня будут такие подруги, как вы, девчонки, говорит Бекка на третью ночь. Никогда. Вы – мои чудеса.

И даже Джулия не отшучивается в ответ. Четыре руки сплетаются на траве, теплые и спокойные.

Конец января, половина одиннадцатого вечера. Через пятнадцать минут погасят свет для третьего и четвертого года в Килде и Колме. Крису Харперу – он чистит зубы, недовольно переминаясь на холодной кафельной плитке в душевой и прислушиваясь к парочке парней, которые изводят в сортире какого-то первогодка; прикидывает, стоит ли вмешиваться в такие пустяки, – остается жить чуть меньше четырех месяцев.

А неподалеку, за пеленой тьмы, скрывается Килда, снег щекочет оконные стекла – маленькие крепкие снежинки, совсем не липкие. Зима ввела строгий режим: солнце садится рано, а гадкая ледяная крупа и эпидемия простуды означают, что вот уже неделю Джулия, Холли, Селена и Бекка не вырывались на свет божий. И постепенно впадают в бешенство, сидя взаперти и шмыгая носами. Они спорят по поводу дискотеки в День святого Валентина.

– Я не пойду, – заявляет Бекка.

Холли лежит в пижаме поверх своей постели и торопливо списывает у Джулии математику, разбрасывая там и сям мелкие ошибки для правдоподобности.

– Чего так?

– Да потому что лучше уж иголки под ногти, чем втискиваться в идиотское платье с идиотской микро-мини-юбкой и идиотским глубоким декольте, даже если бы у меня и водилось такое барахло, которого у меня, разумеется, нет и никогда не будет. Вот почему.

– Но придется пойти, – замечает со своей кровати Джулия, не поднимая головы от книжки.

– Не пойду.

– Если не пойдешь, тебя погонят к сестре Игнатиус и она начнет спрашивать, не потому ли ты не хочешь идти, что пережила насилие в детстве, а когда ты скажешь, что нет, конечно, она скажет, что тебе необходимо заняться собственной самооценкой.

Бекка резко садится на кровати, обхватывает руками колени – взведенный раскрасневшийся комок ярости.

– У меня все в порядке с самооценкой. У меня настолько высокая самооценка, что я не намерена носить идиотскую одежду только потому, что такое носят все.

– Эй, полегче на поворотах. Мое платье совсем не идиотское. – У Джулии роскошное обтягивающее платье, черное в алый горошек, она несколько месяцев копила на него и купила на распродаже всего пару недель назад. Это самая крутая вещь в ее жизни, и, надо признать, ей действительно нравится, как она в нем выглядит.

– Твое платье – нет. А вот я в нем была бы полной идиоткой. Потому что ненавидела бы это все.

– Тогда почему, – интересуется Селена, натягивая пижаму через голову, – ты не наденешь то, что тебе нравится?

– Мне нравятся джинсы.

– Ну так надень джинсы.

– Ага, конечно. А ты наденешь?

– Я пойду в голубом бабушкином платье. Том, что я вам показывала. – Небесно-голубое мини, которое бабушка Селены носила в шестидесятые, когда работала продавщицей в шикарном районе Лондона, чуть узковато Селене в груди, но она все равно его наденет.

– Вот именно, – бурчит Бекка. – Хол, а ты в джинсах пойдешь?

– Ой, блин! – Холли стирает ошибку, которая оказалась серьезнее, чем планировалось. – Мама купила мне на Рождество лиловое платье. Оно реально ничего. В нем, наверное, и пойду.

– Итак, либо я буду единственной лузершей в джинсах, либо должна купить дебильное платье, которое буду ненавидеть, и стать убогой трусливой лицемеркой. Нет уж, благодарю.

– Купи платьишко, – бросает Джулия, переворачивая страницу. – Повесели нас.

Бекка показывает ей средний палец. Джулия ухмыляется и отвечает тем же. Ей нравится новая дерзкая Бекка.

– Это не смешно. Вы оставите меня тут одну, и я весь вечер буду сидеть и делать дебильные психологические упражнения на самооценку от сестры Игнатиус, а вы будете вертеть задницами в своих идиотских нарядах перед…

– Ну так пойдем, какого хрена…

– Я не хочу!

– Тогда чего ты хочешь? Хочешь, чтобы мы остались дома только потому, что тебе не нравится носить платья? – Джулия резко сует книгу под подушку и садится. Уловив новые нотки в ее голосе, Холли и Селена прекращают свои дела. – Но знаешь, нет, иди на хрен.

– Я думала, в том-то и смысл, что мы не должны делать что-то только потому, что так делают все…

– Я иду туда не потому, что так делают все, гений ты наш. Я иду, потому что мне действительно хочется. Потому что это весело, слыхала такое слово? Если ты предпочитаешь торчать здесь со своими упражнениями на самооценку, флаг тебе в руки. А я пойду.

– О, спасибо, покорнейше благодарю. А ты вроде считаешься моей подругой…

– Да, подругой, но это не значит всюду ходить за тобой хвостом…

Бекка вскакивает на колени, кулаки стиснуты, волосы дыбом от злости.

– Я никогда, мать твою, не просила…

Электрическая лампочка резко шипит, мигает и гаснет. Девчонки разом визжат.

– Заткнитесь! – дружно рявкают с другого конца коридора старосты второго этажа.

Сдавленное “Блин…” Джулии, глухой удар и “Ой” – это Селена стукнулась обо что-то лодыжкой, а потом свет так же внезапно включается.

– Какого черта, – выдыхает Холли, – что это было?

Лампочка горит не мигая, как будто все это им померещилось.

– Это знак, Бекс, – говорит Джулия, с трудом переводя дыхание. – Вселенная хочет, чтобы ты прекратила канючить и пошла на танцы.

– Ха-ха, очень смешно. – Бекка своим голосом совсем не владеет, он звучит по-детски, тоненький и дрожащий. – Или Вселенная не хочет, чтобы вы пошли, и разозлилась, потому что вы настаивали, что все равно пойдете.

Селена, обращаясь к Бекке:

– Это ты сделала?

– Вы ведь стебетесь надо мной, да? – недоверчиво интересуется Джулия.

– Бекси?

– Ну ладно, – фыркает Джулия. – Хорош. Даже не начинайте.

Селена не отводит глаз от Бекки. Холли тоже. И наконец Бекка нехотя произносит:

– Не знаю.

– О господи, – вздыхает Джулия. – Не могу! – Она шлепается животом на кровать и накрывает голову подушкой.

– Сделай еще раз, – просит Селена.

– Как?

– Как раньше делала.

Бекка сверлит лампочку таким взглядом, словно та может в любой момент наброситься на нее.

– Не делала я ничего. Наверное. Не знаю.

Джулия рычит из-под подушки.

– И лучше поторопись, – советует Холли. – Пока она там не задохнулась.

– Я просто… – Бекка вытягивает раскрытую ладошку. – Я просто так огорчилась. Из-за… И я просто… – Она сжимает кулак. Свет гаснет.

На этот раз никто не вопит.

– Включи обратно? – тихонько в темноте просит Селена.

Свет зажигается. Джулия сбрасывает подушку с головы и садится.

– Ой! – Бекка прижимается спиной к стене и подносит кулачок ко рту. – Я что?..

– Нет, черт тебя побери! – рявкает Джулия. – Это просто проблемы с электричеством. Из-за снегопада, наверное.

– Попробуй еще раз, – предлагает Селена.

Бекка повторяет номер.

И сейчас Джулия молчит. Пространство сгущается, искривляя свет.

– Вчера утром, – говорит Селена, – когда мы собирались, я искала что-то на тумбочке. И когда провела рукой под настольной лампой, та сама включилась. А когда убрала руку, опять погасла.

– Дешевое дерьмо хреново работает, – возмущается Джулия. – Грандиозная новость!

– Я проделала это несколько раз. Чтобы проверить.

Они все помнят, как мигала лампа на столе Селены. Погода уже портилась, тусклое небо в окне и одновременно электрический свет в комнате усиливали гнетущее ощущение подводной лодки с задраенными люками. Они решили, что причина в электропроводке, если вообще задумались о такой ерунде.

– А почему ты ничего не сказала?

– Мы же спешили. И я хотела сначала поразмыслить об этом. Хотела подождать и посмотреть…

Случится ли подобное с кем-нибудь еще. Бекка вспоминает, что надо бы выдохнуть.

Холли тянет, нехотя:

– Сегодня днем. Когда я ходила в туалет на математике. Лампочки в коридоре – они гасли, когда я проходила под ними, а потом опять включались за моей спиной. Типа все. Я думала, это фигня какая-то. Снегопад и все такое.

Селена вопросительно приподнимает бровь, показывая глазами на лампочку.

– Ради всего святого, – стонет Джулия.

– Не сработает, – отпирается Холли.

Все молчат. Воздух слегка колышется, как мираж над раскаленным песком.

Холли поднимает руку и сжимает кулак, как Бекка. Свет гаснет.

– Боже! – вскрикивает она, и свет зажигается.

Тишина, до звона в ушах. Они не знают, как об этом говорить.

– Я не медиум, – заявляет Холли чересчур громким голосом. – Или как там это называется. Короче, я не оно. Помните, на естествознании у нас было такое, когда угадывали, какая карта? Я облажалась по всем статьям.

– Я тоже, – говорит Бекка. – Это все из-за… вы же понимаете. Поляна. Вот что в нас изменилось. (Джулия падает обратно на кровать и бьется головой в подушку.) Ладно, а что тогда происходит, а, умница наша?

– Я же сказала. Снег на проводах где-нибудь в районе Верхнего Жопинга. А теперь можем мы вернуться к обсуждению того, что я плохая подруга? Пожалуйста.

Селена гасит лампочку.

– Прекрати! Я же читаю!

– Я думала, ты считаешь, что это снегопад, – усмехается Селена. – Тогда почему просишь меня прекратить?

– Заткнись. Я читаю.

– Попробуй сама.

– Ага, щас.

– Слабо?

Джулия меряет Селену испепеляющим взглядом.

– Трусишь? – подзадоривает Селена.

– Чего здесь бояться? Я уже все объяснила.

– Ну и?..

Джулию легко взять на слабо. Она опять неохотно садится.

– Поверить не могу, что ввязалась в это, – ворчит она. Поднимает руку, шумно вздыхает, сжимает кулак. Ничего не происходит.

– Та-дам, – торжествует Джулия. К собственному огромному недовольству, она страшно, отчаянно разочарована.

– Не считается, – говорит Селена. – Ты не сконцентрировалась.

– Когда случилась эта фигня с лампочками в коридоре, – встряла Холли, – ну, днем, Ноутон наехала на меня, помните? Клиона болтала на уроке, а она подумала на меня. Я жутко разозлилась. И вот…

– Да вашу мать! – Джулия сосредоточивается на мысли, что Бекка вздорная курица со своими закидонами, и повторяет попытку. Сработало.

Снова тишина. Странное ощущение реальности: она волнуется и бурлит вокруг них, образуя крохотные водовороты и плюясь гейзерами в неожиданных местах, просто ради забавы. Не хочется шевелиться, чтобы в ответ она не выкинула какую-нибудь непредсказуемую каверзу.

– Жаль, что это абсолютно бесполезно, – как бы мимоходом, делано небрежно констатирует Холли. Она чувствует, что не стоит бурно торжествовать, словно это может привлечь нежелательное внимание, неизвестно чье. – Вот если бы рентгеновское зрение. Могли бы заранее прочитать вопросы на экзаменах.

– Или вообще не заморачиваться, – нервно хихикает Бекка. – Если бы мы могли изменять свои оценки, когда приходят результаты тестов, – фьють, оба-на, и все отлично! – вот это было бы круто.

– Не думаю, что это так работает. – Селена с загадочной улыбкой забирается в постель. Ей хочется крепко обнять всех троих. – Это не для чего-то. Оно просто есть. Оно было всегда, просто мы не знали, как до него дотянуться. А теперь знаем.

– Ну что ж. – Джулии по-прежнему все это не нравится. Ей отчего-то кажется, что им следовало активнее сопротивляться, всем вместе: визжать, орать, отказываться верить в происходящее, сменить тему и не возвращаться больше к этой фигне. Но не вести себя так, будто это что-то осязаемое (ничего себе, сума сойти!), и продолжать весело тусить. Пускай бы впоследствии и выяснилось, что все куда сложнее, но они хотя бы не показали себя легковерными дурочками. – По крайней мере, сама собой решилась засада с танцами. Человек со сверхспособностями не зассыт надеть джинсы.

Бекка открыла было рот, чтобы ответить, но ее сбивает с ног волной хохота. Она валится на кровать, раскинув руки, и позволяет смешкам рассыпаться по ее телу, взрываясь радостными пузырьками, подобно попкорну.

– Отрадно видеть, что ты перестала препираться, – говорит Джулия. – Ну так что, идешь на танцы?

– Конечно, иду. Хочешь, могу даже в купальнике? Запросто.

– Тушим свет! – орет из коридора староста, хлопая по двери. И они одновременно гасят лампочку.

Теперь они тренируются на своей поляне. Селена приносит маленькую лампочку для чтения на батарейках, у Холли есть карманный фонарик, у Джулии зажигалка. Ночь холодная и темная, небо плотно затянуто облаками; им пришлось буквально нащупывать путь, вздрагивая всякий раз, как хрустнет ветка или что-то зашуршит в куче листьев. Даже выбравшись на поляну, они не похожи на себя – наброски, эскизы, приблизительные и невнятные. Садятся в кружок на траву, скрестив ноги, и передают по кругу свет.

Работает. Сначала неуверенно: только крошечные робкие искорки, на полсекунды, не дольше, гаснущие, едва девчонки потрясенно вздрагивают. По мере того как крепнет их уверенность, крепнут и огоньки, золотыми масками выхватывая их лица из тьмы – каждая то ли смеется, то ли ахает – и пряча вновь. И вот уже это совсем не искорки, лучи света скользят по верхушкам кипарисов, светлячками кружат между ветвей. Бекка готова поклясться, что видит, как они пронзают облака.

– И чтобы отпраздновать… – Джулия вытаскивает из кармана пальто пачку сигарет. Давным-давно минули времена, когда у Джулии спрашивали, есть ли ей шестнадцать. – Кто говорил, что это бесполезное умение? – Она зажимает зажигалку между большим и указательным пальцами, вызывает высокий столбик пламени и прикуривает, чуть отклонившись в сторону, чтобы не опалить брови.

Устроившись более-менее удобно, они курят. Селена не выключает свою лампочку, та образует яркий кружок на пожухлой зимней траве, тонущей в полумраке, высвечивает складки на джинсах.

Холли докуривает и укладывается на живот со второй незажженной сигаретой в руке, смотрит на нее пристально.

– Что это ты делаешь? – Бекка подползает поближе.

– Пытаюсь поджечь. Тш-ш-ш.

– Не думаю, что это сработает, – говорит Бекка. – Мы не можем просто так поджигать предметы. Или можем?

– Заткнись, не то я подожгу тебя. Я концентрируюсь.

Расслышав себя со стороны, Холли встревоженно подбирается, прикидывая, не слишком ли далеко зашла, но Бекка послушно откатывается в сторонку и легонько тычет ее под ребра носком ботинка:

– Сконцентрируйся-ка на этом.

Холли отбрасывает сигарету и хватает подругу за лодыжку; ботинок слетает со ступни Бекки, Холли подскакивает и несется с ним прочь. Бекка мчится за ней, хохоча и вскрикивая, когда нога в одном носке касается чего-то особенно холодного.

Селена и Джулия наблюдают. Лишь треск веток, шуршание листвы и смех в темноте вокруг поляны.

– Все еще тревожишься? – спрашивает Селена.

– Не-а, – отвечает Джулия, выдыхая колечки дыма; они кружат в полосах света и тени, истончаясь и растворяясь, подобно крохотным ночным созданиям. Она уже и не припомнит, почему ей так трудно было начать. – Я просто была размазня. Все классно.

– Точно, – вздыхает Селена. – Истинная правда, так оно и есть. А ты вовсе не размазня.

Джулия оборачивается к ней, к тому фрагменту, который ей виден, – плавный изгиб брови, мягкая прядь волос, таинственно поблескивающий глаз.

– А мне казалось, ты именно так про меня думаешь. Это же суперкрутая штука, какого фига она наезжает на нас, устраивает скандал и портит всю мазу?

– Вовсе нет, – возражает Селена. – Я поняла: это может показаться опасным. Ну, в смысле, мне так не кажется, но я понимаю, как оно может быть.

– Я не испугалась.

– Знаю.

– Не испугалась.

– Знаю. Я очень рада, что ты решила попробовать. Не представляю, что бы мы делали, если бы ты отказалась.

– Все равно бы развлекались.

– Вряд ли. Без тебя – нет. Не было бы смысла.

Бекка сумела-таки отвоевать свой ботинок и скачет на одной ножке, торопливо натягивая его, пока Холли не повалила ее на землю. Обе хохочут, запыхавшись. Джулия прислоняется плечом к плечу Селены – она презирает все эти девчачьи обнимашки, но иногда кладет локоть на плечо Селены, когда они вместе разглядывают что-нибудь, или, бывает, они садятся спиной к спине у фонтана в “Корте”.

– Балда ты, – ласково говорит она. – Мягкотелая балда, не раскисай. – И чувствует, как Селена удерживает вес ее тела, уравновешивает его, и они сидят, поддерживая друг друга, им тепло и надежно.

Они крадутся по коридору к своей комнате, держа обувь в руках, как вдруг:

– О-о, – нараспев произносит кто-то из темноты. – Кажется, у кого-то будут проблемы.

Они испуганно подпрыгивают, оборачиваются, сердца едва не выскакивают из груди, Селена сжимает ключ в кулаке, но неведомая тень слишком густа, и они не различают, кто это, пока та не выходит дальше в коридор. Джоанна Хеффернан, черно-белая фигура в свете дежурных ламп, оставленных для тех, кому приспичит в туалет среди ночи, – сложенные на груди руки, ухмылка и кокетливая ночная рубашка в идиотском узоре из пухлых губ.

– Ох, мать твою, господи, – шипит Джулия. Ухмылка на лице Джоанны сменяется ханжески-добродетельной гримасой, демонстрирующей крайнее неодобрение девушек, которые выражаются. – Что ты тут делаешь, пытаешься довести нас до инфаркта?

Благочестие и добродетель перерастают в святость.

– Я тревожилась о вас. Орла пошла в дамскую комнату и увидела, как вы спускаетесь по лестнице, и подумала, что вы, вероятно, намерены совершить нечто недозволенное и опасное. Например, употреблять алкоголь или даже наркотики.

Бекка фыркает, не в силах сдержать смех. Набожная физиономия Джоанны на миг застывает, но она быстро берет себя в руки.

– Мы были в швейной мастерской, – объясняет Холли. – Шили одеяла для африканских сирот.

Холли всегда выглядит так, будто говорит чистую правду, и Джоанна изумленно таращит глаза.

– Мне в видении явился святой Долбоеб, – подхватывает Джулия, – и сообщил, что сиротки нуждаются в нашей помощи. – Лицо ее приобретает кислое благочестивое выражение.

– Если вы не выходили на улицу, тогда что это такое? – Джоанна внезапно хватает Селену за волосы.

Селена, ойкнув, отпрыгивает, но в руке Джоанны остается то, что она успела уцепить, – ярко-зеленая веточка кипариса, еще хранящая морозную свежесть.

– Чудо! – восклицает Джулия. – Хвала святому Долбоебу, покровителю комнатного садоводства!

Джоанна отбрасывает веточку, вытирает ладонь о ночнушку.

– Фу, – морщит она нос. – От вас пахнет сигаретами.

– Копоть швейных машин, – уточняет Холли. – Это смертельно.

– Итак, – не обращает внимания на издевки Джоанна, – у вас есть ключ от входной двери.

– Нет, конечно. Входная дверь на сигнализации, – возражает Джулия. – Умница ты наша.

Джоанна, разумеется, не умница, но и не полная дура.

– Значит, от двери в главный корпус, а оттуда вы выбрались через окно. Невелика разница.

– И что? – интересуется Холли. – Даже если и так, хотя это вовсе не так, какое твое дело?

Джоанна стойко держит марку, не выходя из образа, – наверное, кто-то из монахинь сказал ей, что она похожа на какую-нибудь святую, – поэтому лишь слегка округляет глаза.

– Это небезопасно. С вами могло произойти несчастье. На вас могли напасть.

Бекка вновь не выдерживает и фыркает.

– Да ты бы праздник устроила. Короче, – решительно обрывает Джулия. Они вынуждены стоять почти вплотную, чтобы расслышать шепот; эта вынужденная близость ощущается как готовность к схватке. – Короче, переходи к той части, где ты сообщаешь нам, чего тебе нужно.

Джоанна сбрасывает маску святоши.

– Раз вы так легко попались, – заявляет она, – вы определенно слишком глупы, чтобы держать ключ у себя. Вам следует передать его тому, у кого есть мозги.

– Тогда ты точно вне игры, – встревает Бекка.

Джоанна бросает на нее такой взгляд, будто перед ней говорящая собачонка, внезапно тявкнувшая нечто дерзкое.

– А тебе лучше помалкивать, убогая. Может, хотя бы пожалеет кто, – бросает она и продолжает, обращаясь к Холли и Джулии: – Не могли бы вы объяснить этой уродине, чтобы не шамкала тут своей железной пастью?

– Я разберусь, – успокаивает Бекку Джулия.

– Да на фига возиться? – возражает Бекка. – Пошли спать.

– О. Боже. Мой. – Джоанна картинно кладет ладонь на лоб. – Как вы ее не пристукнули до сих пор? Эй, слушай внимательно: возиться придется, потому что если я позову сейчас кастеляншу и она увидит вас в таких нарядах, то сразу догадается, что вы были на улице. Вы этого хотите?

– Нет, конечно. – Джулия незаметно наступает Бекке на ногу. – Мы были бы счастливы, если бы ты просто пошла спать и забыла, что вообще видела нас здесь.

– Разумеется. Но если вы хотите от меня такого грандиозного одолжения, отчего бы вам не вести себя полюбезнее?

– Хорошо, мы постараемся.

– Прекрасно. Ключ, пожалуйста. Большое спасибо. – И протягивает ладонь.

– Завтра же сделаем тебе копию, – предлагает Джулия.

Джоанна не удостаивает ее ответом. Просто стоит, не глядя ни на кого в отдельности, требовательно раскрыв ладонь.

– Да ладно тебе. Ну на хрена, твою мать.

Зрачки чуть расширяются. Но и только.

Молчание становится угрожающим. После долгой паузы Джулия выдыхает:

– Ладно. О’кей.

– Возможно, мы сделаем для вас копию, когда-нибудь, – снисходительно произносит Джоанна, пока рука Селены медленно приближается к ее. – Если будете вести себя любезно и заодно объясните своей Маленькой Мисс Нахалке смысл слова “любезный”. Как думаете, справитесь?

Это означает, что придется неделями – месяцами – годами смиренно улыбаться, когда Джоанна отпускает свои стервозные подколки в их адрес, а в придачу выпрашивать пожалуйста-препожалуйста, ну можно нам получить ключик и смотреть, как она, склонив голову набок, прикидывает, заслужили ли они такую привилегию, и, рассудив, с сожалением решает, что нет. Это означает конец их ночным прогулкам; конец всему. Они готовы обернуть ее горло тьмой ночного коридора и затянуть покрепче. Селена разжимает пальцы.

Джоанна касается ключа, и рука ее отдергивается. Ключ выскальзывает, вращаясь, падает на пол, а она сама сдавленно вскрикивает, как будто на полноценный визг ей не хватает дыхания:

– Ау! Ой, мамочки, он жжется, ой-ой-ой, у меня ожог, вы что сделали…

Холли и Джулия, метнувшись к ней, дружно шипят: “Заткнись, заткнись!” Но все же недостаточно быстро: из конца коридора доносится раздраженный сонный голос старосты:

– Что там случилось?

Джоанна разворачивается, намереваясь отозваться, но Джулия поспешно хватает ее за руку:

– Нет! Давай вали в свою комнату. Завтра получишь ключ. Обещаю.

– Отстань от меня, – ощеривается перепуганная Джоанна, впадая в откровенную ярость. – Вы еще пожалеете об этом. Только посмотри на мою руку, посмотри, что вы натворили…

Рука выглядит совершенно нормально, даже следа не осталось, но вообще-то в коридоре полумрак, да еще Джоанна все время дергается, так что кто его знает. Голос старосты, менее сонный и гораздо более раздраженный:

– Если я сейчас выйду, богом клянусь…

Джоанна вновь раскрывает рот.

– Послушай! – шипит Джулия со всей возможной убедительностью. – Если нас поймают, ключа не получит никто. Дошло? Иди спать, завтра разберемся. Просто вали отсюда.

– Вы полные придурки, – бросает Джоанна. – Вам нельзя учиться в одной школе с нормальными людьми. Если у меня останется шрам, я подам на вас в суд. – И, взметнув полы разрисованной губищами ночнушки, удаляется в свою комнату.

Джулия, уцепив за руку Бекку, несется к их спальне, чувствуя спиной, как остальные мчатся следом, и это ровно так же, как по пути к заветной поляне, только Селена притормаживает на миг, подхватывая с пола ключ. Закрыв за собой дверь, Холли прижимается к ней ухом, но старосте явно неохота вытаскивать себя из-под одеяла, раз уж шум в коридоре стих. Они в безопасности.

Селена и Бекка неудержимо хихикают в рукав.

– Ну и рожа у нее была – ой, мамочки, вы видели ее рожу, я чуть не померла…

– Дай потрогать, – шепчет Бекка, – дай мне его потрогать…

– Да он совсем не горячий, – говорит Селена. – Совершенно нормальный.

Девчонки отыскивают в темноте Селену и, путаясь в пальцах друг друга, ощупывают ключ, лежащий на ее ладони. Температура тела, ничего особенного.

– Видели, как он подпрыгнул? – спрашивает Бекка. Она едва не падает в обморок от восторга. – И пополз по полу, подальше от этой коровы.

– Или отскочил, – замечает Джулия. – Потому что она его выронила.

– Он подпрыгнул. Но ее физиономия. Это было прекрасно, что угодно отдала бы за фотку…

– Кто это сделал? – интересуется Холли и включает полуприкрытый подушкой ночник, чтобы они могли переодеться, не роняя мебель.

– Твоя работа, Бекс?

– Кажется, это я, – сознается Селена. Она перебрасывает ключ Джулии, и тот поблескивает, словно крошечный метеор, пролетая между ними. – Впрочем, это не имеет значения. Если я могу, значит, и вы тоже можете.

– Ух ты, круто! – Бекка одним движением высвобождается из одежек, зашвыривает их ногой под кровать, влезает в пижаму и прыгает в постель. Кладет крышечку от бутылки с водой на край тумбочки и пытается перевернуть ее, не прикасаясь руками.

Джулия прячет ключ в чехол своего телефона.

– И в следующий раз не могли бы вы тщательнее скрывать свои сверхспособности, чтобы мы не вляпались в еще большее дерьмо? Уж сделайте одолжение, а?

– Я нечаянно, – бормочет Селена, стягивая худи. – Оно само, потому что я была на взводе. Но если бы этого не произошло, Джоанна забрала бы ключ.

– Ага, но она наверняка не забудет. И завтра нам все едино придется с этим разбираться. Вдобавок она жутко злится на нас.

Это несколько охлаждает атмосферу.

– Да все у нее в порядке с рукой, – говорит Селена. – Она просто истеричка.

– Верно, и теперь мы имеем дело с истеричной сучкой, которая впала в бешенство. И чем это лучше?

– Что же нам делать? – Бекка отвлекается от своей крышечки.

– А что нам, по-твоему, остается? – Холли сует свитер в гардероб. – Сделаем ей копию ключа. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы нас исключили.

– А за что нас исключать? Она ничем не докажет.

– О’кей. Если вы не хотите больше выходить из школы, то ладно. Потому что стоит нам сунуться за порог, как Джоанна помчится к кастелянше, и все будет кончено. “О-о-о, мэм, я только что случайно увидела, как они направились вниз, и я так волнуюсь за них”. А потом кастелянша подкарауливает нас и ловит ровно на входе, и вот тогда нас выгоняют.

– Я разберусь. – Джулия натягивает пижамные штаны. – Поговорю с ней. Кажется, в металлоремонте рядом с “Кортом” делают ключи.

– Она будет вести себя как последняя стерва, – говорит Холли.

– Стопудово. Мне придется извиняться за то, что ты нахамила ей, – это она Бекке. – Думаешь, я мечтаю пресмыкаться перед этой тупорылой коровой?

– А и не надо, – возражает Бекка. – Она нас теперь боится.

– Первые десять секунд боялась, ага. А потом вся история в ее башке превратилась в киношную драму, где она отважная героиня, а мы злобные ведьмы, которые пытались сжечь ее дотла, но она оказалась особенной и таинственным образом уцелела. И за это мне тоже придется извиняться. И убеждать ее, что ключ просто нагрелся в руке, потому что Лени держала его слишком крепко, а рука у нее была горячей из-за того, что мы быстро бежали, в общем, придется нести какую-то хрень. – Забравшись в кровать, Джулия с облегчением плюхается на подушки. – Веселуха.

– Но ключ-то мы все-таки сохраним, – замечает Селена.

– Да мы бы и так сохранили. Отговорили бы ее или просто стащили другой. Не надо было вам обрушивать на нее этот долбаный полтергейст.

– Всё лучше, чем кланяться, – натянутым голосом говорит Бекка. – Да, Джоанна, нет, Джоанна, ваше высокоглупие, Джоанна, позволить этой тупой корове командовать нами…

Крышечка на тумбочке подпрыгивает и переворачивается.

– Смотрите! – вскрикивает Бекка и тут же зажимает рот ладонью, когда остальные сердито шикают. – Да смотрите же! У меня получилось!

– Офигеть!.. – восхищается Холли. – Утром попробую повторить.

– Чем мы занимаемся? – внезапно возмущенно восклицает Джулия. – Вот эта хрень – свет и все такое. Во что мы вляпались?

Остальные оборачиваются к ней. В этом освещении она вновь кажется смутным силуэтом с таинственной поляны – причудливая арка, опирающаяся на локоть.

– Я счастлива, – говорит Бекка. – Вот во что вляпалась я.

– Мы же ничего не взрываем. Ничего же ужасного не случится. – Это Холли.

– А откуда ты знаешь? Я не говорю – боже правый, мы выпустили демонов на волю; я просто говорю, что это опасная бредятина. Если бы это работало только на поляне – не вопрос: нечто особенное в особенном месте. Но здесь?

– И что? Если станет совсем уж жутким, мы просто прекратим. В чем проблема-то?

– Да ты что? Просто прекратим? Лени, ты ведь даже не стремилась разогреть ключ, это произошло само собой, потому что ты разволновалась. То же самое с Беккой, когда она в первый раз погасила свет, – все получилось, когда мы ссорились. А если сестра Корнелиус начнет капать мне на мозги, мне просто использовать телекинез и запустить учебником ей в физиономию? Что, конечно, будет страшно забавно, но вряд ли отличная мысль? Или мне теперь постоянно контролировать себя и окончательно впасть в дзен ради того только, чтобы продолжать жить как нормальный человек?

– Говори за себя, – зевает Холли, заворачиваясь в одеяло. – Я и так нормальный человек.

– А я нет, – возражает Бекка. – И не хочу быть нормальной.

– Просто надо привыкнуть, – мягко увещевает Селена. – Тебе ведь и штуки со светом сначала не понравились, правда? А сегодня вечером ты сказала, что это классно.

– Пожалуй, – помолчав, отвечает Джулия, и образ поляны внезапно вспыхивает в сознании. Если бы не Джоанна, она бы вновь достала пальто и вернулась туда, где все чисто и открыто, где нет тревожной и опасной мути. – Вероятно, так.

– Завтра ночью мы опять выберемся туда. И все будет хорошо.

– О господи, – ворчит Джулия, – тогда мне завтра же придется разбираться с этой мымрой Хеффернан. А я так старалась забыть о ней.

– Если она начнет докапываться, – предлагает Холли, – просто силой мысли ухвати ее руку и врежь ей по морде ее собственной ладонью. Что она сделает – нажалуется на тебя?

И они засыпают еще прежде, чем стихает смех.

Дождавшись, пока остальные уснут, Бекка высовывает руку из-под теплого одеяла и тихо выдвигает ящик тумбочки. Вынимает оттуда, одно за другим, телефон, пузырек синих чернил, ластик с воткнутой в него булавкой и салфетку.

Чернила и булавку она стащила в художественной мастерской на следующий день после их клятвы. Бекка задирает пижаму под одеялом, подпирает телефон и направляет свет от экрана себе на живот, прямо под ребрами. Задерживает дыхание, чтоб уж наверняка не шелохнуться, а вовсе не затем, чтоб стерпеть боль, – боль ее совсем не тревожит, прокалывает кожу и втирает чернила. У нее получается все лучше. Уже шесть точек, книзу и чуть внутрь от правого края грудной клетки, настолько крошечные, что заметить можно, только если рассматривать вплотную. Одна для каждого идеального мига жизни: клятва, три первых побега, лампочка и сегодняшняя ночь.

Вот что открылось Бекке с того момента, как началась эта история: реальность – вовсе не то, о чем все твердят. И время тоже. Взрослые вколачивают собственные вехи: звонки – расписание – перемены, – чтобы удержать время, обуздать его, чтобы ты начала верить, будто оно – нечто маленькое и ничтожное, которое соскабливает слой за слоем со всего, что ты любишь, пока ничего не останется; чтобы удержать тебя, не то ты взмоешь ввысь и улетишь, кувыркаясь в водовороте месяцев, скользя сквозь завихрения мерцающих секунд, плеща пригоршни часов в запрокинутое лицо.

Она промокает попавшие мимо точки чернила, плюет на салфетку и трет кожу. Дырочка чуть саднит и пульсирует, приятная успокаивающая боль.

Эти ночи в роще не исчезнут, время не сотрет их. Они вечно будут там, если только Бекка и остальные смогут отыскать путь обратно. Они четверо, спаянные воедино своей клятвой, сильнее любых расписаний и звонков; через десять лет, двадцать, пятьдесят они смогут проскользнуть между всех преград и встретиться на своей поляне, в одну из своих ночей.

Вот для этого нужны татуировки: это указатели – на случай, если ей когда-нибудь понадобится отыскать дорогу домой.

13

Гостиная четвертого года казалась меньше и темнее, чем у третьего. Не только из-за расцветки: холодные зеленые тона вместо теплого оранжевого; с этой стороны здание было закрыто от солнечного света, и в комнате постоянно стоял подводный полумрак, который не могли рассеять лампы под потолком.

Девочки сбились в тесную кучку и тихо перешептывались, лишь компания Холли хранила молчание. Сама Холли сидела на подоконнике, Джулия, прислонившись к нему, рассеянно играла с резинкой для волос, Ребекка и Селена устроились спиной к спине прямо на полу; взгляд у всех отстраненный, устремленный куда-то вдаль, словно читают один и тот же текст, написанный прямо в воздухе. Джоанна, Джемма и Орла уселись вместе на один из диванов, Джоанна что-то быстро и сердито шептала.

Но стоило нам появиться – и все дружно развернулись к двери. Фразы оборвались на полуслове, побледневшие лица застыли.

– Орла, – объявила Конвей, – нам нужно поговорить.

Орла, кажется, еще больше побледнела, насколько я мог различить сквозь жирно намазанный автозагар.

– Со мной? Почему я?

Конвей придержала дверь, пока Орла не поднялась наконец с места и не вышла, озираясь через плечо на подружек испуганно вытаращенными глазами. Ответный взгляд Джоанны был откровенно угрожающим.

– Поговорим в твоей комнате, – предложила Конвей, оглядывая коридор. – Которая из них?

Орла указала в дальний конец.

На этот раз без Хулихен. Конвей доверила мне защищать ее. Добрый знак.

Комната большая, просторная. Четыре кровати, яркие покрывала. Пахнет как в парикмахерской – разогретыми волосами и сразу четырьмя разными дезодорантами. Постеры с певицами и какими-то красавчиками, которых я знать не знаю, все как один с пухлыми губами и такими прическами, которые и втроем-то целый час сооружать придется. Наполовину выдвинутые ящики тумбочек, форма валяется на кроватях и на полу: когда поднялся шум, Орла, Джоанна и Джемма переодевались в домашнее, собирались заняться чем-то, что они там могли делать в свои пару часов свободы перед ужином.

Разбросанная одежда породила во мне прежнее неловкое ощущение, на этот раз более конкретное. Пошел вон. Без явной причины, никаких валяющихся на виду лифчиков, ничего такого, но я чувствовал себя извращенцем, как будто вломился, когда они переодевались, и никак не желал выходить.

– Уютно, – констатировала Конвей, оглядев комнату. – Уютнее, чем у нас в училище, да?

– Уютнее, чем у меня дома, – согласился я. Но это лишь отчасти правда. Мне нравится мое жилище: маленькая квартирка, полупустая пока, потому что лучше накоплю на одну приличную вещь, чем ринусь покупать кучу хлама. Но зато здесь высокие потолки, лепнина, свет, зеленые просторы за окном – на такое мне никогда не накопить. Мои окна смотрят ровно на такой же многоквартирный дом, стоящий так близко, что солнечному свету не пробиться в эту узкую щель.

Не разобрать, где здесь чья кровать, все одинаковое. Единственный ключ – фотографии на тумбочках. У Элисон есть младший брат, у Орлы – куча грузных старших сестер. Джемма ездит верхом. А мамаша Джоанны – точная копия самой Джоанны, только с филлерами.

– Вот, – выдохнула Орла, зависнув в дверях. Она успела сменить школьную форму на светло-розовое худи и розовые джинсовые шорты поверх колготок и стала похожа на зефирину на палочке. – А с Элисон все в порядке?

Мы с Конвей переглянулись. Пожали плечами.

– Со временем наладится, – сказал я. – Сама понимаешь, после такого…

– Но… но ведь мисс Маккенна сказала? Ну, что ей нужно просто принять лекарство от аллергии? Что по правде она ничего такого не видела?

Опять переглядываемся. Орла пытается смотреть на нас обоих одновременно.

– Думаю, – сказала Конвей, – сама Элисон лучше знает, что именно она видела.

Орла потрясенно вылупилась на нас:

– Вы что, правда верите в привидения? – Такого она явно не ожидала.

– Кто сказал про “верить”? – Конвей взяла журнал с тумбочки Джеммы, раскрыла, разглядывая портреты звезд. – Ничего подобного. Мы не верим. Мы знаем. – И, обращаясь ко мне: – Помнишь дело О’Фаррелла?

Я слыхом не слыхивал о деле О’Фаррелла, но понимал, что это Конвей дала мне пас, вроде как перебросила записочку в классе на контрольной. Она хотела напугать Орлу.

Я возмущенно выкатил глаза, помотал головой.

– А что такого? Да ладно тебе. Мы с детективом Мораном вместе расследовали дело О’Фаррелла. Этот парень, в общем, он зверски избивал свою жену…

– Конвей. – Я предостерегающе мотнул подбородком в сторону Орлы.

– Ну что?

– Она еще ребенок.

– Чушь. – Конвей швырнула журнал на кровать Элисон. – Ты еще ребенок?

– Я? – До Орлы дошло. – Э, нет?

– Видишь? – успокоила меня Конвей. – Ну вот, однажды О’Фаррелл колотил свою жену, как обычно, и ее собачка бросилась на него – защищать хозяйку, понятно. Парень вышвырнул собаку из комнаты и затем вернулся к своему занятию…

Я преувеличенно шумно вздохнул, запустил пятерню в волосы. И принялся кружить по комнате, присматриваясь. Скомканные салфетки в мусорной корзине, измазанные чем-то омерзительно розово-оранжевым, в природе такого цвета не существует, исключительно в косметическом бизнесе; сломанная авторучка. Никаких следов книги.

– Но псина скреблась в дверь, выла, лаяла, короче, мешала О’Фарреллу. Он открыл дверь, схватил собаку и размазал ее мозги по стене. А потом прикончил и жену.

– О господи. Фууу.

Телефон Джеммы на тумбочке, телефон Элисон – на ее кровати. Остальных двух не видно, но тумбочка Джоанны приоткрыта на пару дюймов.

– Ничего, если я посмотрю тут? – спросил я Орлу. Не полноценный обыск, это подождет, просто глянуть между делом и заодно еще больше выбить ее из равновесия.

– Э, а вы?.. А вам обязательно надо?.. – Она готова была сказать “нет”, но моя рука была уже на полпути к дверце тумбочки, а ее мозги наполовину заняты баснями Конвей. – Наверное, да. Думаю, нормально, в смысле…

– Спасибо.

Не то чтобы мне нужно было ее разрешение, просто я сейчас добрый полицейский. Я очаровательно улыбнулся, уже копаясь в девичьем имуществе. Орла открыла было рот, но Конвей перехватила ее внимание.

– Явились мы, – показала на нас обоих Конвей, – а О’Фаррелл божится, что это был грабитель. Отлично держался, мы почти поверили. Но потом садимся мы вместе на кухне, допрос под протокол. И каждый раз, как О’Фаррелл начинает гнать пургу насчет мифического грабителя или насчет того, как сильно он любил свою жену, из-за двери раздается странный такой звук.

Тумбочка Джоанны: плойка, косметика, автозагар, айпод, шкатулка с побрякушками. Никаких книг, ни новых, ни старых; телефона нет. Должно быть, забрала с собой.

– Такой вот звук примерно… – Конвей внезапно царапнула ногтями по стене прямо над головой Орлы, резко и жестко. Орла вздрогнула. – В точности будто собака царапается в дверь. И О’Фаррелл все время подпрыгивал от этого. Каждый раз, как услышит, оборачивается, дергается, мысль теряет и все посматривает на нас – мол, вы слышали, да?

– И пот с него лил, – встрял я. – Прямо ручьями. Побледнел. Казалось, его сейчас вывернет.

Настолько легко, что я даже испугался. Как будто мы тренировались месяцами, мы с Конвей, бок о бок ловко проходили на виражах, огибая ухабы этой истории. Гладко как по маслу.

Забавно, только вот ты такой забавы не искал и особо ее не хочешь. Партнер мечты, тот самый, который играет на скрипке и выгуливает рыжего сеттера, – это с ним мы должны были так работать вместе, он и я.

Тумбочка Орлы: плойка, косметика, автозагар, айпод, шкатулка с побрякушками. Телефон. Никаких книжек. Дверцу я оставил открытой.

Орла и не заметила, чем я занимаюсь. Сидела раскрыв рот.

– А собака же умерла? – спросила она.

Конвей сдержалась и не стала закатывать глаза.

– Ну да. Очень даже умерла. Эксперты забрали ее, увезли в морг. В том-то и прикол. Детектив Моран говорит О’Фарреллу: “У вас есть еще одна собака?” О’Фаррелл онемел, только головой мотает.

Тумбочка Элисон: плойка, косметика и так далее, никаких книг, второго телефона нет. Тумбочка Джеммы: все то же самое плюс пузырек с капсулами – какие-то травы, гарантирующие стройность.

– Мы его допрашиваем, а за дверью кто-то все скребется. Мы уже и на деле сосредоточиться не можем, да? Наконец детектив Моран не выдержал. Он вскакивает – и к двери. И тут О’Фаррелл как взовьется. Как заорет на Морана: “Боже, умоляю, не открывайте дверь!”

Круто у нее получалось, у Конвей. Даже атмосфера в комнате изменилась – в темных углах колыхались тени, светлые вспыхивали тревожными бликами. Орла впадала в транс.

– Но было поздно: Моран уже открывал дверь. Глядим мы с ним – коридор пуст. Абсолютно. И тогда О’Фаррелл как начнет кричать.

Большой гардероб вдоль всей стены. Внутри разделен на четыре секции. Забит яркими шмотками.

– Оборачиваемся мы, а О’Фаррелл раскачивается на стуле, руками за горло держится. И хрипит, как будто его убивают. Сначала мы подумали, что он придуривается, ну, чтобы избежать допроса. А потом увидели кровь.

Стон ужаса вырвался у Орлы. Я старался обыскивать ящики, не прикасаясь ко всяким женским штукам. Лучше бы этим занималась Конвей. Там у них еще и тампоны лежали.

– Много крови, капает между пальцами. И вот он уже на полу, брыкается и воет: “Уберите ее от меня! Уберите ее!” Мы с Мораном такие: Что за хрень? Выволокли его на улицу – а что еще делать, думали, свежий воздух поможет. Орать он перестал, но продолжал стонать, за горло держался. Мы отодрали его ладони, и, клянусь, – Конвей в упор уставилась на Орлу, – я насмотрелась по жизни собачьих укусов. Так вот, на горле О’Фаррелла были следы собачьих зубов.

– Он умер? – пролепетала Орла.

– Нет, подштопали его – и вперед.

– Собачка была крошечная, – сказал я, роясь в лифчиках. – Серьезно поранить не могла.

– После того как врач его перевязал, – продолжала Конвей, – О’Фаррелл раскололся. Признался во всем. Когда его уводили в наручниках, он все еще стонал: “Уберите ее от меня! Не подпускайте!” Взрослый мужик, а канючил – слушать стыдно.

– Дело так и не дошло до суда, – добавил я. – Парень угодил в психиатрическую клинику. И до сих пор там.

– Ой, мамочки, – выдохнула Орла, схватившись за сердце.

– Так что, – многозначительно сказала Конвей, – когда Маккенна утверждает, что привидений не существует, вы уж нас простите, если мы посмеемся.

В гардеробе ничего необычного, во всяком случае на первый взгляд. Куча шмоток – эти четверо запросто могли открыть свой собственный аутлет “Аберкромби & Фитч”. В карманах одежды на вешалках тоже пусто.

– Мы не утверждаем, что Элисон действительно видела призрак Криса Харпера, – поддакнул я. – Не стопроцентно.

– О господи, нет, конечно, – поддержала Конвей. – Она вообще могла все выдумать.

– Ну, – я рылся в обуви, – руку-то она не выдумала. – И внизу в гардеробе тоже ничего.

– Ну это да. Но у нее могла быть аллергия и всякое такое, мало ли. – Конвей неубедительно пожала плечами. – Я что хочу сказать – если бы я знала что-нибудь, имеющее отношение к делу Криса, и скрывала это, я не стала бы сегодня вечером выключать свет.

Я набрал номер, с которого пришло сообщение. Все телефоны в комнате молчали. Никаких звонков ни из-под кровати, ни из кучи одежды, которую я не стал перебирать.

– Не хочется признавать, конечно, – я весь передернулся, обернувшись, – но я бы тоже.

Орла нервно озиралась, заметив вдруг и темные углы в комнате, и вечерние тени. Она по-настоящему испугалась.

Конвей со своей байкой попала в самую точку. И Орла не была ее единственной целью. История про страшный призрак собаки, насколько Орла сумеет ее воспроизвести, уже через полчаса облетит весь четвертый год.

– И, к слову. – Подхватив сумку, Конвей плюхнулась на кровать Джоанны, удобно умостившись прямо поверх ее школьной формы. Орла вытаращила глаза, как будто Конвей решилась на неслыханную дерзость. – Ты, возможно, захочешь взглянуть вот на это. Присаживайся. – И похлопала по покрывалу рядом с собой.

Орла аккуратно отодвинула юбку Джоанны и села.

Я захлопнул гардероб, прислонился к нему. Вынул блокнот, одним глазом косясь в сторону двери, за которой мелькали неясные тени.

Конвей вытащила из сумки конверт с вещественными доказательствами и шлепнула его на колени Орле, та даже не успела сообразить, что происходит.

– Ты ведь уже видела ее раньше.

Орла только один взгляд бросила на книжку про Терезу и тут же крепко закусила губу. Судорожно, с шумом втянула носом воздух.

– Сделай одолжение, – миролюбиво предложила Конвей, – не надо убеждать нас, будто ты представления не имеешь, что это такое.

Орла попыталась недоуменно пожать плечами, помотать головой и изобразить невинность – все одновременно. Получилась выразительная судорога.

– Орла. Слушай внимательно. Я не спрашиваю, твое ли это. Нам уже известно, чье. Если ты попытаешься солгать, то лишь огорчишь нас и обозлишь Криса. Ты этого хочешь?

Загнанная в угол между своей глупостью и страхом, Орла нырнула в единственную заметную ей лазейку.

– Это Джоанна!

– Что – Джоанна?

– Ключ. Это Джоанны. Не мой.

Бинго. Наша Орла без разбега, с ходу сдала своих подружек. Раздувающиеся ноздри Конвей подтверждали, что она тоже почуяла запах победы.

– Неважно. Это ваша компания стащила ключ из кабинета медсестры.

– Нет! Клянусь, мы никогда ничего не воровали.

– Тогда откуда он у вас? Хочешь сказать, сестра сама вручила его вам, потому что ни в чем не может отказать таким милым девчонкам?

Физиономию Орлы озарил тонкий лучик ехидной злобы.

– Это Джулия Харт. Или она сама украла, или кто-то из них. А у нас дубликат – в смысле, Джоанне дали дубликат. Не мне.

Не бинго. Все восемь под подозрением насчет записки, теперь все восемь могут оказаться свидетелями. И любая из восьми, не будем исключать возможность, может оказаться убийцей.

– Ну да, – иронически приподняла бровь Конвей, – Джоанна вежливо попросила, и Джулия сказала: “Без проблем, все что угодно для тебя, дорогуша”. Да? Потому что вы, разумеется, близкие подруги?

– Ну, – Орла передернула плечами, – не знаю, меня там не было.

Меня там тоже не было, но я знал. Шантаж: Джоанна застукала Джулию по пути туда или оттуда, делись – или заложим.

– Когда это произошло?

– Ой, давным-давно.

– Когда это давно?

– После Рождества – прошлого Рождества. Я об этом и не вспоминала, о господи, целый год.

– Сколько раз ты им воспользовалась?

На этом месте Орла поняла, что может влипнуть в неприятности.

– Я не брала ключ. Клянусь, не трогала. Богом клянусь.

– Будешь продолжать клясться, даже когда мы найдем на нем отпечатки твоих пальцев?

– Я забирала его из тайника несколько раз или относила обратно. Но это для Джоанны или Джеммы. Не для себя.

– И что, ты ни разу не сбегала из школы?

Орла понурила голову. Попалась.

– Орла, – Конвей грозно нависала над девочкой, – мне что, объяснить тебе еще раз, почему держать рот на замке плохая идея?

Еще одна вспышка ужаса.

– Ну, то есть, я выходила как-то раз. Мы все вчетвером. Встречались с мальчиками из Колма, просто для прикола. (Ага, а еще выпить, выкурить косячок и потискаться.) Но там было так страшно. Ну, в смысле, жуть как темно, я представить не могла, что бывает такая тьма. И все эти шорохи в кустах, какие-то животные, что ли, – парни уверяли, что это крысы, фу. И если бы нас застукали, то выгнали бы из школы. А мальчики… – Она поежилась. – Ну, они были такие придурки, тогда ночью. Отвратительные. Они, они все время…

Парни пытались лезть к девицам, секса хотели. Может, пьяные были. А может, и нет. Неизвестно, чем у них там закончилось. И не наше это дело.

– Так что нет уж, спасибо, не надо мне больше такого. И уж точно одна я никогда не выходила из школы.

– Но Джоанна-то выходила. И Джемма.

Орла, прикусив нижнюю губу, неуверенно хихикнула. Вот и позабыт страх – это же такой пустяк по сравнению с гаденькой сплетней.

– Ага. Но всего несколько раз.

– Они встречались с парнями. С кем?

Пожимает плечами.

– С Крисом? Нет, погоди-ка… – Конвей предостерегающе подняла палец. – Помни: о нем ты точно не хочешь соврать.

Торопливо:

– Да-да. Не с Крисом. И вообще они обязательно рассказали бы, если б с ним.

– А он был тогда с вами на ваших ночных забавах?

Мотает головой.

– Вот так вы с подружками и узнали про Криса и Селену, да? Заметили их ночью в школьном парке? – догадался я.

Орла развернулась ко мне, идиотская улыбка стала еще шире, еще бы – такой момент.

– Джемма их застукала. Там, в парке. Они были… ну прямо оторваться друг от друга не могли. Она сказала, если б постояла там еще минут пять, они бы вообще… – Сдавленный смешок. – Понимаете? Так что они точно встречались. Вы вот говорили: “Да ладно, вы все выдумываете”. Ну мы же не могли вам объяснить, откуда мы знаем? Но мы точно это знали.

Вот он и настал, час ее триумфа.

– Что ж, молодцы вы.

– А когда это было? – спросила Конвей.

– Прошлой весной, кажется? В марте или в апреле. До того, как Криса… ну, вы поняли…

Наши с Конвей взгляды на миг встретились.

– Да уж, мы поняли, – сказала она. – А вы рассказали кому-нибудь, что видели их?

– Мы поговорили с Джулией. Мы такие: “Эй, аллё, ты бы с этим делом разобралась, да?”

– И как? Она разобралась?

– Вроде да.

– Но почему? – Я не мог взять в толк. – Почему вы не хотели, чтобы Селена встречалась с Крисом?

Орла открыла рот, закрыла.

– Потому что. Не хотели, и все.

– Кому-то из ваших он нравился, да? Хотя это нормально.

И вновь эта рабская поза, втягивает голову в плечи. Чего-то она боится больше, чем нас и Криса вместе взятых. Джоанны, точно. Джоанна хотела заполучить Криса.

– Когда в последний раз кто-нибудь из вас выходил ночью? – Конвей постучала пальцем по книге.

– Джемма, примерно за неделю до того ужаса с Крисом. Какой кошмар, да? Мы все прямо такие: “О господи, а что, если это был серийный убийца, и он уже тогда караулил возле школы и запросто мог напасть на нее!”

– И после этого вы не выходили? Никто из вас? Но-но, – предупреждающий палец, – хорошенько подумай, прежде чем соврать.

Орла замотала головой так энергично, что волосы хлестнули по щекам.

– Нет. Клянусь. Никто. После Криса мы и не думали выбираться из школы. Джоанна велела мне достать ключ и выбросить его подальше, и я попыталась, но только вытащила книжку, как – ой, мамочки! – в гостиную вломилась староста. И давай орать: “Что ты тут делаешь?” – потому что это было уже после отбоя, я же не могла рыться на полке, пока все там толкутся? У меня чуть инфаркт не случился. И после того я больше не пыталась.

Конвей скептически приподняла бровь:

– И что, Джоанна нормально к этому отнеслась?

– Ой, что вы, она бы взбесилась! А я ей сказала… – Орла хихикнула, прижав ладошку ко рту. – Я сказала, что все сделала. Все равно же никто не докажет, что это наш ключ, и даже если вдруг… – Тут до нее дошло. – А как вы догадались?

– ДНК, – объяснила Конвей. – Возвращайся в гостиную.

– Селена и Крис… – протянула Конвей, наблюдая, как в дальнем конце коридора за Орлой закрылась дверь гостиной. – Оказывается, не пустой треп.

Новость ее явно не порадовала. И я догадывался почему. Конвей понимала, что эту историю она должна была раскрутить еще год назад.

– Если Орла не врет, – предположил я. – Или Джемма ей соврала.

– Ну да. Хотя не думаю. (Я тоже не думал.) Давай посмотрим, что скажет Селена.

Ничего нам Селена не скажет. Это я чувствовал, равно как и то, что именно ей принадлежит ключевая роль в этой истории. Но она так туго обмотана загадками, что мы ни за что сквозь них не продеремся.

– Нет, не Селена, – заключил я. – Джулия.

Конвей вскинулась было, но передумала – с Орлой-то я оказался прав – и кивнула:

– О’кей. Джулия.

Орла стала центром девчоночьего квохтанья в гостиной: она восседала на диване, прижав руку к груди, будто бы задыхаясь от волнения, и наслаждалась всеобщим вниманием. Судя по взбешенному виду Джоанны, Орла уже созналась, что не выбросила ключ. Компания Холли не двинулась с места, но и они глаз не сводили с Орлы.

Из угла за происходящим наблюдала монахиня – светское платье, плат на голове, бульдожья челюсть. Не мешая девчонкам чесать языками, она бдительно следила, в какую сторону повернет их болтовня. Я сначала удивился, отчего это Маккенна передоверила такую важную функцию, но быстро сообразил. Одни девчонки уже вернулись домой, другие – те, что живут в пансионе, – домой позвонили. Телефон Маккенны в любой момент мог взорваться. И она на боевом дежурстве для принятия экстренных антикризисных мер, если что.

Рано или поздно какой-нибудь взбешенный папаша с мохнатой лапой позвонит нашему начальству. Начальство позвонит О’Келли. О’Келли позвонит Конвей и оторвет ей голову.

– Джулия, – объявила Конвей, игнорируя монахиню, – пойдем.

Джулия встала и вышла. Не оглядываясь на подруг.

Их комната была через две двери от Орлы. То же впечатление – хозяйки торопились: двери тумбочек раскрыты, одежда разбросана в беспорядке. Но на этот раз я мог запросто определить, где тут чье место, не разглядывая фотографии у кровати. Ярко-красное постельное белье, оригинальный постер Max’s Kansas City[42]: Джулия. Винтажное лоскутное одеяло, плакат с каллиграфически написанным от руки стихотворением: Ребекка. Мобиль из скрученных блестящих вилок и ложек, свисающий над кроватью, классное черно-белое фото вроде бы со скалой на фоне серого неба, а приглядишься – профиль старика: Холли. И с Селеной Конвей попала в точку: никаких ловушек снов над кроватью, но зато репродукция средненькой старинной картины – единорог склонился над темным озером при свете луны. Конвей поняла, о чем я думаю. Наши глаза встретились, и тень улыбки, понятной лишь двоим, мелькнула между нами. И это было неожиданно классное чувство.

Джулия повалилась на кровать, подоткнула подушки поудобнее, руки заложила за голову. Вытянула ноги – она была в джинсах и ярко-оранжевой футболке с портретом Патти Смит, волосы распущены, – скрестила лодыжки. Удобно и свободно.

– Ну, валяйте.

В этот раз Конвей обошлась без страшных сказок. Просто выудила из сумки прозрачный пакет для улик и держала его двумя пальцами, покачивая, прямо перед носом Джулии. Ждала и наблюдала. Я раскрыл блокнот.

Джулия тянула паузу, вынуждая Конвей подержать пакет подольше, пока она не прочтет название книги.

– Это намек? В смысле, мне следует быть более добродетельной?

– Нам поискать на ней отпечатки твоих пальцев?

– Вы что, всерьез думаете, я читаю такое перед сном?

– Остроумно. Но больше не шути. Мы спрашиваем, ты отвечаешь – понятно?

Тяжелый вздох.

– Нет, вам не стоит искать на ней мои отпечатки, о’кей, спасибо за вопрос. Я читаю про святых только в тех случаях, когда мне это нужно для сочинения. И даже тогда я выбираю кого-то вроде, типа, не знаю, Жанны д’Арк. А не жеманную нудную мямлю.

– Хотелось бы знать разницу, – хмыкнула Конвей. – В другой раз объяснишь. Внутри этой книжки спрятан ключ от двери, соединяющей пансион и главное здание. Который в прошлом году принадлежал Джоанне и ее компании.

Бровь Джулии слегка дрогнула, но и только.

– Какой ужас. Я в шоке.

– Угу. Орла говорит, что это копия ключа, который имелся у вас.

– Ах эта Орла, – вздохнула Джулия, обращаясь к пространству. – Кто у нас предсказуемая девочка? Ты, Орла! Да, именно ты!

– Ты хочешь сказать, что Орла лжет?

– Представляете? У меня никогда не было ключа от этой двери. Но Джоанна не дура. Она понимает, что тот, у кого такой ключ был, мог выйти из школы в ночь убийства Криса, и вдобавок обладателю ключа грозят очень большие проблемы с Маккенной, вплоть до отчисления. И разумеется, она спешит разделить это удовольствие с другими.

– Джоанна нам ничего не говорила. Это Орла рассказала.

– Еще бы. А Джоанна подталкивала ее в задницу.

– С чего бы Джоанне впутывать вас в неприятности?

– А вы не заметили, что она не самая большая наша фанатка?

– Ну да, – согласилась Конвей. – Заметили. А с чего бы, а?

Джулия пожала плечами:

– Да кого это волнует?

– Нас.

– Ну так спросите Джоанну. Потому что мне пофиг.

– Если бы я бесила кого-то настолько, что он попытался бы выжить меня из школы или даже упечь за решетку, я бы забеспокоилась.

– В этом и разница. Потому что нам наплевать, о чем думает Джоанна. В ее крошечном мозге это само по себе смертный грех.

– То есть не потому, что Селена встречалась с Крисом?

Джулия картинно прижала ладонь ко лбу:

– Бог мой, если я услышу это еще раз, то проткну себе барабанные перепонки. Это сплетни. Даже первоклашки знают, что не надо верить всему, что слышишь, пока нет реальных доказательств. А вы, получается, не в курсе?

– Джемма видела их вместе. Как они целовались.

А вот это застигло Джулию врасплох. Но потом она отрицательно покачала пальчиком:

– He-а. Орла сказала, что Джемма сказала, что видела их. И это не одно и то же.

Конвей привалилась спиной к стене, задумчиво приподняла пакет, стукнула пальцем по краю и наблюдала, как пакет медленно вращается.

– А что скажет Селена, если я оставлю тебя в покое и спрошу ее саму? Ты же знаешь, я не умею любезничать.

Лицо Джулии застыло.

– Она скажет то же самое, что сказала год назад, когда вы ее допрашивали.

– Я бы не стала ручаться. Ты должна была заметить: Селена уже не тот человек, каким была год назад.

В точку. Я видел, как Джулия размышляет, словно суммируя аргументы и прикидывая на невидимых весах. И понял, что она приняла решение.

– Это не Селена встречалась с Крисом. Это Джоанна.

– Ну да, – согласилась Конвей. – Ты говоришь, что она, она говорит, что Селена, а мы с детективом Мораном играем в веселую игру “Давай до утра собирать сплетни”.

– Можете не верить, – пожала плечами Джулия. – Но Джоанна встречалась с Крисом пару месяцев, еще до Рождества. А потом он послал ее куда подальше. Ну а ей это ни фига не понравилось.

Мы с Конвей даже краешком глаза друг на друга не взглянули, незачем. Мотив. Если это правда.

В этом деле столько вранья, за что ни зацепишься – непременно попутно ухватишь пригоршню выдумок.

– Почему же в прошлом году никто ни словом не обмолвился об этом? – сердито выдвинув подбородок, спросила Конвей.

Равнодушное движение плечами.

– Господи, мать твою, Иисусе. – Конвей не шевельнулась, но натянутая струной линия позвоночника демонстрировала, что она готова взвиться от злости, пробив потолок. – Это ведь не то же самое, что донести на курящих в сортире. А расследование убийства. И все дружно решили просто промолчать? Вы что, все дебилы? А?

Джулия томно воздела глаза и ладони к потолку:

– Ну вы че, не поняли, где находитесь? Вот вы узнали, что у Джоанны был ключ, и она первым делом перевела стрелки на меня. А если б кто-нибудь заикнулся про нее и Криса, она сделала бы ровно то же самое: полила дерьмом в отместку и утопила вместе с собой. Кому это надо?

– Так почему ты сейчас все же решила рассказать?

Типичным подростковым движением втянув голову в плечи и ссутулившись, Джулия пробормотала, глядя исподлобья:

– В этом году мы проходили гражданскую ответственность.

Конвей сдержалась. Посмотрела на Джулию примерно так же, как давеча на свой сэндвич.

– Откуда ты знаешь, что они встречались?

– Ну, слышала.

– От кого?

– Господи, да не помню я. Можно подумать, это такая страшная тайна, да ладно.

– То есть слухи, – констатировала Конвей. – А я думала, даже первоклашки знают, что не следует верить всему, что слышишь. Доказательства есть?

Джулия задумчиво соскребла нечто невидимое с рамки своего постера. Вновь что-то прикинула в уме.

– Вообще-то да, – сказала она. – Типа того.

– Ну так поделись.

– Я слышала, что Крис подарил Джоанне телефон. Специальный телефон, чтобы они могли переписываться и никто бы не знал.

– Но зачем?

– Спросите у Джоанны. Это не мои проблемы. А потом, когда он ее бросил, она вроде бы заставила Элисон купить у нее этот телефон. Не стану клясться жизнью матери и все такое, но факт: после прошлого Рождества у Элисон появился новый телефончик. И я почти уверена, что с тех пор она его так и не сменила.

– Новый телефон Элисон? Это и есть твое доказательство?

– У Элисон телефон, которым пользовалась Джоанна для чего-то, что они там с Крисом могли делать по телефону, даже думать об этом не хочу. Ясное дело, она удалила все сообщения после смерти Криса, но разве вы не можете решить эту проблему? Восстановить их как-нибудь?

– Конечно, – сказала Конвей. – Запросто. Как в сериале “C.S.I. Место преступления”. А уроки по гражданской ответственности больше ни о чем не напомнили? Может, еще чем хочешь поделиться?

Джулия задумчиво прижала пальчик к подбородку:

– Знаете, откровенно говоря, ничего не могу припомнить.

– Ага, – кивнула Конвей. – Я поняла. Ну, дай знать, если что. – И распахнула дверь.

Джулия потянулась, соскользнула с кровати.

– Увидимся, – улыбнулась она мне и помахала на прощанье.

Мы смотрели, как Джулия идет по коридору к общей гостиной. Она не обернулась, но, судя по походке, чувствовала наши взгляды. И даже спина ее смеялась над нами.

– Джоанна. – Имя, произнесенное Конвей, рухнуло в тишину, разорвав пространство комнаты. Комната выплюнула его и вновь плотно сомкнулась.

– У нее были средства, возможность и мотив, – согласился я. – Может быть.

– Да, может. Если все сходится. Если Крис бросил Джоанну, это объясняет, почему она так взбесилась из-за его интрижки с Селеной.

– Особенно если он бросил ее ради Селены.

– Это заодно объяснило бы, почему компания Джоанны ненавидит Джулию с подружками.

– Они нас используют, – констатировал я. – Обе группы.

– Точно. Чтобы нагадить друг другу, – Конвей сунула ладони в задние карманы брюк, глядя на то место, где только что сидела Джулия. – Мне не нравится быть игрушкой в руках богатеньких деток.

– Пока они готовы выдать нам то, что мы ищем, – пожал я плечами, – я запросто готов поменяться на то, что нужно им.

– Я бы тоже не возражала. Будь уверена, что мы точно понимаем, чего именно они хотят. И зачем они этого хотят. – Конвей выпрямилась, вынула руки из карманов. – Где телефон Элисон?

– На кровати.

– Я выясню у Элисон, откуда он у нее. А ты пока обыщи здесь все.

От одной только мысли мурашки по коже: остаться тут в одиночестве, а вокруг девочки-подростки и трусики с надписью: МОЖЕТ БЫТЬ. Но Конвей была права: нельзя допустить, чтобы кто-то избавился от телефона Элисон, и уходить из комнаты, не обыскав ее, тоже нельзя.

– Увидимся, – вздохнул я.

– Если вдруг одна из них заявится сюда, пулей мчись в общую гостиную. Там ты будешь в безопасности.

Она не шутила. И здесь тоже была права, но даже общая гостиная не казалась мне таким уж безопасным местом.

Дверь захлопнулась. На миг я почувствовал себя так, словно напарник бросил меня в яме с дерьмом. Напомнил себе на всякий случай: Конвей мне не напарник.

Я снова натянул перчатки и принялся за дело. Телефон Селены валялся на кровати, выпав из кармана блейзера. Телефон Джулии – на тумбочке. Ребеккин – тоже на кровати. Телефона Холли нет.

Я начал с тумбочек. Что-то такое было в разговоре с Джулией. За что-то же я зацепился, и оно засело в голове, только никак не выудить оттуда. Что-то она сказала, мы пропустили, а нужно было держать мертвой хваткой.

Джулия помахала у нас перед носом информацией, как сочной морковкой, поманила, отвлекая, лишь бы мы не допрашивали Селену. Интересно, как далеко она готова была зайти, чтобы защитить Селену или то, что той известно?

Никаких других телефонов в тумбочках. Книги в этой комнате были, а также айподы, расчески и прочая девчачья ерунда, но ничего старинного и никаких страниц с вырезанными словами. Джулия предпочитала детективы, Холли читала “Голодные игры”, Селена добралась до середины “Алисы в Стране чудес”, Ребекка любила греческую мифологию.

И вообще все древнее. Я не знал стихотворения, что висело над ее кроватью, – я вообще, к сожалению, не так здорово разбираюсь в поэзии, как хотел бы, ну, правда, прочел в детстве, что там было в библиотеке, и теперь читаю, если попадется что, – но это стихотворение было, кажется, старинное, шекспировских времен.

Старая дружба

Так воспоем светил предначертанье,

Что даровало счастье тишины

Сердцам, ликующим в блаженном единенье,

Не ведающим ужасов войны.

К чему нам тешить страх? Любовь возвысит

Над суетностью мира торопливой.

И налетевший мрачный вихрь несчастий

Бессилен перед дружбой нерушимой.

Магическою силой мы сокрыты

От происков коварных лиходеев.

Хотя Отец всех зол протянет руки к нам,

Но дружбы он коснуться не посмеет.

Кэтрин Филипс

Детский каллиграфический почерк, ветвистые деревья и олень, вплетенные в буквицы; подростку необходимо всему миру поведать о своей любви, написать о ней на всех стенах. Казалось бы, на меня, взрослого человека, не должно произвести впечатления.

Если бы я смастерил карточку, чтобы вывесить ее в Тайном Месте, то там был бы я, с широкой улыбкой, а вокруг друзья. Обнимаем друг друга за плечи, голова к голове, не разобрать сразу, кто где. Близки, как Холли и ее компания, неразделимы. И подпись: Я и мои друзья.

И в картинке были бы дыры. Вырезанные маникюрными ножницами, аккуратные миниатюрные надрезы, до последнего волоска: запрокинутая голова смеющегося парня; локоть другого, обхвативший мою шею; поднятая, чтобы удержать равновесие, рука третьего – и всё, и нет никого.

Как я сказал, людям я вообще нравлюсь. Серьезно, так всегда было. Куча народу готова дружить со мной. Это вовсе не значит, что я хочу дружить с ними. Немножко сплетен, погонять шары на бильярде, посмотреть футбол – отлично, я за. А вот чего-то большего, из разряда настоящей дружбы, – нет. Не для меня все это.

Зато вполне для этих девчонок. Они ныряли в самую глубину и плавали, как дельфины, нимало не тревожась. К чему нам тешить страх? Ничто не могло причинить им боль, ничто не имело ровным счетом никакого значения, пока они были друг у друга.

Ветерок с тихим шорохом колыхнул шторы. Я достал телефон, набрал номер, с которого мне пришло сообщение. Ни ответа, ни звонка. Их телефоны лежали на месте, с темными экранами.

Носок под кроватью Холли, скрипичный футляр – под кроватью Ребекки, больше ничего. Я перешел к гардеробу. Успел по пояс зарыться в футболки и блузки, когда почувствовал движение – где-то за моей спиной, в коридоре. Что-то изменилось в пространстве, в самой структуре его. В дверной щели мелькнуло нечто.

Я замер. Тишина.

Вытащил руки из-под вороха одежды и обернулся, легко и безмятежно, просто еще разок посмотреть на стихи Ребекки; не глядя в сторону двери, ничего такого. Но краем глаза заметил в нижней части щели темное пятно. За дверью кто-то стоял.

Я вынул телефон, рассеянно прошелся по комнате. Прислонился к стене у двери, вне зоны видимости. Подождал.

Из коридора не донеслось ни единого шороха.

Я потянулся к ручке и одним решительным движением распахнул дверь. Никого.

14

Дискотека в День святого Валентина. Две сотни старшеклассников из Килды и Колма, чисто выбритые, вычищенные и выщипанные, украшенные косметикой всех видов и расцветок, разодетые в свои выстраданные, мучительно обдуманные лучшие наряды, переполненные гормонами и пахнущие сотней разных дезодорантов, набились в актовый зал школы Святой Килды. Тут и там поблескивают экраны телефонов – одни снимают, как другие снимают друг друга. Крису Харперу – вон он, в самом центре толпы, в красной рубашке, дурачится и толкается с друзьями в попытках привлечь внимание девчонок – остается жить три месяца, неделю и один день.

Еще только половина девятого, а Джулии уже скучно. Они с подругами держатся вместе даже на танцполе, дружно игнорируя все “гы-гы-боже-мой”, которые Джоанна с компанией исторгают по поводу джинсов Бекки. Холли и Бекка обожают танцевать, так что они веселятся по полной, Селене вроде тоже неплохо, но Джулия уже подумывает, не пора ли изобразить страшные менструальные боли и сбежать. Из колонок несется что-то про любовь, отполированное до глянцевого блеска, Джастин Бибер или Майли Сайрус, что-то такое с виду приличное, но пропитанное скрытой сексуальностью. Сверкают красные и розовые огни. Организаторы – прилизанные отличницы, которые уже печатают первые строчки в своих резюме, – украсили стены ажурными бумажными сердечками, гирляндами и чем там еще в понятно какой цветовой гамме. Атмосфера сочится нарочитой романтикой, но у дверей бдят двое учителей – на случай, если какая-нибудь парочка решит ускользнуть из зала и совершить откровенное непотребство прямо в ближайшем классе, а уж если у кого-нибудь хватит дерзости затеять медленный танец – например, потому что заиграла медленная песня, – чокнутая сестра Корнелиус тотчас охладит их пыл, обрызгав из огнетушителя со святой водой.

Все, кроме организаторов, украдкой поглядывают на дверь. Обычно днем, задолго до начала танцев, ребята из Колма проходят по дороге мимо забора Килды и забрасывают в кусты выпивку, с тем чтобы достать ее, как только удастся выбраться из зала. На следующий день девчонки собирают всё, что там осталось, и с удовольствием бухают в своих спальнях. Так повелось настолько давно, что Джулия искренне не понимает, как они до сих пор не догадались, особенно учитывая, что две учительницы сами закончили Святую Килду и, по идее, должны быть знакомы с традицией по собственному опыту. Мисс Лонг и мисс Ноутон, конечно, выглядят так, будто родились сорокалетними училками ирландского в 1952 году и с того момента не изменились ни капли, сохранив в первозданном виде даже омерзительные телесные колготки, – наверное, воспоминания о юности полностью стерлись из их памяти, хотя совсем недавно Джулии подумалось, что все, возможно, несколько сложней. Может, мисс Лонг и мисс Ноутон всего на девяносто девять процентов унылые училки, а где-то в глубине души скрывается тот самый единственный процент пятнадцатилетних девчонок, безуспешно пытающихся не хихикать, выпив глоток виски. Может, это как раз один из тех секретов, которые хранят взрослые, – сколько прошлого остается с тобой на всю жизнь, невидимое для окружающих. Ну или они были такими лузерами в школе, что про кусты с выпивкой даже не слышали.

Джулия танцует на автопилоте, но внимательно следит, когда поднимает руки, не появилось ли в подмышках темных пятен. В прошлом году ей понравились танцы в Валентинов день. Ну, может, “понравились” не совсем то слово, но показались довольно значительным событием. В прошлом году она была как на лезвии ножа, аж дух захватывало от важности момента. Думала, что и в этом году будет так же, но оказалось, что дискотека гораздо менее увлекательна, чем ковыряние в носу. Это раздражает. Почти все, чем ей приходится заниматься каждый день, абсолютно бессмысленно, но никто хотя бы не ждет, что она будет получать от этого удовольствие.

– Сейчас вернусь, – кричит она остальным, отпивает из воображаемого стакана и пытается выбраться с танцпола.

Приходится продираться через толпу. От танцев, огней и столпотворения все страшно потеют. У Джоанны Хеффернан уже потек макияж, что, впрочем, неудивительно, учитывая, как густо она накрашена; это, кажется, совершенно не волнует Ошина О’Донована, который пытается запустить руку под платье Джоанны и злится, потому что платье – сложная конструкция, а Ошин тупой как хрен знает что.

– Да блин, отвали, розовая, – рычит Джоанна, когда Джулия проскальзывает мимо нее, стараясь не задеть ни молекулы затянутой во что-то дизайнерское задницы Джоанны.

– Мечтай дальше, – отвечает Джулия, наступая Джоанне на пятку. – Ой.

У дальней стены зала расположен длинный стол, уставленный бумажными стаканчиками с купидонами. Стаканчики окружают большую пластиковую чашу для пунша. Сам пунш кислотно-розового цвета, как детская микстура. Джулия берет себе стакан. Водянистый сиропчик с красителем.

Неподалеку от стола стоит, привалившись к стене, Финн Кэрролл. Финн и Джулия знакомы, ну вроде как, по кружку дебатов; заметив ее, он приветственно жестикулирует стаканом и кричит что-то неразборчивое. У Финна ярко-рыжие волосы, довольно длинные, завивающиеся свободными кудрями у шеи, и он умный. Для большинства мальчишек такое сочетание означало бы социальную смерть, но у Финна, несмотря на цвет волос, почти нет веснушек, он недурно играет в регби и растет быстрей большинства одноклассников, так что ему всё прощают.

– Что? – пытается переспросить Джулия.

Финн наклоняется к ней и кричит:

– Не пей пунш! Полное говно.

– Как раз к музыке! – кричит Джулия в ответ.

– Это просто оскорбительно. “Они же подростки, так что должны любить какую-нибудь популярную хрень”. Им даже в голову не приходит, что у нас может быть вкус.

– Надо было подрубиться к колонкам. (Финн разбирается в электронике. В прошлом году он подключил к батарейке лягушку в кабинете биологии, так что когда Грэм Куинн начал ее резать, она прыгнула, а Грэм полетел со стула вверх тормашками. Джулия уважает такие шутки.) Или хотя бы принести что-то острое – проткнуть себе барабанные перепонки.

– Не хочешь проверить, можно ли смыться отсюда? – предлагает Финн, подобравшись достаточно близко, чтобы уже не орать.

Для парня из Колма Финн вполне ничего, Джулия была бы не прочь нормально поговорить с ним. Есть надежда, что как раз он справится с этим, не пытаясь засунуть язык ей в горло, и ей как-то не верится, что он будет хвастать перед дружками дикими сексуальными похождениями в кустах. Хотя кто-нибудь наверняка заметит, что они исчезли, и слухи все равно пойдут.

– Не, – отвечает она.

– У меня там припрятано немного виски.

– Ненавижу виски.

– Ну еще чего-нибудь найдем. Там в кустах целый бар, выбирай что хочешь.

Цветные огни раскрашивают смеющееся лицо Финна. Джулия вдруг понимает, и от этого аж дух захватывает, что ей, в общем-то, плевать на слухи.

Она бросает взгляд на остальных: по-прежнему танцуют. Бекка вытянула руки в стороны и крутится на месте, запрокинув голову, смеется. Сейчас у нее закружится голова и она запутается в собственных ногах.

– Держись рядом, – командует Джулия Финну и идет к дверям зала, стараясь не привлекать внимания. – И когда я скажу “пошел”, шевели конечностями.

Кубический силуэт мрачной сестры Корнелиус почти закупоривает дверной проем; на другом конце зала мисс Лонг отлепляет Маркуса Уайли от Клионы, которая, похоже, не может определиться, кого из них в данный момент ненавидит сильнее.

Сестра Корнелиус смотрит на Джулию и Финна с откровенным подозрением. Джулия улыбается.

– Чудесный пунш, – восклицает она, поднимая стакан.

Сестра Корнелиус еще больше настораживается.

Джулия ставит стакан на подоконник. Краем глаза она замечает Финна, который, судя по всему, схватывает на лету, потому что повторяет ее движение.

Бекка предсказуемо падает. Сестра Корнелиус с видом озверевшего миссионера срывается в глубину зала, расталкивая танцующих, – видимо, допросить Бекку, заставить ее подышать в трубочку и проверить на Молодежные Наркотики. Холли с ней разберется, без проблем. Взрослые безоговорочно верят Холли – то ли из-за работы ее папы, то ли потому что она всегда врет с такой глубокой, убежденной искренностью.

– Пошел, – командует Джулия и выскальзывает за дверь. Секундой позже за спиной раздается грохот, но она не оборачивается, пока не оказывается в коридоре, потом в темном кабинете математики, а неразборчивое эхо шагов за спиной не превращается в Финна, ворвавшегося в класс следом за ней.

Полоски лунного света, пробивающиеся через окно, путаются в спинках стульев и ножках парт. Музыка превратилась в далекое истерическое постукивание и писк, как будто кто-то запер в ящике крошечную Рианну.

– Круто, – выдыхает Джулия. – Дверь закрой.

– Твою мать! – Финн стукается лодыжкой об стул.

– Тсс! Тебя заметили?

– Вроде нет.

Джулия отодвигает щеколду на окне, лунный свет заливает ее стремительно движущиеся пальцы.

– По территории наверняка кто-то ходит, – говорит Финн. – По крайней мере, у нас всегда так.

– Знаю. Заткнись и не высовывайся. Хочешь, чтоб тебя заметили?

Они ждут, прижавшись спиной к стене, одним глазом приглядывая за раскинувшимся прямо под окном газоном, другим – за дверью класса. На спинке стула висит забытый кем-то форменный свитер. Джулия хватает его и натягивает поверх своего платья в горошек. Нельзя сказать, что он ее украсил – великоват и с заметными выпуклостями от объемных грудей, – но в нем тепло, а уличный холод ощущается даже через окно. Финн застегивает худи.

Сначала из-за угла появляются скользящие по земле тени. Сестра Вероника и отец Найалл из Колма идут рука об руку, осматривая дюйм за дюймом все возможные укрытия.

Когда они скрываются из виду, Джулия считает до двадцати, чтоб дать им время зайти за угол флигеля монахинь, еще до десяти на случай, если они задержались, осматривая что-нибудь, и еще до десяти просто на всякий случай. Потом распахивает окно, седлает подоконник, перекидывает ноги и соскальзывает на траву одним движением, таким плавным, что Финн наверняка догадался бы, что ей это не впервой, если бы не был так занят. Она слышит, как он приземляется у нее за спиной, и срывается с места; она бежит легко и быстро к парку, в ушах все еще звон от музыки, а звезды мерцают в ритме ее шагов.

Красные, розовые и белые огни вырисовывают загадочные узоры, как зашифрованные сигналы, которые проносятся перед глазами так быстро, что понять их невозможно. Ритм, от которого дрожат и пол, и стены, и кости танцующих, пульсирующий, как электрический разряд, перескакивающий с одной поднятой руки на другую, по всему залу, ни на секунду не останавливаясь, все дальше, и дальше, и дальше.

Селена танцевала слишком долго. Переливающиеся огоньки теперь кажутся ей одурманенными и бесконечно одинокими живыми существами. Селена как будто плавится по краям, все больше размывается та грань, за которой она сама исчезает и начинается что-то другое. У стола с пуншем Крис Харпер запрокидывает голову, чтобы глотнуть из стакана, и Селена почти чувствует вкус пунша; кто-то толкает ее в бедро, и она не понимает, кому больно, ей самой или тому, кто толкнул, а взмывающие вверх руки Бекки кажутся ее собственными руками. Она понимает, что пора остановиться.

– Ты в порядке? – кричит Холли, не сбиваясь с ритма.

– Пить, – кричит в ответ Селена, указывая на стол. Холли кивает и возвращается к отработке новых танцевальных выкрутасов. Бекка подпрыгивает на месте. Джулия куда-то делась, ускользнула, и Селена ощущает странную пустоту там, где она была. Равновесие мира нарушается. Селена аккуратно переставляет ноги, проверяя, ее ли это ступни касаются пола. Напоминает себе: День святого Валентина, дискотека.

Пунш на вкус какой-то неправильный, травянисто-прохладный, как давно прошедшие летние дни, когда она бегала босиком по улице, – вкус совсем не подходит к темному пульсирующему беспорядку танцевального зала. Селена прислоняется к стене и старается думать о чем-нибудь весомом, непоколебимом. Периодическая таблица. Спряжение ирландских глаголов. Музыка звучит тише, но все равно мешает. Хочется заткнуть уши пальцами, но руки, кажется, принадлежат вовсе не ей, и поднимать их к ушам слишком сложно.

– Привет, – говорит кто-то рядом.

Крис Харпер. Совсем недавно это удивило бы Селену – Крис Харпер суперкрут, а она нет; кажется, она с ним вообще ни разу не разговаривала. Но в последние несколько месяцев жизнь изменилась, стала густой и сочной, насыщенной и хмельной, обрела диковинные черты, которые и понимать-то не нужно. И теперь она готова к странному.

– Привет, – отвечает она.

– Красивое платье, – продолжает Крис.

– Спасибо, – отвечает Селена, глядя на платье, чтобы припомнить, о чем это он. Платье ее смущает. Она тихонько произносит: “2013”.

– А? – спрашивает Крис.

Блин.

– Ничего.

Крис внимательно смотрит на нее.

– Ты в порядке? – спрашивает он и, словно решив, что у нее голова закружилась, берет ее за руку, прежде чем она успевает отодвинуться.

Мир внезапно проясняется, яркие цвета и четкие контуры. Селена опять чувствует свои ноги, которые отчаянно покалывает, как будто они затекли. И холодок от застежки-молнии, сбегающей по спине тонкой точной линией. Она смотрит прямо в глаза Криса, карие даже в полумраке, но почему-то видит и весь остальной зал, и цветные огоньки вовсе никакие не сигналы, и совсем они не одинокие существа, а просто лампочки, и она в жизни не видела такого яркого красного, и розового, и белого. Весь зал становится вещественным, твердым, настоящим, вибрирующим от своей материальности. А Крис – разноцветные блики играют в его волосах, оттеняют красную рубашку и подчеркивают маленькую складку между бровей – самое настоящее, что она когда-либо видела.

– Да, – отвечает она. – Все нормально.

– Точно?

– Абсолютно.

Крис убирает руку с ее запястья, и ясность сразу пропадает. Зал опять становится дерганым и беспорядочным. Но сама она по-прежнему чувствует себя настоящей, по телу разливается тепло, и Крис тоже остается настоящим.

– Мне показалось… – начинает он.

Он смотрит на нее так, как будто видит в первый раз, как будто тень случившегося накрыла и его.

– Ты вроде бы…

Селена улыбается ему и успокаивает:

– Просто странно себя почувствовала, на секунду. Все уже в порядке.

– Там какая-то девчонка в обморок упала, ты видела? Тут жуткая духота.

– Поэтому ты не танцуешь?

– Уже закончил. Решил понаблюдать немного. – Крис делает глоток пунша и морщится.

Селена не отодвигается. Его ладонь словно оставила у нее на руке след, который переливается красным и золотым, парит в темноте. Ей хочется подольше поговорить с ним.

– Вы с ней подруги, да? – спрашивает Крис.

Он указывает на Бекку. Бекка танцует, как восьмилетний ребенок, причем ребенок, который и для своего возраста ничего в жизни не видел – ни одного музыкального клипа, например; она не трясет задом, не вертит бедрами, просто танцует как хочет, будто ей никогда не показывали, как это правильно делать, танцует просто для своего удовольствия.

– Ага, – говорит Селена и улыбается: Бекка выглядит абсолютно счастливой. А вот Холли – нет, потому что рядом с ней танцует Маркус Уайли и все пытается прижаться к ее заду.

– А почему она так одета?

На Бекке джинсы и маечка на лямках с кружевом, волосы заплетены в длинную косу.

– Ей так нравится, – объясняет Селена. – Она не любит платья.

– Она что, лесбиянка?

Селена на секунду задумывается.

– Да вроде нет.

Маркус Уайли все еще пытается прижаться к Холли. Та прекращает танцевать, поворачивается и что-то ему выговаривает, коротко и зло. У Маркуса отвисает челюсть, и он стоит, моргая, пока Холли не уточняет жестом “пошел вон”; тогда он, пританцовывая, удаляется, старательно делая вид, что просто решил отойти по делу, и судорожно озираясь, не заметили ли дружки его фиаско. Холли протягивает руки Бекке, и они кружатся вместе, теперь обе выглядят абсолютно счастливыми. Селена почти готова рассмеяться во весь голос.

– Надо было с ней поговорить, – продолжает Крис. – Сказать ей, чтоб оделась нормально. Ну или хотя бы как ты.

– Зачем?

– Затем что смотри, – и кивает на Джоанну, которая извивается под музыку и что-то бормочет на ухо Орле. Обе пялятся на Бекку и Холли, ухмыляясь. – Они же ее поливают грязью.

– А тебе-то что? – спрашивает Селена.

Она не злится, ей правда интересно – она была уверена, что Крис даже не подозревает о существовании Бекки, – но Крис все равно отвечает резко:

– Нет, я в нее не втюрился! Господи.

– Ладно, – успокаивает его Селена.

Крис не отводит взгляда от танцпола. Он что-то говорит, но диджей как раз включил басы помощнее, и Селена ничего не слышит.

– Что? – кричит она.

– Говорю, она похожа на мою сестру. – Диджей добавляет еще громкости, теперь музыка грохочет, как землетрясение. – О черт! – кричит Крис, с неожиданным раздражением дернув головой. – Да что ж такое!

Их заметила Джоанна; она поспешно отводит глаза, поняв, что Селена смотрит на нее, но по кислой мине понятно, что барышня недовольна. Селена кричит:

– Давай выйдем!

Крис смотрит на нее, стараясь понять, имеет ли она в виду то, что большинство девчонок на ее месте. Селена не представляет, как объяснить свои намерения, так что даже не пытается.

– Как? – спрашивает он наконец.

– Просто попросим.

Он смотрит на нее как на чокнутую, но все же скорее одобрительно.

– Раз уж мы не собираемся ничего такого делать, – объясняет Селена, – то интимной обстановки нам не надо, просто чтоб тихо было. Посидим за дверью. Это они, может, и разрешат.

Крис ошеломлен, причем сразу по нескольким причинам. Селена ждет, но, когда он так и не выдвигает никаких возражений, продолжает:

– Пойдем. – И направляется к выходу.

В иное время на них бы уже пялился весь зал, но Фергус Махон только что пролил пунш за шиворот Гаррету Нелигану, а Гаррет Нелиган бросился на него с кулаками, и они вместе упали на Барбару О’Малли, которая последние две недели рассказывала всем подряд, что у нее платье от Роксанды Какой-то-там, и теперь она визжит во весь голос. Крис и Селена превратились в невидимок.

Как будто им что-то помогает, расчищает дорогу, даже в дверях. Если бы их встретила сестра Корнелиус, шансов бы не было никаких – даже не будь Корнелиус сумасшедшей, в этом году монахиням достаточно разок взглянуть на Селену, и их сразу обуревает желание ее запереть, ради благополучия то ли парней, то ли ее самой, то ли вообще из общих соображений морали, этого они и сами, скорей всего, не знают, – но на страже стоит мисс Лонг, а сестра Корнелиус занята, орет на Фергуса и Гаррета.

– Мисс Лонг, – перекрикивает шум Селена, – можно нам выйти посидеть на лестнице?

– Нет, конечно, – рассеянно отвечает мисс Лонг, внимание которой сосредоточено на Аннализе Фитцпатрик и Кене О’Райли, прижавшихся друг к другу в уголке, да так, что одну из рук Кена почему-то не видно.

– Мы просто посидим прямо тут, снаружи. Внизу лестницы, чтоб вы нас видели. Мы просто хотим поговорить.

– Поговорите здесь.

– Не можем, тут слишком громко, и… – Селена обводит руками огни, танцующих и все остальное. – А мы хотим нормально поговорить.

Мисс Лонг отводит взгляд от Аннализы и Кена. Скептически осматривает Криса и Селену.

– Нормально, значит, – повторяет она.

Что-то заставляет Селену ей улыбнуться неожиданно широкой улыбкой, искренней и сияющей. Она вовсе не собиралась, это случилось само собой, ни с того ни с сего, но странное покалывание в груди подтверждает, что происходит нечто необыкновенное.

Мисс Лонг даже почти готова улыбнуться в ответ. Но лишь крепче сжимает губы.

– Ладно уж, – соглашается она. – Внизу лестницы. Буду проверять каждые тридцать секунд, и если вдруг вас там не окажется или вы посмеете даже хотя бы держаться за руки, у обоих будут очень большие неприятности. Такие, что вы и представить себе не можете. Ясно?

Селена и Крис истово кивают.

– То-то же, – бросает мисс Лонг, одним глазом следя за сестрой Корнелиус. – Идите. Быстро.

И когда она отворачивается, в ее глазах отражается совсем другой зал, полный клубнично-сладкого блеска, радости и звонких “быть может”. Селена, проскальзывая в дверь, понимает, что разрешение получили вовсе не они с Крисом, а какой-то пылкий мальчишка с сияющим лицом, с какого-то полузабытого школьного вечера много десятилетий назад.

15

Конвей распахнула дверь с таким грохотом, что я подскочил в воздух, судорожно отдернув руки от гардероба, будто занимался каким-то непотребством. Судя по ехидной улыбочке, она все заметила.

Швырнула свою сумку на кровать Ребекки:

– Как тут у тебя?

– Пусто. У Джулии на ее полке в дальнем углу полпачки сигарет и зажигалка, завернутые в шарф. И все.

– Хорошие девочки, – процедила Конвей, и это не было похоже на комплимент. Она рыскала по комнате, разглядывала фотографии в рамках, стоявшие на тумбочках. А может, проверяла, достаточно ли тщательно здесь все обыскано. – Никто из них не заходил? Поболтать, соблазнить, что угодно?

Я не стал рассказывать про тень за дверью – наверное, из-за ее усмешки. Или потому что и сам не был уверен, не померещилось ли.

– Нет.

– Появятся еще. Чем дольше они предоставлены сами себе, тем больше себя накручивают. Я подслушала около гостиной: они на пределе, настоящее осиное гнездо. Подождем еще чуток, и кто-нибудь расколется.

Я сунул на место в гардероб футляр от флейты Селены, закрыл дверцу.

– Как дела у Элисон?

– Заныкалась в изоляторе, – фыркнула Конвей. – Типа помирает, как в финале мыльной оперы. Слабенький голосок и все такое. Развлекается вовсю. Рука почти прошла, пятно еще видно, но волдыри пропали. Я думаю, ее уже сейчас вполне могли бы отпустить, но Маккенна хочет дождаться, пока пятно исчезнет окончательно, чтобы остальные на него не пялились.

Она вытащила из тумбочки Холли книжку, быстро пролистала, кинула на место.

– Я спросила, не Джоанна ли вбила ей в голову эту хрень, но, услышав имя Криса, она тут же заткнулась и таращилась на меня бедной крошкой. Хотя чего ее винить: Маккенна и Арнольд торчали тут же, готовые волком вцепиться, если что им не по нраву. Я и отвалила.

– А что с телефоном?

Конвей триумфально вскинула подбородок. Торжество ей было к лицу. Она извлекла из своей торбы новый пакет для улик. Телефон, который я видел на кровати Элисон, перламутрово-розовый, помещается в девичьей ладошке, изящная серебряная подвеска. Крис умел выбирать подарки.

– Элисон получила его от Джоанны. Не хотела признаваться, пыталась юлить, прикидывалась, что ей дурно. Я не купилась, продолжала давить, и в итоге она все выложила. Джоанна продала ей телефон сразу после Рождества, больше года назад. Шестьдесят фунтов с нее содрала, жадная сучка.

Конвей вернула телефон в сумку и принялась вновь наматывать круги по комнате. Ликование иссякло.

– Но это и все, что удалось выжать из Элисон. Когда я начала спрашивать, откуда у Джоанны этот телефон и с чего вдруг она решила его продавать, Элисон завыла: “Я не знаю ничего, не знаю, у меня болит рука, меня тошнит, голова кружится… Можно воды?” Дебильным гелиевым голоском. Какого черта вообще! Что, парни действительно считают его сексуальным?

– Никогда не задумывался, – сказал я. Конвей кружила по комнате. Нервная, напряженная как натянутая струна. Я держался ближе к стене, чтобы не попадаться ей на пути. – Я, во всяком случае, не считаю.

– С трудом сдержалась, чтоб не дать ей по губам. На телефоне ничего не оставалось, когда он попал ей в руки, ни эсэмэсок, ни списка вызовов, Джоанна все удалила перед продажей. Оно и к лучшему. Элисон не стала менять сим-карту на свою. Когда она купила этот телефон, на ее старом как раз кончились деньги, а на Джоаннином оставалось еще двадцать с чем-то евро, поэтому Элисон просто начала пользоваться номером Джоанны, а свой старый выкинула. Значит, нам не нужно отслеживать этот номер, выпрашивать у оператора записи звонков и прочее, у нас уже все есть. В прошлом году мы с Костелло получили записи звонков половины школы, включая Элисон. Я уже связалась с Софи, она пришлет их мне с минуты на минуту.

– Погоди-ка. Ты, кажется, говорила, что ни у кого из девиц не было телефона Криса?

– Так и есть. Но если Крис дал Джоанне этот телефон, – Конвей мимоходом похлопала по сумке, – для тайной связи, значит, он опасался, что в их обычных телефонах кто-нибудь будет копаться. Верно?

– Подростки любопытны.

– Подростки, родители, учителя, кто угодно. Люди любят совать нос в чужие дела. И если Крис хотел избежать этого и у него была куча денег, как говорила Джулия? Зуб даю, он тоже обзавелся специальным телефоном для связи с девицами. Проверим телефон Джоанны, – еще одно похлопывание по сумке, более выразительное, – и, держу пари, обнаружим номер, появившийся за пару месяцев до Рождества, и кучу звонков с него и на него.

– А потом проверим, – продолжил я, – не связан ли этот тайный номер Криса с тем, с которого мне сегодня пришло сообщение. Если он использовал этот способ с одной девицей, велика вероятность, что и с другими тоже. И если Селена действительно встречалась с ним, то где-то, возможно, лежит и ее запасной телефон.

– Мы проверим тайный номер Криса, его связь со всеми. Я знала, еще год назад знала, что быть такого не может, чтобы он не взял с собой телефон. Эта молодежь, они без своих гаджетов даже в сортир не ходят. Я должна была – о черт! – Жесткий удар об угол кровати Ребекки; больно, наверное, но Конвей продолжила нарезать круги как ни в чем не бывало. – Я должна была, мать его, знать.

Осторожнее. Даже тень сочувствия – ты не могла знать, этого никто знать не мог, – и меня разнесут в клочья.

– Если Джоанна – наш клиент, – сказал я, – у нее были очень серьезные причины забрать телефон Криса с его тела. Телефон связывал ее с убитым.

Конвей выдвинула ящик шкафа, разворошила аккуратные стопки трусиков.

– Ясен пень. И сейчас он уже ржавеет на какой-нибудь свалке. Мы никак не сможем доказать, что у Криса вообще был с собой телефон. Покажем Джоанне записи, она скажет, что писала приятелю, с которым познакомилась в интернете, или хрен его знает, что еще скажет. И мы ничего с этим не сможем сделать.

– Если только не обнаружим еще кого-нибудь, с кем Крис общался с тайного номера. И не вынудим ее заговорить.

– Точняк, – коротко и резко хохотнула Конвей. – Ага, вынудим заговорить. Запросто, раз – и все. Вот с этим делом с самого начала так.

– Но попробовать все же стоит.

Конвей с грохотом задвинула ящик с разворошенными шмотками.

– Блин, вот ты долбаный лучик света и добра! Работаю прямо как в паре с сопливой Поллианной[43]…

– А что мне говорить? “А, к дьяволу, все равно ничего не выходит, валим домой”? Так?

– А что, похоже, что я сваливаю? Никуда я не собираюсь. Но если мне придется выслушивать твои дебильные оптимистичные призывы, богом клянусь…

Мы сверлили друг друга взглядами; разъяренное лицо Конвей и ее указательный палец вплотную ко мне, а я так и стоял у стены и даже отодвинуться не мог, если бы захотел. Мы реально готовы были сцепиться всерьез, только что не кинуться в драку.

Я не люблю скандалить, особенно с людьми, от которых зависит моя карьера, даже когда оно того стоит. И уж точно не стану делать это из-за всякой фигни.

– Лучше бы на моем месте был Костелло, да? Унылый депрессивный козел? И чем бы это тебе помогло?

– Закрой свой…

Жужжание из кармана ее пиджака. Сообщение.

Она стремительно отодвинулась, сунула руку в карман.

– Это Софи. Записи с телефона Джоанны. Наконец-то.

Она торопливо жала на кнопки, ждала, пока загрузится, нервно дергала коленом.

Сердце трепетало. Я не двигался с места, готовясь услышать “Вали домой, твою мать”.

Конвей нетерпеливо вскинула голову:

– Что ты там застрял? Иди посмотри.

Я целую секунду соображал, что стычка закончена, обошлось.

Перевел дыхание, встал с ней плечом к плечу. Она чуть повернула телефон, чтобы мне видно было экран.

Вот оно. Октябрь, ноябрь, полтора года назад: один номер повторяется раз за разом.

Никаких звонков, только СМС. Сообщение с нового номера, сообщение на этот номер, входящее изображение, еще входящее, еще, еще, еще, исходящее. Крис настойчив, Джоанна играет в холодность.

Первая неделя декабря, схема меняется. Сообщение на новый номер, еще, еще, опять исходящее, и еще, и еще. Крис не реагирует, Джоанна настаивает, Крис прекращает общение. Позже, когда она все-таки сдается, вообще ничего.

В конце коридора послышался скрип тележки, звяканье посуды, манящий запах цыпленка с грибами – у меня слюнки потекли. Принесли ужин – воображение нарисовало фартук в рюшечках – в гостиную четвертого года. Маккенна не могла допустить, чтобы они пошли в столовую и слухи и паника распространились по школе, подобно гриппу; невозможно позволить им бесконтрольно болтать без надзора монахинь. Она держала девчонок в загоне, так безопаснее и всё под контролем.

До середины января в записях пауза. А потом месиво из других номеров, звонки и эсэмэски, входящие и исходящие. От номера Криса – ни следа. Обычная картина, такого и ждешь от нормального девчачьего телефона; от Элисон.

– Ну Софи, ну, мать твою, умница, – восхитилась Конвей. – Мы сделаем запрос оператору, проверим, кому этот номер… – Она замерла. – Погоди-ка. Два девять три… – Она щелкнула пальцами, не отрывая взгляда от экрана. – Твой телефон. Покажи мне то сообщение.

Показал.

Торжество вновь высоко подняло голову Конвей, в ее профиле даже появилось что-то античное.

– Ну вот. Я знала, что уже видела этот номер. – Она продемонстрировала два телефона, рядом. – Взгляни.

Вот это память. Она права. Номер, с которого мне подсказали, где искать ключ, – это тот же номер, с которым флиртовала Джоанна.

– Твою мать, – не удержался я. – Не догоняю.

– Я тоже.

– То есть выходит, либо у Криса был тайный роман вовсе не с Джоанной, а с одной из оставшихся семи…

Конвей покачала головой:

– Нет. Разрыв объяснял бы взаимную ненависть двух компаний, да, но мы бы стопудово обнаружили хоть малейший намек. Сплетни, слухи, сама Джоанна выложила бы что-нибудь вроде “Такая-то – мерзкая лесбиянка, домогалась моего роскошного тела”, что угодно, лишь бы смешать с грязью свою бывшую. Нет, не выходит.

– …Либо кто-то другой отправил мне сообщение с тайного телефона Криса Харпера, – заключил я.

Пауза.

– Похоже на то. – Непонятно, что прозвучало в ее голосе – возбуждение, гнев или жажда крови, да и была ли для нее разница.

Смысл дня вновь изменился, прямо на наших глазах трансформировался в нечто новое. Мы больше не искали свидетеля в этом скопище блестящих локонов, неугомонных ног и любопытных глаз. Мы искали убийцу.

– Насколько я понимаю, – сказал я, – существуют три версии случившегося. Первая: Криса убила Джоанна, она же взяла его телефон и послала нам сообщение о ключе, потому что хочет, чтобы ее поймали…

Конвей фыркнула:

– Как бы не так.

– Да, мне тоже кажется маловероятным. Вариант второй: убийца – Джоанна или кто-то другой – забрал телефон и передал его третьему лицу.

– Типа как Джоанна продала свой Элисон. Ага, годится.

– Третий вариант, – продолжал я. – Кто-то другой убил Криса, забрал его телефон и все еще хранит его.

Конвей принялась расхаживать по комнате, на этот раз медленнее, без нервного желания что-нибудь пнуть. Она сосредоточилась.

– Но зачем? Она должна понимать, что телефон – это улика. Хранить его опасно. Почему не выбросить, еще год назад?

– Не знаю. Но может, она хранит не сам телефон. Аппарат выбросила, а сохранила только сим-карту. Это безопаснее. Сегодня, когда понадобилось послать нам анонимное сообщение, она вставила симку Криса в свой телефон…

– Но зачем вообще ее хранить?

– Скажем, согласно теории номер два, убийца передал телефон другому человеку. Может, другая девушка догадывалась, что здесь что-то нечисто, что это имеет какое-то отношение к Крису, и сохранила телефон или только симку на случай, если это когда-нибудь пригодится полиции. Или не задумывалась она ни о чем таком, просто круто было иметь в запасе анонимный номер. Или просто на телефоне еще оставались деньги, как на том, что Джоанна загнала Элисон.

– О’кей, – кивнула Конвей. – В теорию номер два такая идея встраивается. Понятия не имею, как увязать это с первой и третьей. Выходит, девушка, написавшая тебе, не убийца.

– Это означает, что у убийцы железные нервы. Безмерное самообладание. Передать кому-то телефон Криса, вместо того чтобы избавиться от него, понимая, что такая улика запросто может отправить в тюрьму.

– Безмерное самообладание, безмерная самонадеянность, безмерная тупость, ненужное зачеркнуть. Или это случайность – она засунула телефон подальше, а кто-то его нашел.

В коридоре, благоухающем цыпленком с грибами, послышались голоса: девчонки разговаривали за обедом. Не счастливый девичий щебет, нет. Низкий ровный гул, вязнущий в ушах, раздражающий.

– Софи не сказала, когда мы получим записи? – спросил я.

– Скоро. Ее знакомый работает над этим. Я напишу ей сейчас, скажу, что нам нужны тексты сообщений, не только номера. Тут можно обломаться, некоторые операторы удаляют такую информацию спустя год, но попытаемся. – Конвей стремительно набирала сообщение. – А мы пока…

Время к вечеру, шестой час. А мы пока вернемся в участок, займемся документами, все подпишем. А мы пока отправимся ужинать, потом выспимся как следует, отлично поработали сегодня, детектив Моран, увидимся завтра сутра.

Нельзя уходить из Килды, только не сейчас. Едва скроемся из виду, все эти девчонки немедленно начнут обмениваться сведениями и сочинять новое вранье. А там, снаружи, ждут парни из отдела убийств, готовые вцепиться бульдожьей хваткой в это дело ровно в тот миг, как О’Келли услышит, что оно вновь открыто. И между этими милыми компаниями – мы.

Если выйдем из Килды с пустыми руками, мы никогда больше не вернемся сюда или вернемся к глухой стене.

Но…

Вслух я сказал:

– Если мы тут еще задержимся, Маккенна нажалуется твоему начальству.

– Я знаю, ага, – Конвей не подняла головы от телефона, – она уже предупредила меня в кабинете Арнольд. Даже не изображала любезность, просто заявила, что если мы не уберемся к ужину, то она позвонит О’Келли и сообщит, что мы травим ее девочек и доводим их до истерики.

– Уже ужин.

– Расслабься. Я тоже не стала любезничать. Сказала, что если она попытается вышвырнуть нас отсюда, прежде чем мы сами будем готовы уйти, я позвоню знакомым журналистам и сообщу им, что мы весь день допрашивали учениц Килды по поводу дела Криса Харпера. – Конвей сунула телефон в карман. – Никуда мы не уйдем.

Я мог бы хлопнуть ее по плечу, обнять, что-то в этом роде. Но не хотел получить по яйцам.

И вместо этого сказал только:

– Молодчина.

– Что, думал, я буду жалобно скулить перед Маккенной? Премного благодарна. – Но при этом она широко улыбнулась мне в ответ. – Итак, а пока…

– Джоанна?

Конвей вздохнула. Штора за ее спиной колыхнулась, металлические подвески на мобиле тихонько звякнули.

Она коротко кивнула:

– Джоанна.

– Свидетель или подозреваемая?

Если она подозреваемая, то нужно зачитать ей права, дать подписать соответствующую бумагу, прежде чем задавать вопросы. Если подозреваемая, то ее нужно везти в участок и делать видеозапись допроса. Если она подозреваемая, то получит адвоката, как только попросит. Подозреваемого несовершеннолетнего можно допрашивать только в присутствии взрослого представителя. И ничем из этого нельзя пренебречь, даже не пытайтесь.

Время от времени мы ловчим, конечно. Никто не может доказать, что у вас на уме. И вы, глазом не моргнув, продолжаете якобы обычную беседу со свидетелем, пока ваш подозреваемый не увязнет достаточно глубоко, чтобы продолжать запираться.

Но если вас поймают на этом, если судья посмотрит сурово и скажет, что любой мало-мальски мыслящий полицейский давно бы начал подозревать этого человека, тогда вам конец. Все, что вам удалось выяснить, можете выбросить в помойку.

Мы на распутье, и на карту поставлено многое. Есть масса оснований считать, что это могла быть Джоанна, но все же недостаточно, чтобы в это окончательно поверить.

– Свидетель, – решила Конвей. – Будь аккуратен.

– Ты тоже. Джоанна помнит, как ты осадила ее на глазах у всех.

– О, твою ж мать! – Конвей раздраженно мотнула головой: она забыла. – Тогда я опять сижу на галерке. В следующий раз, когда надо будет кого-нибудь опустить, я заставлю тебя быть злым полицейским.

– Ну нет, – возразил я. – Это твоя роль. У тебя талант.

Взгляд, которым меня наградили, можно было считать дружеским.

В гостиной девочки сидели за столами – головы склонились над тарелками, приборы негромко позвякивают. Монахиня одним глазом присматривала за ними поверх собственного подноса.

Мир и благолепие, пока не приглядишься внимательнее. И тогда заметно. Кроссовки, нервно постукивающие под столами, зубы, едва не грызущие край стакана. Орла вся сжалась, словно стараясь занимать как можно меньше места. Крупная девочка, сидевшая спиной ко мне, будто бы энергично ела, но, посмотрев через ее плечо, я увидел тарелку, полную мелких кусочков куриного пирога, и она нарезала и нарезала его уже на микроскопические квадратики.

– Джоанна, – окликнула Конвей.

Джоанна, раздраженно цокнув языком, закатила глаза к потолку, но все же подошла. Она была одета примерно так же, как Орла: короткие джинсовые шорты, колготки, розовое худи, “конверсы”. На Орле шмотки выглядели так, словно ее одевал злобный завистник; Джоанна, казалось, была создана в таком виде, образец стиля.

Мы вернулись в их комнату.

– Присаживайся, – я указал на ее кровать. – Прости, стула нет, но дело займет всего несколько минут.

Джоанна осталась стоять, скрестив руки.

– Вы заметили, что я вообще-то ужинала?

А она психует, наша гаденькая Джоанна. Орле грозят серьезные неприятности.

– Я знаю, – терпеливо и ласково согласился я. – И не задержу тебя надолго. Должен признаться, у меня есть пара вопросов, которые тебе, возможно, не понравятся, но мне необходимо получить ответы, и я уверен, что никто, кроме тебя, их не даст.

Это вызвало любопытство или приступ самомнения. Долгий страдальческий вздох, и она плюхнулась на кровать.

– О’кей. Ладно.

– Я ценю твою помощь. – Я сел на кровать Джеммы, лицом к Джоанне, подальше от разбросанных шмоток. Конвей растворилась на заднем плане, прислонившись к двери. – Для начала, и я знаю, что Орла уже рассказала тебе: мы нашли твой ключ от двери, ведущей в главный корпус. Вы с подругами выходили гулять по ночам.

Джоанна открыла было рот, чтобы возразить, и даже успела сделать возмущенное лицо – на автопилоте, – но тут Конвей продемонстрировала книжку про Терезу.

– Отпечатки пальцев, – коротко сообщила она.

Джоанна отложила возмущение на потом.

– И что?

– Это закрытая информация, – сказал я. – Мы не собираемся сообщать Маккенне, создавать тебе проблемы. Мы просто стараемся отделить важное от второстепенного. Не возражаешь?

– Да пожалуйста.

– Прекрасно. Так чем вы занимались, когда сбегали на улицу?

Легкая улыбка на лице Джоанны при одном только воспоминании.

– Парни из Колма, которые не живут в пансионе, приходили сюда, перелезали через стену. Ну, обычно я не тусуюсь с такими, но Гаррет Нелиган знал, где родители держат выпивку и… всякое такое, неважно. Мы пару раз потусили, но потом мамаша Гаррета застукала его и начала запирать спиртное, так что на этом все и кончилось.

“Всякое такое” – Гаррет залез в мамину аптечку.

– Когда это было?

– В прошлом марте, кажется. А после мы уже почти не пользовались ключом. На пасхальных каникулах Джемма познакомилась в клубе с каким-то студентом, ну и выбиралась к нему на свидание пару раз – думала, ей офигенно повезло, потому что подцепила парня из, с ума сойти, колледжа, но, разумеется, он бросил ее сразу, как только узнал, сколько ей на самом деле лет. Ну и естественно, после истории с Крисом замок сменили, так что от ключа все равно не было толку.

– Ты должна понимать, что из-за этого в наших глазах ты с подругами – первые, кто мог прикрепить сообщение в Тайном Месте. Любая из вас могла оказаться в парке, когда Крис был убит. Любая из вас могла видеть что-либо. Даже стать свидетельницей убийства.

Джоанна вскинула руки:

– Эй, простите, конечно, но полете, да? Давайте-ка притормозим! Мы не единственные, у кого был ключ. Свой мы получили от Джулии Харт.

Я изобразил сомнение:

– Разве?

– Именно так.

– И где мы можем найти ее ключ?

– Откуда мне знать? Даже если бы я представляла, куда они его прячут, хотя мне абсолютно безразлично, чем занимаются эти ненормальные, но все равно это было год назад. Они, наверное, выбросили его, когда замок сменили. Я именно это велела сделать Орле, но она слишком бестолкова, даже такого простого задания выполнить нормально не может.

– Джулия говорит, у них не было никакого ключа.

Лицо Джоанны исказила злоба.

– А, ну да, конечно, а что еще она скажет? Это полная хрень.

– Может, и так, – примирительно пожал я плечами. – Но доказать невозможно. По поводу тебя и твоих подруг у нас доказательства есть, а вот насчет Джулии и ее компании – нет. В ситуации “слово против слова” мы вынуждены основываться на доказательствах.

– Так же, как про Криса и Селену, – вступила Конвей. – Твои утверждают, что они встречались, она отрицает, ни единого подтверждения, что они вообще близко подходили друг к другу. Чему нам, по-твоему, верить?

Злоба трансформировалась в нечто более материальное, решимость.

– О’кей. Отлично.

Джоанна достала телефон, пробежала пальцами по кнопкам. Сунула его мне, далеко вытянув руку:

– Вот это – доказательство?

Я взял телефон. Еще теплый от ее руки, липкий.

Видео. Темнота; шорох и звук шагов по траве. Шепот; кто-то фыркнул от смеха, кто-то прошипел: заткнись!

– Кто это с тобой? – спросил я.

– Джемма. – Джоанна скрестила руки на груди и, покачивая ножкой, наблюдала за нами. Выжидательно.

Смутные серые тени, подрагивающие, когда Джоанна двигала телефон. Кусты в лунном свете. Полянки мелких белых цветов, закрывших лепестки на ночь.

Опять шепот. Шаги смолкли; телефон замер. Тени обрели резкость.

Высокие деревья темным кольцом вокруг светлой поляны. Даже в размытом полумраке я узнал место. Кипарисовая роща, где погиб Крис Харпер.

И в центре поляны, в лунном свете, две фигуры, так близко друг к другу, что кажутся одной. Темные джемперы, темные джинсы. Темно-русая голова склонилась к струящимся светлым волосам.

В кадр попала ветка. Джоанна чуть подвинула телефон, приблизила изображение.

Ночь размыла лица. Я покосился на Конвей, она едва заметно кивнула. Крис и Селена.

Они с трудом отодвинулись друг от друга, как будто само движение было невыносимо для них. Ладони сплетены, плечи поднимаются и опускаются в ритме общего дыхания. Ошеломленные друг другом, они застыли в молчании, скрытые и защищенные колышущимися кипарисами и ночным ветром. Мир за пределами поляны исчез, его больше не было. А внутри этого круга пространство раскрывалось таинственным сиянием – чистое золото ниспадало водопадами и брызгало фонтаном, и каждый вдох изменял их самих.

Я мечтал о таком, в юности. И у меня никогда такого не было. Даже когда мне было шестнадцать и я на девяносто процентов состоял из гормонов, я сторонился девчонок в школе, боялся, что если зайду дальше чем дурацкие обнимашки, то поутру проснусь отцом семейства в муниципальной квартире, навеки размазанный по липкому линолеуму. Поэтому я только мечтал. Я все еще помню вкус этих грез.

К тому времени, как я повзрослел и нашел других девушек, было уже поздно. Став взрослым, теряешь тот единственный шанс ощутить это золото, слишком нежное, чтобы касаться его руками, пережить умопомрачительное “всем существом и навсегда”. Ты взрослеешь и становишься разумнее, а внешний мир – все реальнее, и твой собственный мир больше никогда не будет целой вселенной.

Пальцы Криса запутались в волосах Селены, он перебирал их прядь за прядью. Она чуть повернула голову, касаясь губами его руки. Это было похоже на танец под водой, и время словно застыло специально для них, и каждая минута превращалась для них в миллионы лет. Они были прекрасны.

Джоанна или Джемма, кто-то рядом с телефоном, идиотски хихикнула. А другая тихо изобразила рвотный звук. Чудо происходило прямо перед ними, настоящее, всего в нескольких футах от них, а эти дуры так ничего и не поняли.

Селена коснулась щеки Криса, он закрыл глаза. Лунный свет струился по ее руке подобно потоку воды. Они придвинулись ближе друг к другу, совсем близко, губы их приоткрылись.

Писк, конец видео.

– Ну? – сказала Джоанна. – Этого вам достаточно для доказательства, что у Селены и всех них был ключ? И что она трахалась с Крисом?

Конвей отобрала у меня телефон и принялась деловито нажимать на кнопки. Джоанна тут же вскипела:

– Прощу прощения, конечно, но это мое, нет?

– Получишь обратно, когда я закончу.

Джоанна раздосадованно и возмущенно цокнула языком и плюхнулась на место. Не обращая на нее внимания, Конвей обратилась ко мне:

– Двадцать третье апреля. Без десяти час ночи.

За три с половиной недели до смерти Криса.

– Итак, вы с Джеммой заметили, как Селена вышла из комнаты, и проследили за ней? – спросил я.

– Джемма видела их в парке еще раньше, примерно за неделю до того, – она встречалась с каким-то парнем, не помню с кем. И после этого мы по очереди караулили в коридоре по ночам. – Зловещие нотки в голосе проект-менеджера Джоанны; я живо представил, как она втаптывает в грязь бедняжку, посмевшую задремать на посту. – Той ночью Элисон увидела, как Селена выбралась в коридор, разбудила меня, и я пошла следом за Селеной.

– И взяла с собой Джемму?

– Э, ну понятно, что я не стала бы выходить ночью одна. И в любом случае мне нужна была Джемма, чтобы показать место, где они устраивают свои романтические свидания. Пока мы одевались, Селена уже смылась. Дождаться не могла, свербело ей. Бывают же похотливые шлюхи.

Да в этом парке по ночам людно, как на вокзале. Маккенну удар хватит, если она узнает.

– И ты выследила их, – продолжал я. – И сняла это видео. Только одно?

– Да. А вам недостаточно?

– А что произошло потом?

Джоанна жеманно поджала губы.

– Мы вернулись к себе. Я не собиралась стоять там и наблюдать, чем они занимаются. Я не извращенка.

Телефон Конвей зажужжал.

– Отправила себе видео, – пояснила она мне. – На, – и сунула Джоанне ее телефон.

Краем одеяла Джоанна демонстративно вытерла с телефона бациллы, которые могли туда попасть от представителей пролетариата.

– Что ты собиралась делать с этим видео? – поинтересовался я.

– Я тогда еще не решила, – пожала она плечами.

– Давай угадаю, – предложила Конвей. – Ты шантажировала им Селену, чтобы та бросила Криса. “Отвали от него, не то передам запись Маккенне”.

Верхняя губа Джоанны слегка приподнялась, как у злобного зверька.

– А что, если, извините, ничего подобного?

Наклонившись к ней, как бы прикрывая от Конвей, я уточнил, этак по-дружески:

– Поступив так, ты оказала бы услугу Селене. То, что мы видели, все же не лучший способ проводить время по ночам.

Джоанна обдумала эту мысль, решила, что ее устраивает такой вариант. Она что-то такое изобразила на лице, что должно было означать добродетель, но получилась надутая индюшка.

– Ну, пожалуй. Может, и так. Если бы я так поступила. Но я этого не делала.

– Но почему?

– Вот это вот, – Джоанна постучала пальцем по телефону, – это был последний раз, когда Селена и Крис встречались. Я еще раньше поговорила с Джулией, и она разобралась с этим. Все закончилось.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Понятно, я не поверила Джулии на слово, если вы об этом. Не такая я дура. Потому и сняла видео – на случай, если нужно будет слегка надавить. Мы несколько недель дежурили в коридоре, и Селена никуда не выходила одна. Эти четверо продолжали бродить где-то по ночам, даже гадать не хочу, чем они там занимались, но все вместе. Я слышала, что они ведьмы, ну вот, может, устраивали жертвоприношения кошек или еще какие ужасы, я правда не желаю даже знать об этом. – Ханжа демонстративно передернулась всем телом, якобы от отвращения. – И еще Джулия выходила пару раз – она путалась с Финном Кэрроллом, хотя никто не захочет по доброй воле встречаться с рыжим, но, полагаю, Джулии с ее данными приходится брать, что дают. Но Селена на свидания бегать перестала. Так что, очевидно, они с Крисом расстались. Неудивительно.

– А как по-твоему, кто кого бросил?

– А что, похоже, мне есть до этого дело? Ну то есть хочется надеяться, что у Криса внезапно проснулся какой-никакой вкус, но… Парни – их же интересует только одно. Если Крис получал это от Селены и ему не нужно было появляться с ней на людях, с чего бы ему бросать ее? Так что, думаю, это Селена его бросила. Либо Джулия вправила ей мозги, либо до Селены дошло, что Крис просто использовал ее для сами знаете чего, а хабалка вроде нее никогда не станет его настоящей девушкой.

Лицо Криса, обращенное к Селене, трепет и благоговение. Неужели он настолько хорошо притворялся?

– Почему ты не хотела, чтобы они встречались?

– Она мне не нравится, – отчеканила Джоанна. – Устраивает? Мне никто из них не нравится. Они чокнутые, а ведут себя, как будто так и надо, как будто они такие особенные и могут делать что пожелают. Я решила, что Селене надо понять: ничего не выйдет, жизнь устроена иначе. Вы правильно выразились – я оказала ей услугу.

Я изобразил недоумение:

– Но против Джулии и Финна ты не возражала. Почему вдруг такие проблемы с Крисом и Селеной?

– Финн нормальный парень, – пожала она плечами, – если вам такие нравятся, но ничего особенного. Крис – другое дело. Все были в него влюблены. И я не могла допустить, чтобы Селена думала, что кто-нибудь вроде нее имеет право заполучить такого, как он. Типа – аллё, очнись, дорогуша: если ты ведешь себя как идиотка, чтобы Крис на тебя обратил внимание, это не значит, что ты можешь его удержать.

– То есть это не потому, что ты сама встречалась с Крисом несколькими неделями ранее?

Джоанна не запнулась ни на миг. Шумный вздох, раздраженно закатывает глаза.

– Аллё, мы вроде с этим разобрались? Или мне показалось? Может, я выжила из ума? Я никогда не встречалась с Крисом, хотя ему-то, может, и хотелось.

Конвей задумчиво покачала пакетиком с телефоном Элисон прямо перед глазами Джоанны:

– Подумай хорошенько.

На полсекунды Джоанна все же застыла. Потом отвернулась от Конвей и решительно скрестила руки на груди.

– О да, – Конвей приложила ладонь к сердцу, – это, конечно, поставило меня на место.

– Джоанна, – опять вступил я, – я понимаю, это не наше дело, но тут особый случай. Если ты была достаточно близка с Крисом, он мог рассказать тебе нечто, что окажется важным, и тогда нам необходимо знать о ваших отношениях. Понимаешь?

Джоанна задумалась. Я видел, как она примеряется к креслу главного свидетеля.

– Телефон, который показала моя напарница, это бывший твой, который ты продала Элисон. У нас есть записи тысячи сообщений, отправленных с этого номера на секретный номер Криса, и полученных ответов.

– Ладно, – вздохнула Джоанна.

Она передвинулась к краю кровати. Села удобнее, сложила ладошки, опустила глаза. Входила в образ: девушка, потерявшая возлюбленного.

– Мы с Крисом встречались. Пару месяцев, позапрошлой осенью.

И ее буквально прорвало. Вот уже больше года она еле сдерживалась, чтобы не рассказать все. Скрывала, потому что ее могли заподозрить, потому что не хотела признавать, что ее бросили, потому что мы взрослые и уже поэтому враги, – кто знает. И вот мы в конце концов дали ей повод заговорить.

– Но он никогда не упоминал ни о каких врагах или о чем-то в этом роде. Он обязательно рассказал бы мне. Вы верно заметили, мы были по-настоящему близки.

– Ты для этого и раздобыла ключ? – уточнил я. – Чтобы встречаться с Крисом?

– Нет, – Джоанна помотала головой, – я получила ключ уже после того, как мы расстались. И в любом случае он не мог ночью выбраться из школы. Все же, очевидно, нашел способ, но позже, чтобы встречаться с этой жирной коровой, но когда мы были вместе – нет.

– И у него был тайный телефон специально для связи с тобой, да?

– Да. Он сказал, что парни в Колме залезают в телефоны друг к другу, выискивают там всякие пошлости и фотки, – ну, вы понимаете, фотки? От девушек? – Многозначительный взгляд. Я кивнул. – Крис сказал, тамошние монахи тоже шарятся в телефонах, некоторые из них настоящие извращенцы, это вообще ффуууу. Я ему такая: “Эй, если ты думаешь, что получишь фото моих прелестей, извини, тебе придется придумать что-нибудь получше”. Но Крис просто не хотел, чтобы кто-нибудь другой прочел мои сообщения к нему. Мои слова слишком много значили для него, чтобы позволить каким-нибудь придуркам пускать над ними слюни.

Мы с Конвей переглянулись. Ловкий парень был Крис, ничего не скажешь.

– А как выглядел этот телефон? – спросил я. – Ты его видела?

Задумчивая улыбка, затуманившийся взор.

– Точно такой же, как мой, только красный. “Они пара”, – так сказал Крис. – “Как мы”.

Взгляд Конвей: меня сейчас вывернет.

– К чему такие сложности? – с недоумением спросил я. – Почему не рассказать всем, что вы встречаетесь?

Простой вопрос заставил Джоанну нервно дернуться: сохранение тайны явно было не ее идеей. Она глубоко вдохнула и опять вошла в образ.

– Понимаете, это не было обычной подростковой интрижкой. Между нами было нечто особенное, между мной и Крисом. Это было настолько сильно, как, ну я не знаю, прямо как в песнях. Люди такого не понимают. Ну то есть мы, конечно, все равно рассказали бы, через некоторое время. Но не сразу.

Гладко излагает, хорошо отрепетировала. Именно такую лапшу Крис и вешал ей на уши, а потом она вдалбливала сама себе раз за разом, пока бред не зазвучал убедительно.

– А не было никого, перед кем Крис не хотел бы афишировать вашу связь? Ревнивая бывшая подружка, к примеру?

– Нет. Хотя… – Джоанна помедлила, идея ей понравилась. – Хотя должны были быть такие. Понимаете, столько дур дико ревновали бы, если б узнали. Но он никогда ни о ком не вспоминал.

– А как вы умудрялись встречаться тайком, если не могли сбегать из школы по ночам?

– В основном по выходным. Иногда между уроками и домашней работой, но трудно было найти место, где бы нас не заметили. Но вот однажды, знаете маленький детский парк за “Кортом”? Дело было в ноябре, рано темнело, и парк был закрыт, но мы с Крисом перебрались через ограждения. Там была детская карусель; мы сели и… – Джоанна невольно усмехнулась, припоминая. – Я такая: “О боже, поверить не могу, что решилась, ползаю по задворкам в темноте, как какой-нибудь гопник, после такого ты просто обязан мне что-нибудь подарить”. Но я шутила, конечно. На самом деле это было… забавно. Мы так смеялись. Нам было весело.

Короткий смешок. Слабый, жалкий, растерянный, неуместный здесь, на фоне глянцевых постеров и салфеток для снятия макияжа. Совсем не тот смех, которому она научилась от какой-то звезды реалити-шоу; сейчас это была просто Джоанна, настоящая, тоскующая о том вечере.

Вот почему она подглядывала за Крисом и Селеной, гаденько хихикая и глумясь. Иначе смотреть на них было бы слишком больно.

– И что же произошло? – спросил я. – Вы встречались пару месяцев. А почему расстались?

Джоанна вновь замкнулась. Боль скрылась за дежурной фальшивой маской.

– Я порвала с ним. И сейчас ужааасно себя чувствую…

– Но-но, – встряла Конвей, помахивая пакетиком для улик, – факты говорят другое.

– Ты продолжала писать и звонить ему после того, как он перестал отвечать, – пояснил я, и Джоанна стиснула губы. – Что случилось?

Она нашлась быстрее, чем я ожидал. С очередным вздохом:

– Что ж… Крис испугался своих чувств. Я ведь сказала – то, что происходило между нами, это было ни на что не похоже. Настоящий ураган.

Широко распахнутые честные глаза, приоткрытые губы, неестественно высокий голос. Она изображала какую-то телегероиню; понятия не имею, кого именно, я не смотрю всякую муру.

– Многие юноши не могут справиться с эмоциями. Думаю, Крис был просто недостаточно зрелым. Останься он в живых, возможно, сейчас мы бы уже… – Вздох. Взгляд чуть в сторону, под выразительным углом, в неведомое “все могло быть иначе”.

– Ты, наверное, была очень огорчена и обижена на него.

Джоанна надменно тряхнула волосами:

– Я? Да мне было абсолютно безразлично.

– Правда? – изумился я. – Ни за что бы не подумал, что ты привыкла к тому, что тебя бросают.

– Нет, – отрезала она. Быстро же испаряется эта фигня с громадными несчастными глазами. – Нет, меня никто никогда не бросал.

– Кроме Криса.

– Знаете, я бросила бы его сама. Потому и сказала…

– Но как же так? Я подумал, что у вас были глубокие отношения, он просто немного растерялся, потому что был юным и незрелым. Но ты-то достаточно зрелый человек?

– Да. Я просто… – Джоанна торопливо соображала. Прижала ладонь к груди. – Я понимала, что для него это чересчур. Я хотела дать ему свободу. “Если любишь кого-то…”

– Тогда почему ты продолжала слать ему эсэмэски даже после того, как он перестал отвечать?

– Хотела объяснить. Объяснить, что я понимаю… ну, как ему непросто? Не то что типа я буду ждать и все такое, но что, надеюсь, мы останемся друзьями. В этом роде. Не помню точно.

– Не угрожала ему, нет? Имей в виду, мы собираемся прочесть эти сообщения.

– Да не помню я. Полагаю, я была несколько ошарашена, но вовсе не обозлена, ничего подобного.

Конвей почесалась спиной о стену. Предупреждение: не прессовать ее, не то мы рискуем перейти черту и получить свидетельство, “не принимаемое судом”.

– Понимаю. – Я наклонился вперед, сложил вместе ладони. – Джоанна. Послушай меня. – Тут я подбавил глубины и торжественности – мои слова должны вдохновить храбрую юную героиню: – У тебя был ключ. Ты считала, что ваши с Крисом отношения не окончательно прекратились. Ты следила за Крисом, когда он приходил в парк по ночам. Понимаешь, к чему я клоню?

Взгляд из делано равнодушного стал настороженным. Джоанна пожала плечами, изображая безразличие.

– Я думаю, ты была в парке в ту ночь, когда он погиб, и думаю, что ты видела кое-что. Нет, – я предостерегающе поднял руку, – позволь мне закончить. Возможно, ты защищаешь кого-то. Возможно, боишься. А может, просто сама не хочешь верить тому, что видела. Я убежден, у тебя есть веские причины отрицать, что ты там была.

Краем глаза заметил, как Конвей одобрительно кивнула. Все в порядке, мы снова в безопасности. Если Джоанна и перескажет нашу беседу адвокатам, все чисто – свидетель, очевидно и несомненно. Но если сработает, если она сознается, что была на месте событий, она сама перейдет опасную границу, отделяющую свидетелей от подозреваемых, пространства для маневра не останется.

– Но я также уверен, Джоанна, я совершенно уверен, что ты видела или слышала нечто важное. Ты знаешь, кто убил Криса Харпера. – Я позволил себе повысить голос. – Пора прекратить это скрывать. Ты слышала, что сказала детектив Конвей. Пришло время рассказать – пока мы или кто-то другой не выяснили это сами. Выкладывай.

– Но я не знаю! – взвыла Джоанна. – Клянусь, я не выходила в парк той ночью! Я вообще много недель не выходила по ночам!

– Ты хочешь меня убедить, что ни с кем больше не встречалась? Почти полгода после того, как Крис тебя бросил, ты оставалась одна?

– Нет, не оставалась – я потом встречалась с Ошином О’Донованом, спросите кого угодно, но я бросила его задолго до того, как случился этот кошмар с Крисом! Спросите его! Я не выходила той ночью. И ничего не знаю. Клянусь!

Глаза вытаращены, руки заломлены, все дела – так, по ее представлениям, выглядит невиновный, в телике она это видела или еще где. Поди разбери, врет она или нет, смотрится совершенно одинаково.

Еще чуть-чуть – и она начнет кривить губы, выдавливая слезу. Взгляд Конвей скомандовал: закругляйся.

Я откинулся назад в уютной кровати Джеммы. Джоанна тяжело перевела дух, не забыв убедиться, все ли я расслышал.

– Ладно, – сказал я. – О’кей, Джоанна. Спасибо.

Джоанна и ее шорты вернулись в общую гостиную. Ее задница следила за тем, как мы следим за ней, – как раньше спина Джулии, вот только совсем иначе.

– Озлобленная тупая сучка, – удовлетворенно констатировала Конвей. Она стояла в коридоре, привалившись плечом к стене и сунув руки в карманы. – Как ни выкручивается, все равно ясно, что она люто возненавидела Криса Харпера.

– Настолько, чтобы убить его?

– Ну да. Она бы с удовольствием так и сделала. Но…

Пауза. Никому не хотелось произносить это вслух.

– Если бы можно было просто нажать на кнопку, – сказал я. – Воткнуть булавку в куклу вуду. Тогда да.

– Да, как-то так. – Щелчок пальцами. – Но выйти в темный парк и раскроить ему голову мотыгой… Не представляю, чтобы Джоанна пошла на такой риск. Она и за Селеной-то одна не решилась следить, поволокла с собой Джемму. Очень она беспокоится о себе, наша Джоанна. И не выходит из зоны комфорта. Блядь.

– Но записка на доске все же может быть от нее. – Расслышав в собственном голосе утешительные нотки, я ждал очередной подначки насчет Поллианны. Не дождался.

– Если так, она пытается навести нас на Селену. Это месть. Ты украла моего парня, я подставлю тебя в деле об убийстве.

– Или на Джулию. Она подчеркивала, что Джулия шастала в парк как раз накануне убийства, ты заметила?

– Джулия и Финн! – Конвей с досадой шлепнула себя по лбу. – Я же чуяла, должна быть причина, с чего вдруг Финн решил хакнуть пожарный выход. Сам он так и не сознался. Я должна была догадаться. Черт, как и обо всем остальном.

– Но чего вдруг они держат в тайне свои любовные интрижки, а? Когда я был пацаном, мы, если обзаводились девчонкой, трубили об этом на весь свет. А в твоей юности девочки тоже шифровались?

– Да какое там. Часто вообще только ради одного этого заводили роман – показать всем, что у тебя есть парень. Это значило, что у тебя все нормально, ты не какая-нибудь жалкая одиночка. Да мы на всех углах про это кричали.

– А нынешнее поколение, они же вообще гораздо меньше дорожат личным пространством. У них все онлайн, все сразу в Сети, если только это не грозит неприятностями.

Из гостиной третьего года вышла девица и направилась к туалетам, отчаянно пытаясь незаметно рассмотреть, чем мы занимаемся. Конвей нырнула обратно в комнату Джоанны, хлопнула дверью.

– Даже если грозит. Дочка моей кузины испугалась, что залетела; и что она сделала перво-наперво? Написала об этом в фейсбуке. А потом разругалась вдрызг с матерью, потому что та, конечно, обо всем узнала.

– И о своих нынешних они нам рассказали, совершенно не смущаясь, – согласился я. – Джоанна, конечно, повыпендривалась немножко, но это исключительно чтобы позлить тебя, а вовсе не потому что действительно хотела что-то скрыть. Так почему в прошлом году все было иначе?

Конвей снова закружила по комнате. Какой бы бедолага ни попал ей в напарники в итоге, большую часть времени его будет мутить и укачивать.

– Хрень, которую впаривала нам Джоанна насчет того, что они скрывались, потому что у них были тааакие чувства, и прочий бред – ты в это веришь?

– Ничуть. Полная лажа. – Привалившись плечом к стене, я поглядывал на полоску света под дверью. – Не знаю про Джулию и Финна, но Крис точно хотел, чтобы все было шито-крыто. Держу пари, ему это нужно было, чтобы крутить с несколькими девицами одновременно. Джоанна начала его прессовать, требовать публичности, вот он ее и бортанул.

Конвей кивнула. Точнее, мотнула головой, как хулиган-подросток.

– А твоя Холли, похоже, была права насчет Криса. Не такой уж он милый, как все уверяют.

Его интересовали только собственные желания, сказала Холли.

Лицо Криса, смотрящего на Селену. Но такой возраст: запросто предаешь любимых. И это вовсе не значит, что любовь и верность не настоящие. Ты осознаешь свои чувства, но и желания свои осознаешь тоже. И следуешь за желаниями. Видишь шанс и пользуешься им. Убеждаешь себя, что в итоге все будет в порядке.

– Если он встречался с двумя сразу, – сказал я, – и одна из девиц об этом узнала…

– Если Селена узнала, ты хочешь сказать…

– Скорее всего, не она. Крис и Селена расстались за несколько недель до его смерти. Если хочешь раскроить башку своему парню за измену, делаешь это безотлагательно, сразу, как узнала, а не месяц спустя. Хотя, может, именно так она и поступила.

– Может, и так. – Конвей отшвырнула пинком с дороги чьи-то туфли. Судя по голосу, ее эта версия не убедила. – В любом случае дело было совсем не так, как говорит Джоанна. Типа она велела Джулии отвадить Селену от Криса, Джулия взяла под козырек: “Да, мэм, сию минуту, мэм” – и метнулась выполнять? Ты представляешь себе, чтобы Джулия подчинилась приказу Джоанны, да еще по поводу любовных интрижек своих подруг?

– Послала бы куда подальше. Если только у Джоанны не было на нее чего-то действительно серьезного.

– Это видео вполне серьезная вещь: Джулию с подругами могли исключить. Но Джоанне не пришлось им воспользоваться. Крис и Селена расстались сами.

– Ты ей веришь?

– В этом – да.

Я вдруг понял, что успел забыть лицо Джоанны. Что там в нем было, не разобрать, но:

– Да. Я, пожалуй, тоже.

– Ага. И Селена вполне могла бросить его, потому что обнаружила связь с другой. – Конвей покрутила в руках плойку Джеммы и с брезгливой гримасой швырнула на кровать Орлы. – Или случилось что-то еще.

– Просто все закончилось? – Я сам в это не верил – после такого видео. Но все же попытался. – В их возрасте даже пара месяцев – огромный срок для отношений. От Джоанны Крис устал быстрее. Он мог начать снова посматривать на сторону, почувствовал, что слишком много обязательств. Или Селена, как и Джоанна, захотела открытости.

Конвей остановилась. Солнце уже садилось, лучи били в окно прямо на уровне ее роста, превращая лицо в маску из света и теней.

– Я скажу тебе, что еще происходит за два месяца отношений в этом возрасте. Парни начинают предъявлять требования. Дай или вали.

Тишина. Химозно-цветочный запах дезодорантов обжигал мне ноздри. Я ждал продолжения.

– Кто-то сделал с Селеной что-то такое, от чего она сбрендила, а всех четверых отвратило от парней. И примерно в это же время Селена порвала с Крисом.

– Ты думаешь, Крис изнасиловал ее.

– Я думаю, мы должны проверить все версии.

– Поддаться искушению и изменить девушке, которая тебе действительно нравится, это одно. Изнасилование – совсем другое. На этом видео он такой… – Конвей испепелила меня взглядом, но я все же закончил: – Как будто был без ума от нее.

– Конечно. Как и любой парень, который думает, что у него есть шанс на перепихон. Они готовы стать кем угодно – какими девушка хочет их видеть. Ровно до того момента, пока не понимают, что все равно не получается залезть к ней в трусы.

– Мне его чувства показались настоящими.

– А ты специалист, да?

– А ты?

Конвей гневно вскинулась. Пару часов назад я бы отступил, но сейчас спокойно выдержал взгляд.

– Даже если так, – сдалась она. – Даже если он искренне был от нее без ума. Он все равно мог изнасиловать ее. Взрослые люди обычно не делают того, что может причинить боль их любимым, ну, в нормальных случаях, но подростки… ты помнишь себя в их возрасте? Они не такие, как мы. Они не в состоянии соображать, не видят причин и следствий. Поэтому в половине случаев они кажутся нам недееспособными дебилами – тебе, мне, да любому взрослому человеку. В их возрасте у людей нет логики, они сами не понимают, что творят. И даже не пытаются понять.

Опять пауза. Она права, а мне хочется, чтобы ошибалась.

Когда он чего-нибудь хотел, но не получал, сказала Холли, тогда он был совсем не таким милым.

– В ту ночь, – сказал я. – Когда Джоанна снимала видео. Тогда Крис и Селена встречались в последний раз. Если он сделал с ней что-то…

– Да. Именно в ту ночь.

Тишина. Сквозь вонь дезодоранта мне почудился легкий аромат гиацинтов.

– И что теперь?

– Теперь мы подождем от Софи записи с телефона Криса. Я не буду ни с кем разговаривать, пока не узнаю, чем он занимался прошлой весной. А пока мы обыщем тут все как следует.

Краем глаза: темная тень в щели под дверью.

Я распахнул дверь, даже не успев толком сообразить, что делаю. Элисон с визгом отскочила назад, нелепо взмахнув руками. Маккенна из-за ее спины ринулась на подмогу.

– Чем могу быть полезен? – вежливо поинтересовался я. Сердце колотилось сильнее, чем следовало бы. Конвей возникла за моим плечом в дверном проеме – а я и не заметил, как она подскочила. Понятия не имея, что к чему, она тем не менее была готова прикрыть меня.

Элисон с остановившимся взглядом выпалила заученный текст:

– Будьте добры, мне нужно взять учебники, чтобы сделать домашнее задание.

– Без проблем. – Я чувствовал себя полным идиотом. – Заходи.

Она проскользнула мимо нас, как будто опасалась удара по голове, и принялась вытаскивать вещи из рюкзака – хрупкие, как у водомерки, ручки суетливо метались по книжкам. Маккенна громадой нависала в дверях. И не любила нас каждой своей клеточкой.

– Как рука? – спросил я.

Элисон отодвинулась подальше от меня:

– Нормально, спасибо.

– Дай посмотреть, – попросила Конвей.

Элисон опасливо покосилась на Маккенну: ей определенно не велели показывать руку. Маккенна неохотно кивнула.

Элисон закатала рукав. Волдыри пропали, но кожа на их месте все еще выглядела неровной. Цвет поблек до розового. Элисон старалась не смотреть на отпечаток ладони.

– Ужас, – сочувственно проговорил я. – У моей сестры как-то была аллергия. Обсыпало и лицо, и все тело. Оказалось, на стиральный порошок, которым пользовалась наша мама. А ты выяснила, что это было?

– Должно быть, новое мыло для рук. – Еще один взгляд на Маккенну. Еще одна заученная фраза. – Видимо, уборщица его сменила и никому не сказала.

– Ну да, – согласился я. – Должно быть, так. – И демонстративно переглянулся с Конвей, чтобы Элисон заметила.

Девочка поправила рукав, собрала свои учебники. Напоследок, уже торопливо выбегая, окинула комнату таким потрясенным взглядом, буквально вытаращив глаза, как будто мы натворили тут невесть что, превратив их жилище в нечто невообразимое.

– Если пожелаете побеседовать со мной, детективы, – ледяным тоном произнесла Маккенна, – или с кем-либо из учениц четвертого года, то найдете нас в гостиной.

Значит, монахиня таки настучала. Маккенна намерена полностью контролировать происходящее, родительские звонки подождут, и нам больше не позволят допрашивать девиц без надзора.

– Мисс Маккенна. – Я вытянул руку, останавливая ее, пока Элисон спешила по коридору к гостиной. Даже предоставленная сама себе, девочка двигалась так, словно следовала за кем-то. – Нам необходимо побеседовать с некоторыми из девочек без учителей. В деле есть детали, которые они не заходят обсуждать в присутствии сотрудников школы. Это касается общих вопросов, но нужно, чтобы они могли говорить свободно.

Маккенна открыла рот, собираясь произнести категорическое “Ни в коем случае”, но я успел добавить:

– Разумеется, если беседа в отсутствие взрослого представителя, по вашему мнению, недопустима, мы можем пригласить родителей девочек.

И повторится прошлогодний скандал, родители начнут возмущаться, истерить, угрожать забрать своих детей из Килды. Маккенна подавилась своим “нет”.

Для надежности контрольный выстрел:

– Нам придется подождать, пока родители не приедут, но, возможно, это станет отличным компромиссным решением. Девочкам будет спокойнее обсуждать нарушение школьных правил перед своими родителями, а не перед учителями.

Взгляд Маккенны не требовал пояснений. Нечего пудрить мне мозги, мелкая дрянь.

Она процедила, спасая то, что еще возможно:

– Ну что же, учитывая обстоятельства, я позволю беседы без контроля учителя. Однако, если кто-либо из девушек будет психологически травмирован или вы получите информацию, так или иначе влияющую на работу школы, я надеюсь, вы незамедлительно меня проинформируете.

– Разумеется, – заверил я. – Большое спасибо.

Когда она удалялась, я слышал, как девчонки в гостиной загалдели, выпытывая у Элисон подробности.

– С рукой почти порядок. – И Конвей похлопала по тумбочке Джоанны: – Автозагар лежит там.

– Джоанне ни к чему было придумывать способ вытащить нас из гостиной, – возразил я. – Она думала, что Орла выкинула ключ еще год назад.

До меня это дошло, только когда я увидел сейчас ее руку.

– Угу, – буркнула Конвей. – Просто совпадение и игра воображения.

Она не казалась довольной, хотя должна бы. Как, впрочем, и я.

Так бывает, когда ведешь расследование. Смотришь на якобы пустое место, но видишь сплетение мотивов, корысти и коварных уловок. В большинстве случаев, когда отметаешь все версии, пустое место вновь кажется милым и безмятежным. А с этой рукой совсем наоборот: вроде все выяснилось, ничего страшного, но по-прежнему веет опасностью.

16

К тому времени, когда Джулия и Финн добираются до дальней опушки парка, музыка с танцпола давным-давно затихла позади. Лунный свет выхватывает из темных зарослей цветные блики, рассеянные там и сям, подобно карамелькам, рассыпанным в саду у злой ведьмы. Финн поднимает ближайший, рассматривает: бутылка из-под “Люкозейда”[44], наполненная чем-то темно-янтарным. Он откручивает крышку, нюхает.

– Ром. Кажется. Тебе как, сгодится?

По школе постоянно ходят слухи, что когда-то какой-то парень добавил какой-то наркоты в спиртное и потом изнасиловал какую-то девицу. Джулия решает рискнуть.

– То, что надо.

– Куда двинем? Здесь скоро будет толпа народу, если сумеют выбраться.

На поляну Джулия не поведет его ни при каких обстоятельствах. Среди вишневых деревьев есть небольшой холмик, незаметный со стороны; вишни уже вовсю цветут, что делает местечко более романтичным, чем планировала Джулия, но зато оно достаточно укромно и оттуда прекрасный вид на газон.

– Сюда, – показывает она.

Никто пока не добрался до этого места. Здесь тихо, только нежные лепестки снегом осыпаются на свежую траву.

– Та-дам! – Джулия торжественно поводит рукой. – Подойдет?

– Мне вполне. – Финн озирается, в одной руке бутылка, другая засунута в карман синего худи – холодно, но почти безветренно, вполне терпимо. – Я и не знал, что тут такое местечко. Красота.

– Тут, наверное, полно птичьего помета, – приземляет его Джулия. Не похоже, что парень изображает тонкие чувства, просто чтобы забраться к ней в лифчик, но мало ли.

– Элемент риска. Люблю такое. – Финн показывает на пятно чистой травы под деревьями: – Вон туда?

Джулия ждет, пока он первым устроится, чтобы сесть на приличном расстоянии от него. Финн откупоривает бутылку, передает ей:

– Ну, будем!

Джулия делает глоток и мгновенно понимает, что ром она ненавидит так же, как виски. Невероятно, как люди вообще пришли к идее пить эту дрянь. Будем надеяться, это не означает, что она не выносит алкоголь в принципе. Джулия и так уже отказалась от многих грехов, но как раз этим собиралась насладиться.

– Отличное пойло, – говорит она, возвращая бутылку.

Финн отхлебывает и умудряется даже не скривиться.

– В любом случае лучше их пунша.

– Точно. Не то чтобы его трудно превзойти, но все же.

Пауза, выразительная, но не тягостная. Звон в ушах Джулии стихает. Над головой носятся летучие мыши, где-то в отдалении – наверное, в роще – ухает сова.

Финн ложится на траву, натянув на голову капюшон, – не хочет, чтобы в шевелюре застряло птичье дерьмо.

– Говорят, в парке бродят призраки, – начинает он.

Но Джулия не намерена испуганно прижиматься к нему.

– Да что ты? Мамочке своей расскажи.

– Серьезно, – усмехается он. – Неужели никогда не слышала?

– Слышала, конечно. Призрак монашки. Ты меня за этим позвал? Чтобы я охраняла тебя, пока будешь бухать?

– Я ее до судорог боялся раньше. Старшие нас запугали как следует, еще в первый год.

– Нас тоже. Садистки и сволочи.

Финн опять предлагает бутылку.

– Они приходили к нам в спальню перед отбоем и рассказывали страшилки. Типа если напугать как следует, кто-нибудь из малявок побоится ночью встать в сортир и обязательно напрудит в постель.

– И ты?..

– Нет! – Но смеется. – Хотя многие да, верно.

– Да ты что? И что они вам рассказывали? Что она преследует мальчиков с садовыми ножницами в руках?

– He-а. Говорили, она… – Финн испытующе смотрит на Джулию. – Ну, по их версии, она была типа шлюха.

Прозвучало подчеркнуто выразительно.

Джулия уточняет:

– Хочешь проверить, насколько меня шокирует слово “шлюха”?

Финн изумленно вскидывает брови и, кажется, шокирован сам. Она с усмешкой наблюдает за его реакцией.

– Ну… – мямлит он, – ага. Типа того.

– И на что рассчитывал – буду возмущаться или нет?

Он мотает головой и невольно начинает улыбаться.

– Не знаю.

– Есть еще идеи? Можешь попробовать слово “говно”. Или даже “трахаться”, если уж совсем невмоготу.

– Думаю, уже достаточно. Но спасибо.

Джулия решает, что хватит его дразнить. Укладывается на траву рядом с ним, откручивает крышечку бутылки.

– Мы слышали, – рассказывает она, – что эта монахиня трахалась чуть ли не с половиной священников из Колма, а потом один парень узнал про это и заложил ее отцу-настоятелю. И тот на пару с матушкой-настоятельницей удавил ее, а тело спрятали где-то в парке, никто не знает где, и она преследует учеников обеих школ, ждет, когда ее тело будет нормально захоронено. А когда кого-нибудь настигает, то думает, что это тот, кто ее заложил, и пытается его задушить, и несчастный сходит с ума. Похоже на байки, которые вам впаривали?

– Э-э, ну да. Более или менее.

– Видишь, я тебе еще и время сэкономила. Значит, я заслужила вот это. – Джулия делает глоток из бутылки. На этот раз вполне нормально на вкус. Кажется, с ромом все-таки не будет проблем.

Финн тоже тянется за бутылкой. Его пальцы касаются ее руки, нежно, ласково, скользят к запястью.

– Но-но! – Джулия решительно сует ему бутылку, не обращая внимания на странное ощущение где-то в животе.

Финн отдергивает руку.

– И почему нет? – спрашивает он, не глядя на Джулию.

– Покурить есть? – спрашивает она.

Финн приподнимается на локте, оглядывает школьный газон; где-то вдалеке раздается пронзительный визг, а следом хихиканье, но никаких признаков злобной монашки. Он выуживает из кармана сильно помятую пачку “Мальборо”. Джулия прикуривает – уверена, что выглядит опытной в этом деле – и возвращает зажигалку.

– Ну и?..

– Ничего личного, – спокойно отвечает Джулия. – Честное слово. Просто у меня никогда ничего не будет ни с одним из парней Колма. Независимо от того, что ты мог слышать. (Финн изображает равнодушие, но, судя по дернувшемуся веку, слышал он достаточно.) Именно. Так что если хочешь вернуться на дискотеку и подыскать девчонку, которая не прочь провести вечерок с тобой в обнимку, не смущайся. Обещаю не плакать.

Она действительно искренне ожидала, что он уйдет. Там, в школе, найдется по меньшей мере пара дюжин девчонок, которые готовы драться за шанс ощутить язык Финна Кэрролла у себя во рту, и большинство из них, откровенно говоря, симпатичнее Джулии. Но Финн почему-то пожимает плечами и спокойно закуривает.

– Я же тут.

– Я серьезно.

– Я знаю.

– Что ж, твои проблемы. – Джулия плюхается обратно на сырую траву, приятно холодящую затылок, выпускает облачко дыма. Ром уже действует, руки становятся гибкими и послушными. И вообще, возможно, она прежде недооценивала Финна Кэрролла.

– Итак, призрак монахини. – Финн прикладывается к бутылке. – Ты веришь в такое?

– Да. Кое во что, – соглашается Джулия. – Может, не в призрак монахини – спорим, эту историю выдумали учителя, чтобы мы не пробирались ночами в парк, – но вообще во всякую мистику. А ты?

– Не знаю. Ну, в смысле, нет, конечно, потому что нет никаких научных доказательств этой фигни, но вообще-то думаю, что я не прав. Понимаешь?

– Еще рому, – Джулия протягивает руку за бутылкой, – мне нужно выпить, чтобы въехать в такое.

– Ладно, смотри: исторически люди всегда думали, что уж они-то наконец-то всё поняли. В эпоху Возрождения они были уверены, что познали устройство Вселенной, пока не пришли следующие поколения толковых ребят и не доказали, что раньше не учитывались сотни важных вещей. И уже эти парни были убеждены, что разобрались во всем, пока не появились очередные умники, которые продемонстрировали, в чем те ошибаются.

Финн смотрит на Джулию, не смеется ли она над ним и слушает ли вообще. Она не смеется, а слушает внимательно.

– Так что очень маловероятно, чисто математически, что мы живем в ту самую эпоху, когда получены окончательные ответы на все вопросы. То есть существует приличная вероятность, что мы не можем объяснить существование призраков и прочего, потому что пока не умеем, а не потому что их нет. И с нашей стороны довольно самонадеянно думать иначе.

Финн глубоко затягивается и, прищурившись, разглядывает облачко дыма как нечто таинственное. Даже в лунном свете Джулия видит, как раскраснелись его щеки.

– Ладно, – говорит он наконец. – Это, наверное, звучит как полный бред. Можешь теперь предложить мне заткнуться.

Джулия замечает в себе нечто, чему прежде просто не позволяла проявиться сквозь бесконечные хочу ли я его хочет ли он меня если он попытается позволить или нет и как много можно ему позволить. Ей действительно нравится Финн.

– Вообще-то, знаешь, это, по-моему, одна из самых разумных мыслей из всего, что я слышала за много лет.

– Правда? – Он недоверчиво косится на нее.

Джулии невыносимо хочется продемонстрировать ему тайные силы. Вытянуть руку, заставить бутылку из-под “Люкозейда” медленно взмыть в воздух. Перевернуть, создать из янтарных капель рома крохотную спиральную галактику на фоне звездного неба. Увидеть, как лицо его озарит чистая детская радость. От мысли о том, что может произойти, мурашки пробежали по спине.

– Знаешь, я никогда никому не рассказывала…

Финн развернулся к ней, слушая очень внимательно.

– Все эти призраки, экстрасенсы и все такое. Я раньше говорила, что это хрень. Пятками себя в грудь била. Однажды собак спустила на Селену только потому, что она пересказала нам какую-то статью из журнала, про ясновидение. Велела ей либо заткнуться, либо доказать. А когда она не смогла доказать, потому что это же невозможно, обозвала ее идиоткой и посоветовала почитать “Джаст севентин”[45], мол, это все-таки уровнем повыше, чем эзотерическое дерьмо.

Финн вытаращил глаза.

– Да, знаю, я вела себя как стерва. Я потом извинилась. Но дело в том, что я очень хотела, чтобы она доказала. Я хотела, отчаянно хотела, чтобы это оказалось правдой. Если бы мне было пофиг, я бы вела себя примерно так: “ага, ну, может, ясновидение и существует, хотя вряд ли”. Но мне невыносима была сама мысль, что вот я верю во что-то невероятное и таинственное, а потом оно оказывается пффф, а я жалкая лохушка, и чудес не бывает.

Это правда: она никогда не рассказывала об этом даже подругам. С ними она всегда уверенна и прямолинейна – при этом Селена, как догадывается Джулия, понимает, что все не так просто, но они не говорят об этом. Что-то вскипает и струится по жилам, неудержимое, как ром; похоже, сегодня действительно особенный вечер.

– А что произошло потом? – спрашивает Финн.

– В смысле? – настораживается Джулия.

– Ты сказала минуту назад, что сейчас веришь во всякое необъяснимое. Так что изменилось?

Чертова болтливость, нет чтобы сказать коротко и ясно. Джулия лениво перекатывается на живот, гасит окурок в траве.

– Ну вот ты не веришь в призрак монахини, но думаешь, что она все-таки может бродить где-то неподалеку. А я верю в нее, но не думаю, что она здесь.

Финн достаточно умен, чтобы не торопиться.

– Таким образом, мы оба идеальные объекты для нападения призрака.

– Поэтому ты позвал меня в парк? На случай, если она выскочит из кустов и у меня случится инфаркт?

– А ты не боишься?

– А с чего мне бояться? Потому что я девушка?

– Нет. Потому что ты же вроде веришь в нее.

– Я гуляю здесь каждый день. И до сих пор призраки меня не беспокоили.

– Но ты гуляешь днем, а не ночью.

Финн ведет разведку, ищет другие способы разобраться в ней, раз прежние не сработали. Они оба на новой неведомой территории. Джулия понимает, что ей это нравится.

– Сейчас не ночь, – фыркает она. – Детское время, девять часов. Даже малявки еще не спят. А летом в это время вообще еще светло.

– То есть если я сейчас поднимусь и вернусь в школу, ты спокойно останешься тут одна?

До Джулии доходит, что вообще-то ей следовало бы испугаться, она наедине с парнем, который уже попытался зайти чуть дальше. Несколько месяцев назад, после того, что произошло с Джеймсом Гилленом, она бы испугалась и это она сбежала бы обратно в школу.

– Если только ты оставишь мне ром, – отвечает она.

Финн садится, потом резко встает. Отряхивает джинсы, вопросительно смотрит на нее.

Джулия машет ему рукой, не двигаясь с места:

– Ступай и найди себе пару сисек на вечер. Счастливо повеселиться.

Финн делает вид, что уходит. Она смеется. Он не выдерживает, смеется в ответ и шлепается обратно на траву.

– Страшно? – поддразнивает Джулия. – Один-одинешенек в кромешной тьме в огромном парке?

– Сама же говоришь, что сейчас только девять часов, детское время. А вот настоящей ночью и ты бы струхнула, держу пари.

– Я конченая оторва, малыш. Мне любые монашки нипочем, даже призрачные.

– Ну-ну. – Финн, устраиваясь поудобнее, передает Джулии бутылку. – Посмотрел бы я на тебя здесь в полночь.

– Давай забьемся.

– Идет.

Многозначительная улыбка, вызов брошен. Джулия всегда готова принять вызов. Она ступает на тонкий лед и осознает это, но ром продолжает свое коварное действие, и какого черта вообще, она же не собирается открывать ему никаких тайн.

– Когда следующая вечеринка? – уточняет она.

– Чего?

– В марте?

– В апреле, кажется. А что?

Она показывает на часы на задней стене школы:

– Итак, на следующей тусовке у меня будет фотка этих часов в полночь.

– То есть ты освоила фотошоп. Молодец.

Джулия пожимает плечами:

– Хочешь, верь, хочешь, нет. Я, конечно, не прочь тебя сделать, но не настолько. Это будет честное фото.

Финн поворачивает голову. Их лица почти касаются друг друга, и Джулия думает: “Господи, нет”, потому что если он сейчас попытается ее поцеловать, это станет ужасно унылым, убийственным разочарованием, но Финн улыбается широкой, лукавой, абсолютно детской улыбкой.

– Ставлю десятку, что сольешься.

Джулия улыбается в ответ точно так же, как она улыбается Холли, когда идея нравится обеим.

– Ставлю десятку, что нет.

Они одновременно приподнимают руки, решительно пожимают. У Финна хорошая ладонь, сильная, и по размеру как раз подходит к ее.

Джулия подхватывает бутылку, поднимает над головой.

– За мою десятку! – провозглашает она. – Пущу ее на снаряжение охотника за привидениями.

Громадная люстра в вестибюле погашена, но канделябры на стенах создают теплое освещение, под старину. А там, куда не достает свет, тянутся темные пролеты и коридоры, где эхом звучат шаги Криса и Селены.

Селена сидит на лестнице. Ступени выточены из белого камня с серыми прожилками; когда-то они были отполированы, и между стойками перил следы полировки все еще заметны, но тысячи подошв протерли углубления в их ныне бархатисто-шершавой поверхности.

Крис сидит рядом. Селена никогда раньше не была к нему так близко, настолько близко, чтобы рассмотреть крошечные веснушки, рассыпанные по скулам, едва наметившуюся щетину на подбородке; чувствовать его запах – пряный с ноткой чего-то дикого и мускусного, напоминающий ночные вылазки в парк. Он не похож ни на кого из тех, кого она знала раньше, – он так полон жизни, словно внутри него спрятано целых три человека, и просто искрится радостной силой.

Селене хочется снова прикоснуться к нему. Она засовывает руки под себя, чтобы побороть искушение погладить его по шее. Внезапно встревожившись, думает, не влюбилась ли, но ей и раньше нравились парни, еще До Того, с несколькими она даже целовалась. Однако тут совсем другое.

Не следовало позволять ему прикасаться к ней тогда, в зале. Теперь она понимает.

Пускай мир станет прежним.

– Твои подружки не станут тебя искать? – спрашивает Крис.

Непременно станут. Новый всплеск тревоги: ей ведь и в голову не пришло их предупредить.

– Я им напишу, – говорит она, нашаривая карман в непривычном платье. – А твои приятели?

– Не-а. – Судя по улыбке, приятели Криса не ждут его сегодня вечером.

СМС к Холли: Я вышла, хочу проветриться неск мин, скоро буду.

– Ну вот. – Селена нажимает “отправить”.

Входная дверь открывается, выпуская на волю волну горячего воздуха, грохот музыки и радостные вопли. Мисс Лонг высовывает голову, видит Криса и Селену, кивает и предостерегающе грозит пальцем: сидите здесь. За ее спиной кто-то вскрикивает, она стремительно разворачивается, захлопнув дверь.

– Там, в зале, – говорит Крис, – я не хотел поучать тебя, что нужно носить.

– Но поучал, конечно, – отзывается Селена. – Да все нормально. Я не сержусь.

– Я просто хотел сказать. Если приходишь в джинсах на вечеринку или носишь такую прическу, люди будут над тобой смеяться, вот и все. Твоя подружка Бекка… я знаю, что она наша ровесница, но выглядит как ребенок. И не понимает этого. Нельзя оставлять ее без присмотра. Не то ее заживо сожрет Джоанна Хеффернан.

– Джоанна в любом случае будет говорить гадости. Как бы Бекка ни оделась.

– Ага, потому что она законченная стерва. Так не давайте ей дополнительных поводов.

– Я думала, тебе нравится Джоанна, – замечает Селена.

– Я просто встречался с ней пару раз. Это не одно и то же.

Селена задумывается. Крис наклоняется к своим шнуркам, развязывает и завязывает их. Щеки его пылают. Селена словно чувствует ладонью их жар.

– Думаю, Бекка просто не хочет быть такой, как Джоанна.

– И что? Разве есть только два варианта? Быть стервой или быть странной? Можно просто быть нормальной.

– Думаю, такой она тоже не хочет быть.

Крис хмурится:

– Типа она думает, что не может, потому что не?.. Ну, с брекетами и без… – Он выразительно кивает на свою грудь. – Ну, ты понимаешь. Потому что она плоская. Она из-за этого волнуется? Да господи, это такая ерунда. Она же не какая-нибудь уродливая чувырла. Ей нужно только приложить усилия, и все будет нормально.

Он говорил правду, что не влюблен в Бекку. И ничего ему от нее не надо. Он все понимает неправильно, но единственное, чего хочет, – оградить ее от опасности, построить крепость вокруг нее и защитить.

– Твоя сестра, – говорит Селена, – о которой ты рассказывал. Как ее зовут?

– Кэролайн. Карли. – Крис улыбается, но улыбка грустная и быстро тает.

– Сколько ей лет?

– Десять. Через пару лет ее отправят сюда, в Килду. Будь я дома, я бы поговорил с ней, понимаешь? Подготовил ее как-то. Но я вижусь с ней всего несколько часов где-то раз в две недели. Этого совсем мало.

– Ты беспокоишься, что ей здесь не понравится?

Крис, вздохнув, задумчиво поглаживает подбородок:

– Ну да. Очень беспокоюсь. Она не… Она вроде Бекки: пытается быть странной. В джинсах на вечеринку в День святого Валентина – вот это точно про нее. В прошлом году в ее классе все носили эти дурацкие браслеты, помнишь? Пестрые такие, и ты типа надеваешь браслетик с цветами твоей подружки, чтобы показать, что вы друзья, типа того. И Карли страшно переживала, потому что девчонки доставали ее за то, что у нее браслета нет. Ну я и говорю: “Так купи уже или давай я тебе куплю, если у тебя кончились карманные деньги”, ну что такого, да? А Карли такая поворачивается ко мне и заявляет, что она скорее отрежет себе руку, чем напялит этот идиотский браслет, потому что эти девицы ей не хозяева, а она им не рабыня и не собирается делать что-то только потому, что так хотят другие.

Селена улыбается:

– Точь-в-точь Бекка, да. Именно поэтому она и пришла в джинсах.

– Блин, да какого черта? – Крис возмущенно вскидывает руки. – Я же не предлагаю ей, в самом деле, отрезать руку. Да кому какое дело, хочешь ты носить дебильный браслет или нет? Но ты точно не хочешь стать той девчонкой, к которой никто и близко не подойдет, и все вокруг будут перебрасываться эсэмэсками про то, как она ест козявки или обмочилась в классе. Просто сделай ту маааленькую фигню, которую делают все.

– И что она?

– Да ничего. Я все же купил ей этот гребаный браслет, а она его в мусор выбросила. А если она вытворит что-нибудь подобное здесь, в Килде? Стервы вроде Джоанны… если Карли будет вести себя так, будто ей плевать, что они думают, они же могут… Господи. – Он нервно ерошит волосы. – А я к тому времени уже поступлю в колледж, меня не будет рядом, чтобы помочь ей. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Вот и все.

– У нее есть подружки?

– Да. Она не суперпопулярная фигура, нет, но у нее есть две закадычные подружки, с которыми они не разлей вода еще с яслей. Они тоже собираются в Килду. Слава богу.

– Тогда с ней все будет хорошо.

– Думаешь? Но их же только двое. А как с остальными? Что делать с ними? – Крис кивает в сторону двери, из-за которой глухо доносится шум вечеринки. – Карли не может просто наплевать и надеяться, что ее оставят в покое. Так не бывает.

Он говорит об остальных как о едином огромном, злобном, ощетинившемся звере со сверкающими глазами, истекающем слюной, вечно голодном и вечно рыщущем в поисках жертвы. Селена понимает, что Крис боится. За свою сестру, за Бекку, но более того – просто боится.

Есть нечто сильнее этого зверя. Есть сила, способная разорвать чудовище в клочья, если потребуется, забросить его голову на сотню футов вверх, на верхушку самого высокого кипариса, а жилы его превратить в тетиву своих луков. На миг Селена видит, как в небе вспыхивает белоснежной дугой охотничий клич.

– Не наплевать на них, нет, – тихо говорит она. – Просто… не позволять им иметь для тебя значение.

– Так не бывает, – качает головой Крис. Углы рта чуть опустились, он словно повзрослел.

– Но Бекка ведь счастлива, верно? Несмотря на свои джинсы.

– Она не может быть рада, что эти тупые стервы стебутся над ней.

– Она и не радуется вовсе. Но я же говорю… это не имеет значения.

– А если бы ты была на ее месте? Если бы глумились над тобой, обсуждали твое платье? Тебе было бы нормально?

– Держу пари, они и обсуждают, – улыбается Селена. – Но мне все равно.

Он разворачивается к ней всем корпусом. Глаза у него карие, глубокого орехового оттенка, с золотистыми искорками. Селена знает, что стоит ей лишь дотронуться до него, и она сумеет вытянуть из него страх, как змеиный яд, скатать в блестящий черный шар и выбросить прочь.

Он спрашивает – настойчиво, как будто ему очень нужно знать:

– Как? Как тебе может быть все равно?

Люди откровенны с Селеной. Так всегда было. Но сама она не откровенничает ни с кем, только с Джулией, Холли и Беккой. Почти никогда даже не пытается.

– Просто нужно иметь нечто, – медленно произносит она, – что для тебя важнее. Нечто, благодаря чему ты будешь знать, что тупые стервы – не самое важное в жизни. Впрочем, ты сам тоже не самое важное. Существует нечто неимоверно огромное.

Это только слова, звуки, они не передают истинного смысла. О таком невозможно рассказать.

– И что это? – спрашивает Крис. – Бог, что ли?

– Можно и так сказать, – помедлив, отвечает Селена. – Да.

Крис удивленно раскрывает рот:

– Вы что, девчонки, собираетесь в монашки, что ли?

Селена заливисто хохочет:

– Ой, нет, конечно! Ты представляешь Джулию в рясе?

– Тогда что?..

Чем больше она старается сформулировать, тем только хуже получается.

– Я просто хочу сказать вот что: может, у Карли все будет нормально, даже если она останется сама собой. Даже лучше чем нормально.

Крис пристально смотрит на нее, и глаза его теплеют.

– Знаешь, – говорит он, – ты уникальная.

Селене не хочется отвечать. Чудо, обретающее форму в пространстве между ними, настолько драгоценно, настолько хрупко и ново, что от одного неловкого прикосновения может лопнуть мыльным пузырем.

– Во мне нет ничего особенного, – говорит она. – Просто так вышло.

– Нет, ты особенная. Я никогда ни с кем не разговаривал о таких вещах. Но здесь, с тобой, это… Я рад, что мы вышли подышать. Очень рад.

Селена знает, ясно и отчетливо, как если бы это знание выложили ей прямо на колени, что он хочет взять ее за руку. Отпечаток ладони пылает на ее запястье безболезненным золотым огнем. Она крепче сжимает пальцами край каменной ступени.

Дверь зала распахивается, мисс Лонг командует:

– Ваше время вышло. Марш назад. И не заставляйте меня выходить и тащить вас силой. – И хлопает дверью.

– Я хочу это повторить, – говорит Крис.

Селена с трудом переводит дыхание. Она не уверена, благодарна ли она силам, пославшим к ним мисс Лонг в этот момент, или нет.

– Я тоже, – признается она наконец.

– Когда?

– На следующей неделе, после школы? Можем встретиться за “Кортом” и погулять.

Крис неловко ерзает на ступеньке, ковыряет большим пальцем стойку перил.

– Там нас все увидят.

– Ну и пусть.

– Они же… ну… начнут стебаться. Над нами обоими. Подумают, что мы…

– Мне плевать.

– Знаю. – Крис печально усмехается, словно подшучивая сам над собой. – Тебе – да. Но мне не все равно. Не хочу, чтобы о нас думали… – И пытается поправиться: – Нет, в смысле – о черт. Не в том смысле, что я не хочу, чтобы они думали, что мы вместе. Для меня это нормально, не смущает нисколько – нет, не просто нормально, было бы классно, даже лучше, чем…

Он сам запутался. Селена, посмеиваясь, приходит на помощь:

– Все в порядке. Я понимаю, что ты хочешь сказать.

Крис глубоко вдыхает и выпаливает:

– Я просто не хочу, чтобы было как раньше. Когда мы с Джоанной уходили на Поле, чтобы… неважно. Я хочу, чтобы было как сейчас.

Он поднимает руку. Едва заметное движение воздуха во тьме над их головами, золотистая дымка.

– Если мы встретимся за “Кортом”, я обязательно все испорчу. Ляпну какую-нибудь глупость, чтобы выпендриться перед парнями, или мы пойдем в тихое местечко поговорить, и все увидят, что мы хотим смыться, а я не придумаю, что сказать. Или парни потом начнут подкалывать меня, и я начну… ну, ты понимаешь. Гадости всякие. Не хочу так поступать, но знаю, что не выдержу.

– Ты можешь выбраться из школы ночью? – прервала его Селена.

Она слышит возмущенное шипение в пространстве вокруг себя. Хочет объяснить: все нормально, я знаю, что делаю, но понимает, что не стоит.

– Ночью? – изумляется Крис. – Нет, никак. А ты можешь? Серьезно?

– Я дам тебе свой номер. Если найдешь способ, напиши мне.

– Нет, – поспешно отвечает он. – У вас, может, и не так, но у нас парни вечно роются в телефонах друг у друга, ищут… Ну, всякое. И монахи тоже. Я найду способ связаться. Но не по обычному телефону, о’кей?

Селена кивает.

– А насчет выбраться из школы… Есть у меня один приятель. Он, думаю, сможет решить проблему.

– Попроси его.

– Я его заставлю.

– Только не говори зачем. И не заговаривай со мной. Если встретимся в “Корте” и еще где-нибудь, давай вести себя так, будто вовсе не знакомы, как раньше. Иначе все разрушится.

Крис согласно кивает. И невнятно, словно в сторону, говорит:

– Спасибо.

Мисс Лонг гневно грохает дверью:

– Селена! И ты, как там тебя! В зал! Немедленно. – И на этот раз никуда не уходит, выжидая.

Крис вскакивает на ноги, протягивает руку Селене. Она не принимает ее. Встает сама, ощущая, как ее движение породило крошечные вихри где-то во тьме. Улыбнувшись, бросает Крису:

– Пока, увидимся.

И, обогнув его, осторожно, чтобы не коснуться даже краем платья, возвращается в зал. Отпечаток ладони на ее руке все еще сияет.

17

– Займемся делом, – скомандовала Конвей. – И если уж мы тут застряли… – Решительно подняла створку окна. Волна свежего воздуха вынесла наружу вонь дезодорантов. Небо постепенно блекло, сгущались сумерки. – Еще секунда этого смрада, и меня бы вывернуло наизнанку.

От долгого пребывания в замкнутом пространстве у нее начинался типичный психоз узника. У меня тоже. Мы слишком долго тут проторчали.

Конвей открыла гардероб, увидела склад фирменных шмоток и, буркнув “твою ж мать”, принялась ощупывать каждое платье. Я занялся кроватями. Начал с Джеммы. Снял белье, одеяло, встряхнул как следует, прощупал матрас. На этот раз я искал не только крупные предметы типа телефона или старой книги, но и нечто маленькое, как сим-карта.

– Дверь, – не прерывая обыска, спросила Конвей. – Что там было?

Я был бы счастлив опустить эту деталь. Но то, как она не раздумывая ринулась мне на помощь, не оставляло места недосказанному, и я услышал, как произношу:

– Когда ты ушла поговорить с Элисон, мне показалось, что за дверью кто-то стоит. Подумал, может, кто-то собирается с духом, чтобы потолковать с нами, но когда открыл дверь, там никого не оказалось. Поэтому, когда я вновь заметил странную тень…

– Ты метнулся за ней. – Я ждал продолжения: и с какой страстью, готов был спасти всех нас, если кто-то из девиц собрал ядерную бомбу в кабинете физики, но она лишь спросила: – В тот первый раз, пока меня не было, – ты уверен, что за дверью кто-то стоял?

Я перевернул матрас, проверяя с другой стороны.

– Нет, пожалуй.

Конвей перешла к дутым курткам.

– Да уж. В прошлом году происходила та же фигня, причем несколько раз. Казалось, что-то мелькнуло, но нет. Есть что-то такое в этом месте, не знаю, как объяснить. У Костелло была теория насчет окон в старинных зданиях: они другой формы и размера, чем те, к которым мы привыкли, и расположены иначе, поэтому свет проникает под другими углами, и если уцепишь что-то краем глаза, это что-то кажется странным. Кто знает, – пожала она плечами.

– В таком случае понятно, почему девчонки видят призрак Криса.

– Хотя они должны бы уже привыкнуть к такому освещению. А вдруг и вправду призрак? Может, ты как раз его и видел?

– Вряд ли. Только странная тень.

– Вот именно. А они видят Криса, потому что хотят его видеть. Подзуживают друг друга, сами себя накручивают, а потом выпендриваются. – Она сунула куртку обратно в шкаф. – Им нужно почаще бывать на воле, этим девицам. Слишком много времени они проводят вместе.

За тумбочкой Джеммы – пусто, под вынутым ящиком – тоже ничего.

– В их возрасте это для них самое главное.

– Ага, только они ведь не вечно будут в этом возрасте. Рано или поздно до них дойдет, что за стенами школы существует огромный реальный мир, и вот тогда-то их хорошенько встряхнет.

Скрежет удовлетворения в ее голосе; но я не согласен. Я представлял ветер, который набросится на тебя со всех сторон, резкий и ранящий, терпко пахнущий табачным дымом и бензином, жарко треплющий волосы, – едва ты выходишь в мир из такого места, как это, и за тобой навсегда захлопывается дверь.

– Полагаю, – сказал я, – после убийства Криса огромный реальный мир стало трудно не замечать.

– Думаешь? Да для них это просто очередной повод повыделываться друг перед другом: “Видишь, я плакала горше, чем ты, значит, я лучше тебя”, “Мы все вместе видели привидение, значит, мы очень близкие подруги”.

Я перешел к кровати Орлы.

– А ведь я помню тебя по учебе, – вдруг сказала Конвей.

Голову она засунула глубоко в шкаф, лица не видно.

– И как? – осторожно, дуя на воду, поинтересовался я. – Плохое помнишь или хорошее?

– А сам ты не помнишь?

Если я и общался с ней чуть больше, чем “привет” в коридоре, то все уже позабыл.

– Надеюсь, я не заставлял тебя отжиматься?

– А что, если б заставлял, запомнил бы?

– О черт. Да что я натворил-то?

– Расслабь булки. Я просто морочу тебе голову. – В голосе слышна улыбка. – Ничего ты мне не делал.

– Спасибо, блин. А то я уж забеспокоился.

– Не, ты был нормальный парень. Мы, кажется, даже не разговаривали ни разу. Я приметила тебя из-за волос. – Конвей выудила что-то из кармашка чьего-то худи, брезгливо скривилась: скомканная салфетка. – Но потом присматривалась к тебе, потому что ты жил вроде сам по себе. Приятели у тебя были, но ты ни с кем близко не сходился. А все остальные, мать честная, бесконечно тусили друг с другом. Половина из них налаживала связи, как эти маленькие паршивцы из Колма, типа если мы с сынком комиссара будем корешами, мне не придется впахивать в дорожной полиции, а к тридцати уже стану инспектором. А другая половина создавала привязанности, как эти вот, здешние: о, это лучшие дни нашей жизни, и мы навеки останемся верными друзьями и вместе будем на пенсии вспоминать истории нашей юности. А я все думала – какого хрена? Вы взрослые люди, вы пришли сюда, чтобы научиться профессии, а не обмениваться браслетиками и делать друг другу макияж. – Она сдвинула плечики с одеждой. – Мне нравилось, что ты тоже не ввязывался в эту ерунду.

Я не стал уточнять, что порой, наблюдая, как клево мои сокурсники тусуются, я хотел присоединиться к ним. Но, как сказала Конвей, это был мой собственный выбор – что я сюда не браслетиками меняться пришел. И в целом это было нормально.

– Вспомни, – сказал я, – мы же тогда были совсем детьми, на пару лет старше этих. Человеку свойственно хотеть быть частью группы. В этом нет ничего необычного.

– Вот что я тебе скажу, – задумчиво произнесла Конвей, разворачивая клубок колготок. – Меня выбешивает не дружба. Друзья нужны всем. Но мои остались дома. И мы дружим до сих пор.

Короткий взгляд в мою сторону.

– Верно, – согласился я.

– Вот. И тогда не нужно гоняться за новыми. Если ты заводишь друзей внутри зыбкой структуры, которая сама собой распадется через пару лет – типа учебных курсов или здешней школы, – ты полный идиот. Начинаешь думать, что всего остального мира вообще не существует, и в итоге впадаешь в это истеричное дерьмо. Друзья навек, мелкие войны она-сказала-ты-сказала-я-сказала, и все доводят себя до трясучки по не пойми какому поводу. Это же ненормально, когда ты весь, вот досюда, – рука проехалась над головой, – в это погружен, когда вся жизнь сосредоточена здесь.

Я вспомнил общий кабинет в отделе убийств. Интересно, Конвей тоже об этом подумала?

– А потом ты выходишь в большой плохой мир, – продолжила она, – и вдруг все оказывается совсем другим, и ты в полной заднице.

Я провел рукой под деревянной рамой Джоанниной кровати.

– Ты имеешь в виду Орлу и Элисон? Потому что едва ли Джоанна будет дружить с ними и в колледже.

– Да ни за что, – фыркнула Конвей. – Здесь они полезны, там – пускай идут на фиг. И они, конечно, будут полностью раздавлены. Хотя я не о них думала. Я как раз о тех компашках, которые и в самом деле привязаны друг к другу. Типа твоей Холли с подружками.

– Мне кажется, они будут дружить и потом. – Я на это надеялся. В них было что-то особенное, из-за чего хотелось, чтобы такая дружба сохранялась навсегда.

– Может, и будут. Даже наверняка. Но фишка не в этом. А в том, что прямо сейчас им насрать на всех, кроме них самих. Отлично, круто, они в восторге друг от друга, зуб даю. – Конвей швырнула на место охапку лифчиков, шваркнула ящиком. – Но когда они выйдут отсюда? Они же не смогут проводить вместе двадцать четыре часа в сутки ежедневно, игнорируя всех остальных. В их жизни появятся другие люди, хотят они того или нет. Там, снаружи, существует весь остальной мир, чертовски настоящий. И они огребут по башке так, что даже не представляют.

Она так резко выдвинула очередной ящик, что едва не уронила его себе на ногу, и подытожила:

– Не люблю я замкнутые мирки.

За изголовьем кровати Джоанны пыль и больше ничего.

– А как же тогда отдел?

– В каком смысле?

– Отдел убийств – тоже своего рода замкнутый мирок.

Конвей раздраженно отшвырнула футболку.

– Ага, – подбородок выдвинут вперед, как перед дракой, – в Убийствах примерно как здесь. Разница только в том, что там я навсегда.

Я прикинул, может, спросить, означает ли это, что она планирует завести друзей среди сослуживцев. Но решил попридержать язык.

А Конвей, словно подслушав мои мысли, сказала:

– И я все равно не собираюсь корешиться с парнями из отдела. Я не хочу принадлежать к группе. Я просто хочу делать свою чертову работу.

Меж тем я делал свою собственную чертову работу – ощупывал поверхность постеров – ничего – и размышлял о Конвей. Пытался разобраться, завидую ей, или мне ее жаль, или она несет полную чушь.

Мы уже заканчивали, когда телефон Конвей зажужжал. Сообщение.

– Софи. – Она хлопнула дверцей гардероба. – Получилось.

На этот раз я встал за ее плечом, не дожидаясь приглашения.

Письмо. Данные по номеру, с которого пришло сообщение Морану. Мой человек восстанавливает эсэмэски, говорит, они должны были сохраниться в системе, но это может занять пару часов. Возможно, там сплошные ОМГЛОЛбгг!!! но раз вам это нужно, вы их получите. Наслаждайтесь. С.

В приложении оказалось много страниц – Крис активно пользовался своим специальным номером. Активировал его в конце августа, прямо перед началом занятий, – славный маленький бойскаут, всегда готов. К середине сентября появляются два постоянных номера. Никаких звонков, только СМС и мультимедиа, каждый день, по нескольку раз.

– Ты был прав, – мрачно заметила Конвей. Я чувствовал, что она думает: это свидетели, и я должна была их найти.

– А он бабник, наш Крис.

– И не дурак. Видел, сколько картинок туда-сюда? Это же не фоточки пушистых котиков. Если бы одна из девиц вдруг дернулась насчет рассказать всем, это заставило бы ее тихо сидеть и не высовываться.

– Поэтому-то они все и молчали в прошлом году. Надеялись, что если будут держать рот на замке, то никто их не заподозрит в связи с Крисом.

Конвей повернула голову, с подозрением изучая мое лицо, готовая в любой момент затолкать мое сочувствие мне же в задницу. Но я героически не отрывал взгляд от экрана, не дрогнув ни единым мускулом.

Октябрь, обе девицы отправлены в бан – тем же методом, который мы наблюдали в телефоне Джоанны: он не отвечает на их сообщения, лавина звонков от них, и наконец барышни сдаются. Обе пропали, но появился номер Джоанны. К середине ноября Крис уже изменяет и ей. После того как в декабре Джоанна растворяется в небытии, вторая цыпочка еще держится пару недель, но к Рождеству и она становится историей. Январь, новый номер присылает несколько эсэмэсок и пропадает: видимо, фальстарт.

– А я все думала, – протянула Конвей, – почему Крис за целый год не нашел себе девушку. Популярная фигура, красавчик, раньше никаких проблем с девчонками не было… Не сходилось. Мне бы… – Она сердито дернула головой, не потрудившись закончить фразу.

В последнюю неделю февраля началась новая переписка. Одно сообщение в день, потом два, потом полдюжины. Все с одного номера. Конвей пролистала дальше: март, апрель, обмен эсэмэсками продолжается.

– Это Селена, – постучала она пальцем по экрану.

– И ей он не изменял.

Мы помолчали, осмысливая этот факт. Моя теория, что девушка поймала его на измене, не прокатила. Зато теория Конвей выглядела все вероятнее.

– Видишь? Никаких картинок, только тексты. Ни тебе фото сисек, ничего. Селена не давала Крису того, чего он добивался.

– Может, он за это ее и бросил.

– Может, и так.

22 апреля, понедельник, обычный обмен эсэмэсками – наверное, назначили свидание. В ту ночь Джоанна сняла свое видео.

Рано утром 23 апреля Крис написал Селене. Она ответила до начала уроков, он тут же написал снова. Ответа не было. Крис написал еще раз после уроков. Тишина.

На следующий день он трижды повторял попытку. Селена не отвечала.

– Что-то случилось той ночью, – проговорила Конвей. – После того как Джоанна и Джемма смылись.

– И это она бросила его, – констатировал я. Теория Конвей обретала все больший смысл.

25-го, в четверг, Селена наконец ответила Крису. Только одна эсэмэска. И он не отреагировал.

За следующие несколько недель она написала ему шесть раз. Он не ответил ни на одно сообщение.

Конвей мрачно свела брови.

Рано утром 16 мая, в четверг, СМС от Селены Крису и, о чудо, ответ. В ту ночь Криса убили.

После этого перерыв на целый год. И вот сегодня – сообщение мне.

Под окном защебетали голоса: девчонки выскочили вдохнуть свежего воздуха в перерыве между ужином и домашними заданиями. В нашем коридоре было тихо. Маккенна держала всех под присмотром в гостиной.

– Все сломалось ночью двадцать второго, – сказала Конвей. – На следующий день Крис пытается извиниться, Селена его посылает. Он настаивает, она игнорирует.

– За следующие дни, – подхватил я, – она оправляется от шока и приходит в ярость. Решает поскандалить с Крисом. Но к тому моменту он уже надулся за то, что она не приняла его извинений, и забил на нее. Как в той истории, что рассказала Холли, помнишь, про маффин. Он не выносил, если не получал того, что хочет.

– Или начал понимать, что влип всерьез, и боялся, что Селена все расскажет. И подумал, что самое безопасное – оборвать все контакты. Если она нажалуется, он обвинит ее во лжи, заявит, что она переписывалась и встречалась вовсе не с ним, а у него с ней ничего не было.

– И наконец, – сказал я, – шестнадцатого мая Селена находит способ, заставляет-таки его встретиться. Может, он намеревается отобрать у нее телефон, чтобы нельзя было его вычислить по номеру.

Невысказанное повисло в пространстве между нами. На лужайке под окнами маленькие девочки резвились и галдели, как стая птичек: она точно знала, что я хочу его взять, и она татя смотрела, что я подхожу, а потом в последний момент просто оттолкнула и влезла передо мной…

– Я говорила тебе в машине, что не представляю Селену в роли убийцы, не думаю, что она на такое способна. И я по-прежнему так считаю.

– Джулия изо всех сил защищает Селену.

– Ты заметил, да? Я намекнула насчет допросить Селену, неласково так, признаю, и Джулия тут же выложила инфу про Джоанну и Криса, швырнула мне еще один мячик, так сказать. Отвлекла.

– Ну да. Но знаешь, не только Джулия, они все четверо стоят друг за друга. Если Крис что-то сделал с Селеной или хотя бы попытался, а остальные об этом узнали…

– Месть, – задумалась Конвей. – Или они увидели, как у Селены едет крыша, подумали, что она вернется к норме, если Крис исчезнет и она опять почувствует себя в безопасности. И вот что я тебе скажу – любая из них вполне справилась бы с задачей.

– Даже Ребекка? – Но я припомнил этот вздернутый подбородок, короткую гневную вспышку, когда стало ясно – вовсе не такая хрупкая. И эти стихи у нее на стене, о том, что значат для нее дружба и подруги.

– Угу, даже она. – И через секунду, старательно не глядя на меня: – Даже Холли.

– Холли принесла мне записку с доски. Она могла ее просто выбросить.

– Я же не говорю, что она стопроцентно это сделала. Я просто говорю, что не готова пока сбрасывать ее со счетов.

Меня задела эта осторожность, как будто Конвей опасалась, что я начну наезжать на нее, требовать, чтобы она исключила мою Холли из списка подозреваемых, начну названивать большому папочке Мэкки. Все-таки любопытно, что такого Конвей слышала обо мне.

– Или все трое, – предположил я.

– Или четверо, – добавила Конвей. Она с силой потерла нос и скулу. – Твою ж мать.

Сегодняшний день словно начинал давить на нее невыносимым грузом. Она бы с радостью сбежала: вернулась в отдел, сдала отчет, посидела в пабе с подружкой, пока голова не прояснится, а с утра начала бы все заново.

– Гребаное место, – вздохнула она.

– Длинный день.

– Если хочешь идти, иди.

– И что делать?

– Да что угодно. Вали домой. Приоденься и оторвись в клубе. Там дальше по дороге есть остановка автобуса, или такси вызови. Счет пришлешь мне, я включу в расходы.

– Если у меня есть выбор, – спокойно произнес я, – я бы остался.

– Я тут еще побуду какое-то время. Не знаю сколько.

– Без проблем.

Конвей пристально посмотрела на меня, глаза в глаза. Усталость стерла медный блеск с ее кожи, которая стала просто тусклой и грубоватой.

– Экий ты амбициозный маленький засранец, – усмехнулась она.

Задело, хотя вроде и не должно было, но задело – и потому что это была правда, и потому что не вся правда.

– Дело все равно ведешь ты, – сказал я. – Неважно, какова моя роль, на протоколе будет стоять твое имя. Я просто хочу это расследовать.

Помолчав, Конвей сообщила:

– Если мы найдем подозреваемую и доставим ее в отдел, парни начнут меня донимать. Приматываться к подробностям, троллить по твоему поводу, да неважно. Я с этим справлюсь. Если ты встанешь на их сторону, потому что хочешь быть своим, ты отстранен. Понял?

Вот что я почувствовал в атмосфере отдела утром: не просто привычный стремительный ритм и пульс отдела убийств, нет, нечто гораздо более жесткое и резкое пульсировало именно вокруг Конвей. И не только сегодня. Каждый ее день превращался в поединок.

– Я и прежде не обращал внимания на идиотов, – сказал я. – Справлюсь и сейчас.

Господи, сделай так, чтобы в отделе никого не было, когда мы туда вернемся. Последнее, чего мне хочется, это выбирать – выбесить Конвей или обозлить парней из Убийств.

Конвей некоторое время не отводила от меня взгляда. Потом бросила:

– Ладно. Уж постарайся. – Выключила телефон, сунула в карман. – Пора поговорить с Селеной.

Я еще раз оглядел кровати. Подвинул на место тумбочку Элисон, поправил покрывало Джоанны.

– Где?

– В ее комнате. Там привычно, она расслабится. Если она скажет…

Если Селена произнесет “изнасилование” – тогда родители или опекуны, психолог, видеокамера, все дела.

– Кто будет говорить? – спросил я.

– Я. Чего уставился? Я умею проявлять сочувствие. Думаешь, она расскажет тебе об изнасиловании? Стой в сторонке и постарайся не отсвечивать.

Конвей опустила окно. И не успели мы выйти из комнаты, как запах дезодоранта и нагретых волос сгустился вновь.

Чтобы занять девочек делом, помоги им господи, Маккенна затеяла спевку. Нестройный хор высоких голосов встретил нас еще в коридоре: Мария, цветами венчаем тебя…

В общей гостиной было ужасно жарко, даже при открытых окнах. Тарелки стоят как попало, к еде едва притронулись; от запаха пирога с цыпленком живот скрутили голодные спазмы и одновременно замутило. Девичьи взгляды рассеянно блуждали туда-сюда – на окно, друг на друга, на Элисон, свернувшуюся калачиком в кресле под грудой худи.

Половина из них еле шевелила губами. Владычица ангелов, майская королева… Они не сразу заметили нас. А потом голоса постепенно затихли, один за другим, и наконец умолкли.

– Селена, – Маккенне Конвей просто небрежно кивнула, – у тебя найдется минутка?

С отсутствующим взглядом, устремленным в никуда, Селена в одиночестве продолжала тянуть мелодию. Она посмотрела на нас, словно пытаясь сообразить, кто мы такие, потом поднялась.

– Помни, Селена, – напутствовала ее Маккенна, – если почувствуешь, что тебе нужна помощь, можешь просто прервать беседу и попросить, чтобы пригласили меня или любого другого учителя. Детективы в курсе.

– Я в полном порядке, – улыбнулась Селена.

– Да, конечно, – жизнерадостно улыбнулась Конвей. – Подожди нас в своей комнате, да, Селена?

Селена направилась по коридору в сторону спален, а Конвей, выходя следом, кивком подозвала Джулию:

– Можно тебя на секундочку?

Когда мы только появились в гостиной, Джулия стояла спиной, но сейчас обернулась: посеревшая и напряженная, какая-то сломленная, задорный огонек в ней угас. Впрочем, по пути к двери она сумела собрать утраченные было силы, и к нам обратилась почти прежняя бойкая Джулия:

– В чем дело?

Конвей прикрыла дверь и тихо, чтобы не расслышала Селена, спросила:

– Почему ты не рассказала о своих отношениях с Финном Кэрроллом?

Джулия сердито поджала губы:

– Чертова Джоанна. Она настучала, да?

– Это неважно. В прошлом году я спрашивала тебя об отношениях с мальчиками из Колма. Почему ты ничего не сказала?

– Да потому что не о чем было говорить. Это не были отношения, мы с Финном даже не прикоснулись друг к другу. Мы просто друг другу нравились. По-человечески. Поэтому, кстати, мы никому и не трепались об этом, потому что если и виделись, то так, на минутку. Мы знали, что тут же начнется: “Ой, Финн и Джулия, сладкая парочка, тили-тили-тесто…” И совершенно не хотели всей этой хрени. Понятно?

Я вспомнил Джоанну и Джемму, хихикающих в темных кустах, и поверил ей. Вероятно, Конвей тоже.

– Ладно, – согласилась она. – Вполне резонно. – И вслед, когда Джулия уже собиралась отойти: – А как сейчас поживает Финн? Все нормально?

На краткий миг лицо Джулии стало совсем взрослым – от тоски и горечи.

– Понятия не имею, – отрезала она, шагнула обратно в гостиную и прикрыла за собой дверь.

Селена ждала у дверей спальни. В свете заходящего солнца ее тень тянулась к нам, плывя над блестящей красной плиткой пола. А позади вновь завели песню. О Дева нежнейшая, дар наш прими…

– Сейчас перерыв, – сообщила Селена, – в это время нам полагается гулять. Девчонки уже извелись.

– Да, понимаю, – Конвей решительно прошла в комнату и устроилась на кровати Джулии. Сейчас она уселась совсем по-другому – одну ногу поджала под себя, прямо типичная девчонка-подросток, готовая поболтать с подружкой. – Давай так: когда мы закончим со всем этим, я попрошу Маккенну отпустить вас всех погулять. Годится?

Селена с сомнением посмотрела в сторону гостиной:

– Думаю, да.

В беде защищаешь, в печали утешишь… Нестройно, фальшиво, глотая окончания. Кажется, на мгновение Селена очнулась, насторожилась, и этот проблеск напомнил: ей известно то, чего мы ни в коем случае не должны упустить.

И похоже, Конвей этого не отследила.

– Ну и отлично. Садись.

Селена села на свою кровать, я закрыл дверь – пение стихло – и забился в угол, спрятавшись за раскрытым блокнотом.

– Итак, – Конвей достала телефон, – взгляни сюда. – И постучала пальцем по экрану, передавая телефон Селене.

Удар наповал. Даже если отключить звук – шаги, шорох листьев, треск ветвей, – я бы сразу догадался, что там, на экране, по реакции Селены.

Она побледнела, не покраснела. Отстранилась от экрана, на лице – чудовищно поруганное достоинство. Стрижка короткая, выражение лица не спрячешь, и оттого она казалась полностью обнаженной. Сил не было смотреть на нее.

– Кто? – выдавила она, прикрыв свободной ладонью экран. – Как?

– Джоанна, – ответила Конвей. – Они с Джеммой тебя выследили. Прости, что так жестоко обошлась с тобой, это нечестный прием, понимаю, но единственный способ прекратить твои заверения, что ты не встречалась с Крисом. А я не могу позволить себе терять время. О’кей?

Селена словно не в состоянии была ничего расслышать, пока не стихнут невнятные звуки под ее ладонью. Потом с видимым усилием расцепила руки и вернула телефон Конвей.

– О’кей, – выдавила она. Дышала все еще с трудом, но сумела совладать с голосом. – Я встречалась с Крисом.

– Спасибо. Я ценю твою помощь. И он дал тебе секретный телефон, по которому с ним можно было связаться. Зачем?

– Мы хотели сохранить отношения в тайне.

– Чья это была идея?

– Криса.

– А ты не возражала? – вопросительно приподняла бровь Конвей.

Селена покачала головой. Лицо постепенно обретало цвет.

– Нет? А вот я была бы против. Я бы решила, что либо парень считает меня недостаточно привлекательной, чтобы появляться со мной на людях, либо хочет, чтобы у него была возможность для интрижек. В любом случае я бы не обрадовалась.

– Я думала иначе, – просто сказала Селена.

Конвей выдержала паузу, но продолжения не последовало.

– Ладно, – согласилась она. – То есть у вас были хорошие отношения?

Селена уже полностью взяла себя в руки. Она проговорила медленно, взвешивая каждое слово:

– Это было самой большой радостью в моей жизни, чудом. Он и мои подруги. Ничего подобного больше никогда не будет.

Слова растворились в воздухе, заполнив его невесомой затаенной тоской. Она была права; конечно, права. Не бывает второй первой любви. Но ведь ей пока не полагается об этом знать. Она должна была просто уйти с той заветной поляны, не подозревая, что никогда больше туда не вернется.

– Тогда почему ты его бросила после той ночи? – Конвей продемонстрировала телефон еще раз.

– Я не бросала, – нерешительно выговорила Селена, а мне вновь померещилось, что она будто соткала вокруг себя облачко тумана.

Конвей настойчиво постучала по экрану:

– Вот тут твоя переписка с Крисом. Видишь? Целых два дня после той ночи на видео. Он пишет, ты не отвечаешь. Раньше такого не случалось. Почему именно после той ночи?

Селена даже не подумала отрицать, что это ее номер. Она покосилась на телефон с опаской, как на неведомое живое существо.

– Мне нужно было подумать.

– Да что ты? И о чем?

– О Крисе и обо мне.

– Да, это я понимаю. Но о чем именно? Он сделал что-то такое той ночью, что заставило тебя пересмотреть ваши отношения?

Взгляд Селены вновь устремился куда-то, но на этот раз она определенно видела нечто реальное.

– Мы тогда впервые поцеловались.

– Это не соответствует нашей информации, – скептически заметила Конвей. – Вы целовались и раньше, как минимум один раз.

– Нет, – покачала головой Селена.

– Разве? Совсем не похоже на Криса, насколько нам известно. Вы встречались, ну, сколько раз?

– Семь.

– Семь раз. И пальцем другу к другу не прикоснулись. Все чисто и невинно, никаких греховных мыслей, ничего, что нельзя видеть монашкам. Серьезно?

Селена чуть покраснела. Конвей молодец – всякий раз, как Селена пыталась уплыть в грезы, Конвей возвращала ее в реальность.

– Я этого не говорила. Мы держались за руки, мы сидели, обнявшись, мы… Но мы ни разу не целовались. Поэтому мне нужно было подумать. Можно ли продолжать. В смысле, позволить отношениям развиваться в эту сторону.

Я не мог определить, лжет ли она. Как с Джоанной – невозможно оценить, но совсем по другим причинам. Конвей поигрывала телефоном, задумчиво кивая.

– Ладно, – сказала она. – Выходит, вы с Крисом не занимались сексом?

– Нет. – Ни хихиканья, ни жеманства, никаких идиотских выходок. Это правда. Очко в пользу интуиции Конвей.

– И Крис не возражал?

– Ничуть.

– Правда? Большинство парней его возраста непременно стали бы настаивать. А он что?

– А он – нет.

– Понимаешь, в чем дело… – Конвей заговорила совсем иным тоном: мягко, участливо, но вполне определенно, без тени снисходительности, как женщина с женщиной говорят о неприятных моментах. – Очень часто люди, которые подверглись сексуальному насилию, не хотят сообщать о случившемся, потому что это предполагает множество проблем и разнообразных не очень приятных действий. Медицинское освидетельствование, судебное разбирательство, перекрестный допрос, и возможно, что в итоге насильник уйдет безнаказанным. Люди не хотят впутываться в это, они хотят просто забыть обо всем и жить дальше. И трудно порицать их, не так ли?

Пауза, чтобы дать Селене возможность кивнуть. Но она лишь слушала, озадаченно наморщив лоб. Она была определенно сбита с толку.

Конвей настойчиво продолжала, уже медленнее:

– Но в данном случае все иначе. Никакой медицинской экспертизы не будет, потому что прошел целый год, и никакого суда не будет, потому что насильник мертв. По сути, ты просто расскажешь мне, что случилось, и никаких последствий это не вызовет. Если хочешь, можешь рассказать кому-нибудь, кто профессионально помогает людям, пережившим подобное. Вот и все.

– Погодите, – недоуменно перебила Селена, – это вы сейчас обо мне? Вы что, думаете, Крис изнасиловал меня?

– А разве нет?

– Нет, конечно! О господи, нет!

Похоже на правду.

– Хорошо, – не стала спорить Конвей. – Он заставлял тебя делать что-нибудь, чего ты не хотела делать?

Всегда приходится переформулировать, заходить с другой стороны. Не представляете, сколько девчонок полагают, что изнасилованием считается, только когда незнакомый мужик приставил тебе нож к горлу; и сколько парней тоже.

– Нет, никогда, – решительно ответила Селена.

– Продолжал прикасаться к тебе, когда ты уже попросила его прекратить?

– Нет, – вновь энергично помотала она головой, – Крис никогда ничего такого себе не позволял. Никогда.

– Селена, – вздохнула Конвей, – нам известно, что Крис не был ангелом. Он причинил боль многим девушкам. Оскорблял их, изменял им, морочил им голову, а потом просто игнорировал, когда ему надоедало.

– Я знаю, – согласилась Селена. – Он мне рассказывал. Жаль, что он так поступал.

– Мы часто идеализируем умерших, особенно тех, с кем были близки. Но нельзя отрицать, что у Криса был сложный характер, он мог быть даже жесток, особенно если не получал желаемого.

– Да, я в курсе; я его не идеализирую.

– Тогда почему ты говоришь, что он никогда не причинил бы тебе боли?

– Потому что у нас все было иначе, – спокойно и терпеливо повторила Селена.

– То же самое думали все девушки. Каждая верила, что она была для Криса особенной.

– Может, так оно и было. Люди сложно устроены. Когда ты еще маленький, то не понимаешь этого, думаешь, что люди – они вот такие, но потом становишься старше и осознаешь, что все не так просто. Крис был непростым человеком. Он был одновременно жестоким и добрым. И никак не хотел это принять. Его это тревожило – в смысле, что в нем много разного намешано. Думаю, из-за этого он…

Она замолкла так надолго, что я забеспокоился, не потеряла ли она нить беседы, но Конвей терпеливо ждала. Наконец Селена продолжила:

– Из-за этого он был очень ранимым. Ему казалось, он такой хрупкий, что в любой момент может разлететься на мелкие кусочки, потому что не понимал, как удержать себя цельным. Поэтому он и затевал эти истории с девчонками и тайными телефонами: чтобы попробовать разное поведение, понять, каково это. С ними он мог быть кем хочется: или очень милым, или почти чудовищем, но это не считалось, потому что больше никто не узнал бы. Я сначала думала, что смогу показать ему, как можно соединить и удержать в себе это разное, как ощущать себя нормальным. Но не получилось.

– Хорошо. – Конвей не интересовали философские размышления, но она определенно согласилась со мной: к Селене так запросто не подкатишь. Она вернулась к телефону, провела пальцем по экрану: – Видишь? После той ночи, что на видео, ты несколько дней не отвечала Крису, а потом он прекратил попытки с тобой связаться. А вот это твои сообщения ему. Что заставило тебя передумать?

Селена отвернулась от экрана, словно ей невыносимо было туда смотреть. Произнесла, обращаясь к гаснущему свету за окном:

– Я знала, что лучше всего было бы сразу и окончательно порвать с ним. И никогда больше не встречаться. Я знала. Но… вы же видели. Видео, – едва заметный кивок на телефон. – Я не просто скучала по нему. Это действительно было чудо. То, что произошло между нами, между мной и Крисом, никогда и нигде больше не повторится, и это было прекрасно. Разрушить подобное, растоптать и выбросить – страшное зло. Это, собственно, и есть зло. Разве нет?

Мы оба промолчали.

– Мне показалось, что поступить так – значит совершить нечто чудовищное. Словно это самое ужасное, что можно совершить в жизни, – не знаю, как объяснить. В общем, я подумала, что можно сохранить хотя бы часть. Может, если мы и не будем вместе, но могли хотя бы…

Все так думают: может, если; может, мы могли бы все же; вдруг можно сохранить хотя бы крупицы драгоценных отношений. И после первой попытки, повзрослев, никто больше на это не надеется. Но ее голос, тихий и печальный, в этом вечернем свете жемчужных оттенков… На миг я снова поверил.

– Из этого, конечно, ничего не вышло, – сказала Селена. – Наверное, я знала. Во всяком случае, мне следовало знать. Но я должна была попытаться. Поэтому написала Крису пару раз. Предложила остаться друзьями. Сказала, что скучаю по нему, что не хочу его терять… В этом роде.

– Ну, не пару раз, – заметила Конвей. – Семь.

– Нет же, не так много, – нахмурилась Селена. – Два? Или три?

– Ты писала ему раз в несколько дней. Включая день, когда он погиб.

Селена покачала головой:

– Нет.

Любой на ее месте так ответил бы, любой, у кого хоть немного мозгов. Но этот недоуменный взгляд – я готов был поклясться, что она не врет.

– Все зафиксировано, черным по белому. – Тон Конвей изменился. Еще не жесткий, но уже твердый и уверенный. – Смотри: вот эсэмэска от тебя, без ответа. Еще одна от тебя, ответа нет. Следующая, нет ответа. На этот раз Крис игнорировал тебя.

Лицо Селены ожило. Она будто смотрела сериал на экране телефона, будто вся эта история вновь разворачивалась у нее на глазах.

– Тебя это, должно быть, задело, – сказала Конвей. – Да?

– Да, задело.

– То есть, выходит, Крис все-таки мог причинить тебе боль?

– Я ведь уже объяснила. В нем всякое было.

– Верно. Поэтому ты и порвала с ним? Потому что он сделал тебе больно?

– Вовсе нет. Когда он не ответил на мои сообщения, это был первый раз, когда Крис причинил мне боль.

– Ты, наверное, ужасно разозлилась.

– “Разозлилась”… – Селена обдумывала слово. – Нет, не так. Я огорчилась; мне было ужасно печально. Я не понимала, почему он так поступил, сначала не понимала. Но разозлилась… – Она покачала головой: – Нет, совсем нет.

Конвей ждала продолжения, но Селена ни слова не добавила.

– А потом? В конце концов поняла?

– Только совсем уже потом. Когда он погиб.

– Хорошо, – кивнула Конвей. – И что же ты поняла?

– Что я была спасена.

Конвей вытаращила глаза:

– Ты… в каком смысле? Типа обрела Бога? Крис разорвал отношения, потому что…

Селена расхохоталась. Смех фонтаном взвился в воздух, веселый и заливистый, как хохочут девчонки, брызгаясь в реке, когда их никто-никто не видит.

– Не в этом смысле спасена! Боже, как вы себе это представляете? Да моих родителей удар бы хватил!

Конвей тоже улыбнулась:

– А вот монашки были бы в восторге. Так в каком смысле “спасена”?

– Спасена от отношений с Крисом.

– Как это? Ты же сказала, это было прекрасно. От чего же надо было спасать?

Селена ненадолго задумалась.

– Ничего хорошего бы из этого не вышло. – Вот, опять. Там, в мерцающем тумане, вновь мелькнул некто, бдительный и осторожный, некто, нам неизвестный.

– Отчего же?

– Вы верно сказали – Крис морочил голову всем девчонкам, с которыми встречался. Отношения с ними обнажали его худшие стороны.

Конвей пыталась прижать Селену к стенке, а та ускользала.

– Но ты ведь сказала, что вплоть до вашего расставания он ничем и никак не обижал тебя. И какие же дурные стороны обнажились в отношениях с тобой?

– Ну, времени не хватило, наверное. Вы же сами сказали, это все равно произошло бы, рано или поздно.

– Возможно, – предпочла оставить тему Конвей. – Итак, кто-то спас тебя.

– Да.

– Кто же?

Легко и непринужденно.

Селена погрузилась в мысли. Она замерла абсолютно неподвижно: не качала ногой, не шевелила пальцами, даже не моргала; просто застыла, рука лежит в руке.

– Это не имеет значения, – ответила она наконец.

– Для нас имеет.

– Я не знаю.

– Знаешь.

Селена выдержала прямой взгляд Конвей.

– Нет, не знаю. И мне этого не нужно знать.

– Но ты догадываешься.

Она отрицательно покачала головой. Медленно и непреклонно: окончательно.

– О’кей. – Если Конвей и была раздражена, то никак не дала этого понять. – О’кей. Телефон, который дал тебе Крис, – где он теперь?

Что-то мелькнуло. Опасение, чувство вины, тревога – я не разобрал.

– Я его потеряла.

– Да что ты? Когда?

– Давно. В прошлом году.

– До смерти Криса или после?

Селена опять задумалась.

– Примерно тогда, да, – с готовностью согласилась она.

– Ладно. Зайдем с другой стороны. Где ты его хранила?

– Я надрезала сбоку матрас. С той стороны, которая оказалась ближе к стене.

– Теперь подумай хорошенько, Селена. Когда ты в последний раз доставала его оттуда?

– В конце концов я поняла, что он мне не ответит. Поэтому только иногда по ночам проверяла сообщения. Просто на всякий случай. Не могла удержаться.

– В ту ночь, когда его убили. Тоже проверяла?

При мысли о той ночи взгляд Селены скользнул в сторону.

– Не помню. Говорю же, я пыталась этого не делать.

– Но ты же написала ему в тот день. И не хотела проверить, что он ответил?

– Я не писала. В смысле, ничего такого не припомню. Возможно, могла, но…

– А после того как узнала о его смерти? Ты достала телефон проверить, не написал ли он тебе еще одну, последнюю записку?

– Не помню. Я не… – У Селены перехватило дыхание. – Я плохо соображала. Вся та неделя… очень смутно в памяти.

– Подумай еще.

– Думаю. Ничего не получается.

– Ладно, – вздохнула Конвей. – Попытайся все-таки, и если вдруг вспомнишь, дай знать. Как, кстати, он выглядел, этот телефон?

– Маленький. Светло-розовый. “Раскладушка”.

Мы с Конвей переглянулись. Точно такой же Крис подарил Джоанне – наверное, купил целую партию на распродаже.

– А кто-нибудь знал о нем? – спросила Конвей.

– Нет. – И едва заметно вздрогнула. Подруги убеждены, что в их священном кругу нет тайн друг от друга, а она под покровом ночи выскальзывала из этого круга, обманывая их, доверчиво спящих. – Никто из них не знал.

– Уверена? Живя практически друг у друга на головах, сложно сохранить секрет. Особенно такой важный.

– Я была суперосторожна.

– Но тем не менее они знали о твоих отношениях с Крисом? Не знали только про телефон?

– Нет, про Криса тоже не знали. Мы с ним встречались раз в неделю, и я всегда ждала, чтобы они крепко уснули. Иногда приходилось ждать подолгу, особенно Холли, но уж если они спят, то пушкой не разбудишь. Я всегда засыпала плохо, так что в курсе.

– Я думала, вы близкие подруги. Всем делитесь. Почему ты им не рассказала? – Конвей намеренно старалась задеть побольнее.

– Так и есть, мы подруги. Ну просто не рассказала, и все.

– Они что, были бы недовольны, что ты с Крисом?

Мутный взгляд. Она искала убежища от боли глубоко внутри себя. Другая на ее месте уже ерзала бы, поглядывая на дверь, и просила позволения уйти, Селена же стойко держалась.

– Не думаю, вряд ли.

– То есть ты не поэтому его прогнала? Не потому что кто-то узнал, что вы встречаетесь?

– Никто не знал.

– Точно? Никто не намекнул, что вас раскрыли? Может, кто-то из девчонок случайно сболтнул лишнего или ты вдруг заметила, что телефон лежит не совсем так?

Конвей все пыталась подцепить ее. Что-то блеснуло в глазах Селены, и я подумал было, что вот, попалась, но нет, взгляд опять погас.

– Нет, ничего такого.

– Ну а после его смерти? Тогда-то ты им рассказала?

Селена помотала головой. Все, она отстранилась: разглядывала Конвей, как разноцветных рыбок в аквариуме.

– Но почему? – удивилась Конвей. – Ничего бы не случилось, это же Крис хотел сохранить тайну, но его больше не было. А ты потеряла человека, много значившего в твоей жизни. Тебе нужна была поддержка. Естественнее всего было рассказать подругам.

– Мне не хотелось.

– Что ж, – после долгой паузы выдохнула Конвей, – пускай так. Но, видимо, они сами догадались, что произошло что-то серьезное. Ты была чудовищно подавлена – как и любой был бы на твоем месте. Причем даже до смерти Криса. Сама говоришь, огорчилась, когда он не отвечал на твои сообщения. Подруги не могли этого не заметить.

Селена молчала, спокойно ожидая конкретных вопросов.

– И никто из них ничего тебе не сказал? Никто ни о чем не спросил?

– Нет.

– Почему же, если вы были так близки?

Молчание и безмятежный взгляд.

– Хорошо, – подвела итог Конвей. – Спасибо, Селена. Если вспомнишь, когда видела телефон в последний раз, сообщи.

– Ладно, – согласилась Селена. И даже чуть помедлила, прежде чем встать.

Она уже шла к двери, когда Конвей окликнула:

– Когда закончим, я пришлю тебе то видео.

И вот тут Селена развернулась, стремительно и яростно. Вспышка пламени по центру комнаты.

Но совладала с собой.

– Не надо, – сдержанно произнесла она. – Благодарю.

– Нет? Ты же сказала, той ночью не случилось ничего дурного. Почему ты не хочешь сохранить видео на память? Если оно не пробуждает печальных воспоминаний?

– Мне не нужно то, что видела Джоанна Хеффернан, – сказала Селена. – Я сама там была. – И вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

18

Красно-розовые украшения в витринах “Корта” убрали, всех этих глазастых плюшевых медведей, держащих в лапах сердечки: Тебе иль не тебе, решишься ли мечтать? Их место начали занимать пасхальные яйца, окруженные зеленой бумажной соломой, призванной напомнить, что где-то, по ту сторону заунывного, выматывающего нервы моросящего сумрака однажды наступит весна. В Поле кое-где зацвели крокусы, и подростки, всю зиму просидевшие взаперти, вышли взглянуть на мир, застегнув куртки доверху.

Крис Харпер сидит на куче щебня, кое-где поросшей травой, в стороне от остальных, разглядывая голое Поле. Оперся на собственные колени, на пальце висит забытый пакетик со сладостями, и поза эта, понурые плечи, делает его с виду старше весело гогочущих в отдалении приятелей. Селене словно пронзили ладони и грудь, до боли хочется броситься к нему, сесть рядом, взять его руку, прижаться и почувствовать, как он расслабляется и успокаивается рядом с ней. Она даже представила, всего на миг, что случится, если она так и сделает.

Она, Джулия, Холли и Бекка отираются здесь уже полчаса, повалялись в траве, выкурили на всех пару сигарет, а он не сказал ей ни слова, даже не глянул в ее сторону. Либо он ведет себя так, потому что они договорились, либо уже передумал и жалеет, что вообще сидел с ней на лестнице. Я найду способ связаться с тобой, сказал он. А это было несколько недель назад.

Селена думает, что это все равно хорошо. Когда они пробрались через дыру в заборе на Поле и она увидела там Криса, то мысленно взмолилась, чтобы он не приближался. Но оказалась не готова к тому, что будет так больно, что всякий раз, когда его взгляд рассеянно скользит мимо, из ее легких будто мгновенно выкачивают весь воздух. Гарри Бейли болтает про пробные экзамены, и она даже что-то отвечает, но сама себя не слышит. Весь мир обращен к Крису и тянется только к нему.

Ему остается жить два месяца и три недели.

– Мои фотки! – вскрикивает Бекка, точнее – почти визжит. Селена чувствовала, как последние несколько минут Бекка все больше и больше заводится, возясь со своим телефоном, но Крис полностью завладел ее вниманием.

– А? – вскинулась Холли.

– Они пропали! Боже, все фотки…

– Выдыхай, Бекс. Никуда они не делись.

– Да я все проверила – и не могу их восстановить! И никаких бэкапов! Все наши фотографии, за целый год, – господи… – Она в панике.

– Эй, – вальяжно окликает Маркус Уайли. – Что там было такого, что ты так нервничаешь?

– Сиськи, поди, – предполагает Финбар Райт.

– А вдруг она случайно разослала их по всем контактам, – подает голос еще один умник. – Эй, проверьте-ка, живо.

– Да на хрена. – Снова Маркус Уайли. – Кто захочет смотреть на такое?

Взрыв гогота. Бекка краснеет – от ярости, не от смущения, но в любом случае замолкает.

– На твою супер-мини-пипиську тоже никто не хочет смотреть, – спокойно замечает Джулия. – Но это же тебя не останавливает.

Вновь гогот, на этот раз даже громче. Маркус усмехается:

– Понравилась фотка, да?

– Ага, поржали от души. Когда догадались, что это такое.

– Я-то сначала решила, что это коктейльная сосиска, – вступает Холли. – Только поменьше.

Подмигивает Селене – твоя очередь, – но Селена отводит взгляд. Она помнит тот день в “Корте”, с Эндрю Муром и его дружками, всего несколько месяцев назад, вспышку неудержимой новой силы, от которой перехватывало дыхание: мы можем это сделать, мы можем это сказать, и нам плевать на них. Сейчас это кажется ужасно глупым, все равно как шлепнуть по руке нахального сопливого карапуза, который тебе даже не родня. От стремительной смены ощущений ее даже поташнивает.

– Это случайно не твоего маленького братика? – уточняет Джулия. – А то ведь детская порнография запрещена.

– Чувак, – Финбар, ухмыляясь, толкает локтем Маркуса, – а ты ж говорил, она вся завелась и потекла.

Они все треплются ни о чем. Крис не реагирует. Селене хочется сбежать домой, запереться в туалете и поплакать.

– Он, наверное, хотел сказать – обмочилась от смеха, – снисходительно бросает Холли. – Тогда почти угадал.

Маркус не может сообразить, как поквитаться с Джулией и Холли, поэтому бросается на Финбара. Они мутузят друг друга, кряхтя и переругиваясь, отчасти напоказ перед девчонками, но отчасти всерьез.

Бекка продолжает истерично тыкать в кнопки телефона и вот-вот разревется.

– На симке проверяла, может, они там? – предлагает Селена.

– Я везде проверила!

– Эй, – окликает вдруг кто-то. Крис спрыгивает вниз, подсаживается к Бекке и протягивает руку: – Дай-ка взглянуть.

Бекка, отодвинув телефон подальше, подозрительно смотрит на Криса. Все нормально, хочет сказать Селена, дай ему телефон, не бойся. Но прекрасно понимает, что лучше промолчать, по тысяче разных причин.

– Ух ты, гляньте-ка! – радостно вопит кто-то из компании придурков, забыв про Финбара с Маркусом, возящихся в сорняках. – Харпер запал на страхолюдину!

– Напрасно теряешь время, – предупреждает Холли Криса. – У нее там нет фото голых сисек.

– Да у нее и сисек нет! – тут же вставляет кто-то из парней.

Крис, не обращая внимания на обоих, ласково говорит Бекке, словно успокаивая испуганного котенка:

– Возможно, я смогу вернуть твои фотографии. У меня был такой же телефон, а с этой моделью иногда случается такая фигня.

Бекка колеблется. Но взгляд у Криса ясный и прямой, Селена знает, как он действует на людей. И Бекка протягивает руку, пальцы разжимаются, отпуская телефон.

– Твою мать! – вскрикивает Маркус, прижимает руку к лицу, и между пальцев сочится кровь. – Это же мой нос, блин!

– Ну, – Финбар отряхивается, отчасти испуганно, отчасти горделиво, косясь на девчонок, – ты сам полез.

– Ты напросился!

– Вообще это я начала, – уточняет Джулия. – Мне тоже полагается затрещина? Или обойдетесь парочкой дополнительных фоток мини-писунов?

Маркус, не реагируя, встает на ноги и плетется к забору, запрокинув голову и прижимая руку к носу.

– Ах-х-х, – удовлетворенно тянет Джулия, поворачиваясь спиной к парням, – хорошо-то как.

– Держи. – Крис протягивает телефон Бекке. – Это они?

– Ой, мамочки! – радостно верещит Бекка. – Да, это они. Те самые. Как ты?..

– Ты их просто загнала не в ту папку. А я вернул на место.

– Спасибо. Спасибо большое. – И улыбается так, как улыбается только им троим, доверчиво и широко. Селена понимает почему. Потому что если Крис может сделать что-то такое, просто из добрых чувств, тогда не все парни похожи на Маркуса Уайли или Джеймса Гиллена. Крис это умеет – превратить мир в новое чудесное пространство, да так, что тебе немедленно хочется прыгнуть с разбегу в самую середину.

Крис улыбается в ответ:

– Пустяки. Если опять будет глючить, разыщи меня и я посмотрю, что можно сделать, ладно?

– Ладно. – Она завороженно смотрит на него снизу вверх и вся светится.

Лукаво подмигнув ей, Крис отворачивается, а у Селены опять перехватывает дыхание, но его взгляд скользит, не замечая ее.

– Мне нравится твоя новая зверушка, – кивает он на джемпер Джулии, где нарисован явно укуренный лис. – Дрессированный?

– Он отлично воспитан, – улыбается Джулия. – Сидеть! Стоять! Видишь? Хороший мальчик.

– Что-то с ним неладно. Он совсем не шевелится. Когда ты его в последний раз кормила? – Крис достает из пакетика зефиринку и бросает в лиса.

Джулия ловко подхватывает зефирину и сует себе в рот.

– Он у меня разборчивый. Предложи шоколадку.

– Ага, сейчас. Пускай сам покупает.

– Ого, ты его, кажется, разозлил! – Она сует руку под джемпер и “натравливает” лиса, Крис якобы испуганно вскрикивает и подскакивает. А потом каким-то образом оказывается, что он уже сидит рядом с Селеной, и воздух сразу такой густой, что чувствуешь его каждым дюймом кожи. А его улыбку она, кажется, запомнит навеки.

– Хочешь? – протягивает он ей пакетик со сладостями.

Искорка в его глазах – как сигнал Селене.

– Спасибо, – соглашается она, заглядывает в пакет и там, среди сахарной пудры, леденцов и засохших ирисок, видит маленький розовый телефон.

– Вообще-то, – продолжает Крис, – ты бери всё. Я уже больше не могу. – И, оставив пакетик в ее руках, разворачивается к Холли и начинает расспрашивать о планах на пасхальные каникулы.

Селена достает лимонный леденец-шипучку, потом плотно заворачивает верх и прячет пакет поглубже в карман пальто. Гарри уже переключился на Бекку и рассказывает ей, что пробный по экономике – это сплошной кошмар, показывая в лицах, как он на полном серьезе разрыдался прямо посреди экзамена. Бекка весело смеется. Селена смотрит на длинные лучи света, пробивающиеся сквозь облака, лимонная начинка пощипывает язык, и запястья ее слегка покалывает.

Когда они сидят за уроками, Селена отпрашивается в туалет. По пути заскакивает в спальню, вытаскивает из кармана пальто пакетик и сует его в карман худи.

Телефон обсыпан сахарной пудрой, и в нем ничего нет: в папке контактов пусто, фотоальбом пуст, даже время и дата не установлены. Только одно сообщение с незнакомого номера во входящих. Короткая записка: Привет.

В туалете пахнет холодом, дезинфекцией и кондитерской. По подоконнику стучит дождь, потом стихает; громкий топот по коридору, кто-то влетает в соседнюю кабинку, хватает комок бумаги, трубно сморкается и пулей уносится прочь, шваркнув дверцей. Наверху, где старшеклассницам позволено заниматься в своих спальнях, включили песню с быстрым легким риффом, который цепляет сердечный ритм и постепенно убыстряется. Не видел, что ты ищешь, но я это нашел, не знал, за чем пришла ты, но ты еще придешь… Проходит немало времени, прежде чем Селена пишет ответ: Привет.

В ночь их первого свидания дождь прекратился. И ветер не грохочет больше ставнями, не будит соседок, пока Селена, выскользнув из постели, вытаскивает ключ, миллиметр за миллиметром, из чехла телефона Джулии. И облака не заслоняют лунный свет, когда она, подняв окно на первом этаже, выпрыгивает на траву.

Лишь сделав первые шаги, Селена начинает понимать: сегодня ночью в парке все иначе. В темноте клубятся тени, кто-то норовит прошмыгнуть под ногами, запутать и сбить с пути, отовсюду шорохи и глухое ворчание; на освещенных луной полянках она уязвима и открыта взорам ночного сторожа, Джоанны и ее приспешниц, кого и чего угодно, что рыщет во тьме. Она остро ощущает, что сегодня беззащитна, что может стать добычей любого. Селена так давно не испытывала этого чувства, что даже не сразу распознает его. Страх.

Она пускается бежать. Ныряя под сень деревьев, осознает, что и сама она сегодня ночью иная. Она больше не невесома, не плывет над травой и не скользит узкой тенью между стволами; ее ноги не пропускают ни одной кучи сухого хвороста и с треском ломают их, руки цепляются за каждую свисающую на пути ветку, и эти ветви еще долго предательски раскачиваются над шуршащими кустами; каждым движением она громко призывает всех хищников округи, и сейчас она жертва, добыча. Что-то фыркает и сопит у нее за спиной, но пропадает, стоит ей резко обернуться. Когда она добирается наконец до задних ворот, кровь ее состоит целиком из бледного ужаса.

Завитушки на кованых задних воротах закрыты снаружи уродливыми железными листами, призванными остановить любого, кто вздумает перелезть, но в старинной каменной стене полно выщербин, куда удобно ставить ноги и руки. В первый учебный год Селена с Беккой взбирались на самый верх и гуляли по стене, высоко-высоко, а прохожие на аллее внизу и не подозревали, что кто-то бродит над их головами. Бекка однажды свалилась и сломала запястье, но это их не остановило.

Криса нет.

Селена прячется в тени стены и ждет, сдерживая дыхание. Внутри зарождается и закручивается водоворотом новая волна страха. А что, если все эти сообщения были не от него, что, если он просто свел меня таким образом с кем-то из своих дружков и этот тип сейчас и появится? Что, если вообще это все одна грандиозная подстава и сейчас откуда-нибудь выскочит толпа парней и начнет ржать, мне никогда от этого не отмыться – и поделом мне. Загадочные звуки во тьме не стихают, яркий лунный свет режет глаза, да что глаза – кажется, лучом можно даже руку разрезать на отдельные косточки, если рискнешь ее приподнять. Селена хочет сбежать. Но не в силах двинуться с места.

И когда над стеной возникает тень, черная на фоне звездного неба, она даже закричать не может. Даже не пытается понять, что это, знает лишь – оно громадное и пришло за ней.

Потом оно шепчет “Привет” голосом Криса. Звук белоснежной молнией вспыхивает в глазах, и Селена вспоминает, зачем она здесь.

– Привет, – шепчет она в ответ, дрожа и надеясь. Черная тень взбирается на верх стены, высоко-высоко, выпрямляется во весь рост, а потом летит вниз.

Он приземляется с глухим ударом.

– Господи, как я рад, что это ты! Никак не мог разглядеть, думал, это сторож, или монашка, или…

Он чуть слышно хихикает, отряхивая джинсы, потому что шлепнулся на колени, приземляясь. Селена думала, что помнит, как он выглядит, как в его присутствии мир концентрируется, становясь невыносимо настоящим, но вот он рядом – и вновь будто луч прожектора ударил в лицо. Жизнь, кипящая в нем, отшвыривает шуршащую вокруг нечисть обратно во тьму. И Селена тоже смеется взахлеб, и голова кружится от счастья.

– Да ты что! Но сторож здесь, конечно, есть, и он проверяет ворота, когда обходит территорию. Мы с девчонками его видели. Надо пошевеливаться. Пошли.

Она уже спешит по дорожке, маня за собой Криса. Теперь, когда ужас рассеялся, она глубоко вдыхает воздух, в котором рассеяны тысячи примет близящейся весны.

Вдоль аллеи стоят скамейки, и Селена направляется к одной из них, той, что в тени старого дуба между двух просторных лужаек, так что можно разглядеть приближающегося к вам прежде, чем он вас заметит. Лучше всего, конечно, было бы забраться в укромный уголок парка, туда, где надо продираться сквозь кустарник и густой подлесок, чтобы отыскать крохотную прогалину, – она знает их наперечет, – но там придется сидеть близко друг к другу, почти вплотную. А скамейки достаточно широки, чтобы можно было сесть даже на расстоянии вытянутой руки. Видите, мысленно убеждает она, видите, как я предусмотрительна. Но ответа не слышно.

Проходя мимо холма, ведущего на поляну, Крис оборачивается.

– Эй, – окликает он, – а пойдем туда, наверх.

Вновь тревожный укол, темные тени за спиной шевельнулись.

– Тут внизу есть прекрасное местечко, – возражает она.

– Только на минутку. Это место напомнило мне кое о чем.

Она не может придумать повода отказаться. Взбирается по склону рука об руку с Крисом и уговаривает себя, что, возможно, сама поляна поспешила на помощь, она сохранит ее здравомыслие и убережет от соблазна, но на самом деле знает: сегодня ночью ей неоткуда ждать помощи. Едва они выходят на поляну, ветви кипарисов возмущенно шелестят. Плохая идея, да.

В самом центре Крис останавливается, запрокинув лицо к звездам. Он тихонько улыбается, будто самому себе.

– Здесь хорошо.

– А о чем это тебе напомнило?

– Есть одно место, недалеко от моего дома. – Он говорит, глядя на деревья, и смотрит так, словно понимает, что они живые и разумные, словно хочет запомнить каждую деталь. – Просто старый дом, викторианский или как-то так, я не разбираюсь. Я его нашел еще в детстве, лет в семь; он был пустой, знаешь, вот настоящий заброшенный дом – дыры в крыше, окна разбиты и заколочены… А вокруг огромный сад. Там в дальнем углу было такое же кольцо деревьев, как здесь. Деревья другие – не знаю, как называются, тут я несилен, – но все равно очень похоже. Вот об этом напомнило.

Поймав ее взгляд, он смущенно дергает плечом и напускает на себя прежний легкомысленный вид. В эсэмэсках они обсуждали такие темы, о которых Селена даже не заговаривала с девчонками, но вот так, живьем, это совсем иначе. Они стоят так близко, что можно почувствовать мурашки, бегущие по коже другого.

– Ну, то есть теперь я туда больше не лазаю. Пару лет назад дом купили, теперь ворота запирают. Как-то раз я забрался на стену, заглянул, перед домом стояли машины. Не знаю, живут они там, или просто отремонтировали, или что. Неважно. – Отойдя в сторону, он принимается ворошить ногой низкий кустарник. – А тут зверье какое-нибудь живет? Кролики там или лисы?

– Ты туда ходил, когда хотелось побыть одному?

– Ага, – помедлив, оборачивается Крис. – Когда дома не все ладилось. Иногда я вставал очень рано, часов в пять утра, и уходил туда. Просто посидеть. В саду, а если шел дождь – внутри. Потом возвращался домой, пока все еще спали, и забирался обратно в кровать. Никто так никогда и не узнал, что я сбегал погулять.

И сейчас это опять он, тот самый парень, чьи слова она держала в ладонях, как светлячков.

– Я никогда никому об этом не рассказывал, – признается он. И улыбается, отчасти испуганно, отчасти смущенно.

Селене хочется улыбнуться в ответ и тоже рассказать, как они приходят на эту поляну, но пока не может; прежде надо прояснить кое-что, не дающее покоя.

– Этот телефон, что ты дал мне.

– Тебе понравился? – Но смотрит в сторону, куда-то под кипарисы, хотя в кромешной тьме все равно ничего не разглядеть. – Да здесь, наверное, и барсуки водятся.

– У Элисон Малдун точно такой же. И у Эйлин Рассел, она годом старше меня. И у Клэр Макэнтайр.

Крис смеется, но как-то агрессивно, и больше не похож на парня, которого она знает.

– И что? У тебя не может быть такого же телефона, как у других девчонок? Слушай, я думал, ты не из таких.

Селена вздрагивает и сникает. Она не может найти правильные слова, чтобы не испортить все окончательно. И поэтому молчит.

Крис начинает кружить по поляне, как сердитый пес.

– О’кей. Ладно. Да, я давал такие же телефоны другим девушкам. Не Элисон Как-там-ее, но другим да. И еще паре-тройке. И что? Я тебе не принадлежу, знаешь ли. Мы с тобой даже не встречаемся, мы не пара. Какая тебе разница, с кем еще я переписываюсь?

Селена продолжает молчать. Наверное, это наказание, думает она. Сейчас ее высекли, а потом он уйдет, а она потащится к себе сквозь ночь, молясь, чтобы ничто не подкралось к ней из окружающего мрака, привлеченное запахом крови, сочащейся из ее ран. И все будет кончено.

Крис останавливается. Резко встряхивает головой.

– Прости, – говорит он. – Я не должен был… Но те девушки, это же все было давно, несколько месяцев как. И я ни с одной из них больше не общаюсь. Клянусь. О’кей?

– Я не совсем это имела в виду, – говорит Селена. – Как раз это мне все равно. – Ей кажется, что она и правда так думает. – Я вот о чем: когда ты говоришь, что никогда никому не рассказывал о чем-то, я не хочу гадать, не рассказывал ли ты ровно ту же историю еще куче народа, всякий раз приговаривая: “Я никогда никому этого не говорил”.

Крис открывает рот, и Селена понимает, что он сейчас готов разорвать ее в клочья и никто никогда не соберет эти клочки обратно. Потом он с силой трет щеки, обхватывает затылок ладонями.

– Я, кажется, не знаю, как это делать.

Селена ждет. Она тоже не знает – не знает, на что надеяться.

– Наверное, мне лучше уйти. Можем продолжать переписываться; уж лучше так, чем устраивать свидания, где все идет наперекосяк.

– Но ведь не обязательно все должно идти наперекосяк, – выпаливает Селена, не задумываясь.

– Да? Мы тут всего две секунды, а посмотри на нас. Не надо было мне приходить.

– Не нагнетай. Мы отлично посидели тогда на ступенях. Нам просто нужно разговаривать. Нормально.

Крис недоуменно таращится на нее, а потом понимает.

– Хорошо. Я сказал правду. Я никогда никому не рассказывал раньше про этот дом.

Селена кивает:

– Вот видишь? И как, трудно было? – И улыбается, и получает в ответ немножко ошарашенный, но радостный взгляд.

Крис шумно выдыхает:

– Кажется, живой.

– Ну вот, и тебе не нужно сбегать. И ничего не наперекосяк.

– Мне надо было честно сказать насчет телефона. Вместо того чтобы…

– Да.

– Я вел себя как козел. Блин, по-дурацки вышло. Прости.

– Все в порядке.

– Правда? У нас все нормально?

– У нас все замечательно.

– Отлично. Уфф! – Крис театральным жестом якобы стряхивает пот со лба, но вообще-то он действительно так чувствует.

Потрогав траву, он радостно сообщает:

– Сухая, – и шлепается на землю, приглашающе похлопав ладонью рядом.

Когда Селена не двигается с места, он спешит добавить:

– Я не собираюсь… В смысле, не переживай, я знаю, что ты не будешь… то есть мы не будем… о господи. Я совсем не умею разговаривать. Короче, я не собираюсь к тебе приставать. О’кей?

– Расслабься, – хохочет Селена. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. – И усаживается рядом с ним.

Так они и сидят, молча, даже не глядя друг на друга, вписываясь в форму этой поляны вдвоем. Селена ощущает, как незримые грозные силы тают, превращаясь в тончайшую черную вуаль, которую легко протыкаешь кончиком пальца, и она безвредной лужицей растекается по земле. До Криса около фута, но этой стороной тела она ощущает его тепло. Он обхватил руками колени – какие у него мужские руки, крупные и сильные, – а голова запрокинута к небу.

– Я расскажу тебе еще кое-что, чего никогда никому не рассказывал, – тихо говорит он. – Знаешь, что я собираюсь сделать? Когда стану взрослым, куплю тот дом. Приведу там все в порядок, а потом приглашу всех друзей, и мы закатим там вечеринку на целую неделю. Чтобы музыка, море выпивки, и травка, и экстази, а дом большой, и если кто-то устанет, может просто свалить в свободную спальню, передохнуть там, а потом опять тусить. А? Или если кому-то нужно побыть наедине или просто в тишине, там полно комнат и целый сад в придачу. Любое настроение, любое желание – в этом доме все будет к твоим услугам.

Лицо его сияет. Этот фантастический дом витает над поляной, каждая деталь его видна как на ладони, окна светятся, и во всех его уголках звенят будущий смех и музыка. Дом так же реален, как они сами.

– И мы запомним эту вечеринку на всю жизнь. А когда нам будет лет по сорок, ну, типа, приличная работа, дети, а самое большое приключение – партия в гольф, то мы будем вспоминать про этот праздник всякий раз, если нужно будет напомнить самим себе, какими мы были.

Селена вдруг понимает: Крису ни разу не приходило в голову, что мечту, возможно, не удастся осуществить. Что, если владельцы дома не захотят его продавать, что, если его снесут, чтобы построить многоэтажку, что, если у него не хватит денег на покупку? Ни о чем подобном он не задумывался. Он хочет, и точка. Значит, все будет, и это так же ясно и определенно, как трава под ногами. Почудилось, будто огромная птица вспорхнула за спиной.

– Звучит невероятно, – говорит она.

– Я тебя приглашу, – улыбается он. – В любом случае.

– Я приду. – И каждой клеточкой души она надеется, что они оба сдержат слово.

– Договорились? – Крис протягивает руку.

– Договорились. – И, поскольку выхода нет, пожимает руку Криса.

Когда пора возвращаться, он хочет проводить ее до самого здания школы, убедиться, что она без проблем забралась в окно, но она не позволяет. Едва они заговорили о прощании, Селена ощутила, как завозились в кустах голодные темные сущности, почуяла, как сторожу не терпится размять ноги. Стоит им с Крисом рискнуть, их немедленно схватят.

Она разрешила лишь смотреть ей вслед. И когда уверена, что ее силуэт растворился в темноте, останавливается и оборачивается, чувствуя, как за спиной уже сгущаются тени.

Он мается в одиночестве, переполненный новыми чувствами. Затем подпрыгивает, торжествующе вскинув руку, и Селена слышит, как он счастливо выдыхает. Он улыбается, и Селена понимает, что тоже улыбается. Она смотрит, как Крис несется вниз по склону – огромными скачками, чтобы не повредить проклюнувшиеся гиацинты, – а потом бежит к воротам, словно на ногах у него выросли крылья.

В прошлый раз это он потянулся к ней, прежде чем она осознала, что происходит. Сейчас она сама пересекла границу, дотронувшись до него.

Селена готова понести наказание. Она уверена, что остальные давно проснулись и сидят сейчас на кроватях и, едва она проскользнет в комнату, три пары глаз пригвоздят ее к двери; но они спят настолько безмятежно, что, похоже, даже не пошевелились с того момента, как она вышла, – кажется, что прошло уже несколько ночей. Весь следующий день она ждет, что ее вызовут в кабинет Маккенны, а там ночной сторож заявит: “Да, это она”, но видит Маккенну единственный раз, когда та торжественно проплывает по коридору с обычной величественной полуулыбкой. В душевой она проверяет, получается ли по-прежнему включать и выключать свет, вращается ли над ладонью ее серебряное кольцо. Экспериментирует она в одиночестве, чтобы остальные не стали свидетелями ее провала и не начали гадать, в чем причина, но все работает идеально.

Тогда она понимает, что, видимо, кара будет не такой явной, что все устроено гораздо тоньше, удар придет с той стороны, откуда не ждешь. Телефонный звонок от матери: они разорены, и ей придется покинуть Килду. Отчим потерял работу, и они эмигрируют в Австралию.

Селена пытается пробудить в себе чувство вины, неважно за что, но в ее душе просто не находится места для этого. В каждом уголке ее – Крис. Его смех, удивительно звонкий и детский, неожиданно для парня с таким глубоким голосом; он сразу превращается в озорного мальчишку, когда смеется. Трещина боли – Когда дома не все ладилось, – которая прорезает жизнерадостный фасад, и тогда он сразу замыкается. Как он щурит глаза на лунный свет, как двигаются его плечи, когда он наклоняется, его запах – он заполняет каждое мгновение ее времени. Удивительно, почему остальные не чувствуют теплого аромата корицы, не видят облачка золотой пыли, кружащегося над ней при каждом движении.

Не было никаких телефонных звонков. И грузовик ее не сбил. Крис написал: Когда? В следующий раз, придя с подругами на поляну, она мысленно просит луну: Пожалуйста, помоги. Или я встречусь с ним еще раз.

Тишина, холод. Селена понимает, что Крис – это ее личная битва; никто не выйдет сражаться вместо нее.

Я скажу, что мы не можем больше встречаться. Скажу, что он был прав и переписки достаточно. От одной только мысли перехватывает дыхание, как от прыжка в ледяную воду. А если его это не устроит, тогда и писать не буду.

В следующий раз, когда они встречаются, в безлунной тишине, повисшей между двух тайн, она сама берет его за руку.

19

Мы наблюдали из двери спальни, как Селена благополучно дошла туда, где ей полагалось сейчас находиться. Спевка закончилась; когда Селена открыла двери гостиной, нас накрыло волной абсолютной тишины, плотной и звенящей.

Конвей дождалась, пока дверь закрылась за девочкой.

– Итак, думаешь, Крис ее изнасиловал?

– Не уверен. Голову на отсечение не дам.

– Вот и я. Но что-то еще стоит за этим их разрывом, чего-то она недоговаривает. Кто бросает парня только потому, что поцеловались? Что это за причина такая?

– Может, текст переписки даст нам ключ.

– Если этот парень Софи ушел домой ужинать, клянусь, раздобуду его адрес и немножко испорчу ему жизнь. – Еще пару часов назад это прозвучало бы реальной угрозой, сейчас же – просто автопитбуль, слишком уставший, чтобы сомкнуть челюсти. Взгляд на часы: без четверти семь. – Твою же мать. Ну давай уже.

– Даже если Крис не насиловал Селену, кто-то мог подумать, что он это сделал, – сказал я.

– Угу. Они расстались, она вся в расстроенных чувствах, плачется своим единорогам. Подружка знает, что Селена встречалась с Крисом, решает, что тот что-то сделал…

– Селена думает, Криса убила одна из ее подруг, – догадался я.

– Точно. Не уверена, но подозревает, да. – Конвей больше не металась туда-сюда, а устало прислонилась к стене коридора, запрокинув голову, и будто пыталась стереть с шеи заботы этого дня. – Значит, не она. Неофициально, но вычеркиваем из списка.

– Но она не вне игры, она… – Странный водоворот вокруг Селены, словно именно она и есть та ось, вокруг которой все вертится, лучше не могу объяснить. – Когда картинка сложится, Селена обязательно окажется в ней.

Я лепетал как идиот, а, между прочим, обращался к уважаемому сотруднику отдела расследования убийств, но Конвей и не думала надо мной смеяться. Кивнула:

– Если она права и дело провернула одна из ее девчонок, то сделала она это исключительно из-за отношений Криса и Селены. Так или иначе.

– Именно так она и думает. Одна из подружек точно знала про нее с Крисом и не одобряла. И сама Селена понимала, что подругам это не понравится, поэтому и не рассказала им ничего. – Я прислонился к стене рядом с Конвей. Изнеможение навалилось разом, стена под спиной будто покачивалась. – Возможно, они знали, что Крис бабник, и были уверены, что все кончится страданиями Селены. Может, он сделал какую-нибудь гадость кому-то из них – чисто случайно, вроде того, о чем рассказывала Холли, – и та его терпеть не могла. А может, одна из них была в него влюблена. Или даже встречалась с ним раньше.

– О’кей. – Конвей покрутила шеей, поморщилась. – Давай вызовем их еще раз, по одной. Сообщим, что считаем Селену виновной в убийстве, что мы намерены арестовать ее. Это должно их выбить из равновесия.

– Думаешь, если одна из них – наша клиентка, она расколется, чтобы снять подозрения с Селены?

– Вполне может. В их возрасте самосохранение не главное. Для них в жизни нет ничего важнее друзей. Даже сама жизнь. Ты практически ищешь способ ею пожертвовать.

Боль в основании горла и в локтевых сгибах, там, где вены пролегают почти под самой кожей.

– Тогда мы рискуем попасть в собственную ловушку. Даже если одна из них сознается, это не означает, что она действительно это сделала.

– Если они начнут изображать долбаного Спартака, клянусь, я предоставлю им такую возможность. Арестую, на хрен, всю компашку, и пусть с ними разбирается прокурор. – Конвей с силой прижала ладони к глазам, как будто не хотела больше видеть этот чертов коридор. Мы торчали здесь так долго, что это место уже расплывалось перед глазами – как дрожащий кадр видеозаписи или когда хватил лишнего и все двоится. – Как только получим тексты, вызовем всех трех. Нужно понять, что там произошло у Криса с Селеной – в момент самого разрыва и после. Видел ее лицо, когда смотрела на записи с телефона? Те, которые прямо перед убийством?

– Ошарашенное. По мне – совершенно искренне.

– Ой, для тебя все по-настоящему. Как ты только умудрился… – Но сил продолжать у нее не осталось. – Но – да. Она не ожидала увидеть эти сообщения. Может, она тогда ничего не соображала, да и все забыла; у нее же и так не все дома, а тогда, сама ведь сказала, мол, была как в тумане те пару недель. Или…

– Или кто-то еще знал о телефоне. И воспользовался им, чтобы отправить те самые сообщения.

– Вот именно. Джоанна, вероятно, догадалась, что у Селены должен быть специальный телефон для связи с Крисом, как у нее самой был когда-то. Джулия, скорее всего, тоже, потому что знала про телефон Джоанны. Видел, как Селена сразу замкнулась, когда я спросила, не лежал ли телефон по-другому? Кто-то здесь пошустрил, точно.

– Нам нужны сами эсэмэски, – сказал я. – Даже если они не подписаны…

– Не будут они подписаны.

– Ну да, наверное. Но в них обязательно найдется указание на автора.

– Это да. И я хочу проверить других девиц, с которыми переписывался Крис до Селены. Если среди них окажется одна из нашей восьмерки, дело заиграет новыми красками, особенно если именно с ней он изменил Джоанне. На что хочешь спорю, эти специальные телефоны нигде не зарегистрированы, но, может, где-то в сообщениях мелькнет имя или узнаем по фоткам, если получится их посмотреть. Любая девчонка, даже с куриными мозгами, постарается скрыть лицо, но одна идиотка обязательно найдется. Ну или вдруг у какой-нибудь дурочки есть родинка на сиське, шрам, да любая особая примета.

– Э, можно эту часть работы я доверю тебе? – осторожно спросил я.

Конвей все еще прикрывала ладонями глаза, но я заметил, как уголок рта у нее чуть дернулся, что, видимо, должно было означать усмешку, не будь она так измучена.

– Я проверю фотографии девиц, ты – Криса. И никому не придется стирать память.

– Будем надеяться.

– Будем. – Усмешка пропала. – Ладно, пойду попрошу Маккенну выпустить девчонок погулять. Я же обещала Селене. (А я и забыл.) Потом сходим в столовку, поищем чего-нибудь поесть, пока кореш Софи тянет волынку. Я бы приговорила сейчас здоровенный вредный бургер.

– Два.

– Два. И картошку.

Мы расправили плечи, потянулись, как вдруг свершилось-таки: зуммер из кармана Конвей.

– Тексты. – И вновь она была по-утреннему энергичной и подтянутой, усталость отброшена, точно мокрая куртка. – Ага, вот оно. Господи, клянусь, я женюсь на Софи.

Приложение оказалось даже длиннее, чем предыдущее.

– Давай присядем, – Конвей мотнула подбородком в сторону оконной ниши в дальнем конце коридора, между дверями двух гостиных. За окном сгущались сумерки, свет был лиловый, как перед грозой. Неугомонные редкие облака скользили туда-сюда.

Мы уселись на подоконнике плечом к плечу. Пошли с самого начала, быстро пролистывали, стараясь не упустить важного, но в голове только заветные даты. Как детишки рождественским утром, не в силах думать ни о чем, кроме большой блестящей коробки, оставленной напоследок. Тишина за дверями с обеих сторон оглушала.

Сплошной флирт. Крис подкатывает: Видел тебя в корте седня, ты выглядела супер; барышня кокетничает: ОМГ ужас какой я была такааая страшная на голове бардак лол. Крис идет напролом: Пофиг прическу, когда у тебя такие сиськи :-D. Практически слышно, как девица верещит: Ах ты свинья!

Немного трагедии: девушка на взводе. Не слушай что говорят про птн вечер их там не было! могут нести что хотят но нас было 4 и если хочешь знать правду СПРОСИ МЕНЯ!!! Куча назначенных свиданий, но все открытые, обычно после уроков, в торговом центре или в парке; никто никуда по ночам не сбегал – во всяком случае, тогда. Одно “письмо счастья”: Если ты любишь свою мать, перешли это сообщение еще 20 людям. Одна девочка не сделала этого, и через 30 дней ее мама умерла. Прости, я не могу не переслать, потому что люблю свою маму!

Такие вещи забываются со временем. Готов был жизнью поклясться, что нет, никогда и ни за что, но проходит год за годом, и этот мир блекнет. И вот ты уже не можешь припомнить, как это – когда так зашкаливает температура, что никакой градусник не выдержит, как сердце несется галопом и не требует отдыха, как балансировать на самом краю и все ставить на кон. Как можно умирать от желания чего-либо, все равно как в пустыне от жажды. Как тонка твоя кожа и совсем не защищает от миллионов пустяков, проносящихся мимо; каждый цвет ярко вскипает, обжигая, и в каждый миг каждого дня ты готов либо воспарить в небеса, либо быть разорванным в кровавые клочья.

Вот тогда я и поверил, не взвешенным мышлением профессионала, а нутром своим поверил: девочка-подросток могла убить Криса Харпера. Его убила девочка-подросток.

Конвей тоже это поняла.

– Черт возьми. Вот она, энергия.

– Хотела бы туда вернуться? – неожиданно для самого себя выпалил я.

– Стать подростком? – нахмурилась она. – Да боже упаси. Все эти страсти, тайны, с ума сходишь из-за того, о чем через месяц и не вспомнишь? Нет уж, уволь.

– Но что-то в этом было, а? Прекрасное.

Конвей внимательно изучала меня. Туго затянутые с утра волосы чуть распустились, блестящие пряди выбились из пучка и свисали за ухом, костюм слегка помялся. Вроде бы должна казаться мягче, женственнее, но нет. Теперь она была похожа на охотника или бойца, потрепанного в поединке.

– А тебе нравится всякое прекрасное, – хмыкнула она.

– Ну да. И что?

– И ничего. Флаг тебе в руки. – И вернулась к телефону.

Немножко почти эротических записок: Мечтаю снова увидеться. Мне было ОЧЕНЬ ХОРОШО с тобой. Ты необыкновенная.

– Тьфу, – скривилась Конвей. – Земля ему пухом и все такое, но вот ведь был гаденыш.

– Или просто хотел верить в то, что говорит. Мечтал найти кого-то, к кому действительно испытает такие чувства.

– Ну конечно, – возмущенно фыркнула Конвей. – Какая тонкая натура наш бедный Крис. А вот это видел?

В октябре одна из девушек страшно страдала, когда Крис ее бросил. Другая красотка довольно быстро получила отставку, так же стремительно ответила: Пошел ты — и все. Но вот эта: лавина записок, умоляет ответить. Это из-за того раза в парке??? Потому что я не нравлюсь твоим друзьям? Тебе что-то наплели про меня? Пожалуйста пожалуйста пожалуйста умоляю я оставлю тебя в покое мне просто нужно знать…

Крис так ей и не ответил.

– Ну как же, – пробурчала Конвей. – Наше бедное одинокое сердечко просто ищет любви.

Подписи не было, но девицу придется найти. Никаких имен нигде.

ОМГ видел как Эми шлепнулась со скейта на задницу думала умру со смеху! Вот это было единственное упомянутое имя.

Конвей была права насчет фото: совсем не пушистые котики.

Крис: Пришли фотку :-D

Еще одна девушка, которую надо будет отыскать: Ты уже знаешь как я выгляжу лол

Крис: ты знаешь про что я :-D чтобы мне было о чем мечтать до нашей встречи

Нет!!! + и пустишь по всему колму?? Фиг тебе!

Крис: ты что НИКОГДА! Думал ты меня лучше знаешь. Если считаешь меня таким козлом давай тогда расстанемся

ОМГ я пошутила! Прости прости, я не хотела, я знаю что ты совсем не такой!

Крис: ОК просто думал ты совсем не такая как остальные. Думал ты мне доверяешь.

Конечно доверяю!!! (приаттачен. jpg файл)

– Браво, Крис. – Ирония Конвей отрезвляла, и что-то там было еще. – Он не только получил фотки сисек, она еще и извинилась, что медлила с отправкой.

– Он был мастер, чего уж там.

– Всегда получал, что хочет, как сказала Холли.

– Но может, он говорил правду этой девочке. По крайней мере, насчет того, что никому не покажет фото. Кто-то из его дружков упоминал о таких снимках в прошлом году?

– Нет. Да и с чего бы? Прямо перед отцом Как-там-его? “Ой, да, Крис показывал нам фотки несовершеннолетних сисек, так что, пожалуйста, исключите меня из школы и арестуйте за распространение детской порнографии, спасибо большое…”

– Вполне могли сознаться, если бы сообразили, что одна из девчонок, возможно, прикончила Криса. Крис был их товарищем. Перед отцом Как-там-его и не сказали бы, но могли отправить анонимную эсэмэску, и-мейл, да что угодно. И ты говорила, Финн Кэрролл вовсе не тупица.

– Нет. – Конвей закусила губу. – И они с Крисом были близкими приятелями, так что если бы Крис хвастался фоткой, то Финн непременно знал бы. Но зачем Крису такие фотографии, если не чтобы бахвалиться?

– Селена говорила, он сложная личность.

– Ага, девчонки всегда считают мудаков сложными личностями. Сюрприз: они просто мудаки. – Конвей пролистывала тексты на экране. – Если он не демонстрировал всем эти фото, то вовсе не потому, что в глубине души был рыцарем в сияющих доспехах. А просто потому, что понимал – об этом могут узнать девчонки, и тогда его источник свежих картинок для мастурбации иссякнет. – Она подвинула телефон ближе ко мне. – Итак, к делу. Джоанна.

Джоанна начинала точно так же, как прочие. Крис ринулся нахрапом, проверяя, как далеко можно зайти, Джоанна осаживает его, но ей это нравится. Много свиданий. От нее он тоже добился интимных фотографий, но пришлось всерьез постараться: Скажи “пожалуйста”. А теперь попроси как следует. Хороший мальчик лол а теперь пришли мне фотку симпатичной штучки которую ты хочешь мне купить. А теперь пришли фотку того места куда повезешь меня на каникулы… Я представил, как она хихикает с подружками, придумывая следующее условие.

– Твою ж мать, – скривилась Конвей. – Капризная дорогая блядь. И чего он не бортанул ее сразу? На этих сиськах свет клином не сошелся.

– Может, он любил преодолевать трудности, – заметил я. – Или Джоанна была права и он правда в нее втюрился.

– Ой, да, наш Крис опять такааая сложная фигура. Не был он в нее влюблен. Смотри.

Фотографии, флирт, свидания, телячьи нежности все откровеннее. А потом Джоанна начала намекать на публичность: Скорей бы Рождество и танцы!! Попросим дидж сыграть нашу песню… И пускай сестра Корнелиус выгонит нас лол <3 <3 <3. И Крис мгновенно пропал.

Джоанна: Эй ты где был вчр? Мы договорились встретиться!

Опять Джоанна: Ты получил смс?

Эй! Крис что происходит??

Чтоб ты знал у меня были планы на выхи… Если интересно, пиши срочно;-)

Если тебе кто-то сказал что-то подумай ЗАЧЕМ… Мне многие дико завидуют… не думала ты такой дурак что веришь

Знаешь что я никому не позволю так со мной обращаться… я не какая-нибудь тупая потаскушка с которой можно вести себя как хочешь… Если не ответишь до 9.00 между нами ВСЕ КОНЧЕНО!!

Хочешь чтобы я всем рассказала что ты гей?? Я так и сделаю

Кстати я сама собиралась тебя бросить. Ты отстойно целуешься… и я вообще не связываюсь с парнями у которых член как спичка!!! Меня чуть не стошнило надеюсь тебе какая-нибудь шлюха подрочит

Крис если ты сейчас не ответишь + извинишься ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ. Очень надеюсь что ты читаешь потому что это была большая ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ошибка… Когда-нибудь но ТЫ ОЧЕНЬ ПОЖАЛЕЕШЬ.

ОК ты сам напросился. Пока.

– Истерика во всей красе, – констатировала Конвей.

Снова, выходит, Джоанна. Мотив, возможность и вот теперь еще и настрой.

– Это произошло за пять месяцев до убийства Криса. Думаешь, она затаила злобу так надолго?

– “Когда-нибудь…” – пожала плечами Конвей. – Возможно, и не она. А возможно, она. Ты же сам слышал: до сих пор страдает, а ведь уже полтора года прошло.

Я все равно не мог представить Джоанну в ночном парке с мотыгой в руке. Судя по лицу Конвей, она тоже не могла.

– Есть вероятность, что она наняла кого-то для грязной работы?

Конвей сокрушенно покачала головой:

– И я о том же. У дураков мысли сходятся. Вряд ли. Это должна быть одна из ее свиты – если б она отдалась парню ради такого дела, то в жизни не смогла бы заткнуть ему рот, – и кто тогда? Элисон наверняка облажалась бы, Орла тоже, да и вообще – если вдруг у кого-то из них хватило духу на такое и их не сумели вычислить и засадить за решетку уже назавтра, к сегодняшнему дню они уже сто раз проболтались бы. Вот Джемма справилась бы, и даже промолчала, но Джемма – девица довольно трезвая и с хорошим чувством самосохранения. Она бы в такое ввязываться не стала.

– Тогда одна из компании Холли.

– Шантаж? – предположила Конвей.

– Ну да. У Джоанны же было то видео. Селену запросто могли исключить – а возможно, и остальных тоже.

– Но она не могла заложить остальных, не подставившись сама.

– Да запросто могла, – возразил я. – Записать на флешку и отправить Маккенне обычной почтой. Или выложить на YouTube с домашнего компа и отправить ссылку на и-мейл школы. Маккенна могла догадаться, кто автор видео, но доказательств у нее все равно не было бы.

Конвей кивала, обдумывая мои слова.

– О’кей. Итак, Джоанна снимает видео, показывает его… кому? Не Селене. Джоанна слишком рассудительна, чтобы доверять такое серьезное дело этому эфирному созданию не от мира сего.

– И Селена в любом случае на это не пошла бы. Она с ума сходила по Крису. Да она почла бы за честь быть исключенной из школы ради него.

– Это точно. Ромео и Джульетта, версия для среднего класса. – Конвей была слишком сосредоточена, чтобы по-настоящему ехидничать. – На месте Джоанны я бы и к Ребекке не стала обращаться.

– Пожалуй, слишком непредсказуемо. С виду-то она робкая овечка, но, держу пари, скорее слетит с катушек и пошлет Джоанну куда подальше, чем кинется выполнять ее приказы. Джоанна неплохо разбирается в людях, иначе бы никогда не стала стервой-бандершей. Нет, не Ребекка.

Пауза. Но кто-то должен был произнести это вслух, и произнесла Конвей:

– Джоанна сказала, что говорила с Джулией, велела ей отвадить Селену. Возможно, она приказала и кое-что еще.

Джулия. Внимательные глаза, настороженный взгляд. Как она бросилась защищать Селену. Как она мгновенно застыла, увидев ту записку с доски.

– Джулия знала про секретный телефон Джоанны, – сказала Конвей. – Не вижу другой причины, по которой Джоанна могла посвятить ее в тайну, если не для того чтобы показать, что именно нужно искать.

Тишина, непроницаемая и монолитная. Мы молчали. Никто из нас не хотел, чтобы это оказалась Джулия.

– Джулия умная девочка, – не выдержал я. – Исключение из школы – это не конец света.

– В том мире, откуда мы с тобой, конечно, нет. А для большинства здешних – именно что конец. Ты бы видел лица парней из Колма, когда они услышали, что Финна Кэрролла выгнали. Как будто его из жизни исключили, реально, и они никогда больше его не увидят; да они практически оплакивали его, как Криса. Знаешь, как они рассуждают? Наша школа – это и есть цивилизованный мир. А там, за стенами, дикие джунгли, мрак и скрежет зубовный. Повсюду бродят одни наркоманы и гопники, так и норовящие продать твои почки на черном рынке.

Я-то понимал. Не стал говорить Конвей, но я прекрасно их понимал. Быть вышвырнутым отсюда как быть выброшенным в мир, созданный из дымящихся отбросов, в воздух, смешанный с копотью и сажей. Теряешь все: вот это золотистое, шелковое, резное в изящных завитушках, приятное на ощупь, – все, призванное звучать вселенской гармонией красоты и изящества; жизнь тонет во мраке, и пылающий меч навеки преграждает тебе путь обратно.

Конвей искоса наблюдала за мной, привалившись к стене. Прическа растрепалась еще больше, челка закрыла один глаз.

– Давай посмотрим остальное, – предложил я.

Переписка между Крисом и Селеной началась 25 февраля,

и она отличалась от всех предыдущих. Никакого флирта, никаких скабрезностей, выманивания фотографий – ничего похожего на стремительный горячий ритм, который он брал с другими.

Привет

Привет

И все, весь первый разговор. Просто проверить, что на том конце линии тебя слышат.

Через пару дней они начали рассказывать друг другу истории. Мальчишки из класса Криса придумали такой гаджет, который пищал через случайные промежутки времени, спрятали под партой и наблюдали, как учитель ирландского постепенно шизеет. Класс Селены сводил с ума Хулихен, буквально по дюйму продвигая парты вперед, так что заметить движение невозможно, но в итоге она оказалась практически прижата к доске. Милые пустяки, чтобы позабавить друг друга.

А затем – очень постепенно, никуда не спеша, словно в запасе у них все время мира – они перешли к личному.

Крис: Короче я на выхи ездил домой и моя сестренка постриглась как эти чокнутые эмо. Что мне делать??

Селена: Зависит. А ей идет новая прическа?

Крис: Вообще неплохо… было бы еще лучше если б она пошла в парикмахерскую а не постриглась сама маникюрными ножницами :-о

Селена: ЛОЛ! Так отведи ее к парикмахеру + сделайте нормальную стрижку!

Крис: Пожалуй так и сделаю :-D

СМС, написанные поздно вечером, с опечатками; набирали второпях, вслепую под одеялом. Сестре Криса понравилась новая профессиональная стрижка. Он с дружками перебрал на вечеринке у чьего-то брата, на обратном пути прицепились к какой-то девчонке, наутро Крис страшно раскаивается. (О-о-о, какая сложная натура, закатила глаза Конвей, какая чувствительная тонкая душа.) Селена жалеет, что отец с матерью даже не разговаривают, когда встречаются, отвозя ее друг к другу; Крис хотел бы, чтоб его родители вообще прекратили друг с другом разговаривать, потому что любая беседа заканчивается скандалом. Они становились все ближе.

И все важнее друг для друга. Крис: Не придумал ничего умного, просто хотел сказать, что думаю о тебе

Селена: Телепатия, я как раз собиралась написать, что думаю о тебе

Крис: Честно говоря я думаю о тебе постоянно так что не такое уж потрясное совпадение

Селена: Не будь таким

Крис: Да, знаю, прости. Но я серьезно. Просто прозвучало по-дурацки, но так оно и есть

Селена: Тогда просто ничего не говори. Ты же знаешь, что мне не обязательно объяснять?

Крис: Да. Просто не хочу, чтобы ты думала, что мне это не важно

Селена: Не буду. Обещаю

Ничего даже отдаленно напоминающего привычные шуточки Криса или затертые фразы из сериалов, за которыми пустота. Это было совсем другое: настоящее, запутанное, смутное, захватывающее, подлинное, никаких готовых сценариев. Юное, живое, неловкое, как бывает один раз в жизни; такое разбивает сердце и выворачивает душу наизнанку.

– И ты считаешь, он прикидывается?

В ответ все тот же взгляд из-под челки.

И вот Крис не выдержал: Я хочу нормально поговорить с тобой. Смски – это бред

Селена. Я тоже

Крис: Мы могли бы встретиться после школы в парке или на поле?

Селена: Это не то. Мы же говорили раньше. И кто-нибудь может увидеть

Крис: Тогда где-нибудь еще. Можем найти кафе подальше отсюда

Селена: Нет. Мои подруги захотят знать, куда я собралась. Я не хочу им лгать

– Совсем не то, что с Джоанной и прочими, когда Крис старался, чтобы все было шито-крыто, а они требовали публичности. Селена тоже хочет сохранить тайну, – сказала Конвей.

– Мы были правы: она понимает, что как минимум одна из подруг не обрадуется этому роману.

– Джулия знала, что Крис кобель. И Холли он ничуточки не нравился.

На второй неделе марта Крис нашел выход: Ок придумал. Финн нашел способ выбраться наружу ночью. Если ты по-прежнему можешь выходить в любое время, давай встретимся? Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, но был бы рад с тобой увидеться

Целый день Селена молчит – видимо, принимает решение. Затем: Я тоже буду рада. Но только поздно примерно в 12:30. Жди меня у задних ворот Килды и найдем место, где поговорить

Крис, стремительно и восторженно: Даааа!!!!! Четверг?

Селена: Да четверг. Я напишу, если не смогу выбраться. Если нет – встречаемся у ворот

Дождаться не могу :-)

Тоже :-)

С началом свиданий и тексты записок изменились. Они стали короче, и вообще их стало меньше. Больше нет рассказов, историй про семью и друзей, про мечты и глубокие чувства. Привет :-) и Сегодня там же тогда же? и Не могу, что? и Да, увидимся. Так оно и бывает. Настоящее – оно слишком велико и слишком сильно, чтобы умещаться в тесные рамки СМС; оно слишком живое.

Шум из гостиной четвертого года, череда глухих ударов, как будто рассыпалась стопка книг. Мы с Конвей насторожились, но тревога тут же рассеялась – взрыв смеха, как яркая краска, разбрызганная малярной кистью.

А потом – то, что мы искали.

22 апреля, Крис и Селена назначили свидание. На том же месте в то же время. Очень жду.

Та самая ночь, что на видео. Их первый поцелуй.

Рано утром 23 апреля Крис написал Селене: У меня наверное будут проблемы потому что я все время улыбаюсь :-)

Перед началом уроков Селена ему ответила. Роковая записка. Невероятный текст. Крис, мы должны прекратить встречаться. Клянусь, ты ничем меня не обидел. Мне с самого начала не следовало встречаться с тобой, но я искренне думала, что мы сможем остаться просто друзьями. Это было очень, очень глупо. Прости. Я знаю, ты не понимаешь почему, но если тебе больно, ты, возможно, поймешь, что мне тоже больно. Я люблю тебя (и этого тоже не следовало говорить).

– Что за хрень, о чем это она? – обалдела Конвей.

– Не похоже на жертву изнасилования.

Конвей резко отбросила с лица прядь волос:

– Она точно чокнутая. Я начинаю подозревать, что Джоанна с ее девками были правы насчет этой команды.

– И как-то не похоже, что Селене просто нужно было время подумать, как она нам объясняла. Судя по тексту, она все уже обдумала.

– Какого хрена она отказалась появляться на людях с Крисом? Ты влюблена в парня, вы встречаетесь. Ну так и сообщи об этом миру. Все просто. Что с ними не так, с этими подростками?

Крис отозвался сразу, он в панике: Какого черта?!!! Селена в чем дело??? Если ты не Селена ИДИ НА ХРЕН. Если это Селена, нам нужно поговорить. На том же месте в то же время??

Ничего в ответ.

После уроков: Селена если ты хочешь чтобы мы были просто друзьями пускай так и будет. Я думал ты сама хочешь иначе я никогда бы не стал даже пытаться ты сама знаешь что. Пожалуйста давай встретимся сегодня. Клянусь я к тебе пальцем не прикоснусь. Буду на том же месте в то же время.

Ничего.

На следующий день еще попытка. Я как идиот ждал тебя до 3 часов. Но клянусь я был уверен что ты придешь. До сих пор не верю, что ты так и не пришла.

Через два часа: Селена ты что серьезно? Не понимаю ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? Если я чем-то тебя обидел я что угодно сделаю чтобы загладить вину. Только объясни что блин происходит.

Вечером: Селена напиши мне.

Тишина.

В четверг 25 апреля Селена наконец ответила Крису. В 1 час ночи. На обычном месте. НЕ ОТВЕЧАЙ. Просто приходи.

– Это, – Конвей щелкнула по экрану, – не Селена.

– Да, – согласился я. – Селена написала бы “на том же месте в то же время”, как всегда. И непонятно, с чего бы ей запрещать ему отвечать на сообщение.

– Разумеется, этот кто-то другой не хочет, чтобы Крис ответил, – на случай, если Селена проверит сообщения.

– И она не боялась, что Селена случайно обнаружит эту эсэмэску? Затоскует как-нибудь вечерком, начнет листать архив переписки, и вдруг: Стоп, не припомню, чтоб я такое писала.

– Таинственная Незнакомка не оставила запись в телефоне. Отослала сообщение, а потом удалила его из папки “отправленные”.

– Итак, – сказал я, – Селена пишет Крису после разрыва, Крис, разумеется, не может пренебречь таким шансом, он же в полном раздрае из-за всей ситуации. И сделал то, что ему велели.

– Иногда делал. Не всегда. Вот на это посмотри, – возразила Конвей.

Пять дней спустя, 30 апреля, Селена пишет Крису: Я скучаю по тебе. Я изо всех сил старалась удержаться и не писать тебе больше и понимаю, если ты злишься на меня, но все равно хочу, чтобы ты знал – я скучаю по тебе.

– А вот это опять настоящая Селена, – понял я. – Она же говорила, что не в силах была просто взять и разом порвать с ним.

– Ну у него-то не было проблем с тем, чтобы разом порвать с ней, – сухо заметила Конвей. – Он не стал отвечать. Никакой реакции, вообще. Крис не получил сразу, чего хотел, и очень, бедняжка, недоволен.

– Это сообщение интересно и с другой точки зрения. Оно означает, что Таинственная Незнакомка не стащила телефон. Она пользовалась им, когда ей нужно было, а потом прятала на место, в матрас Селены.

– Вряд ли у Джоанны был свободный доступ в их комнату, – кивнула Конвей. – Даже если она знала, где Селена прячет телефон, хотя откуда бы? Тот, кто назначил свидание, жил в той же комнате.

Почти через неделю, 6 мая, кто-то опять воспользовался телефоном Селены и написал Крису: Я приду. Ответа не было.

– Они, вероятно, назначили встречу заранее, Таинственная Незнакомка только подтвердила ее. Должно быть, тогда, неделю назад, Крис все же явился на свидание.

– Похоже. Но в тот раз он пришел, потому что думал, его ждет Селена. На этот раз точно знал, что не она. Но все равно пришел.

– Но почему?

Конвей пожала плечами:

– Может, Таинственная Незнакомка пообещала помочь помириться с Селеной, а может, он решил, что трахнуть подружку Селены будет отличной местью. Или просто думал, что это отличный шанс заполучить новые фотки с сиськами. Крис любил цыпочек, любых. Нет тут никаких “почему?”. Вопрос в другом – она-то зачем с ним встречалась?

К концу этого долгого дня в голове у меня вместо мозгов ощущался ком стылой овсянки, обрывки мыслей ковыляли, как пьяные, в попытках отыскать друг друга. Коридор перед нами казался призрачным, плитка – чересчур красной, а линии – чересчур длинными; зрелище завораживало так, что глаз не отвести.

– Если она собиралась его прикончить, – попытался я рассуждать здраво, – то почему не сделала этого сразу? К чему еще какие-то свидания?

– Собиралась с духом. Или хотела что-то разузнать, прежде чем принимать окончательное решение, – выяснить, не изнасиловал ли он Селену, к примеру. Или вообще сначала не планировала его убивать, а встречалась по какой-то иной причине. А потом что-то произошло.

Селена – Крису, 8 мая, поздно ночью: Я не хочу, чтобы у нас все закончилось вот так. Наверное, это глупо, но должен быть способ, чтобы мы могли остаться друзьями. Просто поддерживать связь, а со временем, если ты не слишком зол на меня, мы могли бы попробовать начать заново. Невыносимо думать, что мы навсегда потеряли друг друга.

– Она до смерти хочет вернуть его, – подытожила Конвей. – Может болтать сколько угодно об “останемся друзьями” – не это ей нужно.

– Она сказала, что ее спасли от этого. Так вот что имелось в виду. Если бы Крис ответил ей, она не смогла бы устоять и не встретиться. И через пару недель все вернулось бы на круги своя. Возможно, такова и была цель Таинственной Незнакомки: не дать им снова сойтись.

– Если бы ты был девочкой-подростком, – рассуждала Конвей, – и хотел разлучить Криса и Селену, неважно, по какой причине?.. И был абсолютно уверен, что она ему до сих пор не дала?.. И знал, что собой представляет Крис?..

Тишина, длинная красная полоса коридора, плитка медленно тошнотворно пошевеливается. Конвей напомнила:

– Он принес презерватив.

– Только не Ребекка, – покачал я головой. – Это вообще не про нее.

– Пожалуй.

А вот Джулии такое вполне могло прийти в голову.

13 мая: Я приду.

14 мая, опять Селена: Не волнуйся, я знаю, что ты не ответишь. Мне просто хочется с тобой поговорить. Если хочешь, чтобы я замолчала, скажи, и я перестану. Иначе я все же буду писать. У нас сегодня новая математичка пришла на замену и, когда улыбнулась, была вылитая кукла Чаки[46], а Клиона растерялась и так к ней и обратилась “миссис Чаки”. А мы чуть не померли со смеху :-D

Обратная перемотка, возвращение к началу, к пустяковым рассказам, попытка нащупать безопасную почву.

– Таинственная Незнакомка сумела на некоторое время убедить Криса держаться подальше от Селены. Впрочем, несложная была задача, он все равно разобиделся, а если вдобавок Незнакомка предоставила ему то, чего не давала Селена… Но Селена продолжает писать. Если она ему небезразлична, если это было настоящее чувство, тогда эти эсэмэски должны были задевать его за живое. И неважно, что там предлагала Таинственная Незнакомка. Рано или поздно Крис захотел бы вернуться к Селене.

– И Таинственной Незнакомке пришлось разработать новый план, – заключила Конвей.

16 мая, 09:12. Утро накануне гибели Криса.

Сообщение с телефона Селены – Крису: Встретимся сегодня? В 1 на кипарисовой поляне?

16:00. (Видимо, проверил сообщения после уроков.) От Криса – на телефон Селены: ОК.

Кто бы ни назначил это свидание, именно он и убил Криса Харпера. У нас оставалось крошечное пространство для маневра и сомнений – сообщение перехвачено? Совпадение? Но и только.

– Интересно, с кем он предполагал встретиться, – размышляла Конвей.

– Да уж. Не очень напоминает Таинственную Незнакомку, не ее день для свиданий, не ее стиль – на этот раз она ждала ответа.

– И не Селена. “Кипарисовая поляна” – Селена так не сказала бы. Это же было их место. Она бы сказала “на том же месте в то же время”.

Итак, все-таки не Селена.

– Но Крис мог подумать, что это она, – сказал я.

– Он мог подумать ровно то, чего хотела Таинственная Незнакомка. Она уже ведет игру. Сменила “почерк”, чтобы заставить Криса сомневаться и надеяться, чтобы он наверняка пришел. Даже идет на риск получить ответное сообщение – возможно, на этот раз все же по-настоящему украла телефон. Знает, что этим телефоном никто больше не воспользуется.

Конвей говорила спокойно, тихо и ровно, почти устало. Крохотные любопытные воздушные вихри уносили новость дальше по коридору.

– Может, это Джоанна ее заставила, а может, она действовала по собственному почину, кто знает. В ту ночь она выбралась из спальни пораньше, отыскала в сарае мотыгу – она была в перчатках, поэтому отпечатков нет, – спряталась среди кипарисов у поляны до появления Криса. И когда он бродил меж гиацинтов, дожидаясь своей “бааальшой любви”, наша девочка треснула его мотыгой. И он испустил дух.

Монотонное пчелиное жужжание – этим утром, давным-давно. Сухие семенные шапки в траве по колено, запах гиацинтов. Солнечный свет.

– Она подождала, чтобы быть уверенной в результате. Потом вытерла мотыгу, поставила ее на место в сарай. Забрала у Криса секретный телефон и избавилась от него. Телефон Селены она тоже вывела из игры. Возможно, прямо той же ночью перелезла через стену и выбросила оба в урну или спрятала где-нибудь в школе, пока шум не уляжется. И теперь ничто не связывает ни ее, ни ее подруг с преступлением – разве только Джоанна, но у Джоанны хватит ума держать рот на замке. Наша девочка возвращается в спальню. Ложится в постель. Ждет утра. Готовится визжать и рыдать.

– Пятнадцать лет, – с сомнением произнес я. – Думаешь, у нее хватило бы самообладания? На убийство, ладно. Но спокойно ждать? Целый год?

– Она сделала это ради подруги. Так или иначе. Во имя дружбы. Это могучая сила. Совершишь такое – и ты Жанна д’Арк. Ты прошла сквозь огонь и воду, после такого уже ничто тебя не сломает.

Холодок пробежал у меня по спине, волоски приподнялись, как бывает, когда приближается мощный грозовой фронт. И снова пульсирующая боль в глубине ладоней.

– Но есть еще одна девушка, которая обо всем знает. И она-то не прошла сквозь пламя ради подруги, нет у нее такой силы воли. Она хранит тайну сколько может, но в конце концов ломается. Ломается и вывешивает то самое фото Криса с надписью. Возможно, она искренне считает, что дело не пойдет дальше пресловутой доски и все кончится очередной сплетней. Опять эффект замкнутого мирка: когда ты внутри, внешний мир не воспринимается как реальный. Но твоя Холли прежде жила во внешнем мире. И знает, что он существует.

Внезапный резкий шум из гостиной четвертого года. Что-то тяжелое упало на пол. Визг.

Я успел наполовину сползти с подоконника, когда Конвей крепко ухватила меня за бицепс. И качнула головой.

– Но…

– Не спеши.

Гул голосов, как жужжание в улье, сердитое и нарастающее.

– Они же…

– Пускай.

На фоне жужжания вопль, резкий и вибрирующий. Конвей сильнее сжала мою руку.

Невнятная речь, горький плач, слов не разобрать. А потом поднялся крик.

Конвей стояла перед дверью и набирала цифры на кодовом замке еще прежде, чем я сообразил, что меня больше ничто не держит. Дверь открылась в иной мир.

Крик ударил в лицо, зрение расфокусировалось. Вокруг скачут девчонки, руки и волосы мечутся в воздухе. Я так долго видел их только в воображении как героинь СМС-сообщений – фрагменты виртуального разума, – что на некоторое время впал в ступор от встречи с ними настоящими. Ни малейшего сходства с ними же прошлыми. Куда подевались глянцевые красотки, чинно сидящие, идеально скрестив ноги, окидывающие нас ледяным взором, оценивающие? Их больше нет. Эти – бледные или раскрасневшиеся, с широко раскрытыми ртами, вцепившиеся друг в друга, абсолютно обезумевшие.

Маккенна что-то орала, но ее никто не слушал. И сами они галдели, как стая потревоженных птиц. Я сумел разобрать слова: Я вижу его о господи ой мамочки я вижу его это Крис Крис Крис…

И все таращились на высокое окно, то самое, возле которого часом раньше сидели Холли с подружками. Сейчас там было пусто, только блеклое вечернее небо. Головы запрокинуты, руки простерты к заветному прямоугольнику; они вопили, как будто получали от этого удовольствие, откровенное физическое облегчение. Как будто давным-давно мечтали, годами ждали и вот наконец дождались.

Это он это он посмотри ой мама посмотри. История про привидение принесла плоды, Конвей не зря старалась.

Конвей нырнула в самую гущу. Ринулась к Холли и остальным, прижавшимся друг к другу в дальнем углу. Они не орали, не скакали, но глаза у них были огромные, Холли вцепилась зубами в запястье, Ребекка свернулась калачиком в кресле и часто дышала, зажав руками уши. Если взяться за них сейчас, можно заставить говорить.

Я остался на месте – как я себя убеждал, просто чтобы караулить дверь, на случай, если кто-нибудь решит сбежать. В том состоянии, в котором находились девчонки, одна вполне могла совершить глупость, рвануть вниз по лестнице или вообще прыгнуть в пролет, и тогда у нас были бы большие проблемы…

Да хрен ли. Просто я испугался. В отделе нераскрытых преступлений имеешь дело с отмороженными ублюдками, а здесь всего лишь девочки, но именно их я боялся до смерти. Они могли учуять меня, едва я переступлю порог, наброситься молча, с развевающимися волосами и разорвать на тысячи окровавленных кусочков по им одним известным причинам.

О господи о господи о…

И тут лампочка под потолком взорвалась. Свет померк, осколки стекла золотистыми стрелами пролетели в лучах торшеров, новый всплеск воплей; одна девушка прижала ладони к глазам, черный силуэт в полумраке. Окно выделялось светлым пятном, освещая их молитвенно поднятые лица.

Элисон вскочила с ногами на диван, который неустойчиво зашатался под ней. Одна тощая рука протянута вперед, показывает куда-то пальцем. Не на окно. На четверку Холли: Ребекку с побелевшими глазами и запрокинутой назад головой; Холли и Джулию, схвативших ее за руки; Селену, которая раскачивается с остекленевшим взглядом. Элисон визжит, все громче и громче, перекрыв в итоге прочий шум:

– Это она это она я ее видела я ее видела я ее видела…

Конвей повернула голову. Вычислила источник сигнала, Элисон, потом меня. Поймала мой взгляд и махнула мне над вихрем голов и рук, прокричала, я не расслышал, но увидел: давай же, твою мать!

Я глубоко вдохнул и нырнул.

Пряди девичьих волос скользили по моим щекам, локти тыкались мне в ребра, пальцы вцеплялись в мои рукава, и я вырывался. Кожа вспыхивала от каждого прикосновения, ногти или, как померещилось на миг, зубы скребли сзади шею, но я стремительно увернулся и не дал им впиться в плоть. А потом Конвей подставила мне плечо, защищая.

Мы подхватили Элисон, приподняли – руки у нее были жесткие, хрупкие, как палочки мела, она не сопротивлялась – и потащили сквозь бурлящую массу к дверям, пока Маккенна не могла нам помешать, а лишь беспомощно наблюдала за происходящим. Конвей ногой захлопнула за нами дверь.

От неожиданной тишины и света немножко закружилась голова. Мы волокли Элисон по коридору с такой скоростью, что ноги ее едва касались пола, и отпустили только на лестничной клетке в дальнем конце. Она вся обмякла, но верещать не перестала.

Вверху и внизу над перилами лестницы возникли любопытные физиономии. Я громко объявил суровым начальственным голосом:

– Внимание всем. Все возвращаются в свои гостиные. Никто не пострадал; всё в порядке. Немедленно возвращайтесь в свои гостиные! – И повторял, пока физиономии медленно и нехотя не скрылись. Маккенна продолжала где-то там орать, но шум постепенно стихал, вопли переходили в рыдания.

Конвей опустилась на колени лицом к лицу с Элисон. Коротко, как пощечина:

– Элисон. Смотри на меня. – Она снова и снова щелкала пальцами перед глазами девочки. – Смотри сюда. Только сюда. Больше никуда.

– Он там не пускайте его пожалуйста нетнетнееееееее…

– Элисон. Внимание. Когда я скажу “Давай”, ты задержишь дыхание, пока я считаю до десяти. Внимание. Давай.

Элисон, булькнув, заткнулась на полукрике. Я едва сдержал смех. Но чувствовал, что если начну, то уже не смогу остановиться. Царапины на шее саднило.

– Один. Два. Три. Четыре. – Конвей считала размеренно, не обращая внимания на шум в коридоре, Элисон загипнотизированно смотрела на нее, крепко стиснув губы. – Пять. Шесть… (Протяжный вой в гостиной, глаза Элисон забегали.) Смотри сюда. Семь. Восемь. Девять. Десять. Дыши. Медленно.

Элисон разомкнула губы, шумно выдохнула, она еще не пришла в себя, но истерика миновала.

– Отлично, – ласково произнесла Конвей. – Молодец. – Взгляд метнулся над плечом Элисон ко мне.

Я изумленно вытаращился. Я?

Гневная вспышка в глазах. Берись за дело.

В прошлый раз именно у меня получилось с Элисон. Должно сработать. Самый важный допрос в этом деле – по крайней мере, должен таким стать, если я не облажаюсь.

– Уф. – Я уселся, скрестив ноги, прямо на пол. Отличный повод: колени все еще дрожали. Конвей отползла в сторонку, в уголок, устроилась там, высокая, черная, растрепанная на фоне гладкой белой стены. – Тебе получше?

Элисон кивнула. С зареванными красными глазками она была сейчас еще больше похожа на белую мышь, чем прежде. Ноги торчали под странными углами – кукла, сброшенная с высоты.

Я улыбнулся ей предельно ободряющей и доброжелательной улыбкой.

– Ну и хорошо. Ты же поговоришь со мной, да? Тебе не нужна медсестра, лекарства от аллергии или еще что-нибудь?

Она отрицательно помотала головой. Хаос в конце коридора практически улегся: Маккенне удалось наконец справиться с четвертым годом. И в любую минуту она могла выйти на поиски нас с Элисон.

– Прекрасно, – продолжал я. – Ты сказала, что видела, как компания Селены Винн что-то такое сделала? И показала на одну из них. На кого именно?

Мы с Конвей готовились услышать “Джулия”.

Элисон тихонько выдохнула: “Холли”.

Как просто. В коридорах наверху и внизу старшие и младшие девочки уже разошлись по своим гостиным и плотно закрыли двери. Ни звука не доносилось ниоткуда. Белоснежная тишина крупинками сыпалась сверху, образовывала сугробики по углам, соскальзывала по нашим спинам, набиваясь в складки одежды.

Холли – дочь полицейского. Холли была моей главной свидетельницей. Холли принесла мне ту записку с доски. Даже после того как я увидел ее здесь, в недрах ее собственного мира, я продолжал верить, что она на моей стороне.

– О’кей, – произнес я спокойно и равнодушно, как ни в чем не бывало. Я чувствовал, что Конвей пристально смотрит на меня, а не на Элисон. – И что ты видела?

– После собрания. Того, где нам рассказали про Криса. Я…

Опять у Элисон появился этот прежний взгляд, мутный и отстраненный, как у эпилептика после приступа.

– Посмотри на меня, – продолжая улыбаться, скомандовал я. – Ты молодец. Так что случилось после собрания?

– Мы выходили в фойе из зала. Я шла рядом с Холли. Она оглянулась, быстро так, как будто проверяла, не следит ли кто за ней. Ну и я это заметила, понимаете?

Наблюдательная, я же говорил. Зоркие глазенки зверька-жертвы.

– А потом она сунула руку куда-то в юбку, под пояс колготок, что ли? – Кривая ухмылка, автоматически. – И вытащила это. Завернутое в салфетку.

Чтобы не оставить отпечатков. Как Таинственная Незнакомка с мотыгой. Я кивнул, очень заинтересованно:

– Да уж, такое трудно пропустить.

– Странно было, понимаете? Ну что можно прятать в колготках? Прямо фууу. А потом я присмотрелась внимательнее, потому что кусочек этого торчал из салфетки, и подумала, что это мой телефон. Он был такой же, как мой. Но я проверила в кармане, мой телефон был на месте.

– А что Холли сделала потом?

– В фойе стоит ящик для потерянных вещей, прямо у дверей. Большой такой черный ящик с дыркой наверху, положить туда что-то можно, а достать – нет. Нужно обращаться к мисс О’Дауд или мисс Арнольд, у них ключи. Мы проходили мимо, и Холли небрежно так провела рукой над ящиком – типа просто так, даже не глядя, но телефон у нее из руки пропал. Только салфетка осталась.

Конвей на миг прикрыла глаза. Надо было там порыться. Из своего угла она окликнула Элисон:

– А почему ты не рассказала об этом в прошлом году?

– Я не знала, что это имеет отношение к Крису! – дернулась Элисон. – Я и не думала…

– Ну конечно, ты не знала, – успокоил я. – Ты умница. Когда ты начала ее подозревать?

– Месяца два назад. Джоанна… Я сделала кое-что, что ей не понравилось, и она сказала: “Вот я позвоню в полицию и расскажу, что с твоего телефона переписывались с Крисом Харпером. И у тебя будут бооольшие проблемы”. Но она же просто так сказала, она ведь не стала бы так поступать на самом деле? – встревожилась Элисон.

– Ну конечно, нет. – Не стану же я объяснять, что Джоанна легко швырнула бы Элисон в дробилку, если б ей нужно было.

– И я начала думать такая: “Боже, а если они вдруг проверят мой телефон и подумают, что я встречалась с Крисом!” А потом вспомнила про телефон, который видела у Холли. И такая: “А что, если она выбросила его, потому что боялась того же самого?” И потом: “Ой, мамочки, а если это она путалась с Крисом?”

– Ты говорила об этом с Холли? Или с кем-нибудь другим?

– Ой, нет, только не с Холли! Я сказала Джемме. Думала, она подскажет, что делать.

– Джемма – умная девочка, ты права. – Это точно. Элисон не могло прийти в голову, что телефон принадлежит Селене, а Джемме – запросто. – И что она сказала?

Элисон неловко заерзала и пробубнила:

– Она сказала, это не наше дело. Велела заткнуться и обо всем забыть.

Конвей молча покачала головой, стиснув челюсти.

– И ты попыталась, – согласился я. – Но не смогла.

Кивок.

– И тогда смастерила записку с фотографией. И прикрепила в Тайном Месте.

Элисон недоуменно мотнула головой.

– Все в порядке, это была отличная мысль, – поспешно заверил ее я.

– Но я не делала этого! Клянусь, это не я!

Я поверил. Ей нет причин лгать. Во всяком случае, в этом.

– Ладно, – сказал я, – О’кей.

– Молодец, Элисон, – вступила Конвей. – Скорее всего, ты была права и это не имеет никакого отношения к Крису, но мы с детективом Мораном должны побеседовать с Холли и все выяснить. Но сначала мы отведем тебя к мисс Арнольд. Что-то ты побледнела.

Изолировать ее, чтобы не разболтала остальным. Я встал, держа наготове улыбку. Одна нога жутко затекла.

Элисон ухватилась за перила и встала, но не двинулась с места, вцепившись в них обеими тощими ручками. В слабом освещении лицо ее казалось почти зеленым. Она сказала, обращаясь к Конвей:

– Орла рассказала нам про дело, которое вы расследовали. Про… – Нервная дрожь. – Про собаку. Собаку-призрака.

– Ага. – Прическа у Конвей совсем растрепалась. – Жуть вообще.

– Когда тот мужчина сознался… собака – она продолжала приходить за ним?

Конвей изучающе посмотрела на девочку:

– А что?

– Крис, – пролепетала Элисон. – Там, в гостиной. Он там был. В окне.

Меня прошиб холод от убежденности в ее голосе. Истерика по-прежнему витала в воздухе. Пускай не сейчас, но она вернется.

– Да, – протянула Конвей. – Я поняла.

– Да, но… он пришел из-за меня. И там, в коридоре, тоже. Он пришел за мной, потому что я не рассказала вам про Холли и телефон. В гостиной, – она нервно сглотнула, – он смотрел прямо на меня. И смеялся… – Вновь дрожь, уже сильнее, даже дыхание перехватывает. – Если бы вы не прибежали, если вы не… Он… он вернется за мной?

– А ты все нам рассказала? – строго спросила Конвей. – Все, что знала?

– Клянусь. Клянусь.

– Тогда Крис за тобой больше не придет. Хотя по школе еще, возможно, побродит, потому что здесь слишком много людей, хранящих в тайне то, что надо бы рассказать нам. Но за тобой он точно не вернется. Возможно, ты даже не сможешь его больше видеть.

Элисон явно полегчало, но вдобавок она была слегка разочарована.

Протяжный тихий стон в конце коридора. Сначала я подумал, что там опять какая-то девица, но оказалось, это всего лишь скрип двери гостиной.

И, едва заслышав голос Маккенны, я сразу понял, что она в бешенстве.

– Детективы. Если вас не слишком затруднит, я хотела бы поговорить с вами. Немедленно.

– Мы будем через десять минут, – ответила Конвей. Обращалась к Маккенне, но смотрела на меня. Тишина продолжала сыпаться в пространстве между нами, густая и белая, как снег, и я не мог разглядеть, что там, в ее темных глазах. – Пора идти. – Это уже мне.

20

Апрельский день, закончился послеобеденный волейбол. Весна, в парке повсюду рассыпаны островки цветущих пролесков и нарциссов, но небо низкое и серое, ветра нет, а все равно не теплеет; пот не высыхает сам по себе. Джулия приподнимает волосы, охлаждая разгоряченную шею. Крису Харперу остается жить меньше месяца.

Они собирают мячи, потому что сейчас нет смысла идти к себе – в душевых битком. За их спинами Далеки снимают сетки, медленно, опять сплетничая о чем-то, Джемма восклицает: “Типа как два моржа трахаются, омерзительно…” Не очень понятно, правда, она это о себе или о ком-то другом.

– В субботу вечером, – объявляет Джулия. – Мы же идем, да?

Речь о вечеринке в Колме.

– Не могу, – кричит Холли с другого конца площадки. – Меня забирают домой. Семейные ценности, бла-бла-бла.

– Та же фигня. – Бекка засовывает мячи в мешок. – Мама дома. Хотя она, наверное, была бы в восторге, если бы я раскрасилась с головы до ног, напялила мини и свалила.

– Порадуй ее, – предлагает Джулия. – Завались домой пьяная, под кайфом и беременная.

– Этот подарок я приберегу на ее день рождения.

– Лени?

– Я у папы.

– Черт, – вздыхает Джулия. – Финн Кэрролл задолжал мне десятку, и мне нужны эти деньги – наушники подыхают.

– Я тебя выручу. – Холли бросает последний мяч в мешок и промахивается. – Все равно я в эти выходные не собираюсь по магазинам.

– Не, хочу проучить его. Самоуверенный козел. – Джулия вдруг осознает, как сильно ждет встречи с Финном.

– На следующей неделе он участвует в дебатах.

Джулия прикидывает, не сходить ли все-таки на вечеринку в одиночестве.

– Ага, в курсе. Там я его и поймаю.

Они осматривают площадку напоследок и уходят.

– Водичка. – Джулия отделяется от остальных, задерживаясь у крана возле ворот.

Мисс Уолдрон кричит сверху:

– Девочки, живей-живей! Ать-два, три-четыре, марш-марш!

Селена и Холли послушно бредут, Бекка кружится, покачивая мешок с мячами, оставляя Джулию позади.

Джулия пьет из сложенных ладоней, брызгает себе в лицо, на шею. Вода ледяная, от нее приятно бросает в дрожь. Где-то вверху, гогоча, пролетает стая гусей, и Джулия поднимает голову, силясь разглядеть их за облаками.

Она отворачивается от крана ровно в тот момент, когда подходят Далеки. Джоанна останавливается прямо напротив Джулии и, скрестив руки на груди, пристально разглядывает ее. Остальная троица почтительно держится на шаг позади, но тоже ручки сложили и пялятся.

Просто молча заблокировали Джулию и стоят.

– Ну, скажем что-нибудь? – интересуется Джулия. – Или это всё?

Джоанна кривит губы – видимо, думает, что так выглядит круче, но глянула бы на себя в зеркало хоть раз, вряд ли стала бы повторять.

– Не выделывайся, – говорит Джоанна.

– Уже скучно.

Грозный тупой взгляд Джоанны становится еще грознее и тупее. Джулия припоминает – забавно, словно про другого человека, про одну из своих маленьких кузин, – как еще несколько месяцев назад этот взгляд рождал в ней выброс адреналина.

– Мы хотим с тобой поговорить, – зловеще цедит Джоанна.

– Как, они разговаривают? – удивляется Джулия, кивнув в сторону свиты. – Я думала, это просто роботы-телохранители.

Орла глухо рычит, а Джемма косится на Джоанну. С застывшей физиономией, та злобно бросает, выплевывая слова:

– Скажи вашей жирной шлюхе Селене, чтобы держалась подальше от Криса Харпера.

Такого Джулия не ожидала.

– Чего-чего?

– Не прикидывайся дурочкой. Мы все знаем.

Роботы дружно кивают.

Джулия прислоняется к ограде и вытирает лицо горловиной футболки. Ей становится весело. Нормальный человек не может относиться к сплетням, как Далеки, а то рискуешь впасть в ярость по совершенно воображаемому поводу.

– Какое вам дело до жизни Селены?

– Это тебя не касается. Твоя задача убедить ее отвалить, пока она не влипла в большие неприятности.

Наверняка это должно было прозвучать пугающе. Роботы энергично кивают башками, Элисон даже выдавила “Да” и скорчила рожу.

– Так тебе нравится Крис Харпер! – ухмыляется Джулия.

– Прошу прощения, – Джоанна выдвигает вперед подбородок, – если бы он мне нравился, я бы встречалась с ним, нет? Впрочем, это тоже не твое дело.

– Тогда почему ты переживаешь из-за того, что он с Селеной?

– Потому. Все знают, что Крис Харпер даже не глянул бы в сторону такой, как она, если бы она не позволила ему кое-что. Он не ее круга. Такой, как она, подходит какой-нибудь прыщавый придурок типа Финтана Что-то-там, который пускает на нее слюни.

Джулия хохочет, по-настоящему, от души, запрокинув голову к серым облакам:

– То есть ты явилась сюда, чтобы обвинить ее в дерзости и поставить на место? Серьезно?

Чем больше злится Джоанна, тем дальше выпячиваются различные части ее тела – локти, грудь, задница – и тем уродливее она становится.

– Эй, очнись, а? Мы делаем тебе большое одолжение. Ты что, всерьез думаешь, что такой парень, как Крис, будет встречаться с такой овцой, как Селена? Э, аллё! Как только ему надоест ее трахать, он ее отфутболит, да так, что она шлепнется на свою жирную жопу, а он потом еще и разошлет ее грязные фотки всем своим друзьям. Короче, скажи, пусть отвяжется от него, не то пожалеет.

Джулия отхлебывает еще воды, вытирает подбородок. Она бы еще подразнила Джоанну немножко – ее так легко подкалывать, когда понимаешь, что не боишься, – но если не задавить этот бред в самом начале, Далеки будут преследовать их неделями, месяцами или даже годами, как стая мошкары, пока Джулия не рехнется от передоза их идиотизма.

– Остынь, – примирительно говорит она. – Агентура тебя подвела. Селена близко не подошла бы к этому придурку, даже если бы ей заплатили.

Джоанна фыркает – и почти визжит:

– Боже, да что ты врешь! Ты что, думаешь, мы совсем дуры?

Джулия воздевает глаза к небесам:

– Слушай, ты что, думаешь, я говорю это для твоего удовольствия? Срочная информация: мне вообще насрать, довольна ты или нет. Просто сообщаю. Селене Крис даже не нравится. Она с ним даже не разговаривала. Что бы ты ни слышала, это хрень.

– Ха, вообще-то Джемма их видела. Они прямо сплелись в объятиях. Что скажешь теперь? Если, конечно, ты не хочешь попытаться убедить меня в том, что Джемма слепая…

Тут Джоанна замечает выражение лица Джулии. А Джоанна, как акула, может в целом океане учуять самую крошечную каплю возможности манипулировать.

– О. Боже. Мой, – медленно выдыхает она – так, чтобы ее радостное удовлетворение успело накрыть Джулию с головой. – Ты действительно не знала?

Джулия справляется с собой, но понимает, что поздно. От любой другой из Далеков это был бы пустой треп, она бы в жизни не поверила. Но Джемма… В первый год, когда они были совсем детьми, Джулия и Джемма дружили.

Широкая ухмылка разрезает физиономию Джоанны.

– Упс, какая неожиданность. Неудобно вышло, да?

Орла подобострастно хихикает.

Джулия смотрит на Джемму.

– Прошлой ночью, – говорит Джемма, – я выходила… Легкая улыбка, типа намек, прочие Далеки давятся смехом. – Шла по дорожке к задней стене, и эти двое обнимались в том стремном месте за большими деревьями, где вы вечно тусуетесь. У меня чуть инфаркта не случилось, я думала, это монашки, или привидения, или что-то такое, но потом разглядела, кто это. И они там не о погоде болтали, нет; они были очень заняты друг другом. Думаю, задержись я еще на несколько минут…

Идиотское ржание со всех сторон, как короткий грязевой дождь.

У Джеммы отличное зрение. А в школе ни у кого нет таких волос, как у Селены. С другой стороны – Джулия с надеждой хватается за другую сторону, – Джемма врет, как дышит. Джулия сканирует ее на предмет ахинеи, еще и еще. Непонятно. Не разглядеть ту Джемму, пухлую остроумную кроху, с которой они делились чипсами и карандашами, нет, не разобрать.

Сердце колотится. Но вслух она спокойно произносит:

– Что бы там ни курили ты и твой жеребец, я бы тоже не отказалась затянуться.

– Не хочешь – не верь, – пожимает плечами Джемма. – Я-то там была. А ты нет.

– Короче, разберись с этим, – распоряжается Джоанна. Теперь, когда она точно знает, что сила на ее стороне, все ее оттопыренные формы вернулись на место; она опять гладенький ангелочек, если не считать кривой ухмылки. – Мы хотели тебя предупредить, просто чтобы оказать тебе услугу. Но только один раз.

Она поворачивается спиной к Джулии – как ни удивительно, не щелкнув пальцами своим Далекам, но почему-то все равно кажется, что щелкнула, – и удаляется с теннисного корта и дальше по дорожке к школе. Остальные торопливо семенят следом.

Джулия опять открывает кран и еще некоторое время перемещает ладонь от струи воды ко рту и обратно, – на случай, если они обернутся, но пить не может. Сердце колотится почти в горле. Футболка прилипла к коже, как жвачка к подошве. Небо медленно опускается ей на голову.

Селена в одиночестве сидит в комнате; остальные, видимо, еще в душе. Скрестив ноги, она удобно устроилась на кровати, расчесывает влажные волосы и тихонько напевает. Улыбается вошедшей Джулии.

Она такая же, как раньше. При одном только взгляде на нее сердце Джулии начинает биться ровнее, вдох-выдох, и слой грязи, оставленной Далеками, начинает растворяться. Внезапно и настолько остро, что едва не перехватывает дыхание, Джулии хочется прижаться к Селене, укрыться в знакомом изгибе рук, почувствовать тепло ее плеча.

– Ты можешь написать Финну и назначить свидание, – предлагает Селена.

Джулия не сразу соображает, о чем это она.

– А, да, – кивает она. – Возможно.

– У тебя есть его телефон?

– Ага, но это неважно. Когда-нибудь мы все равно встретимся, так или иначе.

Джулия садится на пол, начинает расшнуровывать кроссовки и параллельно мучительно размышляет. Если Селена действительно с Крисом, тогда она нашла бы способ выбраться на субботнюю вечеринку, чтобы проследить, не подцепит ли он там другую девицу. Если прошлой ночью Селена сбегала на свидание, остальные должны были бы проснуться. Если Селена встречалась с Крисом, она бы не вернулась первая из душа, ей потребовалось бы больше времени, чтобы смыть его запах, ароматы ночной травы, чувство вины. Если бы Селена встречалась с парнем, это было бы видно, этого не скроешь, как не скроешь засосы на шее. Если бы Селена влипла в такую историю, ее бы распирало, она томилась бы, ей нужно было бы поговорить, как-то обсудить это все…

– Лени.

– Ммм?

Безмятежный взгляд.

– Нет, ничего.

Селена кивает и спокойно продолжает расчесываться.

Вся эта история с клятвой изначально была идеей Селены. Если она не собиралась сама держать слово, могла ведь просто промолчать. Но и поиски ключа, и ночные вылазки – это тоже она придумала…

На шнурке узелок. Попробовать ногтями.

Она чувствует взгляд Селены, слышит, как та умолкла. Потом короткий вдох – Селена вроде бы намеревается что-то сказать.

Джулия не поднимает головы. Она с остервенением дергает узелок, пока ноготь не начинает расслаиваться.

Пауза. И вновь шорох расчески и мурлыканье Селены.

Да хрень это все. Если бы парни из Колма гуляли по ночам, об этом все давно знали бы. Но если это не они, то тогда с кем встречалась Селена, если только Джемма не выдумала всю историю…

– Вот она, эта песня! – Холли влетает в комнату, благоухая клубникой, в руках скомканная физкультурная форма, на голове тюрбан, как полосатый конус мороженого. – Что это за песня? Та, что ты поешь?

Но никто так и не может вспомнить.

Когда они сидят над уроками, Джулия получает сообщение от Финна. Увидимся сб веч? У меня есть сюрприз.

– Отключить телефоны, – командует староста, не поднимая головы от учебников. В общей гостиной сумрачно и пыльно, электрические лампы не в силах победить мглу.

– Прости, забыла. – Джулия прячет телефон под учебник математики и набирает вслепую: В сб нет. И добавляет: Завтра после шк? Тоже есть кое-ч.

Отключает звук в телефоне, сует его в карман и делает вид, что страшно увлечена математикой. Меньше чем через минуту у бедра жужжит. Поле, 16:15?

Мысль о том, чтобы встретиться с Финном за “Кортом”, вызывает у Джулии странное волнение, но это совсем уж глупо. Увидимся, отвечает она и выключает телефон. Селена, сидящая напротив, решает квадратные уравнения в мерном механическом ритме. Почувствовав взгляд Джулии, поднимает голову.

Не отдавая себе отчета, Джулия кивком указывает наверх, на лампу на потолке. Селена изумленно морщит лоб: зачем? Джулия, одними губами: давай.

Пальцы Селены крепко сжимают карандаш. Лампа ярко вспыхивает, гостиная оживает, обретает объем и цвет. Девочки радостно вскидывают головы, но нет, все уже кончилось; свет тускнеет, лица вновь тонут в сумраке.

Селена улыбается Джулии, словно вручила ей милый маленький подарок. Джулия улыбается в ответ. На душе должно бы полегчать, и так оно и есть, но почему-то не так сильно, как хотелось бы.

Когда назавтра они перебираются через ограду Поля, Далеки уже устроились на бетонных плитах и демонстративно повизгивают, привлекая внимание кучки парней из Колма, которые, примостившись на ржавых железяках, подкалывают друг друга, привлекая внимание Далеков. Финн сидит в сторонке, на другой куче плит, разрисовывает свою кроссовку. День пасмурный, сыро и холодно; на фоне затянутого тучами неба его волосы выделяются настолько ярко, что, кажется, в них можно погреть руки. Джулия не ожидала, что будет так ему рада.

– Я сейчас, – бросает она остальным и спешит в сторонку. Так странно стремиться прочь от подруг, которые внезапно кажутся приставучими, к Финну, где легко и безопасно.

– Будь осторожна, – говорит ей вслед Холли. Джулия закатывает глаза, не оборачиваясь. Чувствует, как Холли провожает ее взглядом.

– Привет. – Она подсаживается к Финну.

Лицо его радостно светится. Он прекращает рисовать и выпрямляется.

– Привет. А чего ты не придешь в субботу?

– Да всякая семейная хрень.

Среди Далеков оживление – идиотские смешки, подмигивания и прочая суета. Джулия машет им и посылает воздушный поцелуй.

– Надо же. – Финн сует фломастер в карман джинсов. – Не любят они тебя, а?

– Нисколечко. Но поскольку я их тоже не люблю, то все в порядке. Так что ты мне хотел показать?

– Ты первая.

Джулия ждала этого момента несколько недель. Она протягивает ему телефон и победно улыбается:

– Та-дам!

На фото она стоит на газоне и, кстати, очень рискует, потому что в любой момент кто-нибудь из монахинь может выглянуть в окно своей спальни и застукать ее, но Джулия чувствовала тогда прилив отчаянной храбрости. Дакфейс, одна рука на кокетливо отставленном бедре, другая изящным жестом указывает на часы на башне. Ровно полночь.

(– Ты уверена? – спросила тогда Холли.

– Да, черт возьми. – Джулия проверила, вошли ли часы в кадр. – А что такого?

– Он ведь узнает, что мы сбегаем по ночам из школы, вот что такого.

Позади Холли торчали головы Селены и Бекки, которые, бледные от волнения, дожидались их под деревьями.

– Мы вроде не договаривались, что не будем доверять парням, – возразила Джулия. – Мы только решили, что не будем путаться с ними.

– Да, но мы и не договаривались, что будем трепаться обо всем первому встречному, с которым просто весело тусоваться.

– Финн нас не заложит, – пообещала Джулия. – Слово даю.

Холли пожала плечами. Джулия приняла позу, выставила руку, указывая на часы, и скомандовала:

– Валяй.

Вспышка блеснула, подобно молнии, кроны деревьев вспыхнули белыми контурами в глазах, и Джулия с Холли помчались в укрытие, пригибаясь и давясь смехом.)

– А теперь я получу свою десятку, – объявляет Джулия, – и извинения. Можешь начинать пресмыкаться.

– Справедливо, – вздыхает Финн. – Хочешь, чтобы я опустился на колени?

– Соблазнительно, конечно, но нет. Достаточно искренних извинений.

Финн прижимает ладонь к сердцу:

– Прошу прощения за то, что посмел сказать, будто ты можешь испугаться хоть чего-нибудь в этом мире. Ты бесстрашный супергерой, который может запросто надрать мне задницу, или задницу самому Росомахе, или задницу бешеной горилле.

– Да, я такая, – удовлетворенно улыбается Джулия. – Ты помилован. Это было великолепно.

– Хорошая фотка. – Финн разглядывает изображение. – Кто снимал? Твоя подружка, да?

– Призрак монашки. Я же сказала, я вообще безбашенная. – Джулия отбирает телефон. – Гони десятку.

– Придержи коней. – Финн достает свой телефон. – У меня тоже есть для тебя сюрприз, забыла?

Если это фото его члена, думает Джулия, убью козла.

– Давай, сделай мой день, – говорит она вслух.

Он вручает ей телефон с такой неподдельной лукавой детской улыбкой, что Джулия чувствует одновременно и облегчение, и смущение, и тепло на душе. Хочется прикоснуться к нему – игриво толкнуть бедром или обхватить за шею, что-нибудь эдакое дружеское, чтобы как-то извиниться за то, что в очередной раз подумала о нем дурно.

Финн кивает на экран:

– У дураков, как известно, мысли сходятся.

Он стоит на том же газоне, почти на том же самом месте. Рыжие волосы скрыты под черным капюшоном худи – он поступил умнее, чем она, – и одна рука, в точности как у нее, указывает на часы. Полночь.

Сначала Джулия негодует: на нашем месте, ночью это наше место, неужели даже ночью нам нельзя… А потом соображает.

– Ну что, будешь требовать свою десятку? – Финн радостно улыбается, как лабрадор, притащивший хозяину какую-то гадость и ждущий ласки и одобрения. – Или ничья?

– Как ты выбрался из школы? – интересуется Джулия.

Финн не замечает, что тон изменился, он в упоении от своего большого сюрприза.

– Секрет фирмы.

– Клево. – Джулия берет себя в руки. Огромные восхищенные глаза устремлены только на Финна. – Я и не подозревала, что вы, ребята, на такое способны.

А вот сейчас она не промахнулась. Он гордится собой, страшно доволен, что такой крутой, и хочет поразить ее еще больше.

– Я взломал сигнализацию на пожарном выходе. Нашел в Сети инструкцию. Справился за пять минут. Снаружи открыть, конечно, невозможно, но я подставил деревяшку, чтобы придержать дверь, пока я гуляю.

– Ох, ничего ж себе. – Джулия прижимает ладонь ко рту. – Если б кто-то случайно шел мимо, ты бы влип по уши. Выперли бы из школы.

Финн пожимает плечами, типа ему пофиг, сует руки в карманы, чуть откинувшись назад:

– Оно того стоило.

– Когда ты это устроил? Мы могли столкнуться в парке, – хихикает она.

– Давно уже. Через пару недель после дискотеки.

У Криса было достаточно времени, чтобы назначить свидание Селене, хоть дюжину свиданий. Если он знал.

– Один? Это что, селфи? Черт возьми, и не испугался монашки, а?

– Живых монахинь – о да, до жути боялся нарваться. Мертвых – не-а.

Джулия хохочет на пару с ним:

– Так ты что, действительно один ходил? Серьезно?

– Взял с собой пару ребят, чтобы повеселее было. Но мог бы и один. – Финн подвигает ногу и принимается внимательно разглядывать, что он там намалевал на кроссовке, как будто это нечто поразительно интересное. – Так что, – бормочет он, – учитывая, что мы оба можем вырваться на свободу и оба не из пугливых… Не хочешь встретиться, ночью? Просто потусить. Выследить призрак монашки и все такое.

На этот раз Джулия не подхватывает его смех. На безопасном расстоянии от них, среди одуванчиков и крестовника, которые в этом году разрослись еще пышнее, Селена с Холли и Беккой слушают что-то с айпода Бекки; Селена и Холли сидят рука об руку, склонившись к одному наушнику, смеются, волосы перепутываются, лезут в лицо, и все выглядит, как прежде, когда все было просто и понятно. Джулия готова взорваться от напряжения. В любую секунду может появиться кто-нибудь из дружков Финна, начать приматываться, и к тому моменту ей нужно знать правду. Если Джемма не соврала, но только если, Джулии нужно время – все выходные, наверное, – чтобы решить, как поступить.

– Ты же дружишь с Крисом Харпером, – говорит она. – Верно?

– Да, – хмурится Финн. Он протягивает руку за своим телефоном, кладет его в карман. – И что?

– А он в курсе, что ты взломал сигнализацию?

Губы саркастически кривятся:

– Разумеется. Это вообще была его идея. И фоткал тоже он.

Джемма не соврала.

– И если ты с самого начала хотела именно его подцепить, так бы и сказала. – Финн решил, что его разводят как лоха.

– Вовсе нет, – возражает Джулия.

– Блин, я должен был догадаться.

– Если бы твой Крис исчез с лица земли в облаке мерзкого зловонного дыма, я была бы счастлива. Поверь.

– Да ладно, рассказывай. – Финн побледнел, а вот глаза потемнели, на скулах красные пятна. Будь она парнем, он точно поколотил бы ее. Но поскольку она все-таки девчонка, он лишь беспомощно злится. – Ты та еще штучка, в курсе?

Джулия понимает, что если она не исправит все прямо сейчас, то другого шанса не будет и он никогда не простит ее. И если они встретятся случайно на улице, когда обоим будет лет по сорок, лицо Финна точно так же вспыхнет от ярости и он пройдет мимо не обернувшись.

А в голове не так уж много места для пространных размышлений. Другая новость расползается по мозгу, ослепляя, отодвигая Финна на самый край сознания.

– Думай что хочешь, – говорит она. – Мне пора. – И сползает с бетонных блоков, и идет к своим, чувствуя, как иголки взглядов Далеков колют ее спину, и жалеет, что она не мужчина, чтобы Финн мог просто врезать ей и покончить с этим, а потом она отыскала бы Криса Харпера и расквасила ему рожу.

Холли встречается взглядом с Джулией, но то, что она видит, то ли останавливает, то ли успокаивает ее, то ли то и другое сразу. Бекка начинает было расспрашивать о чем-то, но Селена касается ее руки, и обе возвращаются к айподу. Там продолжается игра: оранжевые дротики летят по экрану, белые шары медленно взрываются, обрывки беззвучно планируют вниз. Джулия сидит в лопухах и наблюдает, как Финн уходит.

21

Мы с Конвей не говорили о Холли. Держали ее имя между нами, как каплю нитроглицерина, и не смотрели друг на друга, делая то, что нужно было сделать: проводили Элисон к мисс Арнольд, попросили присмотреть за девочкой до завтра. Забрали у нее ключи от ящика для забытых вещей и выяснили, как долго вещи хранятся там, прежде чем их выбросят. Дешевые штучки в конце семестра отдавали в благотворительные организации, а вот ценное – МР3-плееры, телефоны – хранили неопределенное время.

В школе уже приглушили свет на ночь.

– Ты чего? – спросила Конвей, когда я дернулся от скрипа половицы.

– Ничего. – Недостаточно, пришлось уточнить: – Немного нервничаю.

– Почему?

Я не собирался объяснять, что из-за Фрэнка Мэкки.

– Да с лампочкой этой странно получилось. Вот и все.

– Что тут странного, черт побери. Здешней проводке сто лет в обед, эта хрень вообще может вспыхнуть в любую минуту. Что в этом странного-то?

– Да ничего. Разве только момент, когда это случилось.

– С моментом все просто: люди торчали в гостиной весь вечер, датчики движения все это время под напряжением, что-то перегрелось, и лампочка взорвалась. Все, блин, никаких проблем.

Я не собирался спорить, особенно там, где был с ней согласен, и она, видимо, это понимала.

– Да, ты, пожалуй, права.

– Точно. Я права.

Даже переругивались мы вполголоса – здесь все время казалось, что тебя могут услышать и в любую секунду на тебя кто-нибудь выскочит из-за угла. Каждый звук, взмывавший к извивам высоченной лестницы, оседал где-то в глубоких тенях над нашими головами. Над входной дверью светилось голубым арочное окно в изящном переплете.

Ящик для находок – старый, черный, металлический – стоял в углу фойе. Я вставил ключ – как мог осторожно, чувствуя себя ребенком, пробравшимся в запретную комнату, источая адреналин, – и выдвинул дно. На меня обрушился ворох барахла: кардиган, пропахший выдохшимися духами, плюшевый котенок, книжка, сандалия, транспортир.

Перламутрово-розовый телефон выпал последним. Сегодня утром, входя в школу, мы прошли мимо него.

Я надел перчатки, будто бы там можно было найти отпечатки. Конечно, ничего подобного. Ни снаружи, ни внутри, ни на сим-карте, ни на аккумуляторе – все стопроцентно окажется начисто вытерто.

– Отлично, – мрачно констатировала Конвей. – Дочь копа. Прекрасно.

– Все же не факт, что это дело рук Холли, – осмелился я после паузы.

Прозвучало глупо и жалко, неубедительно даже для меня. Конвей дернула бровью:

– Ты так не думаешь?

– Она могла покрывать Джулию или Ребекку.

– Могла, но нет ничего, подтверждающего эту версию. Все остальные факты свидетельствуют против любой из них, а вот наша единственная реальная улика указывает прямо на Холли. Она терпеть не могла Криса. И, насколько я успела ее узнать, она очень решительный человек, независимый, у нее есть мозги и воля. Из нее получился бы отличный убийца.

Хладнокровная Холли, утром, в отделе нераскрытых преступлений. Блестяще точные ответы на допросе, а в финале, резко меняя тему, комплименты мне. Всё под контролем.

– Если я что-то упустила, поправь.

– Зачем приносить мне ту записку с доски?

– Этого я не упустила. – Конвей вытряхнула еще один пакет для улик, расправила его на крышке ящика и начала подписывать. – У нее железные яйца, я так скажу. Она понимала, что рано или поздно кто-нибудь явится к нам, и решила, что если это будет она сама, это исключит ее из списка подозреваемых, – и ведь сработало. Если тебя ждут неприятности, лучше выйти им навстречу и встретить лицом к лицу, а не совать голову в песок, надеясь, что тебя не найдут. Я поступила бы точно так же.

Какое лицо было у Холли днем в коридоре, когда Элисон билась в истерике, она сканировала толпу. Вычисляла убийцу, подумал я тогда. Мне и в голову не приходило, что искала стукача.

– Не слишком ли много выдержки для шестнадцати лет?

– И что? Думаешь, у нее духу не хватило бы?

На такое ответить нечего. До меня вдруг дошло, даже язык к гортани примерз: Конвей с самого начала имела Холли в виду. В тот самый миг, когда я появился на пороге их отдела, полный энтузиазма, с карточкой в руках и с рассказом на устах, она уже начала подозревать.

– Я не утверждаю, что она точно все провернула самостоятельно, – сказала Конвей. – Мы же обсуждали, она могла действовать в компании с Джулией и Ребеккой, да вообще это могли сделать все четверо. Но что бы там ни произошло, Холли в этом дерьме по самое не балуйся.

– Я и не говорю, что она ни при чем. Просто стараюсь оставаться объективным.

Конвей закончила оформлять пакет и выпрямилась, разглядывая меня.

– Ты со мной согласен. Тебе просто не нравится, что твоя Холли тебя обдурила.

– Она не моя.

Конвей молча протянула мне пакет, чтобы я опустил в него телефон. Застегнула.

– Если ты не сможешь участвовать в допросе, скажи сейчас.

– С чего бы вдруг? – сумел произнести я ровным тоном.

– Нам придется привлечь ее отца.

Никаких уловок; тут уж не скрыть, что Холли – подозреваемая. Даже самый тупой детектив не купился бы. А отец Холли не тупой.

– Да. И что?

– Поговаривают, что Мэкки однажды оказал тебе услугу. Я не приматываюсь, каждый справляется как умеет. Но если вы с ним типа друзья-приятели или ты ему обязан, тогда ты не тот парень, который может допрашивать его дочь по делу об убийстве.

– Я ничего не должен Мэкки, – сказал я. – И он мне не приятель.

Конвей молча ждала.

– Прошло несколько лет с тех пор, как я с ним вообще разговаривал. Однажды я был ему полезен, он с тех пор считает, что должен мне, и хочет, чтобы все вокруг знали, что он в случае чего в долгу не останется. Вот и все. Точка.

– Вот как, – покачала головой Конвей. Может, была удовлетворена, а может, прикинула, что Мэкки станет сговорчивее, имея рядом союзника. Она уложила пакет в сумку, к остальным уликам. – Я с Мэкки не знакома. Будет он капать на мозги, а?

– Будет, – обнадежил я. – Непременно. Не думаю, что он тут же погонит Холли домой и велит обращаться к его адвокату; нет, он не из таких. Он, конечно, будет нам мешать, но исподтишка, и не отстанет – во всяком случае, пока не поймет, что мы добились реальных результатов. Он заставит нас говорить и говорить, а сам тем временем попытается сообразить, что у нас есть на его дочь и на чем нас можно поймать.

Конвей кивнула:

– Ясно. Есть его номер?

– Да.

Следующие несколько секунд я жалел, что не сказал “нет”, но Конвей ограничилась нейтральным:

– Набери его.

Мэкки ответил почти сразу:

– Стивен, мальчик мой! Сколько лет, сколько зим.

– Я сейчас в Святой Килде, – сразу прервал его я.

Воздух мгновенно сгустился в острие кинжала.

– И что случилось?

– С Холли все в порядке, – поспешил успокоить я. – И вообще все нормально. Нам просто нужно побеседовать с ней, и мы подумали, что ты захочешь присутствовать.

Молчание.

– Не смей говорить ей ни слова, пока я не приехал, – после паузы сказал Мэкки. – Ни одного слова. Понял?

– Понял.

– Смотри не забудь. Я неподалеку, буду через двадцать минут. – И повесил трубку.

– Он будет через пятнадцать минут, – сообщил я Конвей. – Нам нужно подготовиться.

Конвей захлопнула крышку ящика. Резкий лязг железа ворвался в самую гущу теней и медленно растаял.

Громко, обращаясь к темным сводам, Конвей объявила:

– Мы будем готовы.

Маккенна выскочила из гостиной на первый же стук Конвей, словно ждала за дверью. Долгий рабочий день и лампы дневного света в коридоре не красили ее. Прическа по-прежнему в идеальном порядке, и на дорогом костюме ни морщинки, но изысканный незаметный макияж местами собрался комочками, а кое-где просто стерся. Морщины с утра стали глубже, поры на коже зияли, как оспины. В руках она держала телефон: все еще пыталась сохранить контроль над ситуацией, судорожно латая расползающуюся по швам реальность.

Она была в ярости:

– Не знаю, включает ли стандартная процедура дознания доведение свидетелей до нервного срыва…

– Ну это же не мы держали толпу подростков взаперти целый день, – возразила Конвей. – Уютная комнатка и все такое, но через несколько часов они начали бы сходить с ума даже в самых изысканных интерьерах. На вашем месте я предоставила бы им возможность размять ноги перед сном, если не хотите, чтобы среди ночи они опять забились в истерике.

От возмущения Маккенна чуть прикрыла глаза, потом процедила:

– Благодарю за совет, детектив, но, полагаю, вы уже закончили свои дела здесь. Девочек держали взаперти, чтобы вы могли при необходимости побеседовать с ними, но теперь необходимость миновала. Соблаговолите покинуть школу.

– Невозможно, увы, – спокойно ответила Конвей. – Нам нужно перекинуться парой слов с Холли Мэкки. Вот только папу ее дождемся.

Маккенна возмущенно вскинулась:

– Я позволила вам общаться с девочками наедине только для того, чтобы избежать вмешательства родителей. Их присутствие сейчас лишь усложнит ситуацию и для вас, и для школы…

– Отец Холли все равно узнает обо всем не позднее завтрашнего утра, как только появится на работе. Не переживайте: не думаю, что он ринется обзванивать школьных мамочек, чтобы поскорее разнести свежие сплетни.

– Да, но неужели так необходимо беседовать с ней именно сегодня вечером? Как вы разумно заметили, девочки испытали за сегодня более чем достаточно. Утром…

– Мы можем поговорить с Холли в главном здании. Перестанем докучать вам, а остальные девочки смогут вернуться к своим обычным делам. Как насчет художественной мастерской?

Маккенна превратилась в одну сплошную манишку – выпятила грудь, как голубь-дутыш, губы пропали окончательно.

– Отбой без четверти одиннадцать. Надеюсь, к тому времени Холли – и остальные ученицы – уже будут в своих кроватях. И если у вас еще останутся вопросы к кому-либо из них, полагаю, они смогут подождать до завтрашнего утра. – Дверь гостиной захлопнулась у нас перед носом.

– Тебе такое обхождение, наверное, нравится, – фыркнула Конвей. – Ни фига не волнуется, что ее могут арестовать за препятствие следствию; это ее территория, она здесь босс.

– А почему в художественной мастерской? – спросил я.

– Чтобы она все время думала про ту записку на доске, вспоминала, что есть еще кто-то, кому все известно. – Конвей стянула резинку с той пряди, что еще оставалась от туго уложенного утром узла. Прямые густые волосы рассыпались по плечам. – Начнешь ты. Добрый Полицейский, милый и ласковый, не наезжает на девочку, не угрожает ее папе. Просто излагаешь факты: она выходила в парк по ночам, она знала про Криса и Селену, она недолюбливала Криса. Постарайся уточнить детали: почему она его недолюбливала, обсуждала ли это с подругами. Когда понадобится Злой Полицейский, вступлю я.

Несколько стремительных движений руками, щелчок резинки – и аккуратный узел вновь на месте, гладкий и блестящий, как отполированный мрамор. Плечи выпрямились; куда только подевался измочаленный вид. Конвей была готова к бою.

Открылась дверь гостиной. Холли на пороге, Маккенна за ней.

Волосы стянуты в хвост, джинсы, бирюзовое худи, рукава закрывают кисти. Я запомнил ее дерзкой, яркой, уверенной, но куда что делось. Бледная, повзрослевшая лет на десять, глаза погасшие, как будто кто-то встряхнул шарик с ее чудным игрушечным миром и там теперь все кувырком. Она была так уверена, что все делает правильно, а внезапно выяснилось, что все не так просто.

Я похолодел. На Конвей смотреть не хотелось. Да и нужды не было, я знал, что она увидела то же самое.

– Что происходит? – спросила Холли.

Вспомнил ее девятилетней, оторопевшей от собственной отваги, такой трогательной, что сердце разрывается.

– Твой отец сейчас приедет. Он предпочел бы, чтобы мы без него не начинали.

Глаза моментально вспыхнули. Холли гневно вскинула голову:

– Вы звонили моему папе? Да ладно!

Я промолчал. Оценив выражение моего лица, Холли тоже умолкла. И спряталась за внешним равнодушием, бесхитростная и одновременно хитроумная.

– Спасибо, – бросила Конвей Маккенне. А мне и Холли: – Пойдемте.

Тот самый длинный коридор, по которому мы шли сегодня утром в поисках Тайного Места. Тогда здесь было солнечно и оживленно; сейчас, в сумерках, – Конвей прошла мимо выключателя, не обернувшись, – он казался бесконечным. В призрачном вечернем свете мы отбрасывали странные тени. Наши с Конвей тянулись длинными пятнами по обе стороны от стройной веточки Холли, как стражники, конвоирующие заложника. Эхо наших шагов грохотало армейскими ботинками.

Тайное Место. Оно, казалось, слегка пульсировало, но чуть заметно, безудержная трескотня и кипение страстей унялись. Лишь едва уловимый шелест приглушенных шепотов, умоляющих выслушать их. Появилась новая открытка, с изображением одной из живых позолоченных скульптур, которых полно на Графтон-стрит, и надписью: ОНИ МЕНЯ ПУГАЮТ!

Художественная мастерская. Тоже лишенная утренней свежести и оптимистичных солнечных бликов. Верхний свет оставлял углы затененными; зеленые столы в комках глины; клочки бумаги, брошенные Конвей под стул, так и валялись там. Видимо, Маккенна отменила сегодня уборку. Задраила люки, убрала сходни, всё под контролем.

За высоким окном взошла луна, полная и яркая на блекло-синем фоне. Ткань, закрывавшая утром чье-то произведение на соседнем столе, была убрана. Под ней оказался макет школы в миниатюре – сказочный замок, украшенный завитушками из тончайшей медной проволоки.

– Значит, над этим проектом вы работали вчера вечером? – спросил я.

– Да.

При ближайшем рассмотрении он казался почти призрачным, непонятно, на чем вообще держался. Стены едва обозначены несколькими проволочными линиями, сквозь них можно рассмотреть проволочные парты, доски из лоскутков, исписанные микроскопическими словами, проволочные кресла, уютно расставленные у камина, в котором тлеют бумажные угольки. Зима; снег лежит на коньке крыши, у подножия колонн и на бутылочных изгибах опор балюстрады. Позади здания занесенный снегом газон словно уходит в бесконечность, скрывая грань между макетом и реальностью.

– Это здесь, да?

Холли подошла ближе, нерешительно, словно опасалась, что я сейчас разнесу макет вдребезги.

– Это Килда сто лет назад. Мы выяснили, как она выглядела – старые фото, все такое, – и построили вот это.

Спальни: крошечные проволочные кровати, кусочки салфеток – постели. В том крыле, где пансион и живут монахини, в окнах висят свитки пергамента размером с ноготь, на нитях, тонких, как паутина.

– А что это за бумага? – Свитки заколыхались от моего дыхания.

– Имена тех, кто жил тут на момент переписи 1911 года. Мы, разумеется, не знаем точно, кто был в какой комнате, но известей их возраст и порядок, в котором они записаны. Логично предположить, что подруги в списке идут одна за другой, потому что сидели бы вместе. Одну девочку звали Гепзиба Клоуд.

Конвей расставляла стулья вокруг одного из длинных столов. Первый для Холли. Второй, в шести футах от него, для Мэкки. Она таскала мебель, грохоча и оставляя следы на линолеуме.

– Чья это была идея?

– Общая, – пожала плечами Холли. – Мы болтали однажды про девочек, которые учились здесь сто лет назад, – о чем они думали, похожи были на нас или нет, ну все такое. Кем они стали, когда выросли. Не появляются ли здесь их призраки. А потом придумали проект.

Стул напротив Холли – для меня. Бабах. Стул напротив Мэкки – для Конвей. Бум.

Над главной лестницей свисали четыре крохотных свитка.

– А это кто?

– Гепзиба и ее подруги. Элизабет Бреннан, Бриджет Марли и Лилиан О’Хара.

– И что с ними случилось?

Холли задумчиво тронула свитки кончиком пальца, осторожно просунув его между проволочек.

– Мы даже не уверены, что они были подругами, – глядя, как вращаются свитки, проговорила она. – Может, они люто ненавидели друг друга.

– Очень красиво.

– О да. – От Конвей это прозвучало предостережением. – Безусловно.

– Шикарно вы тут устроились, – голос от дверей.

Мэкки. Покачивается на каблуках, ярко-голубые глаза внимательно изучают комнату, руки в карманах коричневой кожаной куртки. Почти не изменился с тех пор, как мы впервые встретились. В свете флуоресцентных ламп морщинки вокруг глаз стали чуть заметнее, проседь гуще в каштановых волосах, но и только.

– Привет, малышка. Как жизнь?

– О’кей, – отозвалась Холли. Она была почти рада ему, что вообще неплохо для родителя шестнадцатилетней девушки. И здесь мало что изменилось: Мэкки с Холли были отличной командой.

– О чем вы тут болтаете?

– О нашем проекте. Не волнуйся, пап.

– Ну надо же мне убедиться, что ты не превратила в фарш этих милых людей, пока меня не было рядом, чтобы защитить их. – Мэкки обернулся ко мне: – Стивен. Давно не виделись. – Он шагнул вперед, протянул руку. Твердое рукопожатие, дружеская улыбка. По крайней мере, для начала мы делаем вид, что всё тип-топ, мы все друзья и все на одной стороне.

– Спасибо, что приехал, – сказал я. – Постараемся не задержать вас надолго.

– Детектив Конвей. Рад познакомиться, много слышал о вас хорошего. Фрэнк Мэкки. – Такая улыбка предполагала ответную, но не в случае Конвей. – Давайте отойдем в сторонку, введете меня в курс дела.

– Вы здесь не в качестве детектива, – сразу расставила все точки Конвей. – С этим мы справляемся. Спасибо.

Мэкки чуть удивленно подмигнул мне, кивнув в сторону Конвей: какая муха ее укусила? Я не решился улыбнуться в ответ – с Мэкки никогда не знаешь, что он использует как компромат. Моя заторможенность, похоже, позабавила его еще больше.

– Тогда, – обратился он к Конвей, – если я здесь только как отец, я бы хотел по-быстрому переговорить с дочерью.

– Нам пора начинать. Поболтаете в перерыве.

Мэкки не стал спорить, и Конвей, вероятно, решила, что в этом раунде победа за ней. Он прошелся по комнате, мимо стула, который мы для него приготовили, поглазел на проекты. Потрепал Холли по волосам.

– Холли, детка, сделай одолжение. Перед тем как отвечать на вопросы этих милых детективов, расскажи вкратце, что тут происходит.

Попытайся мы одернуть девочку, и мирная атмосфера будет мгновенно разрушена. Судя по взгляду Конвей, она начинала понимать, что я имел в виду, говоря о Мэкки.

– Сегодня утром, – начала Холли, – я нашла фотографию на Тайном Месте. Снимок Криса Харпера с подписью “Я знаю, кто его убил”. Я отнесла ее Стивену, и детективы провели здесь целый день. Они все время допрашивают всех нас и идиоток Джоанны Хеффернан, так что, видимо, сузили круг подозреваемых до нас восьми. В смысле, из тех, кто мог повесить эту карточку.

– Интересно, – протянул Мэкки. Наклонился над макетом школы, разглядывая его под разными углами. – Ну надо же. А еще чьих-нибудь родителей вызвали?

Холли помотала головой.

– Просто из уважения к коллеге, – пояснила Конвей.

– Как мило, я почти растроган. – Мэкки взгромоздился на подоконник, устроился, покачивая одной ногой. – Ты же помнишь правила, детка, да? Отвечай только на те вопросы, на какие хочешь; не хочешь – не отвечай. Если пожелаешь посоветоваться со мной, прежде чем отвечать, я к твоим услугам. Если какие-то вопросы тебя задевают или тебе неловко на них отвечать, сразу говори мне, и мы тут же линяем. Так пойдет?

– Пап, – устало вздохнула Холли, – я в порядке.

– Я знаю. Просто излагаю базовые правила, чтобы всем было ясно, – подмигнул он мне. – Чтобы все оставалось мирно и спокойно, правильно ведь?

Конвей повернулась к Холли:

– Ты имеешь право хранить молчание, но все, что ты скажешь, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Ясно?

Когда произносишь стандартное предупреждение, обычно стараешься сделать это непринужденно, не усложняя, но настроение в комнате всегда меняется. По лицу Мэкки ничего не поймешь. Холли нахмурилась: это было что-то новое.

– Что?..

– Ты скрыла от нас важную информацию. Мы вынуждены подстраховаться.

Я сел напротив Холли. Протянул руку к Конвей. Она подтолкнула мне пакет для улик, с найденным в ящике телефоном.

Я передал Холли пакет:

– Ты видела это раньше?

Секунда замешательства; потом лицо Холли прояснилось:

– Да, это телефон Элисон.

– Нет. У нее такой же, но это не он.

– Тогда я не знаю чей, – пожала она плечами.

– Я спросил не об этом. Я спросил, видела ли ты его раньше.

Еще более озадаченный взгляд, медленное покачивание головой:

– Вряд ли.

– У нас есть свидетель, – сказал я, – который видел, как ты бросила его в ящик для потерянных вещей на следующий день после смерти Криса Харпера.

Ошарашена, абсолютно сбита с толку; но потом догадка озарила лицо Холли:

– Бог мой, так вот вы о чем! Я совсем забыла. Ну конечно. У нас было внеочередное собрание тем утром, Маккенна толкнула грандиозную речь про трагедию, про как надо помогать полиции и все такое. – Она показала пальцами болтающий рот. – Потом мы вышли в фойе, и этот телефон валялся на полу. Я подумала, что Элисон его уронила, но ее не было видно поблизости; вокруг шумели, все рыдали и обнимались, учителя пытались угомонить нас и отправить обратно по классам… И я просто сунула телефон в ящик. Решила, что Элисон сама его найдет, не мои проблемы. Но если это не ее, тогда чей?

Безупречно, даже лучше, чем правда. И – до чего же умная девочка – ее история позволяет включить в предполагаемый круг владельцев телефона практически всю школу. Судя по унылому виду Конвей, она пришла к тем же выводам.

Я забрал телефон, отложил в сторонку, до времени. Не стал отвечать на вопрос Холли, но она и не настаивала.

– Джулия и Селена, наверное, уже рассказали тебе: мы знаем, что в прошлом году вы гуляли по ночам, – продолжил я.

Холли коротко глянула на отца.

– Насчет меня не волнуйся, – ласково улыбнулся тот. – Срок исковой давности для того дела уже истек. Все нормально.

Она обернулась ко мне:

– И что?

– Чем вы занимались в парке?

– А зачем вам это знать? – вздернула она подбородок.

– Да ладно тебе, Холли. Ты же понимаешь, я должен спросить.

– Просто тусили. Болтали. Устраивает? Не кололись, не устраивали групповухи или чем там, по-вашему, сейчас занимается молодежь. Раз-другой у нас была банка пива или сигареты. О боже, какой ужас.

– Курить нельзя, – строго сказал Мэкки. – Что я тебе говорил насчет курения? – Но в ответ на предупреждающий взгляд Конвей он примирительно вскинул руки: да-да, ответственный папочка, который больше ни за что не станет вмешиваться в серьезный разговор.

Я не реагировал на их пантомиму.

– Вы встречались там с кем-нибудь? С мальчиками из Колма, например?

– Господи, нет, конечно! Нам и днем хватает этих дебилов.

– То есть, – недоуменно пожал я плечами, – получается, вы делали примерно то же самое, что запросто можно делать и в комнате или в дневное время в парке. К чему тогда такие сложности, да еще с риском вылететь из школы?

– Вы не поймете.

– Ну я постараюсь.

Шумный раздраженный вздох.

– Потому что в темном парке разговаривать лучше, вот к чему. И потому что вы, наверное, никогда не нарушали школьных правил, но не всем нравится хорошо себя вести и быть послушными. Так понятно?

– В этом есть смысл, – согласился я. – Я понял.

Поднятый большой палец:

– Клево. Молодец.

Впереди еще года четыре сложного возраста. Не завидую Мэкки.

– Тебе известно, что Селена встречалась в парке с Крисом Харпером. Так?

Холли тут же нацепила маску типичного подростка – отсутствующий взгляд, оттопыренная нижняя губа. Сразу стала похожа на дурочку с переулочка, но я на это не повелся.

– У нас есть доказательства.

– Вы прочли про это в любимом таблоиде? Сразу после “Роберт Паттинсон и Кристен Стюарт снова расстались”?

– Полегче, – пробормотал Мэкки, не поднимая головы; Холли выразительно закатила глаза.

Она вела себя как стерва, потому что, по той или иной причине, была напугана. Я наклонился вперед, поближе к ней, чтобы она вынуждена была взглянуть мне в глаза.

– Холли, – тихо проговорил я, – сегодня утром ты не случайно пришла именно ко мне. Потому что я никогда не вел себя как болван и не разговаривал с тобой снисходительно, и ты думала, что я смогу понять больше, чем прочие. Верно?

– Ну да, – дернула она плечом.

– Тебе придется с кем-то поговорить об этом деле. Ты, конечно, с радостью вернулась бы к подружкам и сделала вид, что ничего не случилось, – и я понимаю твое желание, – но такой возможности нет.

Холли развалилась на стуле, скрестив руки, глаза в потолок, как будто я наскучил ей до чертиков. Она и не думала мне отвечать.

– Ты понимаешь это не хуже, чем я. Можешь поговорить со мной, можешь – с кем-нибудь другим. Если выберешь меня, я постараюсь оправдать твои ожидания. Прежде я тебя, кажется, не подводил.

Пожимает плечами.

– Ну так как – будешь общаться со мной или предпочитаешь кого-то другого?

Мэкки смотрел на меня исподлобья, но молчал, явно неодобрительно. Холли опять пожала плечами:

– Да какая разница. Давайте с вами. Мне все равно.

– Отлично, – улыбнулся я, – мол, теперь мы команда. Подвинул стул чуть ближе к столу, готов к работе. – Итак, вот какая ситуация. Селена уже рассказала нам, что встречалась с Крисом Харпером. Рассказала, что у нее был телефон – по описанию вот точно такой, – по которому она переписывалась с Крисом. Мы получили записи звонков и тексты сообщений, в которых они назначали ночные свидания. (Холли испуганно подняла на меня глаза, не сдержалась. Не знала, что у нас есть такие возможности.) Так что нам это и так уже известно, тут ты нам не скажешь ничего нового. Я прошу только подтвердить. Итак, еще раз: ты знала, что Селена встречалась с Крисом?

Взгляд на Мэкки. Он кивнул.

– Да, – сказала она. Куда только подевались разом все подростковые выходки. Взрослый голос. Ситуация сложнее, девушка осторожнее. – Я знала.

– Когда ты об этом узнала?

– Прошлой весной. Примерно за две недели до смерти Криса. Но к тому моменту у них уже все кончилось. Они больше не встречались.

– Откуда ты узнала?

Теперь Холли сама смотрела мне в глаза, холодно и сдержанно. Руки сложила на столе.

– Иногда, – сказала она, – я не могу уснуть, если слишком жарко. Однажды ночью была страшная духота, я с ума сходила, пытаясь отыскать хоть клочок прохладной простыни, но потом подумала: может, если полежать неподвижно, удастся заснуть? И замерла. Не помогло, но Селена, наверное, решила, что я наконец уснула. Я услышала, что она ворочается, и подумала: может, она тоже мается и мы могли бы поболтать — и открыла глаза. Она держала в руках телефон – я видела, как экран светится, – и вся согнулась над ним, как будто хотела спрятать от всех. Она не писала, не читала сообщения, просто держала, и все. Как будто ждала чего-то.

– И тебе стало любопытно.

– Последнее время с Лени что-то было не так. Она всегда спокойная, что бы ни случилось. Невозмутимая. Но незадолго до той ночи она стала… – Маска сдержанности дрогнула, Холли вспоминала. – Как будто с ней произошло нечто жуткое. Иногда казалось, что она либо долго ревела, либо готова расплакаться. Заговоришь с ней, а она через минуту переспрашивает: “Что?” – как будто ни слова не слышала. Короче, она была не совсем в себе.

– И ты беспокоилась о ней, – кивнул я.

– Да я дико беспокоилась. Я точно знала, что в школе ничего такого не случилось, потому что мы все время проводили вместе и были бы в курсе. – Кривая усмешка. – Но вот дома, на выходных, – родители Селены разведены, и оба они странные. Мать и отчим устраивают стремные тусовки, а родной отец привечает у себя всяких придурочных хиппи… Я подумала, может, там что-то произошло.

– Ты с кем-нибудь говорила об этом? Вдруг у Джулии или Ребекки были свои предположения?

– Да, я пыталась поговорить с Джулией, но она только твердила: “Блин, не устраивай трагедии, у всех бывает разное настроение, как будто у тебя не бывает. Дай ей пару недель, все образуется”. Потом я пыталась обсудить это с Беккой, но Бекка очень плохо переносит, когда с нами что-то не так. Она до того переполошилась, что в итоге мне пришлось ее успокаивать и сказать, что мне просто показалось.

Она говорила буднично и безучастно, но лицо то и дело затуманивалось, как облачком накрывало; сероватое облачко печали и тоски по утраченному. Так неожиданно, что я растерялся. Она словно повзрослела, словно поняла нечто важное.

– И Бекка тебе поверила? А сама она ничего странного в Селене не заметила?

– Нет. Бекка… она такая простодушная. Уверена, что если мы есть друг у друга, то автоматически все прекрасно. Ей и в голову не могло прийти, что Селена устроена иначе.

– То есть Джулия и Ребекка тебе ничем не помогли, – констатировал я. – А с Селеной ты разговаривала?

– Пыталась. Но Лени большая мастерица уклоняться от общения, когда не расположена беседовать. Она просто делает такой вид, типа не от мира сего, и все, разговор окончен. Я толком и спросить не сумела, что происходит.

– И что ты сделала?

Вспышка раздражения:

– Ничего. Ждала и присматривала за ней. А что я должна была делать?

– Понятия не имею, – миролюбиво сказал я. – И когда ты увидела тот телефон, то подумала, что он имеет отношение к происходящему с Селеной?

– Ну, для этого не надо быть знаменитым детективом. Я подглядывала вот так, – Холли прищурилась, – и проследила, куда она убрала потом телефон. Точно не разглядела, но куда-то сбоку кровати. На следующий день я отпросилась с урока, сбегала в нашу комнату и нашла его.

– И прочла сообщения.

Холли задергала коленкой. Я ее раздражал.

– Да, и что? И вы бы так поступили, если бы ваш друг оказался в таком положении.

– Ты, вероятно, была потрясена.

Закаченные глаза:

– С чего бы?

– Крис – не тот бойфренд, которого я хотел бы для лучшей подруги.

– Естественно. Если только ваша лучшая подруга не предпочитает малолеток.

Мэкки усмехался, даже не пытаясь скрыть.

– И что ты сделала потом?

– Э, ну я же сказала! – Вздернутый подбородок. – Что я должна была делать? Подарить ей куклу вуду Криса и пачку булавок? Я не волшебница. Не могла взмахнуть палочкой и сделать ее счастливой.

Больное место. А я еще и надавил посильнее:

– Ты могла написать ему, чтобы оставил ее в покое. Или назначить встречу, чтобы сказать это ему в лицо.

Холли фыркнула:

– А смысл? Крис меня недолюбливал – знал, что я не куплюсь на его слюняво-щенячьи штучки, то есть никаких шансов залезть ко мне в лифчик, а значит, я злобная стерва, и он не стал бы со мной даже разговаривать, не то что выполнять мои просьбы.

– Эй, малявка. Никто не посмеет лезть к тебе в лифчик до свадьбы, – встрял с подоконника Мэкки.

– У меня просто в голове не укладывается, что ты ничего не предприняла, – сказал я. – Твоя лучшая подруга несчастна из-за парня. А ты просто типа: а, ладно, бывает, пускай привыкает? Серьезно?

– Яне знала, что делать! Я и так уже чувствую себя полным дерьмом, спасибо, не надо рассказывать мне, какая я хреновая подруга.

– Ты могла обсудить проблему с Джулией и Ребеккой, выработать какой-нибудь план втроем. Примерно таких действия я от тебя ожидал бы. Если вы такие близкие подруги, как ты говоришь.

– Я уже пробовала. Забыли? Бекка расстроилась, Джулия не желала ничего знать. Если бы Селене стало хуже, я, наверное, опять поговорила бы с Джули, но я не думала, что Селена готова покончить с собой из-за этого козла. Она была просто… несчастна. И никто из нас ничего не мог с этим сделать. – Опять странная тень пробежала по лицу Холли. – И она совершенно точно, категорически, не хотела, чтобы мы знали о ее отношениях с ним. Пойми она, что я в курсе, расстраивалась бы еще больше. Поэтому я вела себя так, будто ни о чем не догадываюсь.

Но штука в том, что это была неправда, вся история с бессонницей и прочее, – или не вся правда. Я не стал рисковать и переглядываться с Конвей. В телефоне Селены рядом с номером Криса не стояло имени; сообщения тоже не подписаны. Никакой просмотр сообщений в телефоне не сообщил бы Холли, с кем переписывалась Селена.

Может, ложь – это условный рефлекс у семейства Мэкки, всегда припрятать самородок за пазухой, на всякий случай. А может, и нет.

Холли поежилась, точно нечто холодное и мокрое коснулось ее шеи, пролилось на плечи.

– Мне не было безразлично, – печально произнесла она. – Но тогда я думала так же, как Бекка: все будет хорошо, пока мы вместе. Думала, если мы просто будем рядом с Лени…

– Помогло? Похоже было, что ее отпускает?

– Нет, – почти прошептала Холли.

– Наверное, это было страшно. Ты привыкла все обсуждать с подругами, вы четверо – никаких секретов. И внезапно оказываешься со всем этим один на один.

– Я справилась.

Холли отчаянно пыталась изобразить ледяное спокойствие, но темная пелена окутывала ее. Те несколько весенних дней изменили всё, мир открылся ей с иных сторон. Она осталась одна, обнаженная на холодном ветру, и ни единая рука не протянулась ей навстречу.

В тот момент я понял: Конвей – не единственная, кто держит на примете Холли. Уже не единственная.

– Ну конечно, – согласился я. – Ты молодец; ты и не такое переживала. Но это не значит, что тебе не было страшно. Остаться в одиночестве, когда твои друзья ничем не могут тебе помочь, – самое жуткое ощущение на свете.

Она медленно подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза. Прямо и пронзительно. Она не ожидала от меня ничего подобного. Едва заметный кивок.

– Не хочется прерывать беседу, особенно когда она течет так гладко, – лениво протянул Мэкки, спрыгивая с подоконника, – но мне очень нужно покурить.

– Ты же сказал маме, что бросил, – напомнила Холли.

– Я давным-давно понял, что твою маму не обманешь. Всего на минутку, детка. Если эти славные детективы заговорят с тобой, просто заткни ушки пальчиками и спой им какую-нибудь песенку.

И он вышел, не закрывая за собой дверь. Мы слышали, как он шагает по коридору, насвистывая задорную мелодию.

Мы с Конвей переглянулись. Холли следила за нами из-под таинственных изгибов своих век.

– Мне нужно глотнуть свежего воздуха, – сказал я.

Тяжелые деревянные двери были широко распахнуты. Прямоугольник холодного света, падавшего на шахматные плитки пола, разрезала тень, которая дернулась на эхо моих шагов. Мэкки.

Он стоял на верхней ступеньке, привалившись к колонне, с незажженной сигаретой в пальцах. Стоял спиной ко мне и не обернулся. Небо над ним наливалось темно-синим; уже пробило четверть девятого. Где-то в воздухе, вверху и вдалеке, разносились среди сумерек высокие голоса девчонок и пронзительный писк летучих мышей.

Когда я подошел, Мэкки поднес сигарету к губам, глянул на меня поверх зажигалки:

– С каких это пор ты закурил?

– Просто вышел подышать. – Я расстегнул ворот, глубоко вдохнул. В воздухе плыл сладкий аромат, раскрывались ночные цветы.

– И поболтать.

– Давно мы не виделись.

– Ты уж прости, малыш, но я не в настроении трепаться о пустяках.

– Да, понимаю. Только хотел сказать… – Мое смущение было подлинным, и покрасневшее лицо тоже. – Я знаю, ты… ну, ты понимаешь. Замолвил за меня словечко, по ходу дела. Я просто хотел сказать спасибо.

– Не благодари. Просто не облажайся. Не люблю выглядеть дураком.

– Я не собираюсь облажаться.

Мэкки кивнул и повернулся ко мне боком. Курил, словно дым – это горючее, и он намерен заправиться до последней капли.

Я прислонился к стене, чуть в стороне от Мэкки. Запрокинул лицо к небу, остывая.

– Слушай, я просто помираю от любопытства. Почему ты выбрал Килду?

– Считаешь, я должен был отдать Холли в муниципальную школу?

– Ну, типа того.

– Тамошний теннисный корт не соответствовал моим стандартам.

Глаза прищурены от дыма. Ему не до меня.

– Но именно сюда? Когда я увидел… – Я выдавил смешок. – Черт меня побери.

– Да, то еще местечко, верно. А тебе не пришло в голову, что я ценитель изящной архитектуры?

– Просто не думал, что это близкая тебе атмосфера. Богатенькие детки. Холли большую часть времени живет не в семье.

Я ждал. Молчание, только мерное движение сигареты – вверх, вниз.

– Ты хотел отослать Холли подальше от дома? Слишком много подростковых страстей? Или тебе не нравились ее приятели?

Мэкки, может, и не до меня, но так запросто его не возьмешь. Волчья ухмылка, медленно поцокал языком.

– Стивен, Стивен, Стивен. До этого места все было хорошо. Вся эта бодяга рабочий класс – рабочему классу, я и впрямь поверил. А потом ты раз! и потерял терпение. И сразу включил полицейского. У вашей дочери подростковые проблемы, сэр? У вашей дочери неподходящее окружение, сэр? Замечали ли вы признаки того, что ваша дочь превращается в хладнокровного убийцу, сэр? И вот уже с трудом выстроенный между нами тоненький мостик рухнул. Роковая ошибка, милок. Нужно тренировать терпение.

Он ухмылялся, облокотясь о колонну, и ждал, что я буду делать дальше. Я оживился: мне наконец удалось завладеть его вниманием.

– Собственно школу я еще могу понять. Может, мать Холли тут училась или в вашей местной школе полный бардак, Холли травили или предлагали наркотики, – люди обычно вышвыривают свои принципы в окно, когда дело касается их детей. Но пансион? Нет, не понимаю.

– Всегда обманывай ожидания людей, малыш. Это поддерживает их в тонусе.

– Когда мы с тобой работали вместе в прошлый раз, вы с матерью Холли жили раздельно, причем уже некоторое время – довольно долго, как мне показалось. Выходит, что ты уже пропустил несколько лет из жизни Холли, и вдруг отправляешь ее в пансион, чтобы упустить еще больше? Не складывается.

– А вот это было умно, малыш. – Мэкки указал на меня сигаретой. – “Когда мы с тобой работали вместе в прошлый раз”; типа сейчас мы тоже вместе работаем. Мне это нравится.

– Вы с матерью Холли опять сошлись, у вас есть шанс вновь стать семьей. Ты не стал бы упускать такой возможности без серьезной причины. Либо Холли стала взбрыкивать, и ее надо было отправить в заведение со строгой дисциплиной, либо она попала в дурную компанию, и ты хотел убрать ее подальше от их влияния.

Он покивал, изобразив задумчивость:

– Неплохо. Годится. А может быть – может быть, – мы с женой подумали, что нам нужно немного побыть вдвоем, наедине, чтобы восстановить отношения после отвратительных скандалов и жизни порознь. Возродить, так сказать, романтические чувства. Время для нас — так это, кажется, называют?

– Да ты молился на каждый волосок этой девочки. Ты бы ни за что не захотел упустить ни часа из ее жизни.

– У меня довольно своеобразное отношение к семье, малыш. Полагаю, ты заметил. В прошлый раз, когда мы работали вместе. – Мэкки пульнул окурок на газон. – Может, для меня шанс стать образцовой ячейкой общества означает совсем не то же, что для тебя. Ну давай, привлеки меня.

– Если у Холли были проблемы дома, мы это выясним, – сказал я.

– Молодец. Меньшего я не ожидал.

– Я прошу тебя сэкономить нам время и силы.

– Не вопрос. Самые большие домашние неприятности у Холли – это когда ее не пустили гулять, потому что она не прибрала у себя в комнате. Надеюсь, это поможет тебе распутать дело.

Мы все равно проверим. Мэкки это понимал.

– Спасибо, – кивнул я.

Он уже собрался обратно, но я задержал его:

– И все же – пансион. Зачем, дружище? Это ведь недешево. Надо было очень сильно захотеть.

Мэкки смотрел на меня, потешаясь, как семь лет назад, – большой пес удивляется дерзкому щенку. Семь лет – долгий срок.

– Я понимаю, это не имеет отношения к нашему делу, но мне все равно не дает покоя. Потому и спрашиваю.

– Просто из любопытства. Как мужик мужика.

– Да.

– Хрень. Ты детектив, допрашивающий отца подозреваемой.

Не мигая, провоцируя меня отрицать: господи, нет, она не подозреваемая…

– Я просто спрашиваю, – только и сказал я.

Мэкки не отводил взгляда. И словно что-то высчитывал.

Вытащил еще одну сигарету. Сунул в угол рта.

– А дай-ка я тебя спрошу, – неразборчиво выговорил он, прикрывая ладонями огонек. – Так, навскидку. Сколько времени, по-твоему, Холли проводит с моими родственниками?

– Немного.

– Точно. Пару раз в год встречается с одной из моих сестер. А со стороны Оливии есть пара кузенов, для рождественских посиделок, и мать Оливии, которая покупает Холли дизайнерские шмотки и таскает ее в модные рестораны. А поскольку мы с Оливией большую часть семейной жизни были либо разведены, либо в процессе развода, вышло так, что Холли осталась нашим единственным ребенком.

Он оперся на дверной косяк, щелкнул зажигалкой и уставился на пламя. Вторую сигарету он курил иначе, смакуя каждую затяжку.

– Ты был прав насчет Килды – тут угадал: это альма-матер Оливии. И насчет меня тоже прав – я не был в восторге от идеи пансиона. В начале второго года Холли попросила, но я сказал – только через мой труп. Она не отставала, я продолжал твердить “ни за что”, но в итоге все же спросил, зачем ей это нужно. Холли объяснила, что дело в ее подружках – Бекка и Селена уже в пансионе, Джулия ведет такую же кампанию со своими стариками. Они четверо мечтали быть вместе.

Подбросил зажигалку в воздух, ловко поймал.

– Она же умница, моя Холли. Следующие несколько месяцев, в те дни, когда кто-то из подружек заходил в гости, она была сущим ангелом: помогала по дому, без напоминаний делала домашние задания, никогда ни на что не жаловалась и не капризничала, прыг-скок ля-ля-ля. Но если подружки не случалось, она становилась невыносима. Слонялась по дому, как героиня итальянской оперы, с несчастным видом и дрожащими губами, косилась на нас осуждающе; попросишь ее о чем-нибудь, а она в слезы и бросается в свою комнату. Только не надо перевозбуждаться, детектив, все подростки разыгрывают трагедии, и это не приводит к правонарушениям. Но через некоторое время мы с Лив уже с ужасом ждали дней, когда останемся дома втроем. Холли выдрессировала нас, как пару немецких овчарок.

– Упрямая, – буркнул я. – В твою жену, должно быть.

Взгляд искоса.

– Одним упрямством меня не возьмешь. Если бы все было так просто, я бы поддразнивал ее, пока ей не надоест. Но однажды вечером Холли закатила полномасштабный подростковый скандал – даже не помню, по какому поводу, кажется, мы не пустили ее ночевать к Джулии – и прокричала: “Они – единственные на свете люди, которым я могу довериться, они мне как сестры! Из-за вас это единственные сестры, которые у меня вообще могут быть! И вы меня к ним не отпускаете!” Рванула по лестнице к себе, хлопнула дверью и рыдала потом в подушку, как, дескать, несправедливо устроена жизнь.

Долгая затяжка. Вскинув голову, он наблюдал, как дым колечками поднимается вверх и тает в воздухе.

– Но штука в том, что девочка-то была права. Хреново, когда так получается. Семья – это важно. И мы с Лив не позаботились толком, чтобы у Холли она была, не сделали ей братика или сестричку. И если она сумела сама найти себе сестер, кто я такой, чтобы стоять у нее на пути?

Твою ж мать. Я готов был спорить на дюжину пинт, что Фрэнку Мэкки чувство вины знакомо исключительно понаслышке – нечто удобное, чтобы выкручивать руки и выбивать признание из других. Холли завязала его в морской узел.

– И ты решил ее отпустить, – заключил я.

– Мы решили, что в течение одного семестра она может попробовать пожить в пансионе, посмотреть, как оно. А теперь ее оттуда эвакуатором не вытащишь. Мне принципиально не нравится эта идея, и я отчаянно скучаю по нашей маленькой хозяйке, но ты правильно сказал: когда дело касается твоего ребенка, принципы летят в помойку.

Мэкки сунул зажигалку обратно в карман джинсов.

– Ну вот, ты свое получил. Разговор по душам с дядей Фрэнки. Доволен?

Он сказал правду. Может, всю правду, может, не всю, но правду.

– Я ответил на все твои вопросы?

– Один остался. Я не понял, зачем ты мне все это рассказал.

– Я организую внутриведомственное сотрудничество, детектив. Демонстрирую приязнь в профессиональном смысле. – Мэкки бросил окурок под ноги, раздавил одним движением. – В конце концов, – с усмешкой бросил он через плечо, уже открывая дверь, – мы ведь работаем вместе.

Холли сидела все там же; Конвей стояла у окна, руки в карманах, смотрела на сад. Обе молчали. Судя по обстановке, по тому, как обе стремительно обернулись к нам, все это время они напряженно прислушивались друг к другу.

Мэкки сменил дислокацию, не давая нам расслабиться, – сел на стол за спиной Холли и принялся разминать найденный рядом комок пластилина. Я подвинул поближе телефон Селены. Задумчиво повертел по столу пакетик для улик.

– Итак, давай вернемся к телефону. Ты говоришь, что нашла его на полу фойе утром после смерти Криса. Остановимся пока на этом. Ты видела секретный телефон Селены; знала, как он выглядит. И должна была узнать его.

Холли отрицательно качнула головой:

– Я думала, это телефон Элисон. Селена хранила свой под матрасом, как бы он попал в фойе?

– И ты ее даже не спросила?

– Боже упаси. Я же сказала, мне совсем не хотелось обсуждать это с ней. Даже приди мне вдруг в голову такая идея – хотя не припоминаю ничего подобного, – я бы сообразила, что если это телефон Селены, то она бы скорее предпочла достать его из ящика, чем обсуждать, откуда мне известно, что это ее телефон и прочее.

Гладко как по маслу. Никто, даже дитя Фрэнка Мэкки, не смог бы выдумать такую складную историю с ходу, без подготовки. Холли обдумала все детали, сидя в общей гостиной, пока вокруг визжали и скакали. Методично анализируя, что именно нам может быть известно, и формулируя свои ответы.

Немногие невиновные способны на такое. Совсем немногие.

– Разумно, – согласился я. (Мэкки сплющил пластилин и теперь пытался крутить эту лепешку на пальце.) – Но вот в чем загвоздка. Свидетель сообщил нам, что ты вовсе не находила телефон на полу. Он был спрятан у тебя за поясом, завернутый в салфетку.

Холли озадаченно нахмурилась:

– Нет. Ну, в смысле, может, у меня и была салфетка в руках, все же плакали…

– Ты не любила Криса. А ты не из тех людей, кто станет оплакивать того, кто ему совсем не нравился.

– Я и не говорила, что я плакала. Я-то – нет. Наверное, я давала кому-то салфетку, не помню. Но я точно помню, что телефон лежал на полу.

– А я думаю, что ты вытащила телефон Селены из-под матраса и нашла отличный способ избавиться от него. Ящик для потерянных вещей, прекрасный вариант. Сработало. Почти.

Холли открыла было рот, чтобы возразить, но я остановил ее, подняв руку:

– Погоди минутку. Дай мне сначала закончить, а потом скажешь, прав ли я. Ты знала, что мы наверняка будем обыскивать школу. Понимала, что если найдем телефон, то допросим Селену. Ты знала, что такое полицейский допрос, и будем откровенны, есть лучшие способы провести свободное время. Ты не хотела, чтобы Селена прошла через это, особенно когда она и так была травмирована смертью Криса. Поэтому ты выбросила телефон. Похоже на правду?

Я подкидывал ей лазейку – уважительную причину, по которой она могла хотеть избавиться от телефона. Никогда не пользуйтесь лазейками. Они кажутся надежными, как дом родной. И они подводят вас на шаг ближе к тому месту, где нам легче вас поймать.

Мэкки пробормотал, не поднимая глаз от своей игрушки:

– Ты не обязана отвечать.

– Не вижу причин, почему бы тебе не ответить, – возразил я. – Думаешь, мы намерены выдвинуть обвинения против несовершеннолетней за сокрытие предмета, который, возможно, даже не является уликой? У нас есть гораздо более важные заботы. Твой папа может подтвердить, Холли: если дело серьезное, мы с радостью смотрим сквозь пальцы на пустяки. Это пустяк. Но с ним нужно разобраться.

Холли смотрела на меня, а не на отца. Вспоминала – или мне казалось, что вспоминает, – тот момент, когда она увидела во мне понимающего взрослого.

– Селена не убивала Криса, – сказала она. – Это невозможно. И я не сомневалась в ней ни секунды. Она не так устроена. – Прямая спина, прямой взгляд, пытается вколотить эту мысль прямо мне в мозг. – Я понимаю, вы думаете: ага, конечно. Но я не такая наивная. Я знаю, что про большинство людей даже не подозреваешь, на что они способны. Точно знаю.

Кусок пластилина замер в руках Мэкки. Это правда: Холли знала.

– Но с Селеной я уверена. Она никогда не причинила бы Крису никакого вреда. Никогда. Клянусь, это абсолютно невозможно.

– Ты, вероятно, точно так же готова была поклясться, что она не встречалась с Крисом.

Всполох раздражения: я снова терял доверие, плохо.

– Это разве одно и то же? Да бросьте. В любом случае я не думаю, что вам достаточно моих заверений, что не такой она человек. Она физически не могла этого сделать. Я уже говорила, что иногда не могу уснуть. В ту ночь, когда убили Криса, я тоже не спала. Если бы Селена выходила, я заметила бы.

Ложь, но я пропустил ее. Лишь констатировал:

– Итак, ты выбросила телефон.

Холли даже не покраснела, когда рассыпалась версия, которую она так искренне излагала мне еще пять минут назад; глазом не моргнула. Папина дочка.

– Ну да. И что? Если бы вы знали, что ваша подруга может влипнуть в неприятности за то, чего она точно не делала, вы разве не попытались бы выручить ее?

– Конечно, попытался бы. Это совершенно нормально.

– Вот именно. Любой верный друг так поступил бы.

– Ну вот и я.

– Спасибо. Это многое проясняет. Кроме одного. Когда ты забрала телефон из комнаты?

– Что? – Лицо Холли застыло.

– Единственное, что меня смущает. Во сколько обнаружили тело Криса?

– Сразу после семи тридцати утра, – отозвалась Конвей. Тихо, оставаясь в тени. Я действовал правильно.

– А когда состоялось собрание?

– Не помню, – пожала плечами Холли. – Перед обедом. Примерно около полудня?

– У вас с утра были уроки? Или вас сразу отправили по комнатам?

– Уроки были. Ну, типа того. Никто не думал ни о каких занятиях, даже учителя, но мы все равно сидели в классах и делали вид, что учимся.

– Слухи, вероятно, стали распространяться к завтраку, – рассуждал я. – На том этапе вы располагали самой общей информацией: полиция в школе, и только; вы, вероятнее всего, решили, что шум поднялся из-за садовника, который приторговывал наркотиками. Позже, наверное, кто-то заметил машину из морга и догадался, что это означает, пошли разговоры о покойнике, но вы никак не могли знать, кто он. Когда опознали Криса?

– Около половины девятого, – сообщила Конвей. – Маккенне показалось, что мальчик ей знаком, позвонила в Колм выяснить, не пропал ли у них ученик.

Я положил телефон в пакете для улик на ребро, но успел подхватить, когда он начал падать.

– То есть к полудню семья Криса уже была в курсе, но его имя мы не сообщали прессе до тех пор, пока родственники не известят всех, кого это касалось. По радио вы услышать не могли. Первая возможность узнать о случившемся и о жертве – ровно то самое собрание.

– Да. И что?

– Тогда откуда ты могла знать, что из-за телефона у Селены могут быть проблемы, да еще и успеть добыть его до начала собрания?

Холли не задумалась ни на миг.

– Мы все время смотрели в окно, почти не отрываясь, учителя, конечно, запрещали, но куда там. Мы видели людей в форме и парней из экспертной службы, поэтому я сразу поняла, что произошло преступление, а потом мы заметили отца Найалла из Колма – он восемь футов ростом и похож на Волан-де-Морта, носит сутану, так что его ни с кем не спутаешь. Ясно – что-то произошло с мальчиком из Колма. А Крис был единственным, кто, по моим сведениям, шлялся в парке по ночам. И я догадалась, что это он.

Легкое движение бровью. Будто показала мне средний палец.

– Но ты же думала, что они с Селеной расстались. И говоришь, знала, что ночью она не выходила, значит, не подозревала, что они помирились. Что Крису было делать в Килде?

– Он мог встречаться с другой девушкой. Он был не из тех, кто месяцами страдал в одиночестве по утраченной любви. Думаю, и десяти минут не прошло, как они расстались с Селеной, а он уже нашел новую. И опять же он был единственным, кто мог выбраться из Колма ночью. И я не собиралась ждать, пока мы выясним всё наверняка. Сказала, что мне нужно взять кое-что в комнате, не помню уже что, и вытащила телефон из тайника.

– А если бы Селена обнаружила пропажу? Особенно если бы ты ошиблась и Крис в итоге оказался жив-здоров?

– Думаю, как-нибудь разобралась бы с этим.

– Иными словами, ты стремилась лишь защитить подругу.

– Да.

– И как далеко ты готова была зайти в этом стремлении?

Мэкки шевельнулся.

– Чушь какая. Она не может отвечать на такие бессмысленные вопросы, – встрял он.

Конвей выступила из тени:

– Мы допрашиваем ее. А не вас.

– Ну вот вам два допроса по цене одного. Не нравится – ваши проблемы. Никто пока не арестован. Начнете на нас наезжать – и мы свалим.

– Пап, – перебила Холли, – со мной все нормально.

– Я знаю. Только поэтому мы все еще здесь. Детектив Моран, если у вас есть конкретные вопросы, задавайте. Но если вы можете предложить только звонкие фразы из сериала для подростков, давайте закончим.

– Конкретно, Холли, – сказал я. – Селена никому из вас не рассказала, что встречается с Крисом. Почему, как ты думаешь?

– Потому что он нам не нравился, – холодно ответила Холли. – Ну, может, Бекка и ничего – она считала, что Крис нормальный; я же говорю, она совсем еще ребенок. Но мы с Джулией точно начали бы типа: “Ты что, серьезно? Он же полный придурок, считает себя Казановой, да он же, наверное, с тремя девчонками сразу крутит, да ты что вообще?” Селена не любит спорить – особенно с Джулией, потому что Джулия никогда не уступает. Легко могу представить, как Лени такая: “Ладно, расскажу им попозже, когда сама буду уверена, а пока просто попытаюсь им показать, что, может, он и не полный козел, и в итоге все будет хорошо…” Да она до сих пор скрывала бы, если б они не расстались. И конечно, если бы он не погиб.

Что-то меня здесь зацепило. Я не был лучшим другом Селены, уж точно, но все равно: я не забыл, как ее передернуло, когда она вспоминала, как сбегала ночью тайком от близких людей, безмятежно спящих, как врала им. Ей было больно. И Селена не была похожа не человека, который решится на такое без серьезной причины. Выложить правду, а потом с безмятежным взором спокойно ждать, пока Джулия мечет громы и молнии, а Холли закатывает глаза, – запросто. Но не пытаться ловчить, отрезать подруг от важной части своей души только потому, что они не в восторге от ее пассии. Зачем лгать об этом?

– Ты полагаешь, она не рассказала вам, потому что думала, что вы захотите защитить ее?

– Ну, можно и так сказать. Как угодно.

Мэкки все тискал пластилин, вроде маялся от безделья, но исподтишка внимательно наблюдал за мной.

– Но она ошибалась, – продолжал я. – Когда ты узнала обо всем, ты решила, что она вовсе не нуждается в защите, верно?

– А от чего ее защищать? Между ними все было кончено. Хеппи-энд.

– Хеппи-энд, – повторил я. – Вот только потом Крис погиб. А ты так и не рассказала Селене, что в курсе. Почему? Ты видела, что она совершенно раздавлена. Не думала, что именно тогда ей была нужна поддержка? Плечо, в которое можно поплакать, например?

Холли так резко отодвинулась, сжав кулаки, что я подпрыгнул от неожиданности.

– Да блин, я не знала, что ей нужно! Думала, может, она хочет побыть одна, думала, вдруг ляпну что-нибудь и она разозлится на меня, да я только про это и думала все время и не могла ничего придумать! Да, я дерьмо, или как вы там пытаетесь сказать, ладно, я согласна. Довольны? Оставьте меня в покое.

Я снова увидел ту маленькую девочку, которую помнил, запутавшуюся, сбитую с толку, раскрасневшуюся, задерганную. За ее спиной Мэкки прикрыл на миг глаза: к нему она за помощью не пришла. Потом открыл и в упор уставился на меня.

– Ваша дружба – она много значила для тебя. Важно было помочь ей выстоять. Я прав?

– Ну. И что?

– И то, что маленький засранец Крис все изгадил. Вы четверо вели себя не как подруги – черт побери, Холли, согласись. Селена влюблена и ни слова не говорит об этом никому из вас. Ты шпионишь за ней, но ничего не рассказываешь двум остальным. Селену грубо бросает парень, потом ее первую любовь вообще убивают, а вы не желаете хотя бы обнять бедную девочку. Что, так себя ведут настоящие друзья? Правда?

Добрый Полицейский, говорите? Краем глаза я видел, как Конвей развалилась на стуле, якобы расслабленно, но в полной боевой готовности.

– Я и мои подруги – не ваше дело, – отрезала Холли. – Вы о нас ничего не знаете.

– Я знаю, что они – самое важное для тебя. Да ты на говно исходила, лишь бы родители отпустили тебя в пансион, потому что девчонки тоже там живут. Вся твоя жизнь держится на твоих подругах. – Мой голос звучал все жестче и жестче. Я не мог объяснить, в чем тут дело: доказать Конвей, что я не шестерка семейства Мэкки, доказать то же самое самим Мэкки, отомстить Холли за то, что думает, будто может запросто впорхнуть ко мне со своей карточкой и сложить из меня оригами, отомстить за то, что она права? – А потом на сцене появляется Крис, и союз четырех рассыпается на куски. Разваливается, обращается в прах так легко, как будто…

Холли брызгала искрами, как электросварка:

– Неправда! У нас все отлично!

– Если бы кто-то вот так разрушил мою дружбу, я бы люто его возненавидел. Да любой бы возненавидел, кроме разве что ангела Господня. Ты славная девочка, но если за последние несколько лет не переродилась полностью, ты отнюдь не ангел. Так ведь?

– Я никогда и не говорила, что я ангел.

– Так насколько сильно ты ненавидела Криса?

– И-и-и… пауза. Перекур! – воскликнул Мэкки. Он никогда не стеснялся показаться банальным и предсказуемым, особенно если вы не можете ему помешать. – Дурная привычка. – Он одарил нас ослепительной улыбкой, сползая со стола. – Не хочешь подышать свежим воздухом, Стивен, малыш?

– Только что же курили, – буркнула Конвей.

Мэкки приподнял бровь. По положению и званию он был старше нас с Конвей вместе взятых.

– Я хочу побеседовать с детективом Мораном с глазу на глаз, детектив Конвей. Неужели это не ясно?

– Да, я поняла. Вы сможете это сделать через минуту.

Мэкки скатал пластилин в шарик, перебросил его Холли:

– Валяй, малышка. Поиграй чуток. Но только не вылепи ненароком чего-нибудь, шокирующего детектива, она кажется такой невинной. – И мне: – Идешь? – И вышел не оборачиваясь.

Холли шмякнула пластилиновый мячик об стол и злобно раздавила в лепешку.

Я посмотрел на Конвей. Она посмотрела на меня. Я вышел.

Мэкки не стал меня дожидаться. Я видел, как он спускается по лестнице уже на пролет ниже меня, видел, как пересекает холл. В сумеречном освещении и под таким углом он казался зловещим незнакомцем, за которым точно идти не следует, – во всяком случае, не так быстро.

Когда я выбрался на улицу, он уже стоял у стены, сунув руки в карманы. Сигаретой не стал заморачиваться.

– Мне надоели эти игры, – сказал он. – Вы с Конвей вызвали меня вовсе не из уважения к коллеге. Вы пригласили меня, потому что вам нужен официальный представитель несовершеннолетнего. Потому что Холли подозревают в убийстве Кристофера Харпера.

– Если ты предпочитаешь, чтобы мы вернулись в отдел и записали все на видео, мы готовы.

– Если бы я предпочитал находиться в другом месте, мы бы давно уже там сидели. Я хочу только, чтобы вы прекратили канифолить мне мозги.

– Мы полагаем, Холли в некоторой степени замешана в этом деле.

Мэкки смотрел мимо меня, на деревья, окаймлявшие лужайку.

– Я несколько удивлен, что вынужден указывать тебе на это, малыш, но какого черта, хочешь – поиграем. Ты в своих подозрениях описываешь существо настолько тупое, что оно башмак на нужную ногу не наденет. Холли может быть кем угодно, но она точно не тупица.

– Это я знаю.

– Да что ты? Тогда давай уточним, все ли я правильно понял. Согласно твоей теории, Холли совершила убийство и вышла сухой из воды. Парни из Убийств пошуршали тут, ничего не нашли и свалили. А теперь – год спустя, когда все уже похоронили это дело, – Холли приносит тебе карточку. Она умышленно возвращает отдел убийств на место действия. Умышленно оказывается в центре внимания. Умышленно указывает на свидетеля, который может упечь ее за решетку. – Теперь Мэкки обернулся ко мне. Синие глаза горят огнем, готовые испепелить. – Объясни мне, детектив. Растолкуй, какой в этом смысл, если она не больная на всю голову овца? Я что-то упустил? Похоже, ты просто трахаешь мне мозги, чтобы доказать, что ты уже взрослый мальчик, а я тебе больше не начальник. Или будешь с честной физиономией стоять тут и пытаться убедить меня, что в этой истории есть хоть на йоту здравого смысла?

– Я ни на миг не допускаю, что Холли тупица. Я думаю, она использует нас, чтобы мы сделали за нее грязную работу.

– Я весь – одно большое ухо.

– Она нашла карточку, и ей нужно знать, кто это написал. Она сузила круг подозреваемых точно так же, как и мы, но в какой-то момент застряла. Поэтому и выманила нас, чтобы немножко взбаламутить это болото и посмотреть, кто всплывет на поверхность.

Мэкки сделал вид, что обдумывает мои слова.

– Хорошо, мне это нравится. Не слишком, но годится. Она не волнуется, что мы найдем свидетеля и накопаем компромат, нет? Тюрьма кажется мелкой неприятностью?

– Она не думает, что попадет в тюрьму. Это означает, что она уверена: автор карточки не сдаст ее. Либо она знает, что это кто-то из своих, а компания Джоанны Хеффернан замешана постольку поскольку – случайно, и Холли решила выяснить, не владеют ли они какой полезной информацией, раз уж тоже гуляли по ночам. Или ей просто хотелось позабавиться, напугав их до истерики. Либо у нее действительно что-то есть на Хеффернан и компанию.

– Я сказал, она не дура, малыш. Я не говорил, что она долбаный профессор Мориарти.

– Что, разве ты сам действовал бы иначе?

– Я, может, и нет. Но я профессионал. А не наивный подросток, чей опыт общения с криминальным миром состоит в одной злосчастной встрече семь лет назад. Я, конечно, польщен, что ты считаешь меня способным вырастить злого гения, но лучше прибереги толику своего буйного воображения для игры в компьютерную войнушку.

– Холли тоже профессионал. Как и все они. Если я чему и научился за сегодняшний день, так тому, что по сравнению с этими девочками Мориарти – младенец.

Мэкки выслушал меня, чуть склонив голову. Задумался.

– Ладно, – проговорил он. – В этой чудной истории Холли знает, что девочка с карточкой не станет на нее доносить, но все же готова пойти на серьезный риск, лишь бы выяснить, кто она такая. Зачем?

– Поставь себя на ее место, – предложил я. – Задумываешься о том, что будет после школы. Начинаешь понимать, что ты и твои друзья окажетесь в большом мире. И то, что между вами сейчас, оно не навсегда, вы не вечно будете лучшими подружками, которые скорее умрут, чем предадут друг друга. Ты бы захотел оставить свидетеля?

Я ждал затрещины. А он весело фыркнул, совсем натурально.

– Господи, дружище! Теперь она уже серийный убийца? Может, заодно проверишь ее алиби по делу О. Дж. Симпсона?

Я не знал, как объяснить то, что я понял про Холли. Прямо на ее глазах мир становился огромным, обретал плоть. Сны оборачивались реальностью – и наоборот, как рисунок, который из наброска превращается в живописное полотно прямо на глазах. Слова меняют форму, смысл ускользает.

– Нет, не серийный убийца. Просто человек, который не понял, что затеял.

– Она не одна такая. Ты ведь уже отчасти заслужил прозвище – как это называют? – не командного игрока. Я лично не считаю, что это непременно дурное качество, но не все со мной согласны. Еще шаг по этой дорожке, и многие не захотят знаться с тобой. И поверь, дружок: арест ребенка полицейского не считается участием в командной игре. Сделай это, и можешь помахать на прощанье своему шансу в Убийствах или Под Прикрытием. Навсегда.

Он не деликатничал.

– Только в том случае, если я ошибусь, – сказал я.

– Уверен?

– Да. Если мы успешно завершим дело, я буду первым кандидатом в Убийства. Они могут ненавидеть меня всей душой, но свой шанс я использую.

– Чтобы работать там, возможно. До поры до времени. Но не стать одним из них.

Он хорош, этот Мэкки; он мастер. Пальцем прямо в больное место, и нажать покрепче.

– Меня устроит просто работа в отделе. Приятелей у меня и без того достаточно.

– Точно?

– Точно.

– Что ж, – Мэкки глянул на часы, – не стоит заставлять детектива Конвей ждать. Она и так не слишком довольна, что ты вышел поболтать со мной.

– Она не обидится.

– Поди-ка сюда, – поманил меня пальцем Мэкки.

Поколебавшись, я все же приблизился.

Он обхватил ладонью мою шею сзади. Мягко. Ярко-голубые глаза в нескольких дюймах от моих.

– Если ты прав, – сказал он – не угрожал, не пугал, просто сообщил, – я тебя убью.

И похлопал меня по затылку. Улыбнулся. И скрылся в темноте под высокими сводами холла.

Вот тут я и понял: Мэкки решил, что все это – его личный провал, что это он привел Холли к такому финалу. Мэкки мне поверил. Он поверил в вину Холли.

22

Раннее утро понедельника. Автобус, то и дело останавливаясь, потом вновь трогаясь, перемалывает, рыча, пробку. Крису Харперу остается жить три недели и неполных четыре дня.

Джулия сидит на заднем сиденье полупустого верхнего этажа автобуса, обхватив ногами сумку под жутко неудобным углом, на коленях тетрадь с домашним заданием по естествознанию. Все выходные она ломала голову над тем, что делать с Крисом и Селеной. Первым порывом было схватить Селену за грудки – возможно, даже буквально – и спросить, что она, черт побери, себе думает; но интуиция, чувство гораздо более глубокое и сложное, подсказывает, что в тот момент, когда она заговорит об этом вслух – с Селеной, или с Холли, или с Беккой, – все изменится и никогда больше не станет прежним. Ей даже чудится ядовитое зловоние, когда все, чем они дорожат, с ревом поглотит пламя. Так что ни до чего она так и не додумалась, до домашних заданий руки тоже не дошли, и эта неделя начинает гнить с головы. Струи дождя стекают по стеклу, водитель врубил обогрев на миллион градусов, и автобус постепенно покрывается склизкой пленкой конденсата.

Джулия торопливо корябает что-то насчет фотосинтеза, одним глазом в учебник, а другим в тетрадь, где написано практически то же самое, но немного другими словами, когда чувствует, что кто-то стоит в проходе, глядя на нее. Джемма Хардинг.

Джемма живет в четырех домах от остановки автобуса, но каждый понедельник папаша подвозит ее до школы на своем черном “порше”, убивая полчаса на выруливание по узкой школьной дорожке. Расклад нехитрый: “порше” круче остальных машин, любая машина круче автобуса. Если Джемма оказалась в – о ужас! – общественном транспорте, у нее на это есть причина.

Джулия устало закатывает глаза:

– Селена нигде не появлялась с Крисом. Спасибодосвиданья. – И опять утыкается в учебник.

Джемма швыряет свою сумку на соседнее сиденье и устраивается рядом с Джулией. Она промокла, пальто в дождевых каплях.

– В этом автобусе воняет, – морщит она нос.

Так оно и есть: влажные плащи, маринуясь в духоте, источают испарения.

– Ну так выйди, позвони папочке, пускай примчится и спасет тебя из этого кошмара. Вперед.

Джемма, не обращая внимания, говорит:

– А ты в курсе, что Джоанна раньше встречалась с Крисом?

– Да ладно, – приподнимает бровь Джулия. – Можно подумать.

– Точно-точно. Целых два месяца. Почти до самого Рождества.

– Сумей она подцепить Криса Харпера, тату бы себе сделала с этой чудесной новостью через всю физиономию.

– Он не хотел это афишировать. Тут бы Джоанне и заподозрить, что дело нечисто, – че, блин, за дела, да? Но Крис грузил ее, как он типа волнуется, потому что никогда ничего подобного не испытывал, и у него такие глубокие чувства…

Джулия фыркает.

– Ну бред же, да? Не знаю уж, что он там смотрит по телику, но фу, буэ. Я так и сказала Джоанне: если парень хочет скрыть свои отношения с девушкой, то тут одно из двух – либо ты страшная как смертный грех и он тебя стыдится, а Джоанна точно не уродина, либо хочет, чтобы руки были развязаны.

Джулия закрывает учебник, но не убирает его пока.

– И что?

– Ну и Джоанна такая: “Ой, Джемма, ты ужасно циничная, что ты так завелась, ревнуешь или что?” Крис ее убедил, что у них реально великий роман.

Джулия изображает рвотный позыв. Пара мальчишек из Колма оборачиваются с переднего сиденья, улыбаются, начинают болтать громче, подталкивая друг друга плечами. Джемма не улыбается в ответ, не поджимает картинно губы, якобы раздраженная навязчивым вниманием, но одновременно демонстрируя грудь в выгодном ракурсе; нет, напротив, она недовольно закатывает глаза и понижает голос:

– Ну и она уже вообразила, что он любовь всей ее жизни. Несла всякую чушь про то, что однажды она расскажет их детям, как они с Крисом бегали на тайные свидания.

– Какая прелесть, – говорит Джулия. – И что же она не хвастается помолвочным кольцом?

– Она ему не давала, – равнодушно сообщает Джемма, – вот он ее и бросил. Даже не поговорил. Они должны были встретиться в парке вечером, а Крис не пришел и на звонки не отвечал. Она ему раз сто написала, все пыталась выяснить, что случилось, – сначала-то вообще подумала, что бедняжка попал в больницу, в этом роде. А дня через два мы сидели в “Корте”, он прошел мимо и просто отвернулся.

Джулия тут же воображает лицо Джоанны в этот момент, но решает посмаковать картинку чуть позже.

– Вот говнюк.

– Ну да, правда ведь?

– А чего это она ему не дала?

Джоанна не производила впечатления барышни, которая намерена хранить невинность до свадьбы.

– Да она собиралась. Она же не дура фригидная, и вообще. Просто хотела немножко потянуть время, чтобы он не подумал, что она доступная шлюха, все такое, хотела заставить его помучиться слегка, чтоб сильнее привязать, что ли. Она даже все спланировала, ждала только, чтобы чья-нибудь квартира на выходных освободилась, – она же не собиралась трахаться с ним на Поле, как гопники. Но Крису ничего не сказала, хотела, чтобы он типа страдал. А ему надоело ждать, вот он ее и бросил.

– То есть суть проблемы я поняла, – говорит Джулия. – Джоанна по уши втрескалась в Криса, считает его своей собственностью, и все остальные должны отвалить. Я что-то упустила?

– Вообще-то да, – невесело замечает Джемма.

И молчит, пока Джулия с усталым вздохом не спрашивает:

– И что же именно?

– Джоанна сильная.

– Джоанна стерва.

– Пусть так, – пожимает плечами Джемма. – Но она не какая-нибудь размазня. А от истории с Крисом у нее совсем крыша поехала. Она целую неделю не могла выйти из комнаты, даже соврала, что заболела.

Джулия вспоминает этот случай. Она тогда прикидывала, не пустить ли слух, что у Джоанны всю рожу обсыпало здоровенными гнойными фурункулами, но не стала заморачиваться.

– А она что, плакала?

– Да остановиться не могла, рыдала день и ночь. Страшная стала, жуть, не хотела, чтобы ее такой видели, плюс боялась, что разревется посреди урока и все сразу догадаются. Но больше всего переживала, что если встретит Криса или кого-то из его приятелей, то умрет от стыда. Все твердила, мол, “я больше никогда не смогу показаться на людях, попрошу родителей, чтобы перевели меня в другую школу, в Лондон или еще дальше”. Я неделю пыталась ей вправить мозги, убедить, что она должна выйти и встретиться с ним, но вести себя так, будто вообще не помнит, кто он такой и как его зовут, иначе он догадается, как она расстроена, и будет считать ее ничтожеством. Парни, они такие. Если влюбишься в них сильнее, чем они в тебя, они тебя за это презирают.

Джулия сейчас многое бы отдала за возможность заехать в зубы Крису Харперу. Не потому что он оскорбил бедняжку Джоанну, ранив ее драгоценные чувства, по мнению Джулии, это как раз было единственным светлым пятном в мерзости всей ситуации; а потому что страсти кипят вокруг такого жалкого куска дерьма. Бедная Селена, которая сама разрушает собственный мир, выражение лица Финна тогда, на Поле, – и все это из-за какого-то гнусного козла, у которого в башке сроду не было ни одной мысли, кроме ХОЧУ ТРАХАТЬСЯ.

– Ну а мне какое дело? – спрашивает она.

– Такое, что Селена вовсе не сильная.

– Сильнее, чем ты думаешь.

– Правда? Достаточно сильная, чтобы когда Крис и с ней выкинет такой же номер, вообще не переживать? А он обязательно так поступит. Наверняка он впаривает ей такую же хрень про любовь-морковь, как и Джоанне, и уж если Джо купилась, Селена купится непременно. Недели через две она будет уверена, что они вот-вот поженятся. И даже если она ему дает…

– Не дает.

Джемма скептически усмехается. Джулия твердо повторяет:

– Она с ним не трахается. И не потому что фригидная.

– Ладно, – соглашается Джемма. – Трахается она с ним или нет, рано или поздно он ее бросит. Сотрет ее телефон и будет вести себя так, будто ее вообще не существует. И каково будет Селене? Особенно если она услышит, как Джо рассуждает насчет того, почему ее бросили. Ты же понимаешь, уж Джоанна сумеет придумать кое-что позабористее. Думаешь, Селена уже через неделю придет в норму? Или ей грозит настоящее нервное расстройство?

Джулия молчит.

– Селена уже и так… – продолжает Джемма. – В смысле, я ничего такого не хочу сказать, но давай по-честному, ей ведь много не надо, чтобы окончательно съехать с катушек.

– Я порылась в телефоне Селены, – говорит Джулия. – Нет там никаких звонков от Криса. И вообще ничего, что могло бы быть от него.

– Конечно, нет, – фыркает Джемма. – Когда он с Джоанной встречался, он дал ей секретный телефон, специально для переписки с ним. Видела новый телефончик Элисон? Розовый такой? Вот это он и есть, Джоанна заставила Элисон выкупить его, после того как у них с Крисом все закончилось. Не помню точно, что он ей наплел, но типа чтобы родители, или монашки, или кто-то из нас не залез в ее телефон и не раскрыл их тайну. И велел ей телефон прятать.

Но Джоанна, разумеется, первым делом продемонстрировала свой секретный телефон всем подружкам. Не просто гнусный козел; гнусный и вонючий, как свинячье дерьмо, ублюдочный козел.

– Так что, держу пари, у Селены тоже где-то припрятан особый суперсекретный телефон.

– Бог мой, – вздыхает Джулия. – Сколько же у него карманных денег?

– Сколько захочет. Я слыхала, – короткая усмешка, но не говорит, где она об этом слыхала, – у него тоже есть специальный телефон – для девиц, с которыми он путается. Знаешь, как остальные парни его называют? Особый пиздофон Криса.

Вот именно из-за такой гнуси они и давали свою клятву. Джулия готова прямо сейчас схватить ракетку для настольного тенниса и вколотить немножко разума в голову Селены.

– Какой красавчик.

– А то. Тебе надо бы разобраться с этим делом поскорее, пока Селена не успела влюбиться в него всерьез.

– Если она действительно с ним встречается, – поразмыслив, отвечает Джулия, – то да. Похоже, мне придется вмешаться.

Они сидят молча и как-то странно по-товарищески. Автобус подпрыгивает на выбоинах.

– Я совсем не знакома с Крисом, – нарушает молчание Джулия. – Никогда даже толком не разговаривала с ним. Если бы ты хотела вынудить его поскорее бросить кого-нибудь, как бы ты действовала?

– Флаг тебе в руки. Крис… – Джемма показывает жестом – строго вперед, не сворачивая: упертый. – Он знает, чего хочет, и идет к цели. Про него даже не думай. Сосредоточься на Селене, заставь ее бросить Криса. Не наоборот.

– Селена не встречается с ним. Не забывай. Я сказала – если. Чисто для смеха. Если повлиять на девушку невозможно, с какого конца ты бы подкатилась к Крису?

Джемма достает из сумки с вещами зеркальце и розовый блеск для губ, неторопливо подкрашивается, словно сам процесс помогает ей думать.

– Джоанна велела мне сказать ему, что у Селены гонорея. Может, и сработает.

Джулия передумала: к добру или не к добру, она жалеет, что Джоанна с Крисом не остались парой. Идеально ведь подходят друг другу.

– Валяй, скажи, – говорит она Джемме. – А я скажу отцу Холли, что ты покупаешь у садовника амфетамин, чтобы похудеть.

– Да пожалуйста. – Джемма, пожевав губами, рассматривает результат в зеркале. – Ты что, правда думаешь, что Селена с ним не трахается?

– Именно так. И не собирается.

– Ну ладно. – Джемма деловито завинчивает тюбик с блеском, бросает его обратно в сумку. – Можешь попробовать сообщить ему об этом. Он тебе, скорее всего, не поверит, потому что считает себя настолько неотразимым, что отказать ему может только сумасшедшая. Но если сумеешь его убедить, он бросит Селену ради первой же девицы, которая ему даст. Сразу.

– Так чего же Джоанна не воспользовалась таким простым способом? Сказала бы, что жаждет его роскошного сексуального тела, но только если он порвет с Селеной?

– Я предлагала. Но она сказала – нет, у него был шанс, и он его упустил.

Иными словами, Джоанна боится, что Крис ее просто пошлет.

– Ну а ты, верный оруженосец, не хочешь взять на себя грязную работу?

Джемма улыбается, медленно и томно, но качает головой:

– Не-а.

– Он что, тебе не нравится? И объяснять ничего не надо.

– Он няшка, ага. Но нет, ни за что. Джоанну удар бы хватил.

– Если ты так ее боишься, зачем тусуешься с ней? – внезапно спрашивает Джулия.

Джемма внимательно изучает себя в зеркале, кончиком пальца убирает едва заметное пятнышко.

– Я ее не боюсь. Просто не хочу ее злить.

– Она очень разозлится, если узнает, что ты рассказала мне, как ее бросил Крис.

– Это да. Так что лучше бы ей не узнать. Естественно.

Джулия разворачивается к Джемме и спрашивает, глядя той прямо в глаза:

– Тогда зачем ты мне все это рассказала? Не похоже, чтобы ты переживала по поводу разбитого сердца Селены.

– В общем, нет.

– И?

– Потому что он мудак. Может, ты и права и Джоанна законченная стерва, но она моя подруга. И ты не видела, в каком она была состоянии. – Джемма захлопывает наконец зеркальце. – Мы уже начали распускать слухи, что она его бросила, потому что он хотел, чтобы она меняла ему подгузники…

– Фууу… – Джулия потрясена.

– Такое бывает, – дернула плечом Джемма. – Есть мужики, которым это нравится. Но не вышло, никто не поверил. Наверное, надо было сказать, что у него вообще не стоит, или что у него крошечный член, или что-то еще в таком роде.

– И теперь, – догадывается Джулия, – раз вы не смогли опустить его сами, вы хотите, чтобы это сделала я. Я заставляю Селену его бросить, а вы всем растреплете, что великолепного Криса бортанули, и опозорите его так же, как он опозорил Джоанну.

– Типа того, – невозмутимо соглашается Джемма. – Ага.

– О’кей. Годится. Я заставлю их разбежаться. Быстро. – Она сама не представляет, каким образом. – Но ты мне гарантируешь, что ни Джоанна, ни остальные ни словом не обмолвятся, что Крис встречался с Селеной. Если хотите его опозорить, можете рассказывать, что Джоанна его послала, да что угодно. Но Селену не впутывать. Никогда. Никаких идиотских историй про гонорею, ничего вообще. Идет?

Джемма думает.

– Или я намекну Джоанне, – напоминает Джулия, – что ты рассказала мне, как она уже собралась замуж за Криса и придумала имена их общим детишкам.

Джемма меняется в лице.

– О’кей. Договорились.

– Отлично, – кивает Джулия и размышляет, можно ли надеяться, что Джемма останется в автобусе до самой школы, пусть даже молча сидя рядом, несокрушимая, непоколебимая, благоухающая блеском для губ.

Автобус подруливает к остановке и вздрагивает под напором юных ног, врывающихся в салон. Высокие девчоночьи голоса, “ой, мамочки, но ты же так не сказала, ты не…”

– Увидимся. – Джемма встает, поднимает на плечо тяжелую сумку. Парни впереди замечают, что она встала, и оживляются. Кокетливо качнув бедром, Джемма направляется к ним, но напоследок успевает улыбнуться Джулии и даже чуть приподнимает руку, прощаясь.

23

В мастерской похолодало. Конвей придвинула стул поближе к моему. Злой Полицейский на месте.

Она не обернулась при нашем появлении. Как и Холли, которая продолжала выдавливать ногтями какой-то узор на пластилиновом шарике, размышляя о своем. Обе больше не прислушивались к молчанию друг друга, это время прошло; теперь они проверяли броню, перебирали амуницию, готовясь к нашему возвращению. Проволочная школа мерцала холодными искрами в вечернем свете. Луна, стоявшая высоко, глядела на нас в окно.

Мэкки опять обосновался на столе. Я дергался на каждое его движение и не мог думать ни о чем, кроме: чего он ждет? что намерен предпринять? Судя по его взгляду, холодному и насмешливому, Мэкки все прекрасно понимал.

Я уселся рядом с Конвей, она посмотрела мне в глаза. На старт. Внимание. Марш.

Она не стала возвращаться к тому, на чем мы остановились, – насколько сильно Холли ненавидела Криса. Нет смысла: Мэкки разрушил нужное состояние, ловко и безупречно. Вместо этого Конвей сказала:

– Ты права: мы сузили круг подозреваемых до вас восьмерых. Одна из оставшихся семи знает, кто убил Криса.

Холли перекатывала пластилиновый комок по столу из руки в руку.

– Ну да. Или, по крайней мере, говорит, что знает.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

Удивленный взгляд:

– Что я чувствую? Здесь что, психологическая консультация? Хотите, чтобы я нарисовала цветными карандашами картинку о своих чувствах?

– Ты встревожена?

– Если бы я была встревожена, я не принесла бы вам эту карточку. Господи.

Слишком развязно. Холли переигрывала.

Утром, с этой карточкой, она была взрослой серьезной девушкой. С тех пор что-то произошло.

– Это только доказывает, что утром ты не была встревожена. А сейчас? – спросил я.

– А что такого сейчас?

– Например, что одной из твоих подруг известно нечто, что может создать для нее угрозу, – объяснила Конвей. – Либо что кто-то обладает информацией, которую для тебя нежелательно сообщать полиции.

Холли подняла руки, протестуя:

– О господи, ну послушайте. Никто в школе не знает, что случилось с Крисом. Джоанна вывесила эту фигню, чтобы привлечь к себе внимание. О’кей?

– Тогда почему ты не сказала ничего подобного детективу Морану, когда принесла ему карточку? – удивилась Конвей. – “Так, мол, и так, вот карточка, и, кстати, это полная фигня, потому что ее прикрепила на доску Джоанна Хеффернан”. Или с того момента произошло что-то, заставившее тебя вписать Джоанну в эту прекрасную историю?

– Джоанна вечно пытается втравить нас в какое-нибудь дерьмо, вот что произошло. Когда вы явились в школу, она перепугалась насмерть – не ожидала, наверное, настоящей полиции, она же полная идиотка. Весь день пыталась перевести стрелки на нас, чтобы вы не догадались, что она натворила, и чтобы не влипнуть в неприятности, потому что напрасно потревожила государственных служащих. С чего бы ей все это затевать, если не хотела что-то скрыть?

– Если она хотела заставить нас обратить внимание на вашу компанию, ей это прекрасно удалось, – заметила Конвей.

– Ну разумеется. Иначе я здесь не сидела бы. А вам не приходило в голову, что она просто может быть патологической лгуньей?

– Я бы сказала, что так и есть. Но мы же не верим ей на слово. К примеру, история про то, что Селена встречалась с Крисом, – когда нам сообщила о ней Джоанна, мы не особенно заинтересовались. Но потом она показала видео. Их двоих вместе.

Легкая тень скользнула по лицу. Не удивилась.

Именно благодаря этому видео Холли и узнала про Криса и Селену.

– Извращенка, – невозмутимо произнесла она. – Совершенно не удивлена.

Конвей задала вопрос, а я почти физически ощутил, как синхронно работают наши мозги:

– Она показывала тебе эту запись?

Возмущенное фырканье.

– Ну нет. Мы с Джоанной не общаемся и не обмениваемся информацией.

– Я не имела в виду общение, – покачала головой Конвей, – речь идет о шантаже.

– Например?

– Джоанна встречалась с Крисом некоторое время. До того, как он увлекся Селеной.

– Неужели? – изумилась Холли. – Как жаль, что у них ничего не вышло.

И это ее тоже не удивило.

– Полагаешь, Джоанна была довольна, когда ее бросили ради Селены? – спросил я.

– Вряд ли. Надеюсь, у нее случился микроинсульт.

– Почти, – хмыкнула Конвей. – Ты знаешь Джоанну лучше, чем я. Как полагаешь, она была достаточно взбешена, чтобы желать Крису смерти?

– О да. Определенно. Можно, я теперь пойду, а вы займетесь Джоанной?

– Штука в том, – сказал я, – что мы уверены, Джоанна не убивала Криса. Мы хотим выяснить, не нашла ли она кого-нибудь, кто сделал это вместо нее.

– Орла, – тут же откликнулась Холли. – Для любой грязной работы у Джоанны есть Орла.

– Нет, – возразила Конвей. – У нас есть серьезные основания считать, что это кто-то из вас четверых.

Мэкки пока молчал, но не отрывал глаз от Конвей. Холли замерла. Больше никаких забав с пластилином, все. Она поняла: мы добрались до самой сути.

– Какие это основания? – осторожно спросила она.

– Чуть позже мы к этому перейдем. Мы полагаем, что Джоанна продемонстрировала то видео одной из вас. И сказала: “Избавьтесь от Криса, или я пойду к Маккенне, и всех вас вышвырнут из школы”.

Конвей подалась вперед, поддерживая ритм беседы. Я чуть отодвинулся, спрятавшись за блокнотом. Пускай она сама.

– И мы сразу бросились: “Ой, конечно, все, что пожелаешь”? – возмутилась Холли. – Вы серьезно, что ли? Если бы мы так боялись, что нас выгонят из школы, мы, во-первых, ни за что не стали бы гулять по ночам. Сидели бы в комнате, как пай-девочки.

– Не только потому, что боялись быть исключенными. Джоанна неплохой психолог. Она выбрала того, кто готов на многое ради подруги, кто уже осознал, какую опасность несет с собой Крис, уже возненавидел его до глубины души…

Конвей загибала один палец за другим, неумолимо.

– Я не дура, – резко бросила Холли. – Пап, отвяжись, я хочу сказать! Если бы я собиралась кого-то убить, а я не собиралась, я ни при каких условиях не стала бы ничего планировать в сговоре с Джоанной Хеффернан. Чтобы до конца жизни эта сука стояла надо мной с занесенным мечом? Я что, похожа на умалишенную? Ни за что, черт побери. Независимо от того, что там за дерьмо она сняла на видео.

– Следи за языком, – лениво напомнил Мэкки. Глаза все еще грозно поблескивали, но уголок рта уже весело дергался. Его ребенка так просто не собьешь.

– Да ладно. И кстати, пока вы не начали говорить, что, мол, тогда это могла быть Джулия, или Селена, или Бекка, – нет, все сказанное относится в равной степени и к ним. Мы что, каким-то образом заставили вас думать, что мы величайшие идиотки на свете? Или как?

Конвей не прерывала Холли, позволяя высказаться до конца. Вмешался Мэкки:

– К слову, раз уж мы об этом заговорили, можете ко мне не прислушиваться, воля ваша, но вы и эту Джоанну представляете какой-то совсем уж идиоткой. Она организует заказное убийство и обращается к дочке копа? Которая, скорее всего, отправит ее прямиком за решетку? Холли, эта Джоанна, она в последнее время головой не ударялась?

– Нет. Она сука, но не дура.

Мэкки выразительно раскрыл ладони: ну вот видите.

– Шантаж – не единственная версия, – сказала Конвей. – Существует множество других возможностей.

Она подождала, пока Холли недоуменно закатит глаза:

– Например?

– Ты рассказывала детективу Морану, что когда узнала, что происходит с Селеной, просто зарыла голову в песок и надеялась, что все само рассосется. Меня это чертовски озадачило. Ты не похожа на бесхребетную мямлю. Или ты все-таки размазня?

– Нет. Я просто не знала, что делать. Уж простите, я не гений.

Я уже пробовал подступиться к Холли с этого боку; Конвей рассчитывала на второй заход. Мэкки бдил.

– Но ты и не идиотка, как сама сказала. Ты не впала бы в ступор только оттого, что пришлось действовать в одиночку. Ты же не ребенок. Или как? – Сработало. Холли скрестила руки и постепенно завязывалась в тугой узел. – Думаю, ты рассказала Селене, что тебе известно про Криса. Думаю, она сказала тебе, что намерена вернуться к нему. И ты, думаю, решила: ни за что, черт возьми. Сумела заполучить телефон Селены, написала Крису записку с предложением встретиться. Ты, наверное, просто хотела, чтобы он отстал от Селены, да?

Холли уставилась в окно.

– Как ты собиралась убедить его? Ты сказала, что Крис тебя недолюбливал, потому что ты не поддавалась на его флирт. И ты предложила сделку: оставь Селену в покое, и я позабочусь, чтобы ты внакладе не остался?

Она чуть не вскочила со стула:

– Да я лучше согласилась бы с себя кожу живьем содрать, чем иметь дело с Крисом Харпером. Да вы что!

Мэкки промолчал. Холли на него даже не покосилась, а ведь если бы у них с Крисом что-то было, она бы непременно смутилась: разговаривать о своей сексуальной жизни в присутствии отца, это надо иметь железные нервы. Холли говорила правду: она не путалась с Крисом.

– Тогда с чем ты к нему подошла? – спросила Конвей.

Холли закусила губу, злясь на себя: попалась. Опять отвернулась, по новой ушла в несознанку.

– Во всяком случае, ты предприняла несколько попыток, и это не сработало. В конце концов ты назначила еще одну встречу. На шестнадцатое мая.

Холли сильнее прикусила губу, чтобы не заговорить. Мэкки не шевелился, но весь был как взведенный арбалет.

– На этот раз ты не планировала бесед и уговоров. Ты пришла пораньше, подготовила оружие, и когда появился Крис…

Холли резко развернулась к Конвей:

– Вы что, совсем дура? Я не убивала Криса. Мы можем торчать тут всю ночь, и вы можете выдумать еще четыре миллиона причин, по которым я могла бы его убить, но я все равно этого не делала. Вы что, всерьез надеетесь, что я в итоге запутаюсь в показаниях и выдам что-то типа: “О господи, знаете, возможно, я действительно взобралась на дерево и сбросила ему на голову рояль, потому что терпеть не могла его идиотскую прическу”?

– Отлично сказано, – ухмыльнулся Мэкки.

Холли и Конвей не слышали его, поглощенные друг другом.

– Если это сделала не ты, – сказала Конвей, – тогда ты знаешь, кто это сделал. Зачем ты спрятала телефон?

– Я же сказала. Я не хотела, чтобы у Селены…

– Ты сказала, что она порвала с Крисом за несколько недель до его гибели. Телефон мог это доказать. Чем он был опасен?

– Я не сказала, что он был опасен. Я сказала, что вы бы начали ей надоедать.

– Ты дочь полицейского, ты прекрасно знаешь, чем грозит сокрытие улик в деле об убийстве, но идешь на это, чтобы уберечь подругу от надоедания? Нет. Не верю. – Холли попыталась что-то сказать, но Конвей повысила голос: – Одна из вас переписывалась с Крисом по этому телефону, уже после того как они с Селеной расстались. Назначала ему свидания. Одна из вас назначила ему встречу в ту ночь, когда его убили. И вот это уже серьезное основание для обвинения, верно? Именно это ты и хотела скрыть.

– Стоп, стоп, стоп… – вскинул руку Мэкки. – Давайте-ка здесь остановимся. Вот это и есть ваша улика? Сообщения, отправленные с чужого телефона?

Конвей продолжала, обращаясь к Холли:

– Со спрятанного телефона, к которому ты имела доступ. Ты, и никто иной, за исключением Селены, а мы убеждены, что Селена не отправляла этих сообщений.

Мэкки возразил:

– Телефон был спрятан в комнате, где живут четыре девушки. Сообщения что, написаны почерком Холли? На них ее отпечатки пальцев?

До меня наконец дошло, зачем Мэкки поведал мне трогательную историю о том, как страстно Холли стремилась в пансион. Он убеждал меня, насколько сильно она любит своих подруг. Что бы мы из нее ни вытянули, он легко покроет: Холли защищает друзей. Докажи, что нет.

С Мэкки ни в чем нельзя быть уверенным. Но в одном я точно убежден: он не задумываясь швырнет под автобус невинное шестнадцатилетнее дитя, если это спасет его дочь.

И уж стопроцентно, к бабке не ходи: швырнет куда угодно меня и Конвей.

Конвей, не обращая внимания на Мэкки, продолжала беседу с Холли:

– Ты единственная понимала, что телефон должен исчезнуть. Никто больше, только ты. А ведь кто-то удалил все сообщения, в которых назначены свидания; ты не могла знать об их существовании, если не ты сама их отправляла.

– Или ей кто-то рассказал, – встрял Мэкки. – Или она догадалась, или слишком близко к сердцу приняла трагическую новость и сорвалась – так ведь не бывает, чтобы девочка-подросток перенервничала и сорвалась, а?

Тут Конвей все же обернулась к нему:

– Беседу с вами мы уже закончили. Если вы ответите еще хоть на один вопрос вместо вашей дочери, мы вынуждены будем найти другого официального представителя.

Мэкки выдержал паузу. Глаза вспыхнули, поливая ее яростью, даже меня рикошетом задело; Конвей либо не заметила, либо ей было безразлично. Спокойно ждала, пока он угомонится и ответит.

– Сдается мне, – сказал он, вставая, – что нам с вами надо немного проветриться. Я выйду покурить. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне.

– Я не курю.

– Я не ищу возможности отчитать вас за непочтительный тон, детектив. Это я могу сделать, не сходя с места. Просто полагаю, что свежий воздух и глубокое дыхание помогут нам обоим, позволят вернуться к разумному началу. А потом, обещаю, не отвечу ни на один вопрос за Холли. Ну как?

Я занервничал. Не мог объяснить как и что, но печенкой чуял – опасность. Конвей посмотрела на меня; я подумал, как мог громко: осторожно. Она перевела взгляд на Мэкки – улыбающегося открыто, искренне, лишь самую малость придурковато.

– Курите побыстрее.

– Как скажете, босс.

Я проводил их до двери и в ответ на вопросительный взгляд Мэкки сказал:

– Подожду здесь.

Ухмылка прямым текстом говорила: славный мальчик, смотри берегись страшной маленькой девочки. Я не купился. Он догнал Конвей, их шаги зазвучали в унисон. Шагали плечом к плечу, как настоящие партнеры.

Холли до них не было дела. Она оставалась напряженной, как взведенная пружина, суровая морщина залегла между бровей.

– Вы что, правда думаете, что я убила Криса?

– А что бы ты думала на моем месте? – Я все так же стоял в дверях.

– Я надеюсь, что была бы достаточно толковым профессионалом, чтобы понимать, когда человек не убийца. Боже правый.

Адреналин бушевал в ее крови, тронь – и электрическим разрядом отшвырнет через всю комнату.

– Ты что-то скрываешь, – сказал я. – Это все, что я знаю. Я не настолько хорош в телепатии, чтобы догадаться, что именно. Ты должна сама рассказать.

Не разобрал, что там, в ее глазах, – кажется, презрение. Она резким движением затянула резинку на волосах, туго, даже больно, наверное. Оттолкнула стул и подошла к модели школы. Отмотала от катушки кусочек медной проволоки и щелк! откусила специальными маленькими щипчиками.

Прислонившись бедром к столу, вытащила пинцет, ловко обернула проволочку вокруг кончика карандаша, поправила неровно закрученную спираль, нацелилась на крошечную спальню. Пальцы двигались словно в танце, подхватывали, удерживали, кружились, сплетались, творя заклинания. Ритм и сосредоточенность успокоили ее, морщины на лбу разгладились. И я успокаивался вместе с ней, отчасти даже позабыв, что должен быть настороже, опасаясь манипуляций Мэкки.

Закончив работу, Холли протянула мне карандаш. На нем была надета шляпка, широкополая, как раз на кончик пальца, украшена проволочной же розой.

– Великолепно, – потрясенно выдохнул я.

Холли улыбнулась отрешенной улыбкой – скорее шляпке, чем мне. Повертела ее немножко.

– Лучше бы я не приносила вам эту чертову карточку, – сказала она. Не злобно, не выискивая повода врезать мне по яйцам, нет. Дело зашло слишком далеко, не до глупостей.

– Почему? – спросил я. – Ты же знала, что поднимется шум; ты была готова к этому. Что изменилось?

– Мне нельзя с вами разговаривать, пока отец не вернется. – Она сняла шляпку с карандаша, просунула между проволочек и уронила на крошечный столбик кровати. Потом вернулась на свой стул. Натянула рукава худи на кисти рук и уставилась на луну.

Быстрые шаги по лестнице: из тени коридора выступила Конвей. От нее веяло сумеречной прохладой.

– Мэкки задержался еще покурить, – сообщила она мне. – На случай, если следующей возможности придется долго ждать, как он сказал. Говорит, можешь присоединиться к нему, если хочешь. Сходи; он явно не собирается возвращаться, пока ты не перекуришь с ним.

Она отводила глаза. У меня появилось необъяснимое нехорошее предчувствие. Я помедлил, пытаясь разобраться в выражении ее лица, но в результате насторожилась Холли, и взгляд ее тревожно заметался между мной и Конвей. Я вышел.

Контуры деревьев резким росчерком выделялись на фоне синего неба. Я впервые видел парк в таком освещении, но он все равно казался знакомым и привычным. И вообще я уже ощущал себя в школе так, словно нахожусь здесь давным-давно, словно это мое место.

Мэкки стоял, привалившись к стене. Помахал мне сигаретой – мол, вот видишь, мне это действительно нужно было!

– Что ж, – начал он. – Интересную стратегию ты тут выработал, малыш Стивен. Кто-то, может, скажет, чистый идиотизм, но я готов оправдать тебя за недостатком улик.

– Какую стратегию?

Удивленный взгляд, глазам своим не верит.

– Эй, помнишь меня? Мы ведь уже встречались. Мы работали вместе. Твое ой-как-что-где-я-глупый-малыш тут не прокатит.

– О какой стратегии ты толкуешь?

Мэкки вздохнул.

– Ну что ж. Поиграем. Снюхался, значит, с Антуанеттой Конвей. Я хочу знать: каков твой план?

– Нет никакого плана. Я получил шанс поработать с убийством и воспользовался им.

– Надеюсь, малыш, что ты просто прикидываешься простаком. Что тебе известно о Конвей?

– Она отличный спец. Много работает. Быстро продвигается по службе.

Он ждал. Когда понял, что я больше ничего не скажу, уточнил:

– Это все? Все, что ты знаешь?

Я пожал плечами. Прошло семь лет, но под взглядом Мэкки я все еще ежился, все еще чувствовал себя сопляком, плавающим на устном экзамене.

– Вплоть до сегодняшнего дня я не то чтобы много думал о ней.

– Но есть же слухи, сплетни. Или ты выше этого?

– Не выше. Просто никогда ничего не слыхал насчет Конвей.

Мэкки тяжело вздохнул, взъерошил волосы, покачал головой:

– Малыш. Стивен. – Голос стал совсем ласковым. – В этом бизнесе тебе нужны друзья. Обязательно. Иначе долго не продержишься.

– Я уже давно держусь. И у меня есть друзья.

– Я не об этом. Тебе нужны настоящие друзья, малыш. Друзья, которые прикроют твою задницу. Которые сообщат то, что тебе нужно знать. Которые не позволят тебе врезаться в вихрь разнообразного дерьма, не предупредив об опасности.

– Типа тебя?

– Ну, пока что я делал для тебя все, что мог. Разве нет?

– Я сказал спасибо.

– И хочется думать, это было искренне. Но не знаю, Стивен. Что-то я не чувствую флюидов любви.

– Если ты мой верный друг, – предложил я, – так валяй, расскажи, что я должен знать про Конвей.

Мэкки опять оперся на стену. Сигарета забыта, она свою задачу выполнила.

– Конвей – прокаженная, парень. Она не говорила?

– Как-то случая не было. – Я не стал допытываться, что он имеет в виду. И так расскажет.

– Но она и не нытик. Полагаю, это единственный плюс. – Он стряхнул пепел. – Ты же не идиот. Должен догадываться, что Конвей никогда не станет Мисс Конгениальность. И ты не против оказаться с ней в команде?

– Я же сказал, мне не нужны новые друзья.

– Я не о социальных связях. Вот смотри, про Конвей: в свою первую неделю в отделе она наклонилась, записывая что-то на доске, а этот идиот Рош шлепнул ее по заднице. Конвей обернулась, схватила его за руку и заломила ему палец, пока у бедняги глаза из орбит не полезли. Сказала, что в следующий раз сломает. Рош обозвал ее сукой. Конвей нажала чуть сильнее, Рош заорал, Конвей отпустила его и вернулась к доске.

– Легко могу представить, как прокаженным после этого стал Рош. Но не Конвей.

Мэкки громко расхохотался.

– Я соскучился по тебе, малыш. Правда соскучился. Я и забыл, какой ты милый. Ты прав: в идеальном отделе так и случилось бы. И даже в кое-каких из наших отделов в другие годы – вполне. Но прямо сейчас отдел убийств не самое приятное место. Они неплохие парни, в основном, по-своему, но немножко такие регби-клуб, особая каста, немножко грубоватые бугаи. Если бы Конвей отшутилась, или поржала вместе с ними, или в следующий раз сама ухватила Роша за задницу, все было бы в порядке. Если б она хотя бы попыталась вписаться в команду. Но она этого не сделала, и теперь весь отдел считает ее спесивой крутой сукой без чувства юмора.

– Как у них там славно. В смысле – не советуешь туда лезть?

– Я не говорю, что я их одобряю, – развел он руками. – Просто сообщаю факты. Не то чтобы тебе это нужно. И я, разумеется, не защищаю нахала и не считаю, что жертва сама виновата, это очевидно, но давай по-честному: вот ты завтра входишь в отдел, кто-то обзывает тебя рыжим гопником и предлагает проваливать обратно в свои трущобы. Ты что, сломаешь ему палец? Или подыграешь: засмеешься, назовешь его кикиморой болотной и отправишь обратно трахать овец на пустоши, да что угодно придумаешь, чтобы разрядить ситуацию? Скажи, только честно.

Он вперил в меня свои странно поблекшие в вечернем свете глаза. Я не выдержал, отвел взгляд.

– Я бы подыграл.

– Вот именно. И не говори так, будто это дурно, малыш. Я бы поступил ровно так же. Это нормально, на этом мир держится. Жизнь – это всегда немножко игра. А когда вот такая Конвей решает, что не будет играть в эту игру, вот тогда все становится дерьмово.

Я услышал Джоанну: Они ведут себя так, как будто могут делать что хотят. Но так не бывает. Интересно, что думает Мэкки насчет Холли и ее подруг, которые запросто показывают всему миру средний палец.

– Их шеф совсем не идиот. Когда атмосфера в отделе стала невыносимой, он наконец заметил. Собрал людей, спросил, в чем дело; они, натурально, словно воды в рот набрали, уверяли, что все у них прекрасно и все они лучшие друзья. Прямо не отдел убийств, а детский сад – никто не хочет быть ябедой. Шеф им не поверил, но понял, что правды все равно не добьется. Однако вычислил, что дела пошли наперекосяк, когда в отделе появилась Конвей. Сложил два и два и нашел источник проблемы.

– То есть он намерен ее вышвырнуть, – догадался я. – И только ждет повода.

– Нет. Он не уволит ее из отдела, потому что она непременно подаст иск за дискриминацию, а скандала никто не хочет. Но он может создать такие условия, что она сама уволится. У нее никогда не будет напарника. Она никогда не получит повышения. Ее никогда не пригласят пропустить кружечку пивка после смены. Ей не поручат интересного дела, и когда она провалит это, нынешнее, в ее послужном списке останутся только мелкие дилеры, пока она сама не принесет рапорт об увольнении. Это сломит любого. – Дым поднимался спиралью от его пальцев, примешиваясь к свежему весеннему вечеру, как скрытая угроза. – У Конвей есть стержень, да, и она продержится дольше, чем иные, но в итоге все равно сломается.

– Карьера Конвей – ее проблемы. Я здесь ради своей. Это мой шанс продемонстрировать шефу Убийств, на что я способен.

– Нет, дружок, – покачал головой Мэкки. – Это русская рулетка с полным барабаном. Если не поладишь с Конвей, вернешься в Висяки: дескать, пока, увидимся, и все запомнят, что Моран не продержался в высшей лиге и дня. А если поладишь, навеки останешься ее шестеркой. И ни один мужик из Убийств, включая шефа, в жизни к тебе и на выстрел не подойдет и не станет иметь с тобой дела. Дерьмо, оно липкое, малыш. И если у тебя и впрямь нет никакой стратегии, предлагаю выработать ее. И поскорее.

– Слушай, хорош воду мутить. Хочешь, чтобы мы с Конвей косились друг на друга, подозревали и, значит, отвлекались от расследования. А потом – опа! дело вышло из-под контроля.

– Ты можешь так думать. Звучит убедительно. Но спроси себя: разве это означает, что я не прав?

Утром, едва в отделе появилась Конвей, досада и раздражение разлились в атмосфере, словно ядовитый газ без запаха и цвета. Как об крапиву обжечься – колючки крошечные, цепкие, вонзаются глубоко.

– А что же ты рассказал Конвей обо мне? – поинтересовался я.

– То же, что говорю сейчас тебе, солнышко, – усмехнулся он. – Только правду. Ничего, кроме правды. Так что помоги тебе господь.

Угу. Жаль, нельзя самому себе врезать за любопытство. Я знал, что именно Мэкки сказал Конвей. Мог даже повторить за него, слово в слово.

Интересная у вас стратегия, закадрить малютку Стивена. Кто-то, может, скажет, чистый идиотизм, но я готов оправдать вас за недостатком улик…

– Ах-х-х, – потянулся Мэкки. Глянул на окурок, сожженный до фильтра, бросил на землю. – Мне нужна была передышка. Пошли?

Конвей стояла снаружи у двери, руки в карманах. Ждала нас.

Вы же не дура, детектив Конвей, вам прекрасно известна история о том, как мы с Холли познакомились с детективом Мораном. Как минимум отчасти. Хотите узнать остальное?

Когда мы приблизились, она отлепилась от стены, придержала дверь для Мэкки. Посмотрела мне в глаза. И когда Конвей уже закрывала за ним дверь, я поймал победную усмешку Мэкки, брошенную через ее плечо.

– Дальше я сама, – сказала Конвей.

Моран был новичком, работал на подхвате в деле об убийстве. Вел дело детектив Кеннеди. Кеннеди помог малышу Стивену. Очень помог. Вытащил его из бумажного болота, дал роскошный шанс. Большинство детективов не стали бы связываться; большинство детективов любят проверенные кадры, и, откровенно говоря, не нужны им никакие стажеры. Позже Кеннеди в этом очень раскаялся…

Тогда, давно, я просто делал то, чего хотел от меня Мэкки. Мне не приходило в голову, а зря, что он держит фигу в кармане, что в любой момент, возникни необходимость, он может использовать это против меня.

Я сказал, понизив голос – был уверен, что он прижал ухо с другой стороны двери:

– Мэкки пытается вбить клин между нами.

– Нет никаких нас. Есть я и мое дело, и есть парень, который был ненадолго полезен, но и только. Не переживай: я напишу твоему шефу прекрасный рапорт о том, каким ты был замечательным мальчиком.

Как удар в челюсть. А чему удивляться, ведь правда, это был всего один день. Вот и славно.

Наверное, по мне было видно. Потому что лицо Конвей стало отчасти виноватым.

– Я подброшу тебя обратно до отдела – дай свой телефон, я напишу, когда закончу здесь. Пока можешь перекусить. Прогуляйся, насладись видами. Попробуй вызвать призрак Криса. Займись, короче, чем хочешь.

В ту секунду, как юный Моран увидел свой шанс, он оттрахал Кеннеди в задницу без вазелина. Послал нах верность, благодарность, нравственность. Единственное, что волновало юного Стивена, это его блестящая карьера.

Уже не сдерживаясь, я громко произнес:

– Ты делаешь ровно то, на что рассчитывал Мэкки. Он хочет, чтобы я ушел, потому что боится, что Холли скажет мне все. Неужели ты не понимаешь? (Бесстрастное лицо Конвей.) Он и со мной пытался проделать этот фокус: поливал тебя дерьмом, надеясь, что я свалю. Думаешь, я купился?

– Конечно, нет. Ты же мечтаешь швырнуть трофеи на стол О’Келли, и неважно, чье дело ты спиздишь ради этого. Но мне есть что терять. И я не позволю тебе отобрать это у меня.

Кеннеди не мог такого предвидеть. Но вы, по крайней мере, не будьте такой же слепой, как он. И если у вас и вправду нет никакой стратегии, то имеет смысл поскорее ее придумать…

Я дал Конвей свой номер. Она захлопнула дверь у меня перед носом.

24

Одним из самых впечатляющих талантов Джулии была способность блевать по своему желанию когда угодно. В начальной школе это было, конечно, круче, пока никто еще не считал, что публичная рвота не всегда производит благоприятное впечатление, ей удалось даже сколотить порядочную сумму карманных денег, проделывая это на спор, но и по сей день не утратило своей ценности. Просто теперь она приберегала такую способность для особых случаев.

Утро вторника, 23 апреля, Крису Харперу остается жить чуть больше трех недель. Джулия поглощает самый объемный и разнообразный завтрак, который смогла набрать на поднос, потому что искусство требует жертв, затем ждет середины урока домоводства и роскошным фонтаном уделывает весь пол класса. Орла Бёрджесс в зоне поражения, но Джулия преодолевает искушение: в ее план не входит визит Орлы в жилое крыло, чтобы переодеться. Когда мисс Руни гонит ее в медицинский кабинет, Джулия – держась за живот – фиксирует реакции класса: Холли и Бекка озадачены; Селена отрешенно смотрит в окно, словно вообще не замечает, что происходит вокруг; Джоанна, гнусно ухмыляясь, прикидывает, как ловчее пустить сплетню, что потаскуха Джулия Харт беременна; Джемма награждает ее взглядом веселым и одобрительным, только что не подмигивает.

Для медсестры Джулия изображает подкашивающиеся ноги и рвотные позывы, отвечает на стандартные вопросы про цикл (можно явиться со сломанной ногой, но сестру все равно будет интересовать, когда у вас в последний раз были месячные; Джулия подозревает, что случись задержка на день – и девушку немедленно доставят к монашкам на допрос). Спустя несколько минут ее укладывают в постель со стаканом выдохшегося имбирного эля и несчастным видом. Медсестра оставляет ее в одиночестве.

Джулия действует стремительно. Она все спланировала заранее: сначала та часть гардероба, где вещи Селены, потом ее кровать, а если ничего не найдет, тогда взломает тумбочку – в прошлом семестре, когда Бекка потеряла ключи, они выяснили, как выдвигается дно, – но если и там будет пусто, тогда она понятия не имеет, что, черт возьми, делать.

Но до этого не доходит. Едва проведя рукой вдоль матраса Селены, между кроватью и стеной, она нащупывает бугорок. Небольшой аккуратный разрез в обшивке матраса, а внутри, какой сюрприз, телефон. Прелестная миниатюрная розовая вещица, точь-в-точь такой, как Элисон купила у Джоанны. У Криса их, должно быть, целый склад, по одному для каждой счастливой крошки, которую он намерен почтить своим блистательным членом. Пока Джулия не увидела телефон в собственной руке, еще надеялась, что Джемма все-таки могла соврать.

Селена не установила пароля, и, останься в ней место для чувства вины, Джулия, возможно, постеснялась бы. Но сейчас просто открывает папку “сообщения” и начинает читать.

Думаю про дискотеку хочу встр еще. Она злобно шипит. Джулия все никак не могла понять, где и когда Крис подцепил Селену, перебирала в памяти каждый поход в “Корт”, припоминала хотя бы десять минут, когда Лени оставалась без присмотра, но они ведь почти болезненно привязаны друг к другу, она не могла толком сказать, когда они и в туалет-то ходили поодиночке. И как, оказывается, просто: проклятая дискотека на Валентинов день. Пока Джулия шастала по парку, бесшабашно хлестала ром, упивалась улыбками Финна, свежестью морозного воздуха и новизной этого всего, Селена исследовала собственную новую территорию. А неведомое нечто наблюдало за ними и – без гнева, без сострадания – начинало обдумывать, какой будет кара.

Джулия продолжает читать. Крис великолепен; даже на Джулию он производит впечатление. Он все просек про Селену с самого начала. Одна-единственная сальная шуточка, малейший намек на интрижку – и отношениям конец, поэтому умный мальчик Крис даже не заикается ни о чем таком. Он пишет длинные истории о проблемах своей сестренки-эмо, о том, как родители его не понимают и как его ранит то, что он не может обнажить свою чувствительную душу перед ограниченными черствыми приятелями. Джулия радуется, что ее уже стошнило заранее.

Селена – жилетка для любого человека, ей готов излить душу каждый встречный. Некоторые, может, назовут это самонадеянностью, мол, нечего думать, что она такая супер-пупер и в состоянии помочь там, где никто другой не справляется, но штука в том, что Селена действительно так умеет. Джулии это прекрасно известно. Селене можно рассказать что угодно, и она, в отличие от абсолютного большинства людей на свете, никогда не ответит так, что вам захочется прибить ее, а заодно и себя, за то, что раскрыли свой глупый рот. Поэтому люди, которые никогда ни с кем не откровенничают, охотно открываются Селене. Она к этому привыкла. И именно это почуял в ней Крис Харпер. И именно этим он воспользовался, чтобы подобраться к ней поближе, настолько близко, чтобы залезть ей под юбку.

Потому что Селена тоже была с ним откровенна. Вчера хотела показать отцу рисунок когда он отвез меня к маме а он даже на 1 сек не зашел, ждал в машине пока я принесу. Иногда кажется они хотят чтоб меня вообще не было тогда им не пришлось бы встречаться.

Джулии она никогда не рассказывала ничего подобного. Джулия и не представляла, какие, оказывается, чувства испытывает подруга.

Они встречались уже больше месяца. С каждой запиской все более очевидно, что Селена втюрилась в Криса как дура. Джулия даже не может решить, кто из них большая идиотка – та, которая влюблена в говнюка Харпера, или те три слепые овцы, что не отходили от нее ни на шаг, ничегошеньки не замечая. Она стискивает зубы и с остервенением стучит локтем по стене, до ссадины.

И вот Джулия добирается до нынешнего утра. Неудивительно, что Селена не в себе. Она только что отшила вонючку Криса.

Джулия едва не валится с облегчением на кровать, но уже через секунду умиротворения как не бывало. Это ненадолго. Селена даже послать его не может, без того чтоб не пролепетать глупости про как она любит Криса и все такое, и он уже тут как тут со своими страстными вопросами, требованиями объяснений, и опять умоляет встретиться сегодня ночью. Селена не ответила, но еще пара дней о-умоляю-ты-так-мне-нужна, и она уступит.

Джулии предельно ясно, словно это отлито в бронзе. Твой шанс. Твой выбор.

Долгая пауза, чтобы осознать, что это значит. В одной руке – что случится, если она это сделает, в другой – что будет, если все же не сделает.

Дыхание останавливается. Внутри даже не крик, а вой: Это несправедливо, несправедливо, несправедливо! Что бы я ни сделала, я всегда виновата. Я же не крутила любовь с Финном. Я, блин, к нему пальцем не прикоснулась. Я не сделала ничего, почему же мне за это расплачиваться. Молчание в ответ отрезвляет: здесь не кабинет Маккенны. Не нужно придираться к мелочам, хныкать, изворачиваться, но-мисс-я-никогда-вообще-то-фактически… Нет, не здесь. Несправедливо, ну и что. За нее всё взвесили и приняли решение. У нее есть эти несколько дней, прежде чем Селена вернется к Крису, и за это время надо решиться.

Джулия прикидывает, не швырнуть ли телефон об стену и не разложить ли обломки аккуратно по кровати Селены. Или пойти к кастелянше и попросить, чтобы ее срочно, сегодня же, перевели в другую комнату. Или забраться под одеяло и реветь. В итоге она просто сидит на кровати Селены и наблюдает, как солнечный луч скользит по ее колену, потом по руке, по розовому телефону, ждет, пока звонок и беготня по коридору не вынудят ее пошевелиться.

– Ну? – Холли швыряет рюкзак на кровать. – Что это ты устроила?

– А на что похоже? Меня вырвало, вот что.

– На самом деле, что ли? Мы решили, ты прикидываешься. Джулия невольно оглядывается на Селену, но та явно ничего не подозревает. Плюхается на кровать, не снимая формы, сворачивается калачиком и таращится в пространство. Джулия – это последнее, что ее тревожит.

– С чего бы? Чтобы помирать от скуки весь день? У меня вирус.

Бекка, напевая под нос, вынимает одежду из шкафа.

– Хочешь, посидим с тобой? – оборачивается она. – Мы собирались в “Корт”, но только если ты тоже пойдешь.

– Ступайте. Из меня плохая компания.

– Я останусь, – говорит Селена, обращаясь к стене. – Не хочу никуда идти.

Холли недоуменно смотрит на Джулию: что это с ней? Джулия пожимает плечами: откуда мне знать?

– А, да, хотела спросить… – Бекка высвобождает голову из ворота форменного джемпера, непослушные волосы торчат во все стороны. – Как насчет сегодня?..

– Чего? – ворчит Джулия. – Я же отстойно себя чувствую. Я хочу только спать.

Умоляю давай встретимся сегодня, написал Крис Селене. То же место в то же время я приду.

Бекка не улавливает странных интонаций в голосе Джулии. А год назад дернулась бы как от удара. Ну хоть так, думает Джулия. Хоть что-то хорошее.

– Может, завтра?

– Я не против. – Холли вешает блейзер в гардероб.

– Смотря как буду себя чувствовать, – отвечает Джулия.

Селена по-прежнему смотрит в стену.

Ночью Джулия не спит. Закрывает глаза, дышит ровно и медленно, прислушиваясь. Тыльная сторона ладони прижата ко рту, чтобы можно было впиться зубами, если вдруг начнет дремать.

Селена тоже не спит. Джулия лежит к ней спиной, но слышит, как она все ворочается и ворочается. Раз или два Джулии чудятся всхлипы, но она не уверена.

Спустя какое-то время Селена садится, медленно-медленно. Джулия слышит, как подруга затаила дыхание, проверяя, все ли спят, и приказывает себе лежать смирно. Бекка тихонько похрапывает.

Потом Селена опять ложится. И теперь уж точно плачет.

Джулия представляет, как Крис Харпер топчется сейчас по их поляне, может, бросает камешки в кусты и ссыт на стволы кипарисов. Она взмолилась бы, чтобы самое толстое дерево рухнуло на его тупую голову и его мерзкие липкие мозги размазало по траве, но знает, что мольбы тут не помогут.

В среду после обеда, когда они собирают учебники, чтобы идти в гостиную заниматься, Джулия объявляет:

– Сегодня ночью.

– Твой вирус прошел? – Судя по недоверчивому взгляду Холли, для нее эта версия по-прежнему неубедительна.

– Если он вернется, я нацелюсь прямо на тебя.

– Да бога ради. Я просто не хочу, чтобы тебя начало выворачивать прямо напротив комнаты кастелянши и нас застукали.

– Ты само сострадание. Бекс, ты пойдешь? – спрашивает Джулия.

– Разумеется. Не одолжишь свой красный джемпер? Я свой черный заляпала джемом, а на улице холодно.

– Конечно.

На улице вовсе не холодно, но Бекка любит одалживать шмотки, давать их поносить, все эти милые ритуалы, размывающие границы, превращающие их четверку в единое пушистое существо. Будь ее воля, у них вся одежда была бы общей.

– Лени, – окликает Джулия, – сегодня, а?

Селена отрывается от изучения расписания. Печальная, исхудавшая, хрупкая, такой она стала за последние два дня, как будто на нее попадает меньше света, чем на остальных; но идея насчет ночной вылазки вспыхивает в ней искрой, напоминающей надежду.

– Ой, да. Конечно, да. Мне это ужасно надо.

– Отлично, мне тоже, – соглашается Джулия. Еще одна, думает она. Одна последняя ночь.

Они бегут. Едва ноги касаются травы под окном, Джулия срывается с места и чувствует позади восторг остальных. Они несутся по просторному газону, словно дикие птицы, взмывающие в небо. Впереди светится желтыми окнами домик привратника, но они в полной безопасности: ночной сторож не отрывается от лэптопа вплоть до обхода территории в полночь, а потом в два часа, и в любом случае они невидимы, неслышимы, они не отбрасывают теней; они могут подобраться к нему вплотную, могут прижаться к стеклу и пропеть его имя, он и глазом не моргнет. Они уже проделывали этот номер прежде, когда хотели разузнать, чем он там занят. Он играет в интернет-покер.

Сворачивают направо, белый гравий летит из-под ног, и вот они под покровом деревьев, все быстрее и быстрее, по аллеям, в груди жжет, ребра распирает, Джулия мчится так, словно хочет, чтобы они разогнались, оторвались от земли и взлетели туда, к диску луны. И когда падает на поляне, бешеная гонка уже вынесла всю муть из ее головы.

Они хохочут остатками дыхания.

– Господи, – хрипит Холли, согнувшись пополам и прижимая руку к боку, – что это было? Вы что, готовитесь к кроссу?

– А ты представь, что сестра Корнелиус бежит за тобой, – говорит Джулия. Луна почти полная, следующей ночью нальется светом последний размытый краешек, и Джулия чувствует, что запросто могла бы с места перепрыгнуть заросли вокруг поляны, да еще медленно перебирая ногами в воздухе, и приземлиться на пальцы, легко, как пушинка одуванчика. Она даже не запыхалась. – “Девочки! Я предупреждала вас, и информировала, и сообщала, что вам не следует бегать по траве, и зеленым насаждениям, и… и зеленеющим пастбищам…”

Слова вызывают почти истерику.

– “Библия гласит, что Господь наш Иисус никогда не бегал, не прыгал и не скакал…” – Бекка киснет и задыхается от смеха.

Холли грозит пальцем:

– “…и кто вы такие, чтобы думать или полагать, что вы лучше Господа нашего? А?”

– “Вот ты, Холли Мэкки…”

– “…что это за имя вообще, нет такой святой по имени Холли, поэтому отныне мы будем звать тебя Бернадеттой…”

– “…ты, Бернадетта Мэкки, прекрати бегать сей же миг…”

– “…сию секунду, сию минуту…”

– “…и поведай мне, что Господь наш подумает о тебе. Итак?”

Джулия вдруг понимает, что Селена не резвится вместе со всеми. Она сидит, обхватив руками колени, и лицо ее обращено к небу. Лунный свет омывает ее, пронизывая насквозь, и не разобрать, это призрак или святая. Кажется, что она молится. Может, и вправду.

Холли тоже замечает Селену, смех стихает. Она тихонько зовет:

– Лени.

Бекка приподнимается на локте.

Селена, не шевелясь:

– Ммм.

– Что случилось?

Джулия целит в голову Селены, как камнем: Заткнись. Это моя ночь, моя последняя ночь, ты не посмеешь ее испортить.

Селена поворачивается к ним. На миг ее глаза, спокойные и усталые, встречаются с глазами Джулии. Потом она переспрашивает Холли:

– Что?

– Что-то случилось. Так ведь?

Селена безмятежно смотрит на Холли, словно ждет продолжения вопроса, но та не намерена отступать. Ногти Джулии вонзаются в землю.

– У тебя голова, что ли, болит? – выдавливает она.

Усталый взгляд перемещается на нее.

– Ага, – медленно произносит Селена. – Бекс, не причешешь меня?

Селена обожает, когда возятся с ее волосами. Бекка подсаживается к ней сзади, не спеша снимает резинку, и волосы рассыпаются по спине почти до земли, поблескивая тысячами оттенков белого золота. Бекка встряхивает их, как драгоценную ткань. Потом принимается расчесывать пальцами в мерном уверенном ритме. Селена вздыхает. И оставляет вопрос Холли без ответа.

Пальцы Джулии сжимаются вокруг маленького овального камешка, который она выцарапала ногтями из грунта. Она стирает с него влажную грязь. Тепло, в воздухе порхают крошечные мотыльки; а еще запахи – миллионы гиацинтов, глубоководный аромат кипарисов, земля на пальцах и прохладный камень в ладони. Сейчас у них обоняние диких оленей. Попытайся кто-нибудь подкрасться – и они учуют его за сто шагов.

Холли улеглась на спину, согнула ноги и, положив колено на колено, покачивает стопой.

– И давно ты страдаешь от головной боли?

– О господи, – вмешивается Джулия, – оставь ее в покое.

Бекка, вытаращив глаза, наблюдает за ними из-за плеча Селены, как ребенок, следящий за перепалкой родителей.

– Нет уж, извини. Она уже несколько дней сама не своя, и если проблема в головной боли, то давно уже пора обратиться к врачу.

– Уже у меня от твоего занудства разболелась голова.

Бекка торопливо восклицает:

– Я боюсь экзаменов!

Девочки умолкают и оборачиваются к ней.

– Балда, так и должно быть, – утешает Холли.

Ответ Бекку не устраивает.

– Это понятно. Но я реально боюсь, по-настоящему. Прямо в ужасе.

– Для этого и существуют экзамены, – говорит Холли. – Заставить нас бояться, чтобы мы стали паиньками. Именно в этом году, когда нормальные люди начинают взрослеть и действовать самостоятельно. Вечные проповеди, что если не сдашь все на “отлично”, то до конца жизни будешь работать в “Бургер Кинге” и все такое. Идея в том, что мы должны настолько перепугаться, чтобы даже не думать насчет завести парня, или сорваться на дискотеку, или, к примеру, прогуляться в парке ночью, потому что это отвлекает и ой-ой-ой! Бургер и две картошки, пожалуйста!

– Это не из-за “Бургер Кинга”, – хмыкает Бекка. – Я просто боюсь, что если провалю, ну, не знаю, естествознание, то не смогу дальше заниматься биологией.

Джулия удивлена настолько, что почти забыла о Холли и Селене. Бекка никогда прежде не заводила разговоров о том, что будет после школы. Селена хочет быть художницей, Холли подумывает о социологии, Джулии все больше нравится журналистика. Бекка всегда слушала их рассуждения, словно к ней они никакого отношения не имеют, как будто подружки болтают на незнакомом языке, который она и учить-то не желает, и потом обычно еще долго ершилась.

Холли, оказывается, изумлена не меньше.

– Чего? Тебе-то зачем обязательно биология, ты что, собираешься заниматься медициной? Ты ведь вроде не знаешь, кем хочешь быть?

– Не знаю. И это неважно. Я просто… – Бекка наклоняет голову все ниже, а пальцы ее двигаются все быстрее. – Я просто не могу через год оказаться с вами в разных подгруппах. И не намерена торчать на базовом уровне, когда вы все будете изучать продвинутые предметы, и мы никогда больше не встретимся на занятиях, и мне придется до конца дней сидеть рядом с этой тупицей Орлой Бёрджесс. Да я покончу с собой.

– Если ты провалишь естествознание, – утешает Холли, – то мы с Лени наверняка тоже. Без обид, Лени, ты знаешь, о чем я. (Селена осторожно, чтобы не дернуть волосы, кивает.) И будем все вместе сидеть рядом с тупицей Орлой Бёрджесс. Мы же точно не умнее тебя.

Бекка, не поднимая головы, пожимает плечами:

– Да я на пробных уже практически провалилась.

Она получила “удовлетворительно”, но дело не в этом. Бекка дергается, потому что ощущает нечто тревожное, витающее в воздухе, хотя не может толком понять, что это и где. А ей непременно нужно чувствовать, что они четверо по-прежнему вместе, потому что лишь тогда все всегда будет хорошо. Джулия знает, что хочет услышать Бекка. Неважно, какие оценки мы получим. Выберем новые предметы все вместе, выберем то, что подходит всем. Кому он нужен, этот колледж? Впереди у нас миллион лет…

Обычно такое говорит Селена. Потом Джулия предлагает ей не пороть чушь и заявляет, что если кто провалит английский, то пусть пеняет на себя, потому что лично она предпочла бы взасос целоваться с Орлой Бёрджесс, чем сидеть на базовом курсе английского и слушать, как мисс Фитцпатрик шмыгает носом каждые десять секунд.

Но на этот раз Селена молчит. Она опять не здесь, глаза в небесах, голова чуть качается в ритме движений рук Бекки.

– Если ты провалишь естествознание, – говорит Джулия, – мы все возьмем базовый уровень. Я как-нибудь проживу без блестящей карьеры всемирно известного нейрохирурга.

Бекка озадаченно вскидывает голову, прислушиваясь, нет ли в голосе подруги сарказма, но Джулия улыбается настоящей, открытой улыбкой. Секунда замешательства – и Бекка улыбается в ответ. Руки ее расслабляются, и голова Селены теперь покачивается почти незаметно.

– Я все равно не хочу выбирать продвинутую биологию, – говорит Холли. Она с наслаждением вытягивает ноги и кладет скрещенные ладони под голову. – Там заставляют препарировать овечье сердце.

“Ффууу…” – дружно, все, даже Селена.

Джулия прячет камешек в карман и встает. Чуть сгибает колени, взмахивает руками и подпрыгивает; на мгновение зависает над кустами, раскинув руки, запрокинув голову и открыв небу беззащитное горло, и плавно, на цыпочки, как балерина, приземляется на траву.

В четверг Джулия блюет в самом начале психологической консультации, едва сестра Корнелиус заводит длинную, торжественную и изрядно путаную речь, в которой упоминаются ночные клубы, самоуважение и мнение Господа Иисуса насчет экстази. Джулия полагает, что вполне может обойтись без всего этого.

Телефон Селены все еще на том же месте. Крис прислал вполне предсказуемые сообщения. Она не ответила.

Джулия пишет: В 1 час ночи. На обычном месте. НЕ ОТВЕЧАЙ. Просто приходи. Отослав сообщение, она удаляет его из папки “отправленные”.

Джулия планирует лечь в постель и позаниматься, потому что реальный мир никто не отменял, и нравится это козлу Крису и дуре Селене или нет, но экзамены все равно придется сдавать, и сегодня это даже несколько утешает. Но вместо этого засыпает, мгновенно и глубоко.

Просыпается она, когда остальные влетают в комнату, а в коридоре галдят девчонки.

– Боже милосердный! – Холли хлопает дверью. – Нет, вы вообще поняли, о чем это? Рона слышала, как чья-то кузина стояла где-то в очереди за чем-то и парень из One Direction, тот, с дебильной прической, взял ее за руку. Нет, не женился — только прикоснулся. И все. У меня уши в трубочку свернулись. Привет.

– У меня рецидив. – Джулия садится в кровати. – Если хочешь доказательств, подойди ближе.

– Да ладно. Я же ничего не говорю. – На этот раз ей, кажется, не очень любопытно, что происходит с Джулией. Взгляд ее устремлен на Селену, которая копается в гардеробе, склонив голову так, что волосы закрывают лицо. Руки движутся медленно, как будто ей невыносимо сложно сосредоточиться.

Холли не идиотка.

– Эй! – Джулия встряхивает затекшей рукой. – Если вы намылились в “Корт”, не купите мне наушники? А то я подохну от скуки, если придется торчать тут еще и без музыки.

– Возьми мои, – предлагает Бекка. Бекка тоже не идиотка, но происходящее – мимо нее, это для нее запредельные сложности. Джулии хочется зарыть Бекку поглубже в одеяло и спрятать ее там, в теплом безопасном убежище, пока все не кончится.

Холли продолжает наблюдать за Селеной.

– Не, твои не хочу, – говорит Джулия, и ничего не поделать с гримасой боли на лице Бекки. – Они жмут. У меня, видимо, уши неправильной формы. Хол? Не одолжишь мне десятку?

– А, да, конечно, – реагирует наконец Холли. – Какие тебе купить?

– Такие красные, как у меня были раньше. И колы прихвати, ладно? Имбирный эль уже не лезет.

Это должно бы их задержать на какое-то время. Красные наушники продаются в “Корте” в одном-единственном месте, маленький магазинчик гаджетов на самых задворках верхнего этажа, последнее место, куда заглянут случайные посетители. Если повезет, они едва успеют, чтобы собрать учебники для домашних заданий, и Джулии достанется всего несколько секунд общения.

Осознание того, что она пытается избегать лучших подруг, наваливается новым приступом сонливости. Звуки доносятся издалека: что-то говорит Холли, Бекка хлопает дверцей тумбочки, где-то в коридоре продолжает тараторить Рона, а кто-то поет, мелодично и быстро, мне осталось только, мне осталось только… И Джулия засыпает.

Ночью, после того как погасили свет, Джулия догадывается, к чему были эти приступы слабости и сонливости: сейчас она бодра и полна сил и не станет клевать носом, даже если устанет. А прочие, вымотанные прошлой ночью, выведены из игры.

– Лени, – тихо зовет она в темноту. Понятия не имеет, что скажет, если Селена вдруг откликнется, но ни звука в ответ.

Громче:

– Лени!

Тишина. Только дыхание, медленное и ритмичное, мерное посапывание, как будто их накачали снотворным. Джулия свободна. Никто ее не остановит.

Она садится на кровати, одевается. Джинсовые шорты, топ с глубоким вырезом, “конверсы”, розовое худи. Джулия занимается в школьном театре, ей известно, насколько важен костюм.

Стекло над дверью матово светится серым от дежурных лампочек в коридоре. Джулия заставляет их вспыхнуть ярче и оглядывается на подруг. Холли вытянулась на спине, Бекка свернулась клубочком, как котенок, Селена – ворох золотых волос на подушке. Ровное сопение стало громче. Выскальзывая в коридор, Джулия люто ненавидит их всех.

А в парке все сегодня иначе. Тепло и чуть ветрено, луна громадная и слишком близко. Каждый шорох звучит резче, словно адресован именно ей, испытывает; ветки трещат в кустах, проверяя, подпрыгнет ли она испуганно, листья шелестят вслед, вынуждая оглянуться. Что-то кружит среди деревьев, издавая пронзительные крики, от которых мурашки бегут по спине, предупреждают о чем-то. Но Джулия давно перестала бояться того, что может скрываться в парке, и вообще позабыла, каково это. Она ускоряет шаг и убеждает себя: это лишь потому, что она сейчас в одиночестве.

Она приходит на поляну заранее. Прячется за одним из кипарисов, прижимается к стволу, слушая, как сердце стучит прямо в кору. Пронзительный крик преследует ее, раздается где-то вверху, в кронах деревьев. Джулия пытается разглядеть, но нечто неведомое движется слишком быстро, она успевает лишь краем глаза поймать тень длинного тонкого крыла.

Крис тоже явился пораньше. Джулия за милю расслышала его шаги – по крайней мере, она уповает на всех святых, что это именно Крис, потому что в противном случае это нечто иное, размером с оленя, ломится через кусты, не заботясь, что его могут услышать. Она впивается зубами в кору кипариса, чувствуя на языке вкус, смоляной и едкий.

Он выходит на поляну. Высокий и стройный. Прислушивается.

В лунном свете он совсем иной. Днем это просто еще один придурок из Колма, симпатичный, если у вас непритязательный вкус, типа вы любитель дешевых сетевых ресторанов, неглупый, если вам нравится угадывать каждое слово еще до того, как его произнесли. Но сейчас это другой человек. Он прекрасен той красотой, которая вечна.

Джулию словно током бьет: ему не следует здесь находиться. Крис Харпер, недоумок, охотник за сиськами, мог бы явиться, исполнить свои щенячьи ритуалы и свалить спокойно и безнаказанно, как блудливый кот; поляна и веточкой бы не шелохнула, отмечая появление существа банального и мелкого, просто следующего своим рефлексам. Но этот юноша: поляна отметила его. Этот юноша, словно изваянный из белого мрамора, с высоко поднятой головой, приоткрытыми губами: у поляны есть для него особая роль.

Джулия понимает, что единственно разумным выходом было бы свалить на хрен отсюда. Выбраться из укрытия. Тихо-тихо вернуться в свою комнату, залезть в кровать и надеяться, что Крис подумает, будто Селена морочит ему голову, и опять начнет ныть и страдать. Надеяться, что поляна отпустит его невредимым в дневную жизнь. Надеяться, что все завершилось.

Но нет. То, что привело ее сюда, осталось неизменным. Если она не сделает этого сегодня, тогда Селена сделает завтра, или через неделю, или через две.

Джулия продвигается на несколько шагов вперед и физически ощущает, как лунный свет заливает ее с ног до головы. Кипарисы за спиной трепещут в готовности.

Крис оборачивается на шорох, бросается к ней, вытянув руки, лицо сияет неподдельной, незамутненной радостью. А этот парень прикидывается даже лучше, чем она думала, неудивительно, что Лени не устояла. Увидев, кто идет навстречу, он резко тормозит, как лошадка в мультике.

– Что ты здесь делаешь? – возмущенно спрашивает он.

– Как любезно, однако. – Джулия благоразумно рассудила, что сегодня ночью не следует особо умничать; она знает, как вести себя, достаточно насмотрелась на девчонок-идиоток. Поэтому глупо хлопает глазками и хихикает, вылитая Джоанна: – А ты кого ждал?

Крис отбрасывает челку со лба.

– Никого. Не твое дело. У тебя что, свидание тут? Или как?

Он смотрит куда угодно – на тропинку, на все кусты вокруг, – только не на нее. И хочет лишь одного: чтобы она поскорее убралась отсюда, пока не пришла Селена.

– У меня свидание с тобой, – застенчиво опускает голову Джулия. – Привет.

– О чем это ты?

– Ну как же, это же я написала тебе.

– Ты что, шутишь?

Джулия совершенно по-идиотски одновременно пожимает плечами, кокетливо поводит ими и хихикает.

Запрокинув голову, Крис начинает кругами метаться по поляне. Он злится на нее – и за то, что она не Селена, и за то, что видит его таким. Джулия понимает, что должна была предусмотреть такой вариант.

Она поднимает голос на октаву выше, впрыскивает чуть хнычущих интонаций, робкая покорная малышка, осознающая свою вину перед большим знаменитым мальчиком.

– Ты сердишься на меня?

– Да твою ж мать.

– Ой, простиииии, пожалуйста, я таааак виновата… ты же понимаешь. Что обманула тебя. Я просто… – Джулия косится на Криса, низко наклонив голову. Продолжает еще более дебильным голосом: – Я так хотела встретиться с тобой. Наедине. Ну ты понимаешь, о чем я.

На этом месте Крис перестает метаться и наконец обращает на нее внимание. Сквозь гнев проступает интерес.

– Могла бы просто подойти и поговорить со мной. В “Корте”, да где угодно. Как все нормальные люди.

– Вот еще, – надувает губки Джулия. – Ты же такой популярный. Да к тебе вечно очередь стоит, чтобы поболтать.

В уголках рта Криса зарождается самодовольная улыбка. Надо же, как просто, удивляется Джулия и неожиданно понимает, почему все девчонки пользуются этим нехитрым приемом.

– Ну-у-у-у, – кокетливо выпячивает она грудь, – может, сядем и типа поговорим?

– А как ты?.. – внезапно настораживается Крис. – Этот телефон, с которого ты мне написала. Откуда ты?..

Он хочет знать, в курсе ли Селена. Велико искушение намекнуть, что да. Но он начнет наезжать на Селену, и все усложнится. Джулия решает говорить правду, хотя бы частично.

– Мы с Селеной живем в одной комнате. Я нашла телефон и прочитала вашу переписку.

– Блин! – Крис возмущенно вскидывает руки. – Так ты знаешь про нас?

– Я умная, – хихикает Джулия.

– Господи, – его лицо кривится в гримасе отвращения, – она же твоя подруга? В смысле, я знаю, конечно, что вы, девчонки, можете быть жуткими стервами, но это уж совсем перебор.

– Ты даже не представляешь. – Сейчас она не пытается жеманничать, и пока Блистательный Мальчик морщит лоб, мучительно соображая, что это за сложный план и как именно она намерена над ним поиздеваться, Джулия достает из кармана худи презерватив и демонстрирует его.

Крис столбенеет. Потрясенно таращит глаза. Он рассчитывал максимум потискаться, ну влезть в лифчик, не более того. Но такое ему в голову не приходило.

– Ты что, серьезно? – выдыхает он после паузы. – Типа… мы же с тобой и трепались-то всего раза два-три.

Джулия выдавливает смешок:

– Да брось. Джеймс Гиллен наверняка рассказывал про меня. Так ведь?

– Ну. Да. – Крису неловко. – Но Джеймс много чего болтает. Я думал, ты бортанула его и он в отместку повел себя как говнюк.

Джулия потрясена. Она-то была уверена, что все вокруг поверили гаденышу Джеймсу Гиллену, а все это время Крис, последний, о котором она вообще могла подумать… Неведомое создание вновь предупреждающе вскрикнуло в кипарисах, и смятение обрушивается на нее, а если у Криса с Селеной действительно серьезно, а судя по запискам, так оно и есть, и если он тот, кто действительно может нравиться, а не… Мысли мелькают, отвлекают ее, сбивают с толку. Еще мгновение – и ее защита треснет и она сбежит.

– Джеймс, конечно, абсолютный козел, – хмыкает она, – но не абсолютный врун. Слушай, на дворе двадцать первый век. Девушкам вроде уже позволено любить секс, нет? Ты ничего и, говорят, классно целуешься. А мне большего и не надо. Я же не собираюсь за тебя замуж.

И либо Крис не так уж сильно влюблен в Селену, либо презерватив его гипнотизирует. Он делает шаг навстречу.

– Э, полегче. – Джулия вскидывает ладонь, останавливая его, но все же успевает кокетливо наморщить носик, чтобы движение не показалось слишком резким. – Тут такое дело. Я не делю парней с подругами. Мне пофиг, с кем ты еще путаешься, но с этого момента Селену вычеркиваешь из списка. Идет?

– Чего?.. – Большая часть мозга Криса поглощена презервативом, но тут он чуть трезвеет, хмурится. – Ты же сказала, тебе пофиг, что я с ней.

– Так, сосредоточься. Я не шучу. Если попытаешься мутить с нами обеими, я все узнаю. Я буду присматривать за Селеной и за этим телефоном – буду тебе писать с него, чтобы помнил, что я серьезно. А если вдруг придумаешь какой-нибудь ловкий ход, я тут же все расскажу Селене и ты останешься вообще в дураках. Но если оставишь ее в покое – совсем в покое, никаких эсэмэсок и всякого такого, – тогда у нас с тобой всегда будет шанс…

И Джулия шаловливо помахивает презервативом. Добыть его, кстати, оказалось совсем несложно, достаточно было на минутку сбежать от девчонок в туалет в “Корте”, где везде стоят автоматы, обклеенные медицинскими плакатами и изрисованные граффити. На минутку в сортир, ща вернусь — уже убегая, прежде чем они успели подняться с места. Побег – это очень легко, если хочется. Просто никому из них этого прежде не хотелось.

Крис замер на месте.

– Эй, – окликает Джулия. – Проблемы? Парень может отказаться от такого предложения только в одном случае – если он гей. По мне, так ничего особенного, но ты хотя бы скажи, я тогда найду кого-нибудь другого, чтобы позабавиться.

– Просто не уверен, что это хорошая идея, – бормочет он.

Чует, что дело нечисто. Бедный недоумок считает, что вот-вот разберется, в чем тут засада. Но на свете так мало коротких слов.

– Да ладно тебе, – подталкивает Джулия. – Ты все равно ничего не теряешь: Селена не хочет тебя больше видеть, иначе бы ответила на твои эсэмэски. И кстати, если ты сейчас развернешься и уйдешь, я все равно расскажу ей, что у нас с тобой было. Ну, давай.

Джулия нагло улыбается Крису и медленно расстегивает молнию на худи. Она с легкостью читает в его голове, как будто перед ней книга с яркими иллюстрациями. Вот чувствительные, ранимые участки, где оставила след Селена; черная выжженная дыра – это он ждал ее сегодня, но так и не дождался; ослепительные краткие вспышки ненависти к Селене и ко всем девчонкам, с которыми он встречался, но больше всего – к Джулии. И она видит миг, когда Крис решился. Он улыбается и протягивает руку за презервативом.

Джулия готова к тому, что произойдет. Ветер в кронах кипарисов взревет, как нападающий лев; тревожные крики ночных птиц взметнутся в темное небо. Земля под ногами вздыбится. Луна разлетится на тысячи осколков, и самые острые стрелами устремятся к ней и разрежут от паха до горла, все заполнит запах горячей темной крови, брызжущей из глубин. И боль, от которой она ослепнет навеки.

Ничего не случилось, вообще ничего. Поляна по-прежнему – клочок неровно подстриженной травы; кипарисы – всего лишь деревья, которые давний садовник посчитал достаточно неприхотливыми. Крики – да, доносятся, но вся мистическая жуть куда-то подевалась, это просто птицы, бессмысленно вопящие, потому что больше они ничего не умеют. Даже боль – ничего особенного, тупо невыразительно саднит. Джулия ерзает, сползая с острого камешка, впившегося ей в ягодицу, и морщится, глядя поверх раскачивающегося плеча Криса. Луна превратилась в плоский бумажный диск, блеклый, прилипший к небу.

25

Я стоял в коридоре, просто стоял, бессмысленно раззявив рот, и над моей бестолковой башкой маячил громадный овал с надписью: “!!??!!”. Стоял, пока не сообразил, что Мэкки или Конвей могут выйти в любой момент и застукать меня здесь. А потом пошел. Мимо Тайного Места, мимо шипящих мне вслед карточек. Вниз по лестнице. Заметил, что иду медленно и осторожно, как будто мне крепко врезали и теперь что-то дьявольски ноет в теле, только никак не могу понять где.

В фойе было темно, пришлось на ощупь пробираться к выходу. Парадная дверь, казалось, потяжелела, или силы покинули меня, пришлось навалиться плечом и толкать, скользя подошвами по плитке и представляя, как Мэкки ехидно наблюдает за мной сверху. Весь в поту, я вывалился на свежий воздух. Дверь грохнула за спиной. Я не знал другого входа в школу, но мне и не нужно было.

Прикинул, не вызвать ли такси до дома. Но представил, как Мэкки и Конвей выходят и, не найдя меня, воображают, что я сбежал порыдать в подушку, и покраснел. Телефон остался в кармане.

Без двадцати десять, уже почти темно. Зажгли фонари, трава в их свете казалась странно белесой, а меж деревьев мелькали диковинные тени. Я смотрел на абрис парка и видел его глазами выпускника – контуры точнее и резче, потому что вот-вот с небес просыплется нечто невесомое и светлое, навеки скрывая от меня этот вид. Это место будет существовать всегда – для других, но не для меня. Меня уже почти нет.

Я спустился по ступеням – темнота коварно скрывала их высоту – и направился вдоль жилого крыла. Гравий хрустел под ногами, и под этот звук вернулся утренний рефлекс – вертеть головой, не пустил ли садовник собак по следу проникшего в святая святых плебея.

Я все еще выискивал жемчуг в куче дерьма, но не находил. Пытался себя убедить, что если Мэкки прав насчет Конвей – а он, конечно, был прав, у Мэкки на каждого что-то есть, ему не нужно выдумывать, – тогда она только что оказала мне услугу: лучше оттуда, чем туда. Говорил себе, что утром полегчает, когда отдохну и поем, когда не буду измотан до предела. Утром я, наверное, перестану чувствовать себя так, будто нечто бесценное упало мне в ладонь, а его у меня отобрали и вдребезги разбили, прежде чем я успел сжать пальцы.

Не смог довести дело до конца. За этими стенами меня ждал отдел нераскрытых преступлений, и Мэкки, самодовольный козел, был прав: я паренек, который не продержался и двенадцати часов в высшей лиге, а уж они с Конвей постараются, чтобы об этом узнали все. Какими манящими и блестящими перспективами представлялись мне в мой первый день Нераскрытые Преступления, широкой дорожкой для разбега и прыжка вверх. Сейчас это выглядело как обшарпанный жалкий тупик. То, о чем я мечтал, оно здесь. Было здесь. Один день – и все кончилось.

Оставалось только смутное утешение: все и так почти кончено. Еще до вероломной атаки Мэкки мы начали ходить по кругу. И если бы он не перекрыл кислород, это сделала бы сама Конвей. Мне оставалось только дождаться, пока ее терпение иссякнет, а потом отправляться домой и постараться забыть, что этот день вообще начинался. Как бы я рад был оказаться одним из тех чуваков, кто пьет и пьет, пока такие дни не канут в небытие. Даже лучше – из тех, кто пишет своим приятелям в такие дни: паб. И чувствует, как дружеское кольцо смыкается вокруг него.

Всем известно, что жена и дети связывают и ограничивают. Но люди отчего-то не замечают, что друзья, настоящие, делают то же самое и так же неумолимо. Друг, он вынуждает тебя угомониться, остепениться. Чего вы вместе достигли – на том вы и остановитесь. Это твой рубеж, твоя конечная остановка.

Но дело даже не в положении. Друг не позволяет тебе измениться, на веки вечные загоняя в привычный образ. Если у тебя есть верные друзья, которые знают тебя как облупленного, под всеми слоями того-сего, преходящего и суетного, показного, тогда не остается шансов для волшебного превращения когда-нибудь в существо твоей мечты. Ты становишься прочным и цельным; ты тот человек, которого хорошо знают друзья, во веки веков.

Ты любишь красивое, сказала Конвей и была права. Я скорее умру, чем соглашусь стать непонятно кем, жить непонятно где без всей красоты, которую только смогу раздобыть. Если бы мне хватило и некрасивого, я мог бы остаться там, где начинал, успешно жить на пособие по безработице, иметь жену, которая люто ненавидела бы меня, дюжину сопливых спиногрызов и телик во всю стену, по которому день и ночь крутили бы ток-шоу про пищеварение. Можете называть меня надменным, спесивым, но я, мальчик из муниципального жилья, считаю, что заслужил большего. Я свято верил в это еще прежде, чем дорос до простой мысли: я и добьюсь большего.

И если для этого придется отказаться от друзей, я был готов. И отказался. Я так и не встретил человека, который привел бы меня туда, где я хочу остаться, смотрел на меня и видел того, кем я хотел быть, ради которого стоило отречься от того заветного большего, от мечты.

Там, под тяжкой сенью Килды, до меня наконец дошло – слишком поздно. Тот свет, что я увидел в Холли и ее подругах, яркий до боли, редчайшее чудо, на которое я наткнулся в этих стенах и которому позавидовал, – это чудо, думал я, должно быть, сошло на них вместе с эхом от высоких сводов, с отблесками полированного старинного дерева. Я ошибался. Свет исходил от них самих. От того, как они жертвовали всем друг ради друга, обрезали ветви своего будущего и швыряли в пламя дружбы. Все, что казалось мне прекрасным, все эти балюстрады и мадригалы, – это ничто. Я упустил самое главное, суть.

Мэкки разом учуял во мне червоточину и сразу все про меня понял. Просек, что в школе я отказывался от предложенных ребятами косячков, потому что, не дай бог, застукают и выгонят; знал, кем я был в училище – широкая улыбка и невнятные отговорки, лишь бы держаться подальше от больших добродушных ребят, которым предстояло всю жизнь провести в форме патрульных. Он наблюдал, как я подсидел Кеннеди, и отчетливо понимал, чего не хватает в человеке, который так поступает.

И Конвей, должно быть, тоже почуяла. Ей хватило дня, пока я размышлял, как мы здорово подходим друг другу, как слаженно действуем, и против воли признавал, что это нечто совершенно новое в моей жизни.

Задняя стена школы. Темные фигуры на белесом газоне, перемещаются, ползают, собираются кучками. Я сначала ошалел, разбираясь, что происходит, – решил, выпустили погулять на ночь каких-то больших кошек, или новый арт-проект, или вообще привидения сбежали из модели Холли, – пока одна из фигур не встряхнула головой и не засмеялась. Пансионерки. Конвей велела Маккенне отпустить их проветриться перед сном. У Маккенны хватило ума не спорить.

Шорох под деревьями, колышущиеся живые изгороди. Девчонки повсюду, и они наблюдают за мной. Троица сидит кружком на траве, смотрят через плечо, но прижались так тесно, что запросто можно шептаться. Смех, теперь уже точно надо мной.

Еще с полчаса, пока допрос не закончится, а потом я, ссутулившись, забьюсь в угол пассажирского сиденья Конвей, как подросток, застуканный за рисованием граффити, и молча поеду домой. Эти полчаса можно, конечно, торчать здесь дурак дураком, а девчонки будут коситься на меня и отпускать шуточки. Ну на фиг. Плестись обратно к парадному входу, как будто здесь мне страшно, и слоняться там в надежде, что никто не увидит, как я жду больших ребят, которые отвезут меня домой. Тоже ну на фиг.

– И на фиг Конвей, – пробормотал я вслух, но не настолько громко, чтобы расслышали любопытные девицы. Ладно, раз мы не работаем вместе, я отправляюсь в свободный полет.

Я не знал, с чего начать, но долго размышлять не пришлось – они сами меня позвали. Голоса из черно-белого маскировочного сумрака, вплетенные в шелест листьев и в хлопанье крыльев летучих мышей. Детектив, детектив Моран! Идите сюда! Тонкие, звенящие, отовсюду и ниоткуда. Я озирался, как слепой. Озорные смешки витали среди листвы мотыльками.

В тени деревьев, на небольшом склоне, бледные пятна лиц, машущие руки, зовущие. Детектив Стивен, идите сюда, идите сюда! Ладно, кто бы там ни позвал, у меня есть повод смыться.

Силуэты и лица проступили и обрели четкость, как на поляроидном фото. Джемма, Орла, Джоанна. Опираются на локти, ноги вытянуты, распущенные волосы свисают до земли. Улыбаются.

Я улыбнулся в ответ. На это хотя бы способен. В этом я был мастер, да. Мог заткнуть за пояс Конвей в любой момент.

– Соскучились по нам? – томно улыбнулась Джемма, выгнув шею.

– Садитесь, – Джоанна придвинулась ближе к Джемме, похлопала ладошкой по освободившемуся месту, – побеседуйте с нами.

Я понимал, что надо сматываться. Я опасался оставаться в хорошо освещенной комнате наедине с Холли Мэкки, а уж здесь, в темноте, с этой троицей – и подавно. Но они смотрели так, словно действительно были мне рады. Что ж, приятная разница; клево, как прохладная вода на ожог.

– Можно называть вас детектив Стивен?

– Ну ты вообще, он нас, что, арестовать собирается?

– Тебе, может, понравилось бы. Наручники, все такое…

– Так можно? На визитке написано “Стивен Моран”.

– А может, детектив Стив?

– Фу, перестань! Прямо как в порнофильме.

Я улыбался и молчал. На воле и в темноте они были совсем другими. Яркие, с блестящими глазами, влекомые ветром, которого я не чувствовал. Полные энергии. Я ощущал себя в меньшинстве, кожей чувствовал собственную уязвимость; похоже на то, когда из-за угла выруливает компания амбалов и медленно направляется к тебе.

– Знаете, нам ужасно скучно. – Джоанна положила ногу на ногу. – Составьте нам компанию.

Я сел. Трава мягкая, коротко подстриженная. Под деревьями весенние ароматы казались гуще, воздух был насыщен цветочной пыльцой.

– Что вы тут делаете до сих пор? – спросила Джемма. – На ночь останетесь?

– Эй, прикинь, ну где ему тут ночевать? – фыркнула Джоанна.

– Джемма рассчитывает, что рядом с ней, – хихикнула Орла.

– Тебя вообще не спрашивают. – Без позволения Джоанны здесь никому не разрешено быть стервой. – Возле тебя-то точно никто не поместится. Надо быть совсем уж карликом, чтобы втиснуться рядом с твоей жирной задницей.

Орла скривилась.

– Ой, я не могу, – расхохоталась Джоанна. – Вы только взгляните на нее! Успокойся, это шутка, слышала про такое?

Орла скривилась чуть меньше, а Джемма, не обращая внимания на колкости, пристально разглядывала меня, едва заметно улыбаясь.

– Он мог бы переночевать рядом с сестрой Корнелиус. Сделать ее ночь.

– Она откусит ему. И принесет в жертву Пражскому Младенцу Иисусу.

На три фута дальше под деревья – и мы оказались бы в полной темноте. Здесь, на опушке, лунный свет смешивался с отблесками фонарей на газоне, а предметы проявлялись в самом выгодном виде. И дешевки, от которых меня прежде выворачивало, эти искусственные цвета, оттенки и интонации трех девиц теперь уже не казались дешевками, по крайней мере здесь. Все представлялось более значимым, обретшим прочные формы. Загадка.

– Мы скоро уедем, – сказал я. – Только закончим некоторые дела.

– Смотрите-ка, заговорил. – Улыбка Джеммы стала шире. – Я уже подумала, вы с нами в молчанку играете.

– Не похоже, что вы закончили, – заметила Джоанна.

– Нужно передохнуть.

Она усмехнулась, будто поняла, в чем дело.

– У вас проблемы с детективом Стервозой?

Для них я больше не был детективом, большим злобным начальником. Я был тем, с кем можно поиграть, поболтать, потанцевать. С небес на них обрушилось нечто странное, и кто знает, чем оно обернется. Вот они и слетелись ко мне.

– Не понимаю, о чем вы.

– Ой, бросьте, а ее тон? Можно подумать, если удалось накопить на единственный костюм не из “Пенниз”, вы типа автоматически становитесь королевой мира?

– Вам все время приходится с ней работать? – сочувственно поинтересовалась Джемма. – Или хотя бы иногда, если вы ведете себя хорошо, вам позволяют работать с кем-то, кто не ест живых хомячков на завтрак?

Девчонки дружно рассмеялись, подзадоривая и меня присоединиться к ним. Я вновь услышал глухой стук двери, которую Конвей закрывает перед моим носом. И увидел три радостных личика, где каждая озорная искорка – специально для меня.

И я рассмеялся. И сказал:

– Господи, ну имейте совесть. Она мне не напарник. Я только сегодня и работал с ней.

Они с облегчением обмахнулись воображаемыми веерами:

– Ффух! А мы всё гадали, как вы выжили, разве что на “Прозаке”…

– Еще несколько дней, и я точно подсел бы на него, – отозвался я, и мы опять хором рассмеялись. – Потому-то я здесь. Мне нужно было поболтать и посмеяться с людьми, которые не вытапливают мой мозг.

Это им понравилось. В благодарность они стали выгибаться, как кошечки. Орла – она уже не дулась, привыкла быть девочкой для битья – сказала:

– Мы решили, что как детектив вы лучше, чем она.

– Подлиза, – не удержалась Джемма.

– Впрочем, это правда, – не сводя с меня глаз, проговорила Джоанна. – Кто-то должен сказать вашему боссу, что поскольку эта как-ее-там ведет себя как последняя стерва, она не может выполнять свои обязанности. Обладай она хоть какими-то манерами, могла бы добиться гораздо большего. Когда она задает вопрос, то хочется швырнуть ей кусок сырого мяса – может, отстанет и не вцепится.

– Да мы бы ей даже не сказали, который час, если бы нас не заставляли, – добавила Орла.

– А вот когда вы нас расспрашиваете, – сообщила Джоанна, кокетливо наклонив головку, – нам хочется разговаривать с вами.

Когда мы беседовали с ней в прошлый раз, то вовсе не были добрыми приятелями, не то что сейчас. Они явно хотели от меня чего-то, а может, намеревались мне что-то сообщить, трудно разобрать. Я попытался разнюхать:

– Приятно слышать. Вы мне очень помогли. Не знаю, что бы я без вас делал.

– Рады были помочь.

– Готовы быть вашими осведомителями когда угодно.

– Под прикрытием.

– У нас есть ваш телефон. Можем написать вам, если заметим что-нибудь подозрительное.

– Если вы действительно хотите мне помочь, – сказал я, – то вы знаете, как это сделать. Я убежден, что уж вы трое в курсе всего, что происходит в школе. Всего, что может иметь отношение к делу Криса. И я был бы рад получить эту информацию.

Орла наклонилась вперед, влажные губы блестели в лунном свете:

– А кто сейчас в художественной мастерской?

Предостерегающее “ш-ш-ш” от Джоанны. Орла испуганно отшатнулась.

– Упс. Поздно. – Джемму это позабавило. И мне: – Мы не собирались прямо вот так спрашивать об этом.

– Но раз уж наша гениальная Орла все равно спросила, – подхватила Джоанна и показала на школу: – Кто там?

Яркое светлое пятно мастерской выделялось на массивной громаде стены. Выше нее только каменная балюстрада силуэтом на темном небе, променад для призраков, черное на почти черном. В одном из окон парил проволочный макет школы. В другом стоял Мэкки – сгорбленный, скрестив руки на груди.

– Вон там, – подтвердила Джоанна.

– Другой детектив, – ответил я.

– О-о-о! – Ироничный взгляд. – Я так и знала, что вас выгонят.

– Иногда мы меняемся в процессе работы. Чтобы сохранить свежесть взгляда.

– А с кем они разговаривают?

– С Холли Мэкки?

– Мы же говорили вам, что они чокнутые.

Возбужденные, нетерпеливые, заинтригованные. Словно я единственное, что их интересует. Очень соблазнительное чувство, все к нему стремятся. Крис Харпер, наверное, хотел того же.

Там, наверху, в мастерской, Конвей прохаживалась вдоль окна – размашисто, расправив плечи.

– Да. Это Холли, – признал я. Конвей отгрызла бы мне голову; да к черту Конвей.

Судорожный вдох. Они стремительно переглядывались, но я не успел ухватить безмолвный диалог, как все закончилось.

– Она убила Криса? – ахнула Орла.

– О господи.

– А мы-то думали, это садовник Петушок.

– Ну то есть до сегодняшнего дня так думали.

– Но когда вы начали расспрашивать нас и их…

– Мы, конечно, знали, что это не мы…

– Но мы не представляли…

– Это Холли Мэкки?

Я бы рад был ответить. Увидеть, как приоткрываются рты и округляются глаза, поразить их; мужчина, щедро разбрасывающий ответы, как настоящий волшебник.

– Мы не знаем, кто убил Криса, – признался я. – Но изо всех сил стараемся выяснить.

– Но кого вы подозреваете? — Джоанна не отставала.

Холли, сгорбившаяся за столом, синяки под глазами, закушенная губа и еще что-то потаенное, подспудное. Может, Мэкки и был прав, когда не хотел, чтобы она заговорила. Может, он был прав и мне она все рассказала бы.

– Это не мое дело, – покачал я головой. Скептические взгляды. – Правда. Я не могу озвучивать предположения, пока не получу доказательств.

– Ну, – надулась Джоанна, – это нечестно. А нас просите…

– Ой, боже мой! – воскликнула Орла, прижимая ладошки к щекам. – Вы ведь не думаете, что это Элисон, правда?

– А где она?

– Ее арестовали?

– Нет, что вы, – успокоил я. – Она просто немножко перенервничала. Вся эта история с призраком Криса сильно на нее подействовала.

– Ну, знаете, она на всех нас подействовала вообще-то. – Это Джоанна. Ах да, я забыл отметить ее. Плохой мальчик.

– Разумеется, – быстро исправил оплошность я. – А ты его тоже видела?

Джоанна вспомнила, что надо бы испуганно вздрогнуть.

– Конечно, видела. Наверное, он вернулся поговорить со мной. Смотрел прямо на меня.

Я отметил: каждая девчонка, видевшая призрак Криса, готова была поклясться, что тот пялился прямо на нее, как под копирку твердили одно и то же. Он явился именно к ней, ему что-то нужно было только от нее.

– Я же говорила. – Джоанна вновь в образе скорбящей невесты. – Если бы он не погиб, мы вновь были бы вместе. Думаю, он хочет дать мне знать, что помнит обо мне.

– О-о-о… – протянула Орла.

Я повернулся к ней.

– А ты его видела?

– Бог мой, да! У меня чуть сердце не остановилось. – И для наглядности прижала руку к груди. – Он прямо как живой был. Клянусь.

– Джемма?

– Не знаю, – поерзала Джемма. – Я как-то не очень верю в привидения.

– Прошу прощения, – многозначительно произнесла Джоанна, – я что, по-твоему, не в себе?

– Я так не сказала. Просто говорю, что лично я его не видела. Заметила только тень в окне, мутную, как будто что-то в глаз попало. И все.

– Представь, на свете есть люди гораздо более чувствительные. И некоторые были гораздо более близки с Крисом. Знаешь, думаю, не очень важно, что ты-то там сумела разглядеть.

Джемма равнодушно пожала плечами.

– Он точно там был, – подтвердила Джоанна, обращаясь ко мне.

Я не совсем понимал, что она хотела этим сказать. Тогда, в гостиной, я готов был поклясться, что их ужас был неподдельным. Может, оно и начиналось как игра, чтобы выпустить пар, к примеру, но потом, как снежный ком, разрослось в нечто слишком серьезное и слишком подлинное, не поддающееся никакому контролю. Однако сейчас… эта дрожь, это испуганное лицо, не знаю… Может, маска, под которой бурлит истинное переживание, а может, насквозь фальшивая имитация. А может, они и сами не знают толком.

– Тогда появляется еще одна причина, по которой вам следует рассказать мне все, что вам известно, – заключил я. – Потому что этого хотел от вас Крис.

– Откуда нам может быть что-то известно? – Джоанна, голосом ровным и гладким, как целлофан. Я еще должен был заслужить откровенность.

Но у меня было решение. После того как Селена и Крис расстались, Джоанна для верности отправила своих преданных сторожевых псов в ночной дозор.

– Скажем, если некто, помимо Селены, встречался с Крисом по ночам, за пару недель до его смерти, то кто бы это мог быть?

Джоанна и бровью не повела.

– А что, кто-то был?

– Я сказал – если. У вас есть предположения?

Они переглянулись из-под ресниц. Допустим, страх и был подлинным, но сейчас от него следа не осталось. На смену пришло иное, вытеснившее все страхи. Ощущение власти.

– Вы скажите, встречался ли он с кем-то, а мы вам расскажем кое-что интересное.

Я уже говорил, что сразу вижу, когда мне выпадает шанс. Но иногда и видеть ничего не надо. Иногда вы просто чувствуете, как он неумолимо надвигается на вас, метеоритом мчится с небес.

– Да, встречался. Мы нашли их переписку.

Вновь обмен взглядами.

Джемма:

– Какую еще переписку?

– Сообщения, где они назначают свидания.

– Но без имен?

– Без. Это ведь была не одна из вас?

– Нет, – отрезала Джоанна. Не добавила: иначе она была бы по уши в дерьме. Мы и так услышали.

– Но вы предполагаете, кто это мог быть? – настаивал я.

И приготовился услышать: Холли Мэкки.

Джоанна потянулась, заложив руки за голову и дугой выгнув грудь.

– Скажите, а что вы думаете про Ребекку О’Мару?

Я даже не сразу понял, о чем она, а потом чуть само не вырвалось: что за хрень? Но захлопнул рот и принялся стремительно соображать – нельзя было ошибиться с ответом. Вслух сказал:

– Откровенно говоря, я о ней вообще не думал.

Россыпь лукавых перемигиваний, усмешки. Молодец, правильно.

– Потому что она такааая безобидная, – ехидно протянула Джоанна.

– Такая хорошая девочка, – вставила Орла.

– Такая невинная.

– Татя застенчивая.

– А с вами, наверное, держалась так, словно до жути вас боится, да? – Джоанна картинно похлопала ресницами, изображая мультяшного олененка. – Ребекка никогда не осмелится ни на какую дерзость. Она, наверное, в жизни не прикоснулась к спиртному. И никогда-преникогда даже не посмотрела в сторону парня.

Джемма тихо рассмеялась.

– А это неправда, да? – Мое сердце глухо рокотало, как барабан в джунглях, передающий важное сообщение.

– Ну, насчет спиртного не знаю, да и какая разница. Но то, что она смотрела на парня, да еще как, – это факт.

– Вы бы видели, как она на него смотрела, – хихикнула Орла. – С ума сойти вообще.

– На Криса Харпера, – дошло до меня.

Джоанна медленно растянула губы в улыбке.

– Дзынь! Вы выиграли приз.

– Ребекка просто липла к Крису, – сказала Орла.

– И вы считаете, что в итоге они все же начали встречаться?

– Ой, меня сейчас стошнит, – скривилась Джоанна. – Нет, разумеется. Здесь она обломилась. Крис мог получить любую девушку, какую пожелает, он и близко не подошел бы к этой унылой членистоногой. Да окажись они вдвоем на необитаемом острове, он и то скорее предпочел бы трахаться с миловидным кокосом, чем с ней.

– То есть это не она с ним встречалась, так? Или?..

Очередные перемигивания.

– Уж точно не для любвиии, – отрезала Джоанна. – И не для сами-понимаете-чего. Она, скорее всего, вообще не знает, как это делается.

– Но тогда для чего?

Хиханьки. Орла прикусила нижнюю губу. Они не скажут, пока я не дам пас.

Метеорит несется ко мне, все ближе и ближе. Мне всего лишь нужно оказаться в нужном месте и протянуть руку.

Я вспомнил утро. Запах мела и травы; я весь в узлах, как игрушка из надувного шарика, пытаюсь вылепить из себя то, что устроит восемь девчонок и Конвей, – не больно-то мне это помогло в итоге. Джоанна, оттопырив губки: Вы, вероятно, считаете, здесь все такие ангелочки, ни за что не станут пробовать наркоту. Вот, например, Ребекка – господи, она ведь сама невинность, да?..

– Наркотики, – сказал я.

И почувствовал, как они напряглись, дожидаясь, пока я нашарю верный путь.

– Ребекка сидела на наркотиках.

Истерический смешок Орлы. А Джоанна улыбнулась мне покровительственно, как училка отличнику. И приказала:

– Расскажите ему.

Джемма села ровнее, поджала ноги, смахнула травинки, прилипшие к одежде.

– Вы ведь не записываете разговор, ничего такого?

– Нет.

– Хорошо, потому что это категорически не для записи. И если вы кому-нибудь расскажете, я заявлю, что вы все выдумали, чтобы вернуть расположение детектива Дилдо.

Как будто я журналист в поисках сенсации. Но не успел я подумать наивная, как она добавила:

– А мой папа позвонит вашему боссу и скажет ему то же самое. А уж это, поверьте, вам не понравится.

Не такая уж наивная, однако.

– Не вопрос, – согласился я.

– Давай, выкладывай, – скомандовала Джоанна.

– О’кей. Вы же знаете про Ро, да? Ронан, который работал тут садовником?

– Вы его арестовали, – встряла Орла. Глаза у нее сияли от возбуждения. – За торговлю наркотиками.

– Да, мне известна эта история.

– Он вообще-то торговал много чем. В основном гашиком и экстази, но мог достать что угодно.

Джемма продолжала стряхивать травинки с колготок. В таком освещении нельзя было утверждать наверняка, но мне показалось, что она покраснела.

– Нашей Джемме диета плохо помогала, – прокомментировала Джоанна, больно ущипнув Джемму за складку на талии.

– Я просто хотела сбросить еще пару фунтов. Ну и что такого, все так делают, нет? Поэтому спросила Ронана, нет ли у него чего-нибудь полезного в этом смысле.

Джемма чуть покосилась на меня, проверяя реакцию и жутко встревожившись ее отсутствием.

– Должно быть, помогло, – успокоил я. – Сейчас тебе точно не нужно худеть.

Обрадовалась. Другой мир: признать, что сгоняла вес, страшнее, чем сообщить копу, что покупала амфетамин.

– Ага. Ну да. Так вот. Как это было устроено у Ронана: значит, в среду или в пятницу днем, когда он дежурил один, идешь после уроков к его сараю и слоняешься вокруг, пока его не заметишь. Потом заходишь, и он достает из шкафа то, что нужно. Нельзя заходить в сарай, пока не увидишь его там; он сказал, что не будет иметь дела с теми, кто зайдет внутрь без его ведома. Наверное, боялся, чтобы не грабанули его тайник.

Джоанна и Орла взволнованно ерзали, постепенно подбираясь все ближе ко мне. Рты приоткрыты, глаза горят.

– Ну вот, и однажды в среду, – продолжала Джемма, – зарядил мерзкий дождь, я туда пришла и не нашла Ро. Постояла под деревом сколько-то, но, в конце концов, вот еще, я же не собиралась торчать там весь день, пока не околею? И зашла в сарай. Решила, что Ронан уж как-нибудь переживет. Он же меня хорошо знал, я не случайный прохожий.

Остальные две трепетали в предвкушении.

– И там была Ребекка О’Мара. Последний человек, которого рассчитываешь встретить в таком месте, да? Она подпрыгнула на милю— клянусь, я подумала, она сейчас в обморок грохнется. Я рассмеялась и такая: “Ой, а что это ты тут делаешь? Пришла за своей дозой крэка?” (Громкое ржание в темноте.) А Ребекка такая: “Да я просто прячусь от дождя”, а я: “Ну да, конечно”. До школы полминуты, а на Ребекке пальто и шапка, то есть она специально вышла в дождь. И если она настолько робкая, то чего прячется там, где можно нарваться на большого страшного садовника?

Джемма рассказывала спокойно, уверенно. Похоже на правду.

– Ну, я ей: “Собираешься повозиться в саду?” Там в углу, где она стояла, были свалены в кучу лопаты и прочее барахло, и одну она держала в руке, как будто схватила, когда я вошла, типа отбиваться от психа-насильника. И она бормочет такая: “Э, ага, хотела вот…” – ну я сказала, чтоб не мучилась: “Да лааадно, я же пошутила”. А она уставилась на меня так: чего? И вдруг: “Мне надо идти” – и пулей выскочила, прямо под дождь.

А лопату, видимо, положила на место. Лопату или мотыгу. Оставила, чтобы вернуться за ней позже, – теперь она знала, что именно ей нужно.

Метеорит упал мне на ладонь, невыразимо прекрасный. Прожег меня насквозь вожделенным белоснежным огнем.

Даже если что-то можно было прочесть по моему лицу, сумеречный свет стал прекрасной маскировкой. А голос я постарался сохранить невозмутимым.

– А Ронан ее видел?

– Вряд ли, – пожала плечами Джемма. – Он явился только через несколько минут – пережидал дождь где-то. Разозлился, конечно, что я в сарае, но ничего, пережил.

– Видите? – наклонилась ко мне Джоанна. – Вся эта хрень про чистую и невинную малютку – полный бред. И все на это покупаются, но мы знали, что вы-то не из таких.

– А Ронан продавал что-нибудь еще, кроме наркотиков? – спросил я. – Выпивку? Сигареты?

Холли сказала, они покуривали время от времени; и у Джулии в шкафу спрятана пачка. У Ребекки мог быть вполне невинный повод заглянуть в сарай. Ну не совсем невинный, конечно, но все же относительно.

– Ага, – фыркнула Джемма. – И еще леденцы на палочке.

– Телефонные карточки, – хихикнула Орла.

– Тушь для ресниц.

– Колготки.

– Тампоны.

И обе, не выдержав, зашлись от смеха, Орла даже повалилась на спину, болтая ногами в воздухе. Джоанна сдержанно и назидательно произнесла:

– Он же не супермаркет. И Ребекка покупала там вовсе не шоколадное печенье.

Джемма взяла себя в руки:

– Конечно. Он продавал исключительно плохое. – Губы саркастически скривились, произнося плохое. – И мне любопытно, что же она на самом деле покупала.

– В любом случае не таблетки для похудения, – заметила Джоанна. – Она же вообще анорексичка, но думаю, у нее нет элементарного самоуважения, чтобы тревожиться о подобных проблемах. Она даже косметикой не пользуется.

– Может, травку, – блеснула познаниями Орла.

– Да кто будет курить травку в одиночестве? Боже, какая тоска.

– Может, она покупала на всех.

– И че, они ее послали за травкой? Если на всех, то отправили бы Джулию или Холли. Нет, Ребекка оказалась в сарае, потому что ей самой там было что-то нужно.

– Горячее тело Ро.

– Фу-фу-фу, зачем ты это вообще сказала?

Они готовы были опять залиться хохотом, но я прервал веселье:

– И когда это произошло?

Девчонки тут же угомонились, переглянулись.

– Мы всё ждали, когда же вы спросите, – сказала Джоанна.

– Прошлой весной?

Опять игра в гляделки. На этот раз ответила Джемма:

– Следующей ночью Криса убили.

Короткая пауза, пока слова рассеются в кронах деревьев.

– Вот, – сказала Джоанна. – Понимаете?

Я понимал.

– Вы сказали, кто-то встречался с Крисом после того, как они с Селеной расстались. А я говорила, что он никак не мог влюбиться в Ребекку О’Мару и путаться с ней. Но что, если она купила что-нибудь для него по его просьбе? Она запросто могла, ради него она готова была на что угодно. И он мог встретиться с ней, чтобы забрать это. И мог даже немножко потискать ее, так, из благотворительности, чтоб ей было о чем вспомнить.

– Вы когда-нибудь замечали, как Ребекка выходит по ночам одна? – спросил я.

– Нет. И что? Мы перестали следить за коридором задолго до того, как убили Криса.

Анализ на токсины у Криса был чистым, сказала Конвей. Никаких наркотиков в крови.

– А потом, – Джоанна придвинулась вплотную, ее ноги касались моих; лица не видно, – может, Ребекке пришло в голову, что они вместе. А когда она поняла, что вовсе нет…

Мотыльки кружили над газоном.

– Ребекка такая хрупкая, – осторожно начал я. – А Крис был крупным сильным парнем. Думаете, она могла бы?..

– Она бешеная корова, вот она кто, – возмутилась Джемма. – Если ее разозлить. И если он всерьез ее обидел…

– В газетах писали про травму головы, – напомнила Джоанна. – Если он сидел, то неважно, что он был выше ростом.

– Она могла ударить его камнем, – взвизгнула Орла.

– Уймись, – приструнила ее Джоанна. – Мы же не знаем, камень это был или нет. В газетах про это ничего не писали. – И вопросительно взглянула на меня. Джемма с Орлой тоже, вскипая от любопытства.

Не прикидываются. Никто из них не знал про мотыгу.

Более того, ни малейшей дрожи в голосе, никаких тебе мрачных теней на лицах, когда они рассуждали о том, как был лишен жизни Крис Харпер. Таким же тоном можно было болтать о шпаргалках. До этого момента я еще сомневался, не выдумали ли они историю с Ребеккой, чтобы отвлечь внимание от кого-то из них. Но нет. Ни одна из этих девиц не имела отношения к убийству.

– Отлично, – сказал я. – Громадное спасибо, что рассказали. – И широко улыбнулся всем трем сразу.

– Детектив Стервоза от меня бы и слова не услышала, – призналась Джемма. – Не то я уже давно сидела бы в камере. Но из-за вас у меня ведь не будет проблем, правда? Потому что, как я сказала…

– Никаких проблем. В какой-то момент, если понадобится, я могу попросить тебя дать показания официально – нет-нет, погоди, никакого шума. Ты можешь просто сказать, что зашла в сарай укрыться от дождя, это ведь правда, так? И не нужно будет объяснять, почему ты вообще оказалась на улице.

Джемму мои слова, кажется, не убедили. Но Джоанне было наплевать на подружку. Она с восторгом выдохнула:

– Так вы думаете, что это сделала Ребекка? Правильно?

– Я думаю, что надо бы узнать, чем она там занималась. Вот и все.

Встал, отряхнул пыль и травинки с брюк. Я старался держаться как ни в чем не бывало, но дрожал от напряжения, хотелось смыться поскорее. Я мог взять Ребекку. Мог пробраться сквозь облачка мотыльков, кружащих в пятнах света, отыскать ее с Джулией и Селеной, глядящих на меня из тьмы кипарисовых зарослей. Мог позвонить в местную полицию, вызвать машину с мигалкой и социального работника и допросить Ребекку прежде, чем Конвей успеет ослабить свою бульдожью челюсть на шее Холли. Если я выключу телефон и проделаю все это прямо сейчас, то успею выложить признание на стол О’Келли еще до того, как Конвей сообразит, что произошло. К утру я стану крутым парнем: надо же, за двенадцать часов распутал дело, над которым Конвей билась целый год.

– Посидите еще с нами, – попросила Джоанна. – Нам все равно скоро возвращаться в пансион, тогда и поговорите с занудой Ребеккой.

– Ага, – добавила Орла. – Мы же гораздо интереснее, чем она.

Сначала я подумал – тупой задавака, – что они всё еще напуганы и хотят, чтобы рядом был взрослый сильный мужчина-защитник. Но они грациозными кошечками расположились на травке. Никакого страха, что вы, они проверяли силу своей власти надо мной, способность удержать там, где хочется им, заставить делать то, что им угодно, выслушивать их милые тайны, нашептанные мне на ухо.

– О да, – улыбнулся я. – Вы интереснее. Но мне нужно сначала разобраться с делами.

Джоанна недовольно надула губки:

– Мы вам помогли. А теперь, когда вы получили от нас что хотели, просто бросаете нас, и все?

– Типичный мужчина, – вздохнула Джемма, глядя на ветки над головой.

– А я говорила. Никогда не позволяю парням обращаться со мной как с барахлом.

Первое предупреждение, и я расслышал его сквозь беги-беги-беги, барабанящее в ушах.

– Время немножко поджимает, и только, – кинулся оправдываться я. – Это не значит, что я не ценю того, что вы для меня сделали. Поверьте.

– Тогда останьтесь, – скомандовала Джоанна и коснулась пальчиком моего колена. Нацепила-таки игривую улыбочку, но опоздала на полсекунды.

Я все же удержался, не подпрыгнул испуганно и не сорвался с места. Облажайся я сейчас, облажаюсь по полной.

– Да не пугайтесь так, – улыбнулась Джемма. – С нами же весело. Честно.

Выглядела она дружелюбно, но это существо было закодировано шифром, к которому я не мог даже подступиться. Как и все они. Смутная тревога, чувство близкой опасности, угасшее было, пока они тешили меня ощущением, что я нужен и даже симпатичен, вновь окутало почти до макушки.

Пальчик Джоанны переполз на дюйм выше по моему бедру. Девчонки хихикали, высунув язычки меж острых зубов. Просто игра, и я был частью этой игры, но не понимал, какой именно частью. Я выдавил из себя смешок. Они рассмеялись в ответ.

– Итак, – еще дюйм вверх, – побеседуйте с нами.

Отбросить ее руку, рвануть обратно в школу, как будто на мне штаны загорелись, колотить в дверь художественной мастерской, умоляя Конвей впустить меня и обещая, что буду вести себя хорошо.

Но вместо этого я предложил:

– Давайте все обдумаем, согласны?

Использовал свой самый официальный тон. Напомнивший им об учителях, о Маккенне, обо всем противно формальном. Привел их в чувство, заглядывая в глаза каждой по очереди, нарушая их единство. Не троица и не опасная, просто глупенькие школьницы.

– Джемма, я понимаю, что тебе понадобилось много смелости, чтобы поделиться со мной ценной информацией. Джоанна, я понимаю, что Джемма, возможно, не нашла бы в себе столько мужества и решительности без твоей поддержки – и твоей, Орла. И после того как вы приложили столько усилий, чтобы в моем распоряжении оказались потенциально крайне важные сведения, я не склонен упускать свой шанс.

Они смотрели так, словно у меня внезапно выросли две головы. Палец Джоанны наконец-то замер.

– Если я не смогу допросить Ребекку О’Мару до того, как всех учениц позовут обратно в их комнаты, то мне придется делать это в сотрудничестве с детективом Конвей, а значит, нужно будет ввести ее в курс дела. Полагаю, вы предоставили информацию именно мне, чтобы ею воспользовался именно я. А не потому что хотели сделать одолжение детективу Конвей и способствовать ее карьерному росту. Я прав?

Три пары немигающих глаз.

– Орла? Я прав?

– А? Да?

– Отлично. Джемма?

Кивок.

– Джоанна?

Наконец-то, наконец-то рука соскользнула с моей ноги. Возмездие за наезды Конвей, там, на допросе в мастерской.

Пожала плечами:

– Наверное.

– Тогда, думаю, вы согласитесь, – еще одна улыбочка каждой, – что мы все заинтересованы в том, чтобы я немедленно встретился с Ребеккой. А поболтать мы с вами можем и позже.

Молчание. Только те же сверлящие меня три пары глаз.

Медленно, не делая резких движений, я выпрямился, отряхнулся, одернул пиджак. Потом развернулся и пошел прочь.

Это было как повернуться спиной к ягуару. Каждый миг я ждал удара когтями, но обошлось. Услышал, как за моей спиной Джоанна многозначительно и громко, чтобы я непременно расслышал, произносит преувеличенно официальным тоном:

– Потенциально крайне важные сведения.

И взрыв смеха.

Но вот я уже в безопасности, на бесконечном белесо-зеленом газоне.

Сердце барабаном отбивало дробь. В голове дурман, все плыло перед глазами, колени подкашивались, мне хотелось рухнуть на прохладную траву.

Нет, только не на глазах у всех. Я сказал девицам правду: где-то там, под маскировочной пеленой черно-белых пятен, среди шепотов и шорохов скрывается Ребекка. Сейчас или никогда.

Именно этого могла ожидать от меня Конвей. Именно об этом готов был биться об заклад Мэкки.

Светлое пятно мастерской, прямо надо мной. Радостный смех где-то далеко среди деревьев.

Я ни хрена не был должен Конвей. Это я принес ей ключ к безнадежному делу, она использовала меня, пока я был нужен, а потом пинком вышвырнула из машины на полном ходу.

Луна плясала в небе над школой. Я словно растворялся в пространстве, пальцы на руках и ногах уже исчезали.

В ней было все, от чего предостерегал меня Мэкки. Жирная точка на мечтах об идеальном партнере, том, с рыжим сеттером и скрипкой. Она – сплошные углы и терки, все, от чего я всю жизнь старался держаться подальше.

Я всегда вижу, когда появляется мой шанс. Вот он. Это было ясно как день.

Я нашарил в кармане телефон.

Сообщение, не звонок. Если Конвей увидит на дисплее мой номер, решит, что я хочу выяснить, долго ли еще ждать; на звонок она не ответит.

Что-то происходило со мной. Преображение.

Иконка сообщения на экране. От Конвей, несколько минут назад, когда я был слишком занят и не заметил. Должно быть, сворачиваются. Я как раз вовремя.

Нашел что-нибудь? Продержу его сколько смогу но отбой в 22.45 поторопись

– Какого черта, – вырвалось у меня.

И я улыбнулся – широко и ярко, будто лицо раскрылось настежь и оттуда вырвались наружу все цвета радуги.

Идиот, я грандиозный идиот, величайший в мире. На секунду я забыл обо всем, даже о Ребекке.

Прогуляйся, насладись видами, сказала мне Конвей у дверей. Попробуй вызвать призрак Криса. Займись, короче, чем хочешь. Это означало: Ступай поговори с девчонками, растормоши их, как ты умеешь, попробуй что-нибудь из них вытянуть. Ясно как день, если просто смотреть. Но я пялился на Мэкки, переживал, как он может подставить меня, и упустил то, что она совала мне прямо под нос.

Конвей доверилась мне. Она не просто доверяла мне, вопреки судьбоносным пророчествам Мэкки, но доверяла достаточно, чтобы показать, что она мне верит. А я, кретин, не сделал того же самого по отношению к ней. В животе похолодело при мысли, как близок я был к тому, чтобы все погубить.

Быстро написал ответ. Встретимся у входа. Срочно. Без Мэкки.

26

М ай приходит в суете и суматохе. Лето уже совсем близко, а с ним и экзамены, и весь третий год взвинчен немножко чересчур, смеется слишком громко из-за всякой ерунды и то и дело взрывается витиеватыми спорами, завершающимися хлопаньем по столам и слезами в туалете. Луна обретает странные оттенки – зеленоватый, если смотреть краем глаза, или лиловый, как фингал.

Второе мая. Крису Харперу остается жить две недели.

Холли не может уснуть. Селена все еще симулирует головную боль, а Джулия стала совсем стервой. Когда Холли попыталась поговорить с ней о том, что происходит с Лени, Джулия напустилась на нее с такой злобой, что они теперь почти не разговаривают. В спальне очень жарко, от горячего воздуха зудит вся кожа. Постель неудобная и становится неудобнее с каждой минутой, простыни сбиваются, все криво-косо.

Она выскакивает в туалет, не потому что ей нужно, а просто не в состоянии пролежать ни секунды дольше. В коридоре темно и даже жарче, чем в комнате. Холли уже на полдороге к цели, вся в мечтах о холодной воде, когда в нескольких футах впереди дверь резко дергается. Холли отпрыгивает в сторону, прижимается к стене и резко вдыхает, готовясь заорать, но тут из тени высовывается голова Элисон Малдун с открытым ртом, в панике исчезает с тихим визгом и тут же вылезает обратно.

– Господи! – шипит Холли. – У меня чуть инфаркт не случился! Что с тобой такое?

– Ой, мамочки, это ты, а я думала… Джо! – И вновь скрывается.

На этом месте Холли становится любопытно, она прислушивается. В остальной части коридора мертвая тишина, все затихли под гнетом ночи.

Через минуту в дверях возникает Джоанна, растрепанная, в бледно-розовой пижаме с надписью ООН BABY.

– Хм, так это же Холли Мэкки? – Она изучает Холли, как музейный экспонат. – Ты что, умственно отсталая или как? Я спала.

– Волосы, – еле слышно блеет Элисон. – Я увидела ее волосы и подумала…

– Бог мой, они обе блондинки, и что? Холли совсем на нее не похожа. Холли худая.

Большего комплимента Джоанна не знает. Она улыбается Холли и показывает глазами на Элисон, предлагая вместе посмеяться над тем, какая та глупая.

С Джоанной никогда не поймешь. Сегодня она твоя закадычная подружка, но тут же готова больно уколоть, если не подыгрываешь ей. Это создает неудобство. Она знает, с кем имеет дело, а тебе всякий раз приходится выяснять это заново. У Холли от нее начинаются судороги в икрах.

– А за кого она меня приняла? – спрашивает Холли.

– Она ведь вышла из той комнаты, – ноет Элисон.

– Но пошла-то в другую сторону, балда. Подумаешь, ей нужно в туалет, и что? Нам интересно, если она пойдет на улицу. Это вон туда, дошло?

Элисон покусывает кулачок, виновато опустив голову.

– Ты решила, что я Селена? И намылилась прогуляться? – удивляется Холли.

– Я – нет. Я же не тупица.

Холли смотрит на непроницаемое лицо Джоанны, слишком жесткое для игривой пижамки, и ей приходит в голову, что Джоанна шпыняет Элисон, потому что странным образом одновременно чувствует облегчение и разочарование. Какой дурдом.

Она спрашивает, осторожно прощупывая почву:

– А куда, по-твоему, пойдет Селена?

Джоанна ухмыляется в сторону Элисон, но обращается к Холли:

– Не сомневаюсь, ты бы многое дала, чтобы узнать.

Элисон подобострастно хихикает, за что получает сдавленный окрик:

– Заткнись! Хочешь всю школу перебудить?

Сердце Холли тяжело и глухо колотится в груди. Она говорит:

– Селена не гуляет в одиночку. Только когда мы тусим все вместе.

– О бог мой, вы, девочки, такие милые, – забавно морщит носик Джоанна, но глаза остаются ледяными. – Вся эта муть кровные-сестры-нет-секретов-друг-от-друга, прямо замшелое телешоу. А вы, кстати, реально побратались, кровь смешали, все такое? Я сейчас умру от умиления.

Значит, сегодня она не подружка, о нет.

– Секундочку, – прерывает ее Холли. Если Джоанна показывает зубы, кусай первой, и посильнее. – Мне нужно время, чтобы прикинуться, будто мне есть дело до того, что ты о нас думаешь.

Джоанна злобно умолкает, руки в боки. Холли успевает отследить момент, когда та намечает себе более интересную жертву, чем Элисон.

– Если вы такие идеальные закадычные подружки, – цедит Джоанна, – так почему же вы не в курсе, что одна из вас шляется по ночам?

Холли напоминает себе, что Джоанна – лживая корова, которая готова на любую пакость, а Селена – ее лучшая подруга. Но почему-то никак не может сейчас вспомнить лицо Селены.

– Похоже, у тебя проблемы с доверием, – говорит она. – Если не разберешься с ними, рискуешь превратиться в одну из тех сумасшедших теток, которые нанимают частных детективов, чтобы следить за своим парнем.

– У меня, по крайней мере, будет парень. И мой собственный, а не уведенный у другой.

– Да ты что! – Холли разворачивается. – Ну, каждый гордится чем может.

– Эй! – останавливает ее Джоанна. – А ты не хочешь узнать, что я имею в виду?

Холли пожимает плечами:

– А зачем? Я же тебе все равно не поверю. – И направляется к туалету.

Слышит шипение вслед: А ну иди сюда.

Если бы все было по-прежнему, Холли просто сделала бы ручкой и пошла себе дальше. Но сейчас многое изменилось, а Джоанна по-своему не дура, и если ей действительно что-то известно…

Холли оборачивается. Джоанна щелкает пальцами, командует Элисон:

– Телефон.

Элисон стремглав бросается в сонное царство их комнаты. Кто-то заворочался в кровати и спрашивает о чем-то; Элисон нервно шикает. Возвращается с телефоном и вручает Джоанне торжественно, как министрант чашу во время мессы. В голове у Холли уже складывается байка для девчонок, она невольно фыркает, прикрыв рот ладошкой. Но в душе клубятся дурные предчувствия.

Джоанна неторопливо нажимает кнопки, протягивает телефон Холли. Кривая усмешка настораживает, но Холли все же берет его. Видео уже проигрывается.

Серия ударов, сразу, без пауз, без возможности перевести дыхание. Девушка – это Селена. Парень – Крис Харпер. Их поляна. Но совсем незнакомая; тревожная и опасная.

Джоанна приближает изображение, чтобы Холли ничего не упустила. Холли заставляет себя сделать вдох и произносит не моргнув глазом, с отцовской ироничной улыбочкой:

– Какой кошмар, блондинка обжимается с парнем. Скорее звони Пересу Хилтону[47], пусть напишет в своем скандальном блоге.

– Слушай, не прикидывайся глупее, чем ты есть. Ты прекрасно знаешь, кто это.

Холли дергает плечом.

– Ну ладно, может, это Селена и Крис… как его там? из Колма. Прости, что испортила тебе торжественный момент, ну и что из этого?

– А вот и то! Думаю, не такие уж вы кровные сестренки в итоге.

Кусай быстро и сильно. А не уведенный у другой…

– Да какое тебе-то дело? Ты же никогда не встречалась с Крисом Харпером. Мечтать о нем не означает быть с ним.

– Она была, была, – встревает Элисон.

– Заткнись, – злобно шипит Джоанна, стремительно оборачиваясь. Элисон, ойкнув, растворяется в тени. И вновь к Холли: – Тебя не касается.

Если Крис и вправду бросил Джоанну ради Селены, Джоанна убьет Селену.

– Если Крис тебе изменил, – сдержанно произносит Холли, – то он, конечно, козел. Но при чем тут Селена? Она о тебе понятия не имела, с чего бы обижаться на нее.

– Не переживай, ему мы отомстим. – Ее голос внезапно вызывает холодное мерцание в дальних углах коридора, Холли едва не отшатнулась в страхе. – И на твою подружку я не обижаюсь. Между ними уже все кончено. И вообще я не обижаюсь на таких, как она. Я от них избавляюсь.

Имея в своем распоряжении это видео, она может осуществить угрозу в любой момент.

– Штампы меня нервируют, – говорит Холли и нажимает “удалить”, но Джоанна настороже: успевает выхватить телефон прежде, чем Холли подтверждает действие. Ногти больно царапнули запястье Холли.

– Э-э-э, нет, даже не думай!

– Тебе пора сделать маникюр, – Холли встряхивает кистью, – желательно садовыми ножницами.

Джоанна сует телефон обратно Элисон, и та скрывается в комнате.

– А знаешь, что пора тебе с твоими подружками? – командным тоном парирует Джоанна. – Вам пора прекратить вести себя так, будто вы супер-пупер близкие друзья. Будь оно так, эта моржиха не скрывала бы от вас, что трахается с Крисом Харпером. Но даже так вы должны были бы догадаться, почувствовать, телепатически, но нет, увы. Вы ровно такие же, как и все.

Холли нечего возразить. Между ними уже все кончено. Погасший взгляд Селены, будто ее заморозило ледяным ветром, – так вот в чем дело. Самое банальное объяснение, лежащее на поверхности, клише настолько очевидное и простое, что ей оно и в голову не приходило. А первой узнала Джоанна Хеффернан.

Холли не в силах более ни секунды видеть ее физиономию, она сыта по горло ядовитыми подколками. В коридоре мигает свет, лампочка шипит, как баллончик с краской, и внезапно гаснет. Из спальни Джоанны доносится возня, настоящий курятник, а Холли на ощупь пробирается к своей кровати.

Она ничего не говорит. Ни Бекке, которая непременно впала бы в истерику, ни Джулии, которая просто назвала бы ее дурой, ни Селене; особенно Селене. Когда несколько ночей спустя она просыпается и видит, как Селена напряженным кольцом свилась над пятнышком света в ладонях, она не садится на кровати и не предлагает ласково: Лени, расскажи мне все. И когда много позже Селена прерывисто вздыхает и сует телефон куда-то под матрас, Холли не пытается придумать повод оказаться в спальне без свидетелей. Она просто оставляет телефон там, где он есть, и надеется никогда больше его не увидеть.

Она ведет себя так, словно с Селеной все в порядке, и вообще все нормально, и самая серьезная проблема в жизни – это предстоящий экзамен по ирландскому, который – мама дорогая – разрушит ее мозг и погубит всю ее жизнь. По этой причине Бекка несколько угомонилась и повеселела. Джулия все еще стерва, но Холли решает, что всему виной нервы перед экзаменами. Она проводит почти все время в обществе Бекки. Они много смеются. Но потом Холли не помнит, из-за чего, собственно.

Иногда ей хочется врезать Селене прямо по бледной задумчивой роже и бить, и бить. Не потому что она спуталась с Крисом Харпером, и наврала им всем, и нарушила клятву, которая изначально была ее идеей; все это не проблема вообще. Но потому что сама клятва затевалась именно для того, чтобы никто из них не чувствовал себя так гадко. Чтобы создать хотя бы одно место в жизни, где они неуязвимы. Чтобы хотя бы дружеская любовь оказалась сильнее внешнего мира; чтобы обрести убежище.

Бекка не дура, и, что бы там ни думали некоторые, ей вовсе не двенадцать. Такое место, как школа, непременно набито тайнами, но скорлупа их тонка, и здесь тесновато, поэтому они толкаются, стукаются друг об друга. И если вы не сверхосторожны, рано или поздно оболочка секрета треснет и нежная ранимая плоть вывалится наружу.

Она уже давно заметила: что-то неладно и становится все хуже. Той ночью на поляне, когда Холли набросилась на Лени, Бекка убеждала себя, что у Холли просто дурное настроение; с ней такое бывает время от времени, зациклится на чем-то и никак не отпускает, тогда ее надо просто отвлечь, и она успокаивается. Но Джулии плевать на настроения Холли. И когда она вдруг встряла, чтобы разрядить обстановку, вот тут-то Бекка и поняла, что дело, похоже, совсем плохо.

Она изо всех сил старалась не замечать. Когда Селена весь обед разглядывает собственные руки или когда Джулия с Холли сцепляются так, словно люто ненавидят друг друга, Бекка собирает волю в кулак, интересуется исключительно тушеной говядиной в своей тарелке и отказывается вмешиваться в ситуацию. Хотят вести себя как идиотки – их проблемы, сами пусть разбираются.

Мысль о том, что может появиться проблема, с которой они не справятся, повергает ее в ужас. Опасность пахнет лесным пожаром.

В итоге Холли загоняет ее в угол, вынуждая осознать угрозу. Когда Холли в первый раз спросила: “Тебе не кажется, что Лени какая-то странная в последнее время?” – Бекка смогла только тупо вытаращить глаза и слушать бешеный стук собственного сердца, пока Холли не выдохнула разочарованно: “Ладно, не обращай внимания, все нормально, скорее всего”. Но потом Холли буквально прилипла к ней, как будто задыхалась в обществе остальных. Она говорит слишком быстро, отпускает колкие шуточки по любому поводу и не отстает, пока Бекка не засмеется, чтобы доставить ей удовольствие. Она стремится все делать исключительно вдвоем с Беккой, без Джулии и Селены. Бекка вдруг осознает, что хотела бы освободиться от Холли; невероятно, но впервые они все хотят избавиться друг от друга.

Что бы у них ни разладилось, оно не исправится само. И становится только хуже.

Год назад Бекка хлопала бы дверями и воздвигала стены между собой и всем этим. Набрала бы в библиотеке гору книг и беспрерывно читала, не реагируя, когда к ней обращаются. Притворилась больной, совала бы пальцы в рот, вызывая рвоту, пока не явилась бы мама и с каменным лицом не забрала ее домой.

Времена изменились. Она больше не ребенок, который прячется от беды и от близких, сваливая на них ответственность. Если остальные не могут, значит, она сама должна попытаться исправить положение.

Бекка начинает следить.

Однажды ночью она просыпается и видит, как Селена, сидя в кровати, пишет сообщение в телефоне. Телефон розовый. А у Селены телефон серебристый.

На следующий день Бекка надевает на занятия юбку, из которой выросла еще полгода назад, и ее предсказуемо отправляют переодеться во что-нибудь, не демонстрирующее миру ее ноги. Телефон она находит за тридцать секунд.

Тексты сообщений превращают ее плоть в воду, которая сочится между костей. Она сидит, скорчившись, на кровати Селены, не в силах шевельнуться.

Такая мелкая вещица, пустячок, но именно из-за нее все сломалось. Телефон кажется жгучим углем в ее ладони, тяжелым как камень.

Очень не скоро к ней возвращается способность мыслить. Первое, что вычленяет мозг: в эсэмэсках нет имени. Кто, кто, кто? – повторяет она, одинокий гудок в пустоте сознания. Кто?

Кто-то из Колма, это очевидно, судя по рассказам про учителей, рэгби и других парней. Кто-то хитроумный, раз смог расколоть их высокую белоснежную стену и коварно протиснуться в щель. Кто-то достаточно сообразительный, чтобы догадаться, как подействуют на Селену сопливые байки типа “я такой чувствительный бедняжка”, как она бросится к нему, раскинув руки, как не сможет оттолкнуть несчастного, который так нуждается в ее поддержке.

Бекка продолжает следить. В “Корте”, когда они шляются среди неоновых вывесок и ярких витрин, она наблюдает, кто из парней провожает их взглядами чересчур внимательно или нарочито безразлично, на кого из них реагирует Селена. Маркус Уайли пялится на грудь Селены. Но даже если бы он не был таким мерзким – нет, никогда, особенно после того, как он послал Джулии ту фотку. Эндрю Мур косится, замечают ли они, как лихо он справился с кем-то из дружков, нанеся обманный удар, и заржал потом как придурок; Бекка уже готова отмахнуться – ну нет, только не такой безличный урод, она бы никогда, как вдруг внезапно понимает, что у нее нет никаких объяснений, почему, собственно, Селена не стала бы с таким связываться.

Эндрю Мур?

Финн Кэрролл, который стремительно отвернулся, едва завидев, как Бекка наблюдает за ним из-за ларька с пончиками? Финн умный, ему такое вполне по силам. Крис Харпер? Столкнулся с ними на эскалаторе, а на щеке у него полыхало красное пятно, явно не солнечный ожог, ресницы Селены затрепетали, и она торопливо наклонила голову над своим разноцветным пакетом с покупками. Мысль о Крисе рыболовным крючком болезненно вонзается где-то за грудиной, но она не вздрагивает и не отстраняется: что ж, возможно. Шимус О’Флаэрти? Говорят, Шимус – гей, но хитрец вполне мог сам распространять эти слухи, чтобы поближе подобраться к ничего не подозревающим девицам. Франсуа Леви? Красавчик и такой необыкновенный, эта непохожесть на других могла заинтриговать Селену. Брайан Хайнс, Ошин О’Донован, Грэм Квинн – каждый выныривает из памяти с отвратительной улыбочкой, будто это он, он, он. Он повсюду и претендует на все.

Воздух в “Корте” стал таким холодным и разреженным, что Бекке нечем дышать. Холли о чем-то тараторит над ухом и на что-то показывает, но Бекке не до нее. Она натягивает рукава кардигана, прячет кисти рук и продолжает наблюдать.

По ночам она тоже следит. Она следит за Селеной – не представляя, что будет делать, если вдруг, – и видит, как медленно приподнимается и откидывается в сторону одеяло, но на другой кровати. Судя по осторожным движениям, опасливым взглядам, Джулия точно не в туалет собралась.

У Бекки вырывается стон, неожиданный и громкий, Бекка не в силах его подавить. Этот парень губит все, что у них было, он как зараза, расползающаяся повсюду, куда может проникнуть, он везде…

Джулия замирает. Бекка рывком переворачивается на другой бок, якобы ее мучают кошмары, и вот дурной сон закончился, она вновь дышит ровно и глубоко. Потом слышит, как Джулия крадется к выходу.

Она следит, как Джулия скрывается за дверью, как проскальзывает обратно спустя час; следит, как подруга переодевается в пижаму, как прячет одежду поглубже в шкаф. Как уходит в ванную и возвращается оттуда – не скоро – в облаке ароматов: цитрусовые, цветы и антибактериальный гель.

Следующим вечером Бекка под каким-то предлогом отлучается из общей гостиной, но никакого телефона под матрасом у Джулии не находит. Зато находит полупустую упаковку презервативов.

Пакетик обжигает, как кипящее масло; даже после того как Бекка сунула его на место, пальцы продолжают гореть, боль проникает в кровь и пульсирует по всему телу. Джулия не Селена, ее не заманишь душевными разговорами, печальными глазами и душещипательными историями. Это должно быть нечто порочное, даже грубое, жестко заломленные руки: соглашайся – или я настучу на Селену, ее исключат, я разошлю фотки ее сисек всей школе. Это кто-то не просто хитроумный. Это злодей.

Бекка, рухнув на колени между кроватями, впивается зубами в собственную руку, чтобы сдержать рвущийся наружу вой.

Кто? Кто?

Некто, не осознающий масштабов содеянного. Он думает, это ерунда. Превратить девушек из того, чем они были, в то, чего ему хочется; лукавить, хитрить и принуждать, как будто они всего лишь объекты его желания; подумаешь, велика важность: они ведь существуют только для его удовольствия. Зубы Бекки оставляют глубокие следы на коже.

Волшебные минуты на поляне, они должны были сохраниться навечно, должны были остаться их драгоценным даром, неважно, как далеко друг от друга разбросала бы их жизнь: а он украл этот дар. Он стер светящиеся линии на карте, которые должны были привести их обратно друг к другу. Селена, Джулия, потом он придет за Холли, он черный ворон, пожирающий хлебные крошки на их тропке, и он никогда не насытится. Пунктир из точек на животе Бекки вспыхивает свежей болью.

Кто, кто, чей запах витает в их комнате, отпечатки чьих пальцев на потаенных местах ее подруг?..

Луна за окном – бледным пятном за лилово-серыми облаками. Бекка разжимает зубы и протягивает к ней раскрытые ладони.

Спаси нас.

Облака пульсируют. Вот-вот взорвутся.

Джулия нарушила клятву. Даже если ее заставили, это не имеет значения, не в этом случае. И Селена тоже, независимо от того, что она с ним делала или не делала. Если она балансировала на самом краю, если порвала с ним прежде, чем они перешли черту, это неважно. Ничто не может отвратить возмездие.

Помилуй нас. Выжги из нас это, истреби, очисти нас. Убери его, сделай нас такими, как прежде.

Небеса вскипают. Ответы набухают под тонкой пеленой облаков.

Нужна жертва.

Все что пожелаешь. Если нужна кровь, я отдам свою.

Свет меркнет, отвергая. Нет, не то.

Всплывают образы – пролитое вино, глиняные статуэтки, блеск ножа и разбросанные перья. Бекка не представляет, где раздобудет птицу или вино, но если…

Что, скажи мне что.

С глубоким молчаливым рокотом небеса разверзаются, облака взрываются клочками, которые растворяются, не долетев до земли. Из белоснежной вспышки света ответ падает в ее открытые ладони.

Он.

Она рассуждала, как маленькая глупая девочка. Выпивка, вытащенная из маминого бара, цыплячья кровь; детские шалости для раскрашенных идиоток, не понимающих, в какие игры играют.

В старые времена существовало наказание за совращение девицы, давшей обет. Бекка читала: погребение заживо, сдирание кожи, побивание камнями…

Он. Никакая иная жертва не будет достаточна, не очистит их.

Бекка подскакивает и почти бежит обратно в гостиную, к домашнему заданию по французскому. Она знает, что сможет, если захочет. Ничто ее не остановит.

Селена уставилась на собственные волосы, собрав их в горсть, Джулия сгорбилась над столом, Холли опять пронзительно тарахтит о чем-то. Сколько раз за последние несколько недель случались моменты, когда Бекка ненавидела всех троих. Еще немного – и станет слишком поздно, они никогда не найдут пути обратно, вовеки.

Да. Да, я сделаю это. Да, я найду путь.

Неистовство торжества, охватившее ее внутри и снаружи, почти швыряет ее в другой конец комнаты. Точки на животе выстукивают бешеный ритм.

Но я не знаю, кого мне нужно будет…

Не Крис Харпер. Крису ни к чему было помогать Бекке, ему не нужно вообще ничего делать, чтобы получить желаемое, – Бекка прекрасно понимает, что такой парень, как Крис, не интересуется такими, как она, – а бесплатная сердечность не вяжется со злом и пороком. Но остаются Финн, Эндрю, Шимус, Франсуа и все остальные, как же она…

Понимание приходит – легкое, как улыбка: ей и не нужно знать кто. Все, что ей нужно, – где и когда. А это она может выбрать сама, как ей удобно, потому что она девушка, а у девушек есть власть заставить парней бегать по свистку.

Бекка специалист по маскировке. Никто и ничто не раскроет ее секрета.

С неба струятся белые потоки, великая животворящая прохлада проливается на ее простертые вверх ладони, на запрокинутое лицо, на все ее тело, заполняя распахнутый рот.

Утром в четверг Бекка опять надевает короткую юбку, и на этот раз сестра Корнелиус приходит в ярость, и стучит линейкой по столу, и заставляет весь класс сто раз написать: Я буду молить Пресвятую Богородицу даровать мне добродетель скромности. А потом все же отправляет Бекку переодеваться.

Разузнать, в какое время Селена встречалась с этим парнем, невозможно, но Бекке, по крайней мере, известно место, где они встречались. Сегодня на поляне? – гласило одно из сообщений, в марте. – То же время?

Последнее место в мире, куда надо было его вести. Застегивая новую слишком длинную юбку, Бекка на секунду даже пугается, не владеет ли этот парень чудодейственной силой, что превратила Селену в полную идиотку, как после лоботомии. Замечает разбросанные по ковру клочки бумаги, пускает их кружиться вокруг лампочки, как мотыльков, напоминая себе: у тебя тоже есть магическая сила.

Телефон больше не похож на горячий уголек; он легкий, как пемза, и живой, кнопки нажимаются сами, почти произвольно, даже раньше, чем палец Бекки успевает их нащупать. Она исправляет текст четыре раза, прежде чем результат ее устраивает. Встретимся сегодня? В та кипарисовой поляне?

У нее может не быть шанса проверить ответ, но это и неважно: он придет. Возможно, Джулия тоже назначила свидание на сегодня, – Бекка не знает, как они общаются, – но он точно забьет на Джулию, если подумает, что Селена вернулась. Из его записок ясно как день: кого он реально хочет, так это Селену.

Но он ее не получит.

Бекка сбегает вскоре после полуночи, ей нужно время подготовиться. В зеркале их гардероба она выглядит как грабитель: темно-синие джинсы, темно-синее худи и дизайнерские черные кожаные перчатки, которые мама подарила на Рождество, она ни разу еще их не надевала. Тесемки капюшона затянуты так туго, что из прорези торчат лишь глаза и нос. Она готова улыбнуться – ты похожа на самого толстого на свете грабителя банков, – но улыбки не получается; она строга, почти сурова, балансирует на пальцах, готовясь к поединку. Остальные в своих постелях дышат мерно и глубоко, как зачарованные принцессы из сказки.

Ночь светла, будто призрачный таинственный день. Огромный полумесяц луны висит в небе в тесной компании звезд. Где-то далеко за стеной парка звучит музыка, дразнящая мелодия, приятный голос и четкий ритм, как топот ног. Бекка останавливается в тени, прислушивается. “Никогда не думала, что все, что мы потеряли, может быть так близко…” – и песня пропадает, как только меняется ветер. Она долго стоит на месте, но потом все же продолжает путь.

В сарае у садовника темно, это настоящая густая, пахнущая землей тьма, и свет включать нельзя, но она подготовилась. Два шага вперед, лицом налево, пять шагов, и протянутая рука натыкается на кучу инструментов, прислоненных к стене.

Мотыга – крайняя справа, там, где она ее вчера оставила. Лопаты слишком тяжелые и слишком неудобные, предмет с короткой ручкой вынудит подойти ближе, а у мотыги лезвие такое острое, что можно запросто порезать палец, как спелый фрукт. Джемма приперлась некстати и видела, как она выбирает инструмент, но насчет нее Бекка не беспокоилась. Это же не лифчик пуш-ап и не низкоуглеводная диета; такое за тысячу миль от пределов разума Джеммы.

Ветви размыкаются перед ней, как раздвижные двери, освобождая путь. Она немного тренируется по центру поляны, взмахивая мотыгой над головой и резко опуская, привыкает к весу, к размеру. В перчатках придется держать крепче, чтобы пальцы не скользили. Свист опускающейся мотыги – быстрый, резкий, успокаивающий, рассеивающий сомнения. Из-под деревьев, там и сям, за ней следят любопытные блестящие глаза.

Еще разок, потому что это приятно, и Бекка останавливается: нельзя, чтобы руки устали. Она крутит мотыгу в руках и прислушивается. Только привычные ночные звуки: собственное дыхание, шорох в кустах, где всякие мелкие создания снуют по своим делам. Его пока нет.

Он придет с дальнего края поляны. Арка, образованная свисающими ветвями, темнеет входом в бесконечный черный тоннель, обрамленный искорками света. Она представляет, как оттуда появляется Эндрю, Шимус или Грэм. Воображает, тщательно и методично, все, что последует затем.

Мотыга замирает в ее руках. Она вновь слышит ее свист, завершающийся ударом и хлюпаньем.

Всей душой она жаждет, чтобы это оказался Джеймс Гиллен, даже почти улыбается при этой мысли – но знает, что нет, с этим Селена никогда бы. Надеется, что это Эндрю Мур.

Бекка счастлива, так счастлива, что могла бы взлететь над землей и кувыркаться среди танцующих звезд, – счастлива, что избрана свершить это. От красоты поляны замирает сердце. Поляна щедро рассыпает все свое великолепие; воздух, пронизанный лунным светом, аромат гиацинтов, совы, поющие, как соловьи, и танцующие зайцы, и жемчужно-серебристые кипарисы – всё по случаю праздничного торжества.

В заштрихованной темноте вдалеке на аллее что-то хрустнуло. Кипарисы глубоко вздыхают и трепещут. Он здесь.

Бекка вдруг пугается, кости превращаются в кисель, это, должно быть, тот же ужас, что пережила Джулия, ложась с ним, тот же самый, что испытала Селена за миг до того, как произнесла: “Я люблю тебя”. Она вдруг понимает, что после этого станет иной. Она и этот парень – удар перенесет их обоих за грань, из-за которой нет возврата, в миры, которых они не могут вообразить.

Она закусывает губу, пока не чувствует вкус крови, и мановением руки вызывает шум в верхушках кипарисов, словно взмахивает невидимым черным крылом. То, другое место уже давно было здесь; месяцами границы были уязвимы и проницаемы. Если она хотела испугаться и сбежать, то шанс уже давным-давно упущен.

Страх исчезает столь же стремительно, как и нахлынул. Бекка возвращается в тень под деревьями и ждет его, как девушка ждет тайного возлюбленного; губы нетерпеливо приоткрыты, темная кровь пульсирует в горле и груди, все тело жаждет момента, когда она наконец увидит его лицо.

27

Я вернулся к парадному входу. Странно было ощущать ноги, топчущие траву, слишком грузные, тонущие глубже и глубже, словно газон состоял из тумана. Девчонки все смотрели мне вслед, все шептались. Это не имело значения.

Вжавшись в тень, я ждал на углу жилого крыла. Если у нас перерыв, детектив Конвей, думаю, я бы спустился с вами, перекурить быстренько… Нет? А почему, собственно? С Мэкки нужно держаться на шаг впереди.

Здесь, поджидая Конвей, я странно себя чувствовал. Кем-то другим, изменившимся.

Она появилась стремительно. Вот дубовая дверь кажется запертой наглухо, а в следующий миг Конвей уже на верхней ступеньке, высматривает меня. Мягкие блики света в волосах. Я не сразу почувствовал, что широко, во весь рот, улыбаюсь.

Мэкки за ее спиной не маячил. Я вышел из тени, взмахнул рукой.

Ответная улыбка, такая же широкая. Она ринулась ко мне, вскинув приветственно руку. Рука триумфально прорезала тьму, бичом шлепнув по моей ладони и оставив отчетливое жжение.

– Молодцы мы с тобой.

Я был рад полумраку.

– Думаешь, Мэкки купился?

– Я бы сказала, да. Но наверняка утверждать трудно.

– Что ты ему сказала?

– Сейчас? Просто изобразила озабоченность, сказала, что мне нужно разгрести кое-какую проблему, это не займет много времени, и велела им никуда не уходить. Он, скорее всего, подумал, что тебе надоело ждать на улице. – Она оглянулась на темную щель приоткрытой двери. Мы двинулись обратно в тень и дальше, за угол, скрываясь из виду.

– Удалось вытянуть что-нибудь из Холли? – спросил я.

Конвей помотала головой.

– Я набросала возможных мотивов, но ничего не зацепило. Вернулась к разговору о том, как она не помогла Селене, что она могла сделать, чтобы это искупить; девочка задергалась, но не сказала мне ничего нового. Я не хотела давить совсем уж сильно: если бы она начала рыдать, Мэкки сразу свалил бы вместе с ней, а я пыталась дать тебе побольше времени. Что нарыл?

– Ребекка перебирала лопаты и мотыги в сарае садовника. Накануне убийства, – сказал я.

Конвей замерла. И затаила дыхание.

Через секунду:

– Кто сказал?

– Джемма. Она пришла прикупить таблеток для похудения, наткнулась на Ребекку. Ребекка подпрыгнула от неожиданности и сбежала.

– Джемма. Ручная болонка Джоанны.

– Не думаю, что она морочила мне голову. В этом случае они же не покрывали друг дружку. И даже не сообразили, что интерес Ребекки к инструментам подозрителен. Думают, что дело в самом ее присутствии там – она, мол, покупала наркотики у садовника для Криса, потому что была влюблена в него, а потом он ее отверг, она взбесилась. Я сказал, да Ребекка же мелковата для такого дела; а они говорят, что, если Крис сидел на земле, она могла стукнуть его камнем. Если бы они знали, что орудием убийства была мотыга, ни за что не упустили бы такого совпадения. Просто действительно не знают.

Конвей не шевелилась. Ноги напряжены, плечи зажаты, руки в карманах. Перед глазами стремительно проносятся обстоятельства дела.

– Не понимаю, – проговорила она. – Наркотики, может, и прокатят, Ребекка могла подкупить его, чтобы отвязался от Селены. Но презерватив? Крис пришел туда потрахаться. Думаешь, Ребекка путалась с ним? Серьезно?

– Я думаю, что раньше он встречался не с Ребеккой. Помнишь, что Холли сказала? Когда она поняла, что с Селеной неладно, она попыталась поговорить с Джулией. Джулия ничего не желала знать – велела ей все забыть, а Селена, мол, сама оправится рано или поздно. Ни на какие мысли не наводит? Джулия – отчаянная девчонка. Одна из ее подруг в беде, а она просто затыкает пальцами уши, надеясь, что все пройдет само собой?

Конвей наконец шевельнулась, и лунный свет блеснул в глазах.

– Джулия уже занялась этим делом.

– Ага. И не хотела, чтобы Холли вмешивалась, усложняя ситуацию еще больше. Поэтому велела оставить все как есть.

– Твою мать! – вырвалось у Конвей. – Помнишь, что рассказала Джоанна? Она поставила своих сучек на ночное дежурство, чтобы убедиться, что Селена перестала бегать на свиданки к Крису. Селены и близко не было, зато они видели Джулию. Думали, что та встречается с Финном Кэрроллом. И мы согласились. Пара долбаных недоумков.

– В такой маленькой комнате надолго секрет не утаишь. Каким-то образом Ребекке стало известно – либо про Криса и Селену, либо про Криса и Джулию.

– Точно. А Холли говорила, что Ребекка впадала в панику от одной только мысли, что у кого-то из них могут случиться неприятности.

– И их прекрасного четвероединства может быть недостаточно для решения проблемы. Она не могла с этим смириться. – Я вспомнил постер; на каллиграфическую надпись ушли, должно быть, долгие часы, недели, посадила кляксу – начинай все заново. И налетевший мрачный вихрь несчастий бессилен перед дружбой нерушимой.

– Это не означает, что Холли не при делах, – напомнила Конвей.

Но произнесла она это совсем иным тоном, чем два часа назад. Не проверяя меня, нет, сказала и сказала. Прищурившись на здание школы, как будто принимая вызов.

– Верно, – согласился я. – И Джулию тоже не исключает, а то и всех трех сразу. Может быть даже так: одна нашла оружие, вторая заманила Криса на поляну, а третья осуществила задуманное, пока его голова была занята другим. Единственное, что мы знаем наверняка, – Ребекка точно замешана.

– Еще что-нибудь?

– Всё, – помедлив, сказал я.

Конвей обернулась ко мне:

– Но?

– Но, – я бы предпочел смолчать, но ей следовало узнать об этом, – но Джоанна и ее девицы были недовольны, когда я сказал, что мне пора. Пытались задержать как-то, не могу толком объяснить. Вроде как флиртовали со мной, вынуждая остаться. Типа того.

– Прикасались?

– Да. Джоанна тыкала пальцем мне в ногу. Я заговорил им зубы, она убрала руку, я, блин, еле выкрутился.

– Это ты типа говоришь, что я бросила тебя одного в бассейн с акулами?

– Нет, я большой мальчик. Если б я не захотел с ними связываться, то и не стал бы.

– Потому что если бы я могла справиться сама, я бы так и сделала. Но у меня ничего бы не получилось. Шанс чего-то добиться был исключительно у тебя.

Ага, это я идеальная наживка, на меня можно поймать кого угодно.

– Знаю. Просто решил, что тебе следует быть в курсе, только и всего.

Она кивнула:

– Не переживай. – И, заметив, как я поежился, – дескать, легко тебе говорить, добавила: – Серьезно, правда. Они не станут шантажировать. У нас на них столько всего, что надо совсем выжить из ума, чтобы наезжать на нас. Думаешь, они хотят, чтобы Маккенна узнала про эти их “диетические таблетки”? И про то, как они шляются по ночам?

– Возможно, они не мыслят так далеко вперед.

Конвей фыркнула:

– Да они просто эксперты по долгоиграющим планам, только этим и занимаются. – И серьезнее, видимо что-то заметив в моем лице: – Они опасные сучки, но мы держим их на крючке.

– Ага, – согласился я. Как она это сказала, опасные сучки, как будто сама там присутствовала. Вот это и помогло, гораздо больше, чем простое ободрение.

– Ну и отлично! – Конвей хлопнула меня по плечу. Неловко, как подросток, но все равно рука у нее была крепкая и уверенная. – Молодчина.

– Этого недостаточно, – заметил я. – У нас хватает фактов, чтобы арестовать Ребекку, но прокурор не поддержит обвинение. Если она не сознается…

– Даже для ареста недостаточно, – сокрушенно покачала головой Конвей. – Будь она трудным подростком с рабочей окраины, тогда да, конечно, можно засадить в каталажку и попробовать выбить результат. Но барышня из Килды? Только арест и стопроцентное обвинение. Никаких “если”. Иначе мы пролетаем. О’Келли лезет на стену от злости, Маккенна лезет на стену от ярости, телефон комиссара трезвонит как сумасшедший, вишенкой на торте – вопли в прессе, и мы с тобой до самой пенсии дружно делим на двоих стол где-нибудь в архиве. – Горькая усмешка. – Если, само собой, у тебя нет приятелей в верхах.

– Мэкки был лучший, – кивнул я в сторону художественной мастерской. – И похоже, с ним у нас ничего не вышло.

Тут Конвей даже хохотнула.

– Тогда нам нужно больше фактов на Ребекку. И срочно. Мы должны посадить ее под стражу сегодня, иначе все пропало. Джулия и Холли достаточно умны, чтобы просечь, к чему идет дело, – если уже не догадались.

– Холли догадалась, – сказал я.

– Вот именно. Если оставить всех четверых в одной комнате, они договорятся. А когда вернемся завтра утром, они нам выдадут четыре идеальные версии, безупречно соответствующие друг другу, комар носа не подточит. Они прекрасно знают, где и как врать, а где просто промолчать. И мы их в жизни не расколем.

– Холли мы и сейчас не расколем. Она рассказала все, что собиралась.

– Забудь о ней, – покачала головой Конвей, – и о Селене. Нам нужна Джулия.

Я вспомнил, как она говорила: Джулия смотрит на нас как на нормальных живых людей… И дальше: Никак не могу разобраться, это хорошо или плохо.

– Мэкки и Холли, – поинтересовался я, – оставляем их на месте или как?

– Пускай посидят пока. Они могут нам опять понадобиться, и я не хочу, чтобы они шатались здесь, путаясь у нас под ногами. Если им это не нравится…

На этот раз мы оба замерли. В нескольких ярдах позади нас, за углом здания, чья-то нога шаркнула по гравию.

Мы с Конвей переглянулись. Мэкки, одними губами произнесла она.

Молча и стремительно мы заглянули за угол. Широкая белая подъездная аллея была пуста. На газоне никого. В темной щели приоткрытой двери – никакого движения.

Конвей, приложив руку козырьком к глазам, чтобы не мешал свет фонарей, вгляделась в заросли парка. Пусто.

– Ты знаешь, где сейчас Джулия?

– Не видел никого из них. На газоне их точно не было. Отступив в тень, она пробормотала, так тихо, что слышал только я:

– Они на той своей поляне.

Мы представляли, как незаметно подкрадываемся к ним, подслушиваем, как и что они обсуждают: мотыги, эсэмэски, Криса. Черта с два. Деревья, склоняющиеся над головой на очаровательной парковой аллее, по которой мы прошлись сегодня утром, пропускали лишь отдельные проблески света, вынуждая нас пробираться почти на ощупь. Мы продирались, как два внедорожника, ломая ветки, треща хворостом, ночные птицы вокруг бились в истерике.

– Гос-с-споди, – прошипела Конвей, когда я на полном ходу вломился в низкорослый кустарник. – Ты что, никогда не был в бойскаутах? В походы не ходил?

– Откуда я родом, по-твоему? Нет, разрази меня гром. Вот если машину без ключа завести, всегда пожалуйста.

– Это я и сама могу. Мне нужен партнер, который умеет выживать в лесу.

– Тебе нужен пижон с понтами, который с пеленок стреляет фазанов… – Я споткнулся обо что-то, замолотил руками в воздухе. Конвей успела подхватить меня под локоть, прежде чем я рухнул наземь. Мы захихикали, как пара ребятишек, зажимая ладонями рты и грозно зыркая глазами друг на друга, мол, тише.

– Заткнись…

– Какого хрена…

И заржали еще пуще. Голова шла кругом: лунные лучи водили хороводы под нашими ногами, хруст и шелест кругами расходились во все стороны от нас, словно не выдерживая гнетущей тяжести того, что мы должны будем сделать в конце пути. Не хватало только Криса Харпера, диким котом прыгающего с ветки прямо перед нами, и не знаю, как мы поступили бы – завизжали, как девчонки, или выхватили пистолеты и расстреляли к чертям его призрачную задницу…

– Ну и вид у тебя…

– Кто бы говорил…

За поворот, из-под деревьев.

Запах гиацинтов.

Впереди на холме лунный свет широким потоком затопил поляну среди кипарисов. Трое сидели плечом к плечу, скрестив ноги в высокой траве; на секунду почудилось, что это диковинное тройственное создание, недвижимое, как старинная статуя, такое же гладкое, белое, с абсолютно пустым лицом, и волосы у меня на голове зашевелились от ужаса. Они следили за нами, три пары бездонных глаз. Мы больше не смеялись.

Девочки не шевелились. Запах гиацинтов накатывал волнами.

Ребекка прижалась плечом к Селене. Волосы распущены, в бликах света и тени она казалась почти призраком. Моргни – и тут же обратится в лунный свет или травинку.

Конвей произнесла, негромко, только чтобы они расслышали:

– Джулия.

Ни одна не шелохнулась. Я успел прикинуть, что мы будем делать, если они так никогда и не сойдут с места, но понимал, что ближе к ним лучше не подходить. Потом Джулия выпрямилась, отстранилась от Селены, подобрала под себя ноги и встала. Направилась к нам, не обернувшись на остальных, рассекая поросль гиацинтов и глядя на нечто за нашими спинами. Шея у меня начала зудеть.

– Давай пройдемся немного, – предложила Конвей. – Нам нужно всего несколько минут.

И она двинулась по дорожке, глубже в парк. Джулия за ней. Те двое пристально следили, прижавшись друг к другу, пока я не отвернулся. И вслед мне – я чуть не подпрыгнул от неожиданности – долгий протяжный вздох кипарисов.

Даже походка у Джулии изменилась – здесь, в этом месте. Никаких тебе игривых покачиваний бедрами, она двигалась грациозно, как олененок, не задевая ни единой веточки. Это была ее территория, она запросто могла подкрасться к спящей птице и взять ее в руки.

Конвей, не оборачиваясь, бросила через плечо:

– Полагаю, Селена вам уже сообщила. Нам известно, что вы гуляли по ночам, известно, что у нее был роман с Крисом, нам известно, что они расстались. А еще нам известно, что ты тоже встречалась с Крисом. Вплоть до его гибели.

Никакой реакции. Аллея стала шире, мы могли идти по ней втроем в ряд. Ноги у Джулии были короче наших, но она не ускоряла шаг, и нам предоставлялась возможность либо сбавить темп, либо позволить ей плестись сзади, на выбор. Мы пошли медленнее.

– Мы получили тексты вашей переписки. По специальному сверхсекретному телефону, который он подарил Селене.

В ответ нерушимое молчание. Она была в одном красном джемпере, без куртки, а на улице холодало. Но она, кажется, не заметила.

– Селена поэтому порвала с Крисом, да? А то мы все никак не могли понять. Потому что узнала, что ты в него влюблена, и не хотела, чтобы он встал между вами?

Это таки задело Джулию.

– Я никогда не была влюблена в Криса. У меня все в порядке со вкусом.

– Тогда чем ты с ним занималась в парке среди ночи? Алгеброй?

Опять молчание, только звук шагов в тишине. А время поджимает: за спиной ждет Ребекка, ждут Мэкки и Холли, ждет Маккенна, чтобы прозвонить окончание этого дня. Но чем больше торопишь время, приближая роковой час, тем медленнее происходит действие.

– Сколько раз ты с ним встречалась? – спросила Конвей.

Тишина.

– Если не ты, тогда кто-то из твоих подруг. Селена, что, вернулась к нему?

– Три раза. Я встречалась с ним трижды.

– А почему прекратила?

– Его убили. Это несколько осложнило развитие отношений.

– Отношений, – повторил я. – Какого рода?

– Интеллектуальных. Мы обсуждали проблемы мировой политики.

Сарказма было вполне достаточно, чтобы мы получили исчерпывающий ответ.

– Но если ты не была влюблена, – спросила Конвей, – тогда зачем?

– Затем. Вы что, никогда не делали глупостей, когда это касалось парней?

– Массу. Уж поверь. – Они стремительно переглянулись. Какие схожие выражения на лицах, а Конвей даже умудрилась улыбнуться краем рта. Как будто мы настоящие живые люди. – Но у меня всегда была для этого причина. Дебильная, да, но была.

– В тот момент это казалось отличной идеей, – пояснила Джулия. – Что могу сказать? Тогда я была глупее.

– Ты пыталась удержать его подальше от Селены, – сказал я. – Ты знала, что он принесет беду, – знала, как он обошелся с Джоанной, знала, что Селена не настолько сильна душевно, чтобы справиться с предательством. Селена с ним порвала, но ты прочла ее сообщения; ты понимала, что Крису достаточно щелкнуть пальцами, и она тут же примчится обратно. Поэтому ты предприняла такие шаги, чтобы он наверняка ничем не щелкнул.

– Ты жестче Селены, – добавила Конвей. – Ты достаточно сильна, чтобы выдержать все, что мог выкинуть такой придурок, как Крис. То есть ты приняла удар на себя.

Джулия продолжала шагать, сунув руки в карманы, высматривала что-то в кронах деревьев. Та часть лица, что была мне видна, напомнила Холли. Та же скорбь и тоска.

– Ты думаешь, что Криса убила Селена. Так ведь?

Голова Джулии дернулась, как будто Конвей ударила ее. А я и не догадывался, пока слова не прозвучали вслух, во весь голос. Вот о чем Джулия думала весь день; весь год.

И поэтому она вне игры. Джулия – нет, Селена – нет, Ребекка – да, Холли – то да, то нет.

– Мы только заикнулись, что собираемся побеседовать с Селеной, – продолжала Конвей, – раз – и ты швыряешь нам палку, отправляя нас гоняться за Джоанной. Я намекаю, что, может, Селена вернулась к Крису, и тут – оба-на, ты внезапно начинаешь откровенничать с нами, намекая, что встречалась с ним. Тебе не было бы нужды защищать ее, если ты не думала, что ей есть что скрывать.

Мы наращивали темп. Джулия зашагала быстрее, расшвыривая ногами гравий, отбрасывая с пути ветки.

– Ты считаешь, что Селена узнала про тебя и Криса. Верно? Она так сильно разозлилась, или приревновала, или была настолько потрясена предательством, что потеряла голову и убила его. Получается, ты во всем виновата. И теперь должна защитить ее.

Она всего на пару шагов впереди нас, но уже растворялась в темноте, только красное пятно джемпера мерцало.

– Джулия, – окликнула Конвей и остановилась.

Джулия тоже остановилась, но со спины выглядела как пес, рвущийся с поводка.

– Давай-ка присядем, – предложила Конвей.

Джулия наконец обернулась. Рядом, перед крошечной клумбой, небольшая изящная чугунная скамейка. Цветы уже закрылись на ночь, дневная пестрота спряталась в собственных лепестках. Джулия пристроилась было на краешке, но мы с Конвей вытеснили ее в середину.

– Послушай меня, – начала Конвей, – мы не подозреваем Селену.

– Ага, – хмыкнула Джулия. – Мне сразу полегчало, дайте веер обмахнуться.

– Все факты подтверждают, что она прекратила общаться с Крисом за несколько недель до его смерти.

– Ну да, конечно. Пока вы не повернете на сто восемьдесят градусов и не заявите: “Упс, вообще-то мы решили, что эсэмэски были от нее, а не от тебя! Извини!”

– Немного поздновато, – сказал я. – И у нас достаточно опыта, чтобы узнать, когда человек лжет. Мы оба убеждены, что Селена сказала правду.

– Отлично. Рада слышать.

– И если мы верим ей, почему ты не веришь? Она вроде твоя подруга, с чего вдруг ты считаешь ее убийцей?

– Я и не считаю. Она в жизни не совершала преступления страшнее, чем болтовня на уроке. О’кей?

Она защищалась. Я уже слышал эти нотки в голосе, раньше. Разговор днем в ее комнате, странные интонации, что-то меня тогда зацепило.

– Это ты прислала мне сообщение.

С телефона Криса.

Профиль Джулии заострился. Она не смотрела на меня.

– Чтобы сообщить, где Джоанна хранила ключ от двери. Это была ты.

Ничего.

– Днем ты нам сказала: Вот вы узнали, что у Джоанны был ключ, и она первым делом перевела стрелки на меня. А если б кто-нибудь заикнулся про нее и Криса, она сделала бы ровно то же самое: полила дерьмом в отместку и утопила вместе с собой. Имея в виду, что, рассказывая нам о ключе, Джоанна мстит тебе.

Краем глаза я наблюдал за реакцией. Подловил. Ну а теперь попробуй докажи.

Конвей развернулась на скамейке так, чтобы видеть лицо Джулии.

– Послушай. Селене совсем худо. И ты это знаешь. Ты думала, это потому что она терзается чувством вины из-за убийства и вынуждена прятаться от самой себя в мире грез. Но все не так. Хочешь, поклянусь? Могу поклясться чем угодно: дело в другом.

Она произнесла это спокойно и доверительно, как сказала бы подруге, лучшей подруге, или любимой сестре. Она протянула руку, приглашая Джулию перейти реку. С того привычного берега, где взрослые – безликие болваны, портящие все вокруг, и нет никакого смысла пытаться понять их мотивы и действия, в новое незнакомое место, где можно искренне разговаривать лицом к лицу.

Джулия смотрела на Конвей и, кажется, понимала, что обратного пути с того берега нет. И ты не можешь знать, кто окажется рядом с тобой на той, иной стороне, а кто останется позади.

Я не вмешивался. Это их дело. Я пас.

Джулия глубоко вздохнула.

– Вы правда уверены, что это не она?

– Мы ее не подозреваем. Даю слово.

– Но Лени не психическая, нет. Вы ее не знаете, а я знаю. Она раньше такой не была, до того, как Криса убили.

– Да, – кивнула Конвей. – Но у нее едет крыша не потому, что она убила Криса. А потому что знает такое, с чем не в состоянии справиться. И она отстраняется от мира, чтобы не страдать. Ей нужно помочь.

Стало совсем свежо. Джулия подтянула выше ворот джемпера. И спросила:

– Каким образом?

– Если бы мы знали, не было бы нужды в этом разговоре. У меня только предположения, доказательств нет. Единственное, что я могу сказать точно: ты не втянешь Селену ни в какие неприятности, если расскажешь мне правду. Даю слово.

Джулия откатала пониже рукава джемпера, бледные кляксы рук скрылись в красном.

– Хорошо, – тихо проговорила она. – Это я написала вам про ключ.

– Откуда ты узнала, где Джоанна его прячет?

– Да я сама подкинула ей эту идею.

– И ты дала ей ключ, – добавил я.

– Вы так говорите, будто это был ей подарок ко дню рождения. Вообще-то они засекли нас как-то ночью, и Джоанна сказала, что настучит Маккенне, какие мы скверные девочки, если мы не сделаем ей копию ключа. Пришлось сделать.

– И посоветовала, где его лучше хранить? – приподняла бровь Конвей. – Какая ты отзывчивая.

– Когда в чьей-то власти выгнать меня из школы, то да. Она хотела знать, где мы храним свой, но я не собиралась докладывать, потому что какого, блин, хрена…

– И где же? Раз уж мы заговорили об этом.

– Под чехлом моего телефона. Удобно, надежно, и он всегда при мне. Но я вовсе не намерена была выдавать Джоанне Хеффернан информацию больше необходимого. Поэтому сказала, что единственное безопасное место – общая гостиная, ведь никто не сможет доказать, имеет ли ключ к ней отношение, даже если его найдут. Выбери, говорю, книжку, которую никто не читает, – про кого там из святых ты писала эссе? В гостиной полно биографий разных святых, их открывают раз в год, лишь для какого-нибудь сочинения, а мы только что сдали свои. Она говорит: “Тереза из Лизьё. Маленький Цветочек” – и рожа такая благостная, как будто она сама, блин, Джоанна из Лизьё. (Конвей улыбалась.) Я и говорю: “Отлично. Никто в эту книжку не заглянет до следующего года точно. Спрячь в нее ключ, всего делов”.

– И ты решила, что она воспользовалась твоим советом?

– У Джоанны никакой фантазии, разве что о себе любимой. Сама она в жизни ничего придумать бы не смогла. Но я на всякий случай проверила. Вдруг пригодится.

– И пригодилось, – констатировала Конвей. – Почему ты решила сообщить нам?

Джулия не спешила отвечать. Ночью звуки разносятся далеко, дневные шорохи слышны отчетливее: кто-то шебуршится – охотится в зарослях, шелестит листва. Смех на поляне давно стих. Не глядя на часы, я прикидывал, сколько времени у нас осталось.

– Разговоры с нами, днем. Селена что, вышла расстроенной?

Джулия помедлила, формулируя:

– Понимаете, чужим людям она не показалась бы расстроенной. Просто рассеянная, ну, может, чуть рассеяннее, чем обычно. Но если знаешь Селену – да, она огорчилась.

– Ты испугалась, что мы выведем ее из равновесия и она, перенервничав, проговорится или вообще сознается. Тебе нужно было направить нас в другую сторону, хотя бы временно, пока ты ее успокоишь. Поэтому ты подбросила нам ключ Джоанны, чтобы отвлечь. Сработало. У тебя прямо талант.

– Ха, спасибо.

– Но если это ты написала нам сообщение, значит, и секретный телефон Криса Харпера у тебя.

Джулия насторожилась.

– Ой, да ладно, – чуть нажала Конвей. – Есть запись, сообщение точно пришло с того телефона. Нет смысла ловчить.

Легкий наклон головы, признавая. Джулия чуть откинулась назад и вытащила из кармана джинсов свой телефон, плоскую изящную вещицу в стильном оранжевом чехле.

– Не телефон. Только его сим-карта. – Она сняла заднюю крышку телефона и вытряхнула симку в ладонь. Вручила Конвей.

– Мы готовы выслушать всю историю.

– Нет никакой истории.

– Откуда она у тебя?

– А не то чтобы мне нужен адвокат или типа того? Прежде чем я начну рассказывать, откуда у меня симка убитого парня?

Я понял.

– Ты получила телефон от Селены после того, как парень погиб, – сказал я. – Она сама его тебе отдала, или ты нашла в ее вещах. Поэтому ты думаешь, что она убила Криса.

Джулия отвернулась.

– А мы все равно так не думаем, – сказала Конвей. – И вполне очевидно, что ты тоже этого не делала, в противном случае не лезла бы на стенку, подозревая ее. (На этих словах девочка даже слегка улыбнулась.) Так что давай уже прекращай параноить и поговори со мной.

Ночь превратила обычный красный цвет джемпера в цвет тлеющих углей, приглушенный и опасный.

– Я пыталась избавиться от телефона Селены, – призналась Джулия. – От того, которым мы обе пользовались, чтобы писать ему записки. Представьте мое удивление, когда вдруг обнаружился этот.

– Когда это случилось?

– На следующий день после убийства Криса.

– В какое время?

Гримаса неуверенности, она припоминала.

– О господи. Первая попытка была до полудня – когда устроили это грандиозное траурное собрание, чтобы сообщить нам о трагедии, мы должны были помолиться или что-то в этом роде… А я думала только о том, что нужно убрать телефон Селены из нашей комнаты. Пока вы, ребята, не решили обыскать помещение.

– Что ты собиралась с ним сделать?

– Об этом я даже не задумалась. Просто хотела его ликвидировать. Но, блин, ни на секунду не могла остаться одна. Наверное, Маккенна распорядилась, чтобы никого не оставляли без присмотра, на случай, если маньяк рыскает по коридорам, не знаю. Я сказала, что забыла в комнате учебник французского, а со мной вместе отправили старосту, и пришлось прикинуться, что от волнения у меня все в голове смешалось, ой, учебник все это время был у меня в рюкзаке! Потом я сказала, что у меня начались месячные, но тут меня вообще в комнату не пустили, отправили к медсестре. А потом, когда уроки закончились, Маккенна объявила: “Все учащиеся немедленно отправляются на свои дополнительные занятия, сохраняя спокойствие, и бла-бла-бла… твердость духа… принципы школы…”

Она отлично изобразила Маккенну, хотя вряд ли директриса проделала неприличный жест, которым Джулия сопроводила речь.

– Я занимаюсь в школьном театре, так что нам пришлось тащиться в зал и якобы репетировать. Отстой вообще, никто не понимал, что делать, учителя вели чуть не по четыре группы одновременно, некоторые девчонки ревели. Да вы там были и видели.

Последнее адресовалось Конвей, та согласно кивнула:

– Полный дурдом. – Это уже она мне.

– Точно. Ну, я прикинула: может, попробовать смыться к себе в комнату, раз уж ключ у меня всегда с собой, да? Но не-е-ет, по всем коридорам шастали монахини, и меня тут же отправили обратно в зал. Я еще раз попыталась, когда делали домашние задания, сказала, мне нужна какая-то книга, но сестра Патриция поперлась вместе со мной. А потом уже выключили свет, полиция продолжала возиться где-то в парке, а я так и не смогла вытащить из комнаты этот долбаный телефон.

Голос Джулии отчего-то напрягся.

– Ну вот, Холли с Беккой пошли чистить зубы, а я буквально кругами ходила вокруг Селены, дожидаясь, когда же и она свалит. А она все сидела и сидела на кровати, просто тупо уставившись в пространство. С места не двигалась. А Холли с Беккой ведь уже вот-вот вернутся. Я и говорю: “Лени, отдай мне телефон”. Она смотрит на меня, как будто я зеленый человечек из летающей тарелки. Говорю: “Телефон, который дал тебе Крис. Нет времени херней страдать. Давай быстрей”.

А она молча таращится на меня, поэтому я такая: “Ладно, забудь”. Просто подлезла ей за спину и сунула руку за матрас, где она прятала телефон, – маленькая розовая хрень, точно как у Элисон; Крис, наверное, думал, девочкам такие нравятся. Я молилась, чтоб она его не перепрятала, потому что точно не было времени выяснять куда, поэтому прямо обрадовалась, когда нащупала его на месте. И что бы вы думали? Вытаскиваю, а он красный.

Вспоминая тот момент, Джулия коротко шумно вдохнула носом, закусила нижнюю губу. Она была не из тех, кого можно ласково погладить по головке, утешая старым добрым ты молодчина. Конвей дала ей пару секунд, прежде чем подвести итог:

– Телефон Криса.

– Да. Я его уже видела: однажды он выпал у него из кармана, когда мы… Я говорю: “Лени, какого хрена?” Она смотрит на меня такая: “А?” Клянусь, я готова была засунуть этот чертов телефон ей в задницу. “Где ты его взяла? – говорю. – И где твой?” Она смотрит на телефон, а потом выдает – и это, блин, все, что она сказала, – “Ой”.

Джулия возмущенно помотала головой.

– Спокойно так – “Ой”. Мне до сих пор про это вспоминать тошно.

– И ты решила, что она убила Криса.

– Ну да, вот именно, решила. А что еще я должна была решить? Подумала, она встретилась с ним, он рассказал ей про меня, и она… А потом, когда она делала ноги оттуда, по ошибке схватила не тот телефон. Ну если они, не знаю, разделись и телефоны валялись там же…

– Или она сознательно забрала его, чтобы мы не смогли связать ее с Крисом, – предположил я.

– Ну нет. Селена? Ей такое и в голову не пришло бы. Меня дико напугало вот что – а где тогда ее телефон, неужели она оставила его рядом с Крисом? Но поняла, что еще и на это меня не хватит. Поэтому просто схватила телефон и вылетела из комнаты.

Отчасти получается мостик к рассказу Холли. Холли сообразила быстрее, она как отец, всегда всё под контролем просто на всякий случай, предотвратить любые неожиданности, потому стащила телефон Селены еще рано утром, прежде чем информация дошла до начальства и школу оцепили. Но между этими двумя моментами кто-то еще сумел пробраться в комнату.

– И куда ты его дела? – спросила Конвей.

– Заперлась в кабинке в туалете, удалила к чертям все папки с сообщениями, вынула симку и положила телефон в бачок. Подумала, даже если вы его найдете, на нас ничто не указывает, а без симки, может, и не догадаетесь, что это телефон Криса. На выходных, когда поехала домой, оставила телефон в автобусе. Если никто не спер, он, наверное, и сейчас еще в бюро находок Дублинских автобусных линий.

А она не промах, эта Джулия. Храбрости и верности в ней на десятерых. Молодчина она. Жаль, что нам придется причинить ей такую боль.

– А зачем хранить симку? – поинтересовался я.

– Подумала, пригодится. Я была уверена, что Селену вот-вот арестуют, если даже каким-то чудом она не оставила улик на месте преступления. И она не выдержит и сознается. Вы же помните, в каком она была состоянии?

– Как и все остальные. – В очередной раз горькие нотки в голосе Конвей: я должна была догадаться. – Она не рыдала, не заламывала рук, не падала в обморок, вообще была в лучшей форме, чем большинство.

– Ага, – кивнула Джулия. – Вот бы вам сказать мне это тогда. Я каждую минуту ждала, что вы придете за Селеной. Думала, если существует хоть какой-то способ сообщить вам, что это она бросила Криса и что он был полным козлом, Лени получит… ну не знаю, меньший срок или как это называется. Иначе все будут думать, что это он ее бросил, а она психанула, и тогда ее засадят пожизненно, как настоящую преступницу. Я вообще нормально соображать не могла, просто решила, что сохранить симку не помешает, хотя бы до поры до времени, может, еще пригодится.

Если бы Джулия поговорила с подругами, она знала бы, что дело довольно запутанное и вовсе не все указывало на Селену. Неизвестно, что бы они предприняли в таком случае, но точно действовали бы вместе.

Но теперь уже слишком поздно. Крис расколол их союз четырех. Даже после его смерти трещина продолжала расширяться, глубоко под поверхностью, хотя снаружи все сияло как новенькое. Мы лишь завершали начатое им дело.

– Не помнишь, в тот день кто-нибудь убегал в жилое крыло до начала занятий? Мы проверим журнал, конечно, но раз уж ты здесь – ничего не приходит в голову?

Мне удалось удивить Джулию.

– Что? Думаете, этот телефон Селене подсунул кто-то другой?

– Если не Селена забрала телефон Криса, это определенно сделал кто-то другой. И подложил его туда, где ты обнаружила.

– То есть кто-то пытался подставить ее?

Конвей показала глазами из-за ее плеча: осторожнее.

– Мы не можем этого утверждать, – пожал я плечами. – Я просто хочу знать, была ли у кого-нибудь такая возможность.

Джулия задумалась. Неуверенно покачала головой:

– Не думаю. В смысле, я бы с радостью сказала “да”, но вообще чертовски сложно было отпроситься в комнату без реально серьезной причины. И даже тогда в одиночку не отпустили бы. Серьезно, когда я сказала, что мне нужно забрать французский, Хулихен скроила такую рожу, как будто я отпрашивалась в притон прикупить героина.

Скрипка под кроватью Ребекки. Флейта в гардеробе у Селены.

– А во время дополнительных занятий? Кто-нибудь отсутствовал?

– Вы серьезно думаете, что я бы заметила? Да там такое творилось… Вдобавок голова у меня была занята исключительно телефоном. Джоанна и Орла тоже занимаются в театре, и обе точно были на месте, потому что Джоанна все пыталась выдавить из себя рыдания. (Картинный рвотный позыв.) А Орла вынуждена была утешать ее и прочее дерьмо. Но я только их и помню.

– Ладно, мы расспросим твоих подруг, – небрежно произнес я. Лунный свет ударил в глаза, как будто обнажая меня. Я с трудом удержался, чтобы не отвернуться. – Они тоже в театре, да? Или смогут рассказать про другие кружки?

– Мы вообще-то не сиамские близнецы. Холли занимается танцами. А Селена и Ребекка – музыкой.

Значит, им пришлось вернуться в комнату за инструментами, вместе, чтобы защитить друг друга от маньяка. Вдвоем их могли отпустить.

– А сколько народу в их группах, не помнишь?

– Танцует много кто, – пожала плечами Джулия, – человек сорок, что ли. А на музыке – около дюжины.

Простой подсчет показывал, что остальные – не из пансиона. Мы проверим журнал, но если цифры не врут, Ребекка и Селена – единственные, кто мог оказаться по ту сторону двери.

Внезапная тишина; дневная суматоха и причитания застыли в бледном молчании. Ребекка протягивает телефон, который она взяла, чтобы спасти Селену, чтобы никто и никогда не смог догадаться, что они с Крисом как-то связаны. Преподносит его, как бесценный дар. Как спасение.

Или: Селена роется в гардеробе, ищет флейту, медленно, убитая горем. А за ее спиной Ребекка, бледная как призрак и столь же неотвратимая, склоняется над ее кроватью. У Селены первой появились собственные секреты. Это она впустила Криса в их мир, и все начало разрушаться. Это она виновата.

Я посмотрел на Конвей поверх одинокого отважного красного пятна. Она смотрела на меня.

– Хорошо, – вздохнул я. – Может, твои подруги вспомнят, кто выходил. В любом случае стоит попытаться.

– Полагаю, Селена была слишком опечалена, чтобы замечать такие мелочи, – рассудила Конвей. – Давай спросим Ребекку. – И встала.

Большинство людей почувствовали бы облегчение в такой момент. Джулия же казалась озадаченной.

– Что, и все?

– Если тебе больше нечего нам рассказать.

Пауза. Отрицательно помотала головой, почти с досадой.

– Ну тогда да, это все. Большое спасибо.

Я тоже встал, повернулся к аллее.

– Чем я вам помогла? – Джулия невидящим взором глядела в пространство.

– Сейчас трудно сказать. Посмотрим по ходу дела.

Джулия молчала. Мы ждали, когда она встанет со скамейки, но она не двигалась. И мы оставили ее там, на пороге того, что было прежде ее королевством; темные волосы, бледное лицо и тлеющее во тьме красное пятно, а вокруг все поросло белесой травой.

28

Они завтракают, и вдруг Холли чувствует, как где-то глубоко в сплетениях школьной материи затрепетали волокна. Слишком много ног слишком быстро бегут по коридорам; слишком визгливо восклицают за окном монахини и слишком резко переходят на шепот.

Остальные ничего не замечают. Селена теребит пижамную пуговицу, забыв о своих мюсли. Джулия одной рукой орудует ложкой, поглощая хлопья, а другой делает домашку по английскому. Бекка таращится на свой тост, будто тот чудом обратился в Деву Марию, или, может, пытается поднять его взглядом, что, конечно, очень плохая идея, но у Холли нет сейчас времени думать о ерунде. Косясь одним глазом в окно, а другим – на дверь, она ровненько обгрызает тост по кругу.

К тому моменту, когда кусок хлеба уже уменьшился до размеров пальца, она замечает двух полицейских в форме, которые торопливо перемещаются где-то по дальнему краю газона, безуспешно стараясь не попадаться на глаза.

За соседним столом кто-то внезапно восклицает: “О боже! Это что, полиция?” Нервный вдох проносится по столовой, а потом все разом начинают галдеть.

Тут на пороге появляется кастелянша и объявляет, что завтрак окончен и что все должны отправляться по комнатам и готовиться к занятиям. Некоторые автоматически начинают ныть, даже если они уже давно все доели, но по лицу кастелянши, напряженно обращенному к окну, – ей совсем не до хныкающих девчонок – видно, что шансов на поблажку нет. Что бы ни случилось там, в парке, это серьезно.

Одеваясь, Холли тоже смотрит в окно. Одним прыжком подскакивает ближе, прижимаясь лицом к стеклу: Маккенна и отец Волан-де-Морт в развевающейся черной сутане, оба стремительно несутся куда-то по газону.

Что бы ни произошло, произошло это с парнем из Колма. Бело-голубая искра пронзает Холли. Гримаса Джоанны, когда та демонстрировала экран телефона, торчащий кончик языка, сочащийся ядом от восторженного осознания, какую гадость она делает. С каким наслаждением она впитывала ужас, который Холли тогда не смогла скрыть. Джоанна способна на любую мерзость, какую нормальный человек и вообразить себе не может.

Не переживай. Мы ему отомстим.

Холли, к несчастью, знает, как выглядит мерзость, и знает, где ее источник. У нее, увы, есть опыт.

– Какого хрена? – Джулия выглядывает из-за плеча. – Смотри, там какие-то люди в кустах.

Вдалеке, в зеленой дымке листвы, мелькает белое пятнышко. Похоже на комбинезоны экспертной службы.

– Они будто что-то ищут. – Селена приникает к другому боку Холли. В голосе все те же вымученные безвольные интонации, что звучат последние две недели; Холли уже начинает привыкать к чувству вины. – Это тоже полиция? Или кто?

Другие девчонки тоже заметили, что происходит: суета и тревога просачиваются сквозь стены, в коридорах поднимается шум.

– Может, кто-то убегал от копов и швырнул что-нибудь через забор, – предполагает Джулия. – Наркотики. Или нож, которым кого-то пырнули, или пистолет. Эх, жаль, что мы вчера ночью не выбирались на улицу. Сейчас жизнь была бы гораздо интереснее.

Они не чувствуют того, от чего покалывает кожу на голове Холли, хотя странные токи в атмосфере зацепили и их: Лени чересчур быстро застегивает блузку, Джули подпрыгивает на носочках, выглядывая в окно. Но они не понимают, что все это означает: пришла беда.

Доверяй инстинктам, всегда говорит отец. Если что-то подозрительно, если кто-то подозрителен, подозревай. Не принимай на веру чьи-то слова, только чтобы не испортить отношения, не жди и не терпи из боязни глупо выглядеть. Безопасность всегда во-первых. На во-вторых может не остаться времени.

Вся школа пропитана подозрительным, как жаркий летний день, стрекотом цикад; их, подозрительных, множество, их звуки пронзительны, но попробуй вычленить одну и рассмотреть ее повнимательнее.

Джоанна готова на многое, чтобы доставить Селене очень большие неприятности.

Я не обижаюсь на таких, как она. Я от них избавляюсь.

Прозвучал звонок к началу занятий.

– Пойдемте, – зовет Бекка. Она так и не подошла к окну; заплетала волосы в спокойном мерном ритме, будто окруженная мерцающим пузырем чистого свежего воздуха, который закрывал ее от суматохи внешнего мира. – Девчонки, да вы вообще не собрались. Так мы опоздаем.

Сердце Холли взревело и ринулось вперед, подхватывая общий цикадный ритм. Селена облегчила Джоанне задачу. Что бы ни натворила эта гадина, она знала: достаточно одного намека учителям или детективам, которые отныне будут торчать на каждом углу, одно лживое движение коварного языка – и ооой!

– Черт! – с досадой вскрикивает Холли, когда они уже спустились по лестнице. Сквозь раскрытые двери доносится привычный школьный шум, но сегодня он гуще и громче. Кто-то взвизгивает: “И полицейская машина!” – Я забыла книжку. Секундочку… – И мчится вверх по лестнице, против бестолково бормочущего потока, заранее вытянув руки, чтобы поскорее сунуть их под матрас Селены.

Двести пятьдесят учениц толпятся, перешептываясь, в зале. Мгновенно смолкают, как послушные девочки, ручки кротко сложены, словно они и не смакуют в мельчайших подробностях внешность двух детективов в штатском, которые стараются слиться с темными углами; словно за бесстрастными взглядами не заметно оживленное кипение любопытных пузырьков. Они жаждут поскорее узнать.

Садовник, тот парень Ронан, ну знаешь, он же понимаешь-о-чем-я, я слышала про кокаин, а я слышала, за ним следили гангстеры, я слыхала, копы с оружием явились прямо в парк! Я слышала, его застрелили, я слышала выстрелы, я слышала, я слышала… Селена замечает, как Джулия криво усмехается – в парке, надо же, как будто речь идет о джунглях, кишащих наркобаронами или даже инопланетянами, – и даже умудряется улыбнуться в ответ. На самом деле у нее нет сил даже притворяться, что ее интересует очередная бессмысленная драма, которая здесь разворачивается. Досадно, что она не умеет блевать по собственному желанию, как Джулия, тогда можно было бы вернуться в комнату, и там ее оставили бы в покое.

Но тут на сцену поднимается Маккенна, надевшая свое особое торжественное лицо, на этот раз дополненное умеренными дозами суровости, скорби и благочестия. Однажды они такое уже видели – когда учились здесь первый год, а кто-то из пятого погиб в аварии как раз на рождественских каникулах, вот тогда в январе Маккенна встретила их в школе ровно с таким лицом. Но с тех пор ничего подобного не случалось.

Нет, это не садовник Ронан. Девчонки начинают озираться, высматривая, кого нет на месте. А где Лорен Малвихилл, ой, мамочки я слыхала, она экзамен завалила и ее парень бросил, о господи…

– Девочки, – начинает Маккенна, – вынуждена сообщить вам трагическую новость. Которая, безусловно, вызовет в ваших сердцах боль и скорбь, но я надеюсь, что вы переживете это сдержанно и с достоинством, которое является неотъемлемой частью традиций школы Святой Килды.

Напряженное молчание.

– Нашли использованный презерватив, – так, что ее могут расслышать только подруги, высказывает предположение Джулия.

– Тш-ш, – не глядя, обрывает Холли. Она сидит вытянувшись в струнку, не сводя глаз с Маккенны, и все крутит и крутит салфетку в руках. Селена хочет спросить, все ли с ней в порядке, но Холли ее, наверное, даже стукнет, в таком-то состоянии.

– С глубоким прискорбием сообщаю, что сегодня утром ученик школы Святого Колма был найден мертвым в нашем парке. Кристофер Харпер…

Селене кажется, что стул под ней перевернулся. И провалился. В ничто. Маккенна исчезла. Зал скрыла серая туманная дымка, пол накренился, бряцанье колокольчиков, вскрики, обрывки музыки с дискотеки в Валентинов день.

Селена понимает, слишком поздно и слишком ясно, почему ее не настигла кара в самый первый вечер. Слишком это было самонадеянно – думать, что она имеет право на такую милость.

Боль, где-то далеко. Опустив глаза, она видит руку Джулии, вцепившуюся ей в локоть; со стороны, наверное, выглядит как дружеская поддержка, но пальцы впились глубоко в плоть. Голос Джулии шипит: “Только не падай в обморок, мать твою”.

Боль – это хорошо; боль немного рассеивает серую пелену.

– О’кей, – выдыхает Селена.

– Смотри не разревись. И молчи. Справишься?

Селена кивает. Она не совсем понимает, о чем толкует Джулия, но в состоянии просто запомнить; это помогает, вроде как держишь сразу два увесистых предмета, по одному в каждой руке. За спиной кто-то рыдает, громко и неискренне. Когда Джулия отпускает руку, Селене жаль, что боль отступила.

Она должна была это предвидеть, еще после первого свидания. Должна была заметить в каждой тени, алчущей и ненасытной, лишь дожидающейся своего часа, когда величественный золотистый глас даст команду настичь отступницу.

Она думала, что это ее покарают. И позволила ему вернуться. Просила вернуться.

Обрывки музыки продолжают царапать ее, как острые осколки.

Бекка наблюдает за собравшимися сквозь чистейшую в мире ледяную воду, воду горного родника, кипящую энергией и лукавыми вопросами. Ожидала ли она, что на этом этапе придется трудно? Она не помнит; кажется, вообще не задумывалась на этот счет. Сейчас, пожалуй, ей легче любого в этом зале.

Маккенна убеждает девочек не бояться, потому что у полиции всё под контролем. Уговаривает быть предельно сдержанными, особенно в телефонных разговорах с родителями, не провоцировать излишнюю глупую истерию. Во всех классах пройдут групповые беседы с психологами. Для тех, кто почувствует в этом необходимость, будут доступны личные консультации. Помните, что вы в любой момент можете обратиться к своим классным наставникам или к сестре Игнатиус. Под занавес она велит всем возвращаться в свои классы, к ним придут учителя и ответят на все вопросы.

Бурлящий поток выливается из спортзала в вестибюль. Учителя уже наготове, чтобы загнать всех в стойло и утихомирить, но девчоночью трескотню и рыдания так просто не осадить; они нарастают, спиралью поднимаясь к сводчатому потолку и дальше, вверх по лестничным пролетам. Бекке кажется, что ее стопы отрываются от земли и она свободно парит, перелетая от плеча к плечу вдоль длинного коридора.

Проходя в дверь класса, Холли крепко обхватывает запястье Селены и, словно накрыв всех четверых силовым полем, увлекает сквозь хнычущее сопливое сборище к дальнему окну. Делает вид, что крепко обнимает подруг, а сама шепчет, жестко и быстро:

– Сейчас будут допрашивать каждого, здесь детективы из отдела убийств. Не говорите им ничего. Ничего вообще. Особенно о том, что у нас была возможность выходить из здания. Понятно?

– О господи, ну слушай, – фыркает Джулия, вскидывая ладонь, – это все грандиозная фигня-я-я.

– Я не шучу, – шипит ей в лицо Холли. – Ясно? Это не игрушки. Кто-то по-настоящему угодит в тюрьму, пожизненно.

– Да что ты, серьезно? Я разве похожа на умственно отсталую?

Бекка чувствует едкий запах короткого замыкания.

– Хол, – примиряюще говорит она. Холли сейчас состоит сплошь из острых углов и вставших дыбом волос; Бекке хочется пригладить и утешить ее. – Мы понимаем. И ничего им не расскажем. Честное слово.

– Да это вы сейчас так думаете. Вы просто не знаете, как это бывает. Это вам не Хулихен: “Ой, я чую запах табака, девочки. Вы, что, курили?” А вы делаете невинное личико, и вам тут же верят. Нет, здесь детективы. Если они заподозрят, что вы что-то о чем-то знаете, они превратятся в питбулей. Восемь часов допроса, родители с ума сходят – как вам такое? Забавно, да? Именно это произойдет, если вы всего лишь помедлите, перед тем как отвечать.

Рука Холли, обнимающая плечи Бекки, становится стальной.

– И еще одно: они врут. Ясно? Детективы постоянно лукавят и подставляют. Поэтому, если они говорят: “Мы знаем, что вы гуляете по ночам, вас видели”, не покупайтесь на это. На самом деле они ничего не знают, просто надеются, что вы облажаетесь и расколетесь. Вы должны прикинуться полными дурами и стоять на своем: “Нет-нет, это ошибка, нас, должно быть, с кем-то перепутали”.

Сзади кто-то всхлипывает: “Он был таким жизнерадостным”, и весь класс начинает выть в голос.

– Боже милосердный, заткните кто-нибудь этих идиоток! – взрывается Джулия, сбрасывая руку Холли. – Твою ж мать, Холли, больно же.

Холли водворяет руку на место, притягивая Джули ближе.

– Послушайте меня. Они будут пудрить вам мозги. Типа: “Мы знаем, что ты встречалась с Крисом, у нас есть доказательства…”

Бекка широко распахивает глаза. Холли смотрит прямо на Селену, но Бекка не понимает почему: потому что та оказалась напротив или есть более серьезная причина? Селена какая-то пришибленная. Словно с трудом держится на ногах, слишком мягкая, растекается как желе.

Лицо Джулии становится жестким.

– Они, что, действительно так могут?

– Да, блин, и гораздо больше. Они могут ляпнуть вообще все что захотят. Скажут, у них, мол, есть доказательства, что ты его убила, просто чтобы проследить за твоей реакцией.

– Мне нужно потолковать кое с кем, – заявляет Джулия, высвобождается из-под руки Холли и идет в другой конец класса.

Бекка наблюдает. Кучка визгливых девиц толпится вокруг Джоанны Хеффернан, которая картинно обмякла на стуле, запрокинув голову и полуприкрыв глаза. В этой кучке тусуется и Джемма Хардинг, но Джулия тихо говорит ей что-то, и они отходят в сторонку. Бекка понимает по положению голов, что они общаются вполголоса.

– Пожалуйста, скажи, что ты поняла, – настаивает Холли.

Она по-прежнему не сводит глаз с Селены, которая, лишившись крепкой поддержки якобы дружеских объятий с обеих сторон, начинает странно шататься и опускается на чью-то парту. Бекка уверена, что она сейчас ничего не слышит. Как бы ей хотелось сказать Лени, что все наконец-то в порядке, встряхнуть огромное мягкое одеяло этого “в порядке” и обернуть им плечи Лени. Пускай все идет своим медленным неведомым чередом, собственными потаенными путями и в свой срок исцеляется. Тебе нужно просто дождаться, пока в одно прекрасное утро ты проснешься прежней.

– Я все поняла, – говорит она Холли, успокаивая.

– Лени.

Лени, с готовностью, но откуда-то издалека, отзывается:

– О’кей.

– Нет. Послушай. Если они скажут тебе: “У нас есть доказательства, что ты встречалась с Крисом”, ты должна сказать “нет” и сразу замолчать. Если тебе покажут видео, просто скажи: “Это не я”. Поняла?

Селена таращится на Холли. После паузы переспрашивает:

– Что?

– О господи! – восклицает Холли, воздев руки к потолку. – Ну что ж, это тоже может сработать. Надеюсь.

Потом является мистер Смайт, останавливается в дверях, щуплый и оторопевший перед хлюпающим обнимающимся бедламом, принимается хлопать в ладоши и что-то блеять, и постепенно рыдания угасают до отдельных всхлипов, объятия размыкаются, а Смайт, набрав полную грудь воздуха, начинает произносить речь, которую Маккенна заставила его вызубрить.

Холли, вероятно, права; она должна разбираться в таких вещах, у нее же отец и все такое. Бекка полагает, что ей, пожалуй, следовало бы всерьез испугаться. Она даже видит свой ужас как громадную шаткую груду папок, сваленных на столе, которые она должна усвоить и выучить наизусть и даже написать о них сочинение. Это не то чтобы совсем не интересно, но не настолько, чтобы она взялась за это дело. И она отодвигает проблему на самый край сознания и с удовольствием наблюдает, как хлипкая стопка рассыпается, шлепаясь на пол.

К середине дня начинают появляться родители. Первой – мать Элисон, она выскакивает из громоздкого черного внедорожника и пулей взлетает по ступеням парадной лестницы на высоченных шпильках, отчего ноги двигаются под странными углами. У матери Элисон было много пластических операций, и еще у нее накладные ресницы размером с метелки для пыли. В целом она похожа на человека, но не слишком. Будто кто-то объяснил инопланетянам, как должен выглядеть человек, и они постарались изготовить его максимально близко к описанию.

Холли наблюдает за ней из окна библиотеки. Между деревьями в роще ничего не происходит – не движутся белые пятна, не колышется полицейская лента. Крис где-то там, дальше, где высококвалифицированные люди в перчатках тщательно изучают каждый дюйм его тела.

Они торчат в библиотеке, потому что никто не знает, что с ними делать. Пара самых суровых училок сумела-таки прижать первый и второй годы и заставить их заниматься, но третий уже перерос детскую привычку к послушанию, и еще – они-то были знакомы с Крисом. Каждый раз, как их пытались загрузить алгеброй или ирландскими глаголами, они взрывались и сваливались в истерику: кто-то принимался безудержно рыдать, некоторые падали без чувств, четыре девчонки на ровном месте сцепились из-за шариковой ручки. Когда Кэрри-Энн Райс увидела в шкафу с химическим оборудованием глаза демона, они дошли до точки. Третий год отправили в библиотеку, где было достигнуто молчаливое соглашение с присматривающими за ними учителями: девушки не истерят, а учителя не заставляют их прикидываться, что они зубрят. Над столами и книжными полками повисла густая дымка шепотов.

– О-о-ох, – выдыхает Джоанна в самое ухо Холли. Вытаращенные зареванные глаза, голова чуть склонена набок. – Она в порядке?

Имеется в виду Селена. Которая, понурив плечи, сидит на стуле, как будто ее там позабыли, руки сложены на коленях, и смотрит на пустой стол перед собой.

– В порядке.

– Точно? У меня ведь сердце разрывается при мысли о том, что она, должно быть, переживает сейчас.

И Джоанна прижимает руку к груди, как бы демонстрируя глубину чувств.

– Они расстались давным-давно, забыла? – напоминает Холли. – Но спасибо.

Джоанна комкает сочувственное выражение лица и отбрасывает его прочь. Под ним обнаруживается глумливая ухмылка.

– Боже, ты, что, реально такая тупая? Да мне наплевать, что вы там чувствуете. Только умоляю, скажи, что она не собирается сейчас изображать страдание, будто бы потеряла любовь всей жизни. Потому что тогда меня точно вывернет, а булимия нынче уже не в моде.

– Я тебе вот что скажу, дай-ка мне свой номер, – предлагает Холли. – В ту же секунду, как у тебя появится право решать, как следует себя вести Селене, я тут же тебе сообщу.

Джоанна внимательно изучает Холли своими блеклыми глазами, которые ничего не упускают и ничего не выдают.

– Ого, а ты и вправду тупая, – наконец констатирует она.

Холли выразительно вздыхает и ждет. Находиться близко к Джоанне ужасно противно – как будто липкое холодное масло льется по коже. Интересно, что за рожа будет у Джоанны, если вдруг спросить: Ты сама это сделала или заставила кого-то другого?

– Если копы узнают, чем Селена занималась с Крисом, она станет главной подозреваемой. А если она будет слоняться повсюду как внезапно овдовевшая королева, они быстро это выяснят. Так или иначе, – поясняет Джоанна после паузы.

Холли вообще-то не тупица, и она прекрасно понимает, что имеет в виду Джоанна. Джоанна не может позволить себе роли Главной Плакальщицы, как бы ни хотела, потому что не желает обращать на себя внимание полиции, но никто иной тоже не должен занять это место. Если Селена будет скорбеть чересчур открыто, Джоанна выложит в Сеть видео с телефона и позаботится, чтобы копы обязательно получили на него ссылку.

Холли уверена, что Селена не убивала Криса. Ей известно, что убийство человека оставляет на тебе невидимые отметины; отныне ты идешь по жизни рука об руку со смертью, голова всегда чуть склонена к ней, и до конца твоих дней ваши тени почти сливаются. Холли прекрасно знает Селену, она с утра наблюдает за подругой, и если бы со вчерашнего дня на ней появились эти жуткие отметины, она бы точно не пропустила. Но детективы-то с Селеной не знакомы и не поверят только ее словам.

Холли не станет задавать Джоанне опасных вопросов. Никогда даже намеком не даст понять ни Джоанне, ни кому-либо еще, о чем она подумала. Вместо этого говорит:

– Да что ты понимаешь в работе детективов? Они в жизни не заподозрят Селену. Они наверняка уже кого-нибудь арестовали.

И обе расслышали в голосе Холли: Джоанна победила.

– Ах да. – Последняя презрительная усмешка, и Джоанна отворачивается. – Я и забыла, что твой папаша констебль. – Прозвучало как ассенизатор. Ну да, папаша Джоанны – банкир.

Как черта помяни… Разборки с Джоанной отвлекли внимание Холли от окна, поэтому о приезде отца она узнаёт, только когда раздается стук в дверь и в приоткрывшуюся щель просовывается его голова. На секунду вспышка радости и надежды затмевает все прочее, даже душевное смятение: папа сейчас все исправит. Потом она вспоминает все причины, по которым – нет, не получится.

Мамашу Элисон Маккенне, вероятно, удалось заманить на душеспасительную беседу, но отца Холли никуда не заманишь, пока он сам не захочет.

– Мисс Хулихен, – говорит он, – я заберу Холли на минутку. Верну ее в целости и сохранности, клянусь жизнью. – И одаряет Хулихен восторженной улыбкой, словно кинозвезду.

Такому отказать невозможно. Колышущееся облако шепотков замирает, пропуская Холли.

– Привет, малышка, – здоровается отец уже в коридоре. Обнимает одной рукой, небрежно, как в любой выходной день, разве что непроизвольно сильнее обычного прижимает ее голову к своему плечу. – Ты как?

– Нормально. Тебе необязательно было приезжать.

– У меня было свободное время, подумал, почему бы нет. – У отца никогда не бывает по-настоящему свободного времени. – Ты знала этого парня?

Холли пожимает плечами:

– Видела как-то, перебросились парой слов. Он не был моим другом. Просто мальчишка из Колма.

Отодвинувшись, отец внимательно изучает ее, голубые глаза лазером прожигают, проникая прямо внутрь черепа. Холли вздыхает, спокойно выдерживая взгляд.

– Я не в шоке и не убита горем. Клянусь. Доволен?

– Смышленая маленькая мадам, – улыбается он. – Ладно, давай прогуляемся. – Подхватывает ее под руку и ведет по коридору, будто они направляются на семейный пикник. – А твои подружки? Они были с ним знакомы?

– Как и я. Только шапочно. На собрании я видела детективов. Ты их знаешь?

– Костелло – да. Не гений, конечно, но нормальный мужик, честно делает свою работу. А вот женщину, Конвей, знаю только с чужих слов. Вроде ничего. Во всяком случае, тупицей не назовешь.

– Ты с ними разговаривал?

– Поздоровался с Костелло по пути сюда. Чисто чтобы дать понять, что не намерен переходить им дорогу. Я здесь как отец, а не как детектив.

– Что они говорят?

Отец легко сбегает по лестнице.

– Ты же знаешь правила. Что бы они мне ни сообщили, я не могу рассказать тебе.

Он сколько угодно может хотеть быть только отцом, но он всегда еще и детектив.

– Почему? Я же не свидетель.

“На этот раз” невысказанно повисает в воздухе.

– Этого мы пока не знаем. Как и ты.

– Нет, я знаю.

Отец не отвечает. Придерживает перед ней дверь. Воздух, раскрывший им объятия, нежен, он ласково гладит их щеки сладкой зеленью и золотом; небо празднично-синее.

Когда, спустившись по ступеням, они шуршат гравием, пересекая дорожку, отец говорит:

– Хотелось бы верить, что если ты что-то знаешь – что угодно, даже если в итоге это полная ерунда, – ты бы обязательно рассказала мне.

– Я не дура, – закатывает глаза Холли.

– И в мыслях не было. Но в твоем возрасте – припоминаю, как оно было со мной несколько столетий назад, – не откровенничать со взрослыми – это рефлекс. Хороший рефлекс – нет ничего дурного в том, чтобы учиться решать проблемы самостоятельно, – но иногда может завести слишком далеко. Убийство – не тот случай, с которым ты можешь разобраться одна с подружками. Это работа для специалиста.

Холли это уже поняла. До мозга костей – они становятся гибкими и податливыми, как травинки, в них нет стержня. Вспоминает Селену, как та тряпичной куклой обмякла на стуле. Нужно что-то делать, а ей не за что ухватиться. Хочется поднять Селену, вручить ее отцу прямо в руки и сказать: хорошенько позаботься о ней.

Чувствует спиной взгляд Джоанны из высокого стрельчатого окна библиотеки. Как будто та умудряется злобно ущипнуть даже на расстоянии, даже сквозь залитое солнцем пространство.

– Я вообще-то немного в курсе. Забыл?

Судя по тому, как отец вскинул подбородок, ей удалось застать его врасплох. Они никогда не разговаривали о том времени, когда она была ребенком.

– О’кей, – произносит он секундой позже. Поверил или нет, но не собирается дальше развивать эту тему. – Рад слышать. В таком случае я переговорю с Костелло, попрошу допросить тебя прямо сейчас, и покончим с этим. Потом спокойно и аккуратно соберешь свои вещи и поедем домой.

Холли ожидала этого, но все равно чувствует, как ноги сводит, когда она решительно возражает:

– Нет, я не поеду домой.

И отец тоже был готов, его походка ничуть не изменилась.

– Я не спрашиваю тебя, а сообщаю. Ты поедешь. Не навсегда. Всего на несколько дней, пока ребята разбираются с этим делом.

– А если не разберутся? Что тогда?

– Если до понедельника они не арестуют этого парня, мы проанализируем ситуацию. Но, полагаю, до такого не дойдет. Судя по тому, что я слышал, у них есть твердый кандидат в подозреваемые.

Этого парня. Не Джоанну. Что бы там детективы ни нарыли на бедолагу, рано или поздно оно рассыплется прямо у них в руках и им придется начать заново.

– Ладно. – Холли становится милой и послушной. – Я ведь могу взять с собой Лени и Бекку, да?

– С чего бы? – удивляется отец.

– Их родители в отъезде. Они же могут пожить у нас дома?

– Э-э, – отец озадаченно чешет в затылке, – не уверен, что мы сможем их разместить, дорогая.

– Ты же сказал, это всего на пару дней. В чем проблема?

– Я думаю, что всего на пару дней, но с этой фигней ничего нельзя гарантировать. И у меня нет разрешения от их родителей забирать их из школы. Не хочу, чтобы меня зацапали за похищение детей.

Холли шутки не принимает.

– Если мне опасно здесь оставаться, значит, им тоже.

– Не думаю, что существует реальная опасность. Просто я жуткий параноик. Профессиональная деформация, как говорится. Хочу, чтобы ты была дома, чтобы в любой момент, как начну психовать, можно было заглянуть к тебе, убедиться, что ты на месте, и перевести дух. Это ради меня вообще-то.

Он улыбается ей, и от тяжести его ладони на макушке так хочется, чтобы все напряженные мышцы мгновенно расслабились. Хорошо бы зарыться лицом ему в плечо, закутаться в его запах – кожаной куртки, табака и мыла; грезить, наматывая пряди волос на палец и соглашаясь с каждым его словом. Она бы так и сделала, вот только тайны, которые Селена скрывает в своей голове, в любой момент могут просыпаться и теннисными шариками запрыгать по полу, если Холли не будет рядом, чтобы удержать их на месте.

– Если ты заберешь меня домой, – говорит она, – то все подумают, будто тебе что-то известно. Я не могу оставить Селену и Бекку с мыслью, что убийца в любой момент может вернуться, а им даже некуда бежать. Если они остаются здесь, они должны знать, что это безопасно. И единственный способ их убедить – показать, что здесь вполне безопасно для меня.

Отец, запрокинув голову, издает короткий смешок:

– Мне нравится, как ты это делаешь, малышка. И, если хочешь, я с радостью усажу рядком твоих подружек и скажу им, что готов поставить кучу денег на то, что здесь совершенно безопасно. Но как бы я ни любил Селену и Бекку, у них есть свои родители, которые за них отвечают, а не я.

И он говорит искренне, он действительно не думает, что им угрожает опасность. Просто хочет, чтобы Холли сидела дома, не потому что здесь ее могут убить, но потому что еще одна история с убийством может вновь травмировать ее хрупкую детскую психику.

Холли больше не нужны ласковые папочкины обнимашки. Она жаждет крови.

И яростно бросает в лицо отцу:

– Я за них отвечаю. Потому что они – моя семья.

Засчитано: отец больше не смеется.

– Может, и так. Хотелось бы думать, что я тоже.

– Ты уже взрослый. Если ты без причины впадаешь в паранойю, это твои проблемы. Не мои.

Подергивающаяся мышца на щеке отца означает, что она, кажется, ведет в счете. Эта мысль пугает Холли настолько, что хочется отыграть обратно, одним судорожным глотком втянуть сказанные слова и бежать в школу паковать вещи. Но она молчит и старается шагать шире, в ногу с ним. Гравий под их ногами шуршит в унисон.

– Иногда я думаю, что мама права, – криво усмехнувшись, говорит отец. – Ты – мое возмездие.

– То есть я могу остаться?

– Меня это совсем не радует.

– Ну, знаешь, никого не радует происходящее.

На этих словах его улыбка наконец расползается и на другую половину рта.

– Хорошо. Предлагаю сделку. Ты можешь остаться, если дашь мне слово, что расскажешь мне или следователям обо всем, что может оказаться существенным. Даже если ты это таковым не считаешь. Все, что знаешь, все, что заметила, все, что, по-твоему, неубедительно и маловероятно или даже просто тебе показалось. Согласна?

Холли приходит в голову, что, возможно, именно за этим он и приехал, а возможно, таков был его резервный план. Он же прагматик. Если не удается осуществить родительские функции, так хотя бы профессиональные.

– Да. – И искренний взгляд, которого он, наверное, ждал. – Обещаю.

Селена в спальне, и Бекка хочет отдать ей тот красный телефон. С длинными объяснениями, которых Селена не в состоянии понять, но когда Бекка говорит, вокруг нее разливается практически святое сияние и она едва не приподнимается над землей, так что, видимо, это нечто хорошее.

“Спасибо”, – говорит Селена и прячет телефон в прорезь матраса, потому что именно там должен лежать секретный телефон, но почему-то ее собственного секретного телефона там больше нет. Может, Крис пришел и забрал его, а свой красный оставил Бекке, чтобы написать ей позже, когда будет возможность, ведь сейчас он, вероятно, занят, только как-то это странно, хотя она не может сообразить почему. Бекка смотрит на нее, и Беккин взгляд падает куда-то внутрь Селены и опускается прямо на то место, которое очень болит. Поэтому она просто говорит спасибо и после уже не помнит, зачем они сюда пришли. Бекка достает из гардероба ее флейту, вкладывает в руки и спрашивает: “Какие ноты тебе нужны?” – и Селена готова расхохотаться, потому что Бекка выглядит такой спокойной и взрослой, так сосредоточенно роется в нотной папке – вылитая сестра милосердия. Хочет сказать: вот кем тебе надо стать после школы – медсестрой, но представляет, какими глазами посмотрит на нее Бекка, и прячет поглубже растущий в гортани комок смеха.

– Телеманна, – говорит она. – Спасибо.

– Вот. – Бекка находит ноты, захлопывает папку. Потом наклоняется и прижимается щекой к щеке Селены. Ресницы Бекки крылышками мотыльков щекочут кожу Селены, а губы у нее каменно-ледяные. От нее пахнет скошенной травой и гиацинтами. Селене хочется прижать ее теснее и вдыхать этот запах, пока не выветрится дурное, пока кровь не очистится, словно ничего никогда не происходило.

Потом Селена успокаивается как может и слушает, как ритм сердца замедляется, как ее утягивает во тьму. Она думает: вдруг, следуя дальше и дальше по тоннелю, она встретит Криса? Он, возможно, и умер, раз уж все так говорят, но не мог же он взять и исчезнуть – ни вкуса его кожи, ни его жаркого будоражащего запаха, ни звонкого заливистого смеха. Наверное, если она как следует сосредоточится, то сможет определить, в каком направлении его искать, но ее все время отвлекают.

В кабинете Маккенны какие-то люди задают ей вопросы. Она молчит и держится, не рыдает, не впадает в истерику.

Как и предупреждала Холли, их вызывают в кабинет Маккенны по одной. Сама Маккенна, пожилой толстый мужик и темноволосая женщина сидят в ряд за длинным полированным столом директрисы. Бекка никогда раньше не замечала – те пару раз, когда она оказывалась тут, она была слишком напугана, чтобы вообще что-либо замечать, – что кресло Маккенны очень высокое, специально чтобы вы чувствовали себя маленьким и беспомощным. Но когда за столом сидят трое, а высокое кресло только у одного, это выглядит забавно: представляешь, как у женщины-детектива ноги болтаются в воздухе или что Маккенна и дядька-детектив карлики.

Они начинают с общих вопросов. Бекка вспоминает себя несколько месяцев назад и воссоздает тот давний образ, съеживается, заталкивает ноги далеко под стул и отвечает по большей части собственным коленкам. Если вы очень стеснительны, на остальное люди обычно не обращают внимания. Дядька-детектив делает пометки в блокноте, подавляя зевок.

Потом женщина-детектив спрашивает, изучая выбившуюся нитку на обшлаге рукава, как бы между делом: “А что ты думаешь о том, что твоя подруга Селена встречалась с Крисом?”

Бекка хмурится в замешательстве:

– Лени никогда с ним не встречалась. Может, они и поболтали раз-другой в “Корте”, но это было давным-давно.

Брови детектива удивленно ползут вверх:

– Ну нет же. Он точно был ее парнем. Ты что, не знала?

– Нет у нас никаких парней, – неодобрительно бурчит Бекка. – Моя мама говорит, я еще слишком мала для этого. – Ей нравится такая формулировка. Вот наконец-то и пригодилось то, что она выглядит как ребенок.

Женщина-детектив, мужчина-детектив и Маккенна – все ждут, пялясь на нее из-за солнечных бликов на поверхности стола. Они такие массивные, такие грозные и волосатые, они думают, что вот сейчас прижмут ее покрепче, рот ее сам собой распахнется и оттуда потоком хлынет информация.

Бекка смотрит на них и чувствует, как ее собственная плоть начинает беззвучно трансформироваться в нечто новое, в некую безымянную субстанцию родом с горных, поросших лесом вершин. Границы ее столь крепки и ослепительны, что эти рыхлые существа слепнут, лишь взглянув на нее; она непрозрачна, она непроницаема, она в миллион раз плотнее, больше и реальнее, чем любой из них. Они ударяются об нее и разлетаются в пыль.

Ночью Холли как можно дольше не засыпает, наблюдая за остальными, словно одним взглядом может защитить их. Она сидит, обхватив руками колени, слишком взбудораженная, чтобы лечь, но понимает, что никто не захочет поговорить. Сегодняшний день выдался очень уж долгим.

Джулия разметалась по кровати. Бекка грезит, глаза темные и громадные, чуть поблескивают, кажется, что она следит за чем-то невидимым. Селена притворяется спящей. В свете из окошка над дверью лицо ее выглядит неважно – опухшее и багровое в нежных местах. Она как будто сильно избита.

Холли вспоминает то время, когда была совсем ребенком и как все рухнуло в мире вокруг и внутри нее. Медленно, незаметно, большая часть налипшего тогда кошмара уже сошла. Время лечит. Она уговаривает себя, что Селене оно тоже поможет.

Хочется в кипарисовую рощу. Она мечтает, как лунный свет омоет их, укрепит их кости, и они смогут выдержать этот груз. Понимает, что безумие даже думать о том, чтоб выбраться туда сегодня ночью, но, засыпая, все равно отчаянно жаждет этого.

Когда дыхание Холли выравнивается, Бекка садится, достает свою булавку и чернила из тумбочки. В полумраке линия синих точек поперек ее бледного живота выглядит, как фрагмент какой-то странной орбиты, от грудной клетки к пупку и обратно к ребрам по другой стороне. Осталось место еще для одной точки.

Селена дожидается, пока и Бекка наконец угомонится. Потом проверяет, нет ли для нее сообщения в красном телефоне, но он пропал. Она сидит в комке простыней и хочет забиться в исступлении, неистовствовать, кричать и царапаться, если это действительно был привет от Криса. Но не может вспомнить, как это делается – руки и голос словно отделены от остального тела, – да и все равно это чересчур хлопотно.

Она мучительно, до тошноты, пытается понять, действительно ли видела его, потому что все время ждала Криса и мечтала о нем. Чем упорнее она старается припомнить, тем коварнее понимание ускользает, и уклоняется, и насмехается над ней. И догадывалась ли она в глубине души, что все так закончится? В конце концов она смиряется, что так никогда и не узнает правды.

Она успокаивается, замыкается в себе. Тщательно отгораживает часть сознания для необходимых действий вроде душа и домашних заданий, чтобы люди не беспокоили ее по пустякам. А остальное сосредоточивает на одной мысли.

Позже она понимает, что нечто уничтожило Криса, чтобы спасти ее.

Еще позже понимает, что это нечто само хочет обладать ею и отныне и навеки она принадлежит ему.

Она обрезает волосы, как приношение, тем самым сообщая неведомому, что поняла. Делает это в ванной и сжигает в раковине мягкую светлую копну. На поляне было бы лучше, но они не возвращались туда с тех пор, как все случилось, и она не знает, вдруг это оттого, что остальным известны какие-то причины, о которых она не догадалась. Волосы мгновенно вспыхивают с такой силой, которой она не ожидала, пухх! и глухой гул, как далекий лесной пожар. Она отдергивает руку, но недостаточно быстро, и на запястье остается маленький ожог.

И еще несколько недель она ощущает на себе запах паленого, дикий и священный.

Иногда куски сознания отваливаются. Сначала это ее пугает, но позже она понимает, что раз они пропали, то и не нужны, и больше по этому поводу не тревожится. От ожога остается красный шрам, который потом белеет.

Крис мертв уже четыре дня, когда Джулия узнает, что Финна исключили за взлом сигнализации, и начинает ждать, что копы придут за ней.

Их изводили расспросами о романе Селены и Криса, но все оказалось лишь хитроумной иллюзией, о которой предупреждала Холли, – выглядит грозно, пока не подойдешь поближе и не увидишь, что это лишь мираж, ничего подлинного. Он и рассеялся через несколько дней активных мотании головой. Значит, Джемма не смогла полностью заткнуть Джоанну и та все же вякнула что-то своей поганой пастью. По-честному, тут, конечно, помогло бы только хирургическое вмешательство, но ей, должно быть, все же удалось пробиться сквозь толстенные кости черепа Джоанны – вот, поди, коррида была, мама не горюй – и растолковать этой дуре, что ради собственного блага стоит помалкивать о подробностях.

Но объяснить то же самое Финну Джулия не могла (Привет, это Джули! Помнишь, как ты думал что я использую тебя чтобы потрах с твоим другом? Знаешь, что было б реально круто? Не говори пжл про это копам. Спс пока!!). Оставалось скрестить пальцы и изо всех сил надеяться, что он каким-то чудесным образом сам узнает про все штуки, о которых твердила Холли, но это как раз тот случай, когда одной надеждой не поможешь. Кучка сопляков из Колма против двух опытных детективов. Разумеется, кто-нибудь в итоге расколется.

Она не знает, что скажет, когда за ней придут. Пока видит два варианта: вывалить все начистоту про то, что не она одна встречалась с Крисом, или все отрицать и надеяться, что родители найдут ей хорошего адвоката. Месяц назад она без всяких сомнений заявила бы, что лучше сядет в тюрьму, чем подставит Селену, но обстоятельства изменились, и все настолько чудовищно запуталось, что она практически не контролирует ситуацию. Лежа без сна, она прокручивает в голове оба сценария, пытаясь вообразить себя в каждой из ролей. И тот и другой представляются невероятными, но Джулия понимает – это вовсе не значит, что они невозможны. Весь мир раскололся на части и сошел с ума, невнятно лопоча.

К концу недели она решает, что копы затеяли с ней какую-то психологическую игру и ждут, что она сломается, не выдержав состояния неопределенности. И вообще-то это работает. Уронив папку, – они с Беккой рылись в библиотеке, собирая папки с материалами от прошлых экзаменов по ирландскому, чтобы позаниматься, – она подпрыгнула чуть не до потолка.

– Эй, – окликает Бекка. – Все нормально.

– У меня хватает ума самой решать, что нормально, а что нет, – шепотом рявкает Джулия, подбирая с ковра пыльные страницы. – И поверь, все, мать его, совсем не нормально.

– Джули, – ласково произносит Бекка, – все хорошо. Честно. И будет просто замечательно. – И легко поглаживает Джулию по плечу, по руке, словно успокаивая нервное животное.

Джулия резко выпрямляется, чтобы выпалить новую резкость, и встречает спокойный взгляд карих глаз, ни тени испуга, даже легкая улыбка. Впервые за несколько недель она внимательно присматривается к Бекке. И видит, что Бекка вообще-то уже выше нее и что – в отличие от Селены, и Холли, и, господь свидетель, самой Джулии – она не выглядит как дерьмо. Напротив: кажется ухоженной и даже какой-то светящейся, словно ее кожу заменили чем-то более плотным и таким белым, что оно поблескивает странным металлическим блеском, можно постучать костяшками пальцев. Она прекрасна.

Это заставляет Джулию отстраниться еще дальше. У нее нет сил никому ничего доказывать; она хочет только опуститься на мерзкий ковер, привалившись головой к книжным шкафам, и сидеть так долго-долго.

– Ладно, – говорит она вместо этого, засовывая под мышку кучу папок. – Пошли.

Еще через неделю она понимает, что копы не придут. Финн не назвал ее имени. Он мог воспользоваться шансом и выторговать себе временное отстранение вместо исключения из школы, подкинуть копам новую жертву, чтобы прикрыть собственную задницу, но не стал этого делать.

Она хочет написать ему, но все слова звучат как Ха-ха-ха, ты в дерьме, лох ушастый, а я нет. Хочет разузнать у его друзей, как он, но вдруг он рассказал им все, и теперь они ее ненавидят, или не рассказал, и тогда пойдут всякие слухи, или они расскажут ему, и тогда он возненавидит ее еще больше, и все это дерьмо забурлит еще гаже. И вместо того чтобы отправить сообщение, она ждет, пока все уснут, и ночь напролет ревет, как глупая маленькая плакса.

Спустя две с половиной недели мир перестает вращаться вокруг Криса Харпера. Похороны прошли; всё уже сто раз обсудили, как вокруг церкви стояли фотографы, кто плакал и как Джоанна упала в обморок во время службы и ее пришлось выносить на свежий воздух. Имя Криса сошло с первых полос, эпизодически появляясь лишь в коротких заметках, закрывающих пробелы на газетных страницах. Детективы покинули школу. До экзаменов осталось несколько дней, и учителя теперь впадают в бешенство, вместо того чтобы утешать бедняжек, которые ни с того ни с сего начинают рыдать на уроках или видят в коридорах призрак Криса. Он постепенно переместился на периферию: присутствует фоном, но где-то в стороне.

По пути в “Корт”, под пышно, уже по-летнему, зеленеющими деревьями, Холли предлагает:

– Сегодня ночью?

– Чего? – возмущается Джулия. – И нарваться прямиком на дюжину приятелей твоего папаши, дожидающихся как раз таких отмороженных недоумков? Ты что, серьезно?

Бекка перепрыгивает на одной ножке трещины на асфальте, но ядовитый тон Джулии заставляет ее отвлечься. Селена продолжает молча шагать, запрокинув лицо к нежно колышущейся листве. Холли поддерживает ее под локоть, чтобы она не врезалась во что-нибудь.

– Нет там никаких детективов. Отец постоянно жалуется, что не может добиться надзора даже над крупными наркодилерами, вряд ли они будут следить за школой для девочек. Так что сама ты отмороженная дура.

– О, какая удача иметь под рукой эксперта по работе полиции. Тебе, полагаю, никогда не приходило в голову, что, может, твой папочка не все тебе рассказывает?

Джулия испепеляет Холли самым яростным лучше заткнись взглядом, но Холли не отступает. Она давно ждала; она считает, это единственное, что может им помочь.

– Ему и не нужно мне ничего рассказывать. У меня есть мозги…

– Я хочу, – говорит Бекка. – Нам это необходимо.

– Может, вам и в тюрягу попасть необходимо? Мне точно нет.

– Нам это действительно нужно, – настаивает Бекка. – Только послушай себя. Ты превращаешься в настоящую стерву. Если у нас будет эта ночь…

– Ой, умоляю, не грузи меня этой хренью. Я превращаюсь в стерву, потому что вы предлагаете идиотские идеи. И они не становятся менее идиотскими, если мы…

– Вы о чем? – внезапно вскидывается Селена.

– Забудь, – успокаивает Джулия. – Неважно. Продолжай размышлять о розовых котятах.

– Насчет погулять сегодня ночью, – говорит Бекка. – Я хочу, Хол тоже, Джули не хочет.

Селена переводит взгляд на Джулию:

– Почему ты не хочешь?

– Потому что если даже копы не следят за этим местом, это все равно тупая идея. Ты вообще в курсе, что экзамены начинаются на этой неделе? Ты что, не слышишь каждый божий день: “Вы должны хорошо спать; если вы не выспались, вы не сможете сосредоточиться и не сможете нормально подготовиться…”

– Боже правый! – воздевает руки Холли. – С каких это пор тебя волнуют указания сестры Игнатиус?

– Да насрать мне на сестру Игнатиус. Но мне не все равно, если в следующем году я вынуждена буду заниматься, к примеру, рукоделием только потому, что провалила…

– О да, разумеется, из-за одного часа одной-единственной ночи ты полностью…

– Я хочу пойти, – говорит Селена. И останавливается.

И все остальные вместе с ней. Поймав взгляд Джулии, Холли грозно смотрит в упор. Впервые за долгое время Лени вообще чего-то захотела.

Джулия набирает побольше воздуху, как будто готовится выпалить очередной аргумент, решающий. Потом смотрит на подруг и откладывает его на потом.

– Ладно, – скучным голосом произносит она. – Какая разница. Но если это не…

– Не что? – уточняет Бекка.

– Да ничего. Ладно, давайте попробуем.

– Эге-гей! – Бекка радостно подпрыгивает, да так высоко, что срывает цветок с дерева.

Селена идет дальше, по-прежнему разглядывая листья, Холли все так же поддерживает ее под руку.

Они почти на пороге “Корта”; от сладкого запаха пончиков рот наполняется слюной. Внутри у Холли, там, где сердце, что-то сжимается, тянет книзу. Сначала она думает, что это чувство голода. И только потом понимает – это горечь утраты.

Облака полосками летят по тонкому месяцу за окном. Девочки одеваются, и движения наполнены переживаниями каждого прошлого опыта, первого полушутливого поверить-не-могу-что-мы-такое-творим, магией крышечки, взмывающей над ладонью, пламени, превращающего лица в золотые маски. Они натягивают капюшоны и, держа обувь в руках, медленно, как танцоры-мимы, спускаются по лестнице и чувствуют, как постепенно вновь наполняются жизненной силой, как мир трепещет и расцветает, словно дожидался именно их. Улыбка трогает кончики губ Лени; Бекка, будто в благодарственной молитве, разворачивает ладони к бледному светящемуся окну. Даже Джулия, которая думала, что достаточно благоразумна, чтобы не поддаваться на глупости, ощущает, как надежда зарождается в груди и растет, заполняя ее, до боли, что, если, может быть, вдруг мы действительно сможем…

Ключ не поворачивается.

Они потрясенно смотрят друг на друга.

– Дай я попробую, – шепчет Холли.

Джулия уступает место. Пульс все чаще.

Не поворачивается.

– Они сменили замок, – шепчет Бекка.

– Что будем делать?

– Убираться отсюда.

– Пошли.

Холли не может вынуть ключ.

– Давай, давай, давай же…

Страх охватывает, как пожар. Селене приходится прижать руку ко рту, чтобы не закричать. Ключ скрежещет в замочной скважине, Джулия отталкивает Холли – “Черт, ты что, сломала его?” – и хватает ключ двумя руками. В миг, когда кажется, что он и вправду застрял, все четверо готовы завизжать в голос.

А потом ключ выскакивает, Джулия почти шлепается на Бекку. Общее ууффф и шумная возня вполне могут разбудить полшколы. Они убегают, неуклюже заворачивая за угол в скользящих носках, зубы стиснуты от страха. Наконец спальня, и дверь закрывается чересчур резко, и они срывают одежду, натягивают пижамы и прыгают в постели, как испуганные зверьки. К тому времени, как староста решается выбраться из кровати и проверить, что там за шум, просовывая голову в каждую дверь, они уже взяли себя в руки и дышат ровно и спокойно. Старосте все равно, прикидываются они или нет, если не выкинули ничего такого, за что ей влетит; она небрежно окидывает взором спящие лица, зевает и закрывает за собой дверь.

Никто не произносит ни слова. Глаза закрыты. Они лежат неподвижно и ощущают, как изменяется мир вокруг и внутри них, как становятся жесткими границы, как все шальное, первозданное, бесшабашное и задорное остается по ту сторону, как оно растекается вдоль периметра, а потом медленно испаряется, превращаясь в нечто иллюзорное, забытое.

29

Ночь уплотнилась, созрела, наполнилась странными звуками и вихрями ароматов, неведомыми образами, которых мы не могли толком различить. Яркое лунное сияние едва не просвечивало нас насквозь.

– Ты поняла, что она на самом деле сказала, да? – спросил я.

Конвей стремительно неслась обратно по тропинке, мысленно уже взлетая вверх по склону к Ребекке.

– Угу. Селена и Ребекка идут в свою комнату за инструментами. Либо Ребекка настолько обижена на Селену, что прячет телефон Криса, чтобы подставить ее, либо она вручает его Селене – вот, держи, телефон твоего умершего парня, все, о чем ты только мечтала. И Селена сама его прячет, чтобы разобраться позже.

Мы говорили вполголоса: девчонки, как охотники, могли скрываться за каждым деревом.

– Значит, Холли вне игры. Ребекка все провернула сама.

– Нет. Холли могла припрятать телефон Криса, когда забрала Селении.

– Но зачем? Предположим, у нее был телефон Криса или хотя бы доступ к нему, почему же не подбросить его в ящик для находок вместе с телефоном Селены, если она пыталась отвести подозрения от их компании? Или, если хотела подставить Селену, почему не оставить оба телефона у той под матрасом? Нет объяснений, зачем предпринимать разные действия с двумя телефонами. Нет, Холли вне игры.

Эх, на пару бы часов раньше. И Мэкки был бы теперь нашим союзником, а не врагом.

Конвей, обдумав все за очередные два шага, кивнула:

– Ребекка. В одиночку.

Я вспомнил триединое создание, молчаливое и внимательное. В одиночку показалось неправильным словом.

– У нас по-прежнему недостаточно доказательств, – сказала Конвей. – Те, что есть, косвенные, прокуроры такого не любят. Особенно когда дело касается несовершеннолетних. А еще особеннее – когда это несовершеннолетний отпрыск богатеньких родителей.

– Косвенные, но их целый вагон. У Ребекки была масса причин испытывать неприязнь к Крису. У нее была возможность ночью выйти в парк. За день до трагедии ее видели с орудием убийства в руках. Она – один из двух человек, которые могли подложить телефон Криса туда, где он был обнаружен…

– Это если верить дюжине историй, изложенных полудюжиной таких же подростков, которые наврали нам с три короба. Любой нормальный адвокат развалит такое обвинение в пять минут. Уйма девиц имели гораздо больше оснований ненавидеть Криса. Еще семеро имели возможность по ночам шляться в парке, и это только те, о которых мы знаем. Как докажешь, что никто больше не обнаружил, где Джоанна хранит ключ? Телефон Криса: Ребекка или Селена могли найти его там, где бросил убийца, спрятать под матрасом, пока решат, как быть дальше.

– А что Ребекка собиралась делать с орудием убийства?

– Джемма все выдумала. Или Ребекка пришла купить дури. Или действительно заинтересовалась садоводством. На выбор. – Шаги Конвей стали шире. Теперь я уже знал, что это признак досады и озабоченности. – Или она шпионила в пользу Джулии, или Селены, или Холли. Мы-то понимаем, что они ни при чем, но как докажешь? А значит, у нас нет ничего серьезного против Ребекки.

– Нам нужно признание, – заключил я.

– Да, это было бы классно. Давай, вперед. И если ты такой мастер, подскажи заодно выигрышные номера в лотерее на следующей неделе.

– Слушай, вот что я понял про Ребекку, – не обращая внимания на подколки, продолжил я. – Она совсем не напугана. Хотя должна бы. В ее положении только полный идиот не боялся бы, а она далеко не идиотка. Но все же она нисколько нас не опасается.

– То есть?

– То есть, похоже, думает, что она неуязвима.

Конвей отмахнулась от ветки.

– Так оно и есть, блин, если мы не придумаем чего-нибудь сногсшибательного.

– Так вот, один раз я все-таки видел ее испуганной. В гостиной, когда все бились в истерике из-за привидения. Мы были так заняты Элисон, что не обратили внимания на Ребекку, а она была в ужасе, реально. Нас она не боится, верно, и неважно, чем мы будем грозить – доказательства, свидетели, ей на это плевать. Но она боится Криса, точнее – его призрака.

– И что? Завернешься в простыню и выскочишь из-за дерева, размахивая руками? Знаешь, я в таком отчаянии, что на все готова.

– Я просто поговорю с ней о привидении. Просто поговорю. Посмотрим, что получится.

До меня это дошло, когда я тусовался на газоне с Джоанной и ее свитой, – каждая девчонка в гостиной думала, что Крис явился именно за ней. А Ребекка это точно знала.

Конвей заинтересовалась.

– Тонкий лед, – буркнула она.

Если призрак вытянет что-нибудь из Ребекки, мы ввяжемся в драку и пойдем до конца. Защита будет верещать про принуждение, запугивание, вопить об отсутствии взрослого представителя, пытаться требовать от суда не принимать ее свидетельства. Мы будем настаивать на чрезвычайности обстоятельств: необходимо было изъять Ребекку из пансиона именно этой ночью. Может, сработает, а может, и нет.

Если мы ничего не добьемся сейчас, мы ничего не добьемся вообще никогда.

– Буду осторожен, – заверил я.

– Ладно. Валяй. Все равно я, мать-перемать, не могу придумать ничего лучше.

Эти раздраженные скрипучие интонации я уже узнавал. И уже понимал, что лучше не пытаться успокаивать.

– Спасибо.

– Угу.

За поворот аллеи, под деревья, – как прыжок в бездну, этот шаг в кромешную тьму, – и я почувствовал запах табака. Могли быть нахальные школьницы, но я-то знал.

Мэкки, у дерева, понурив плечи, скрестив лодыжки.

– Отличная ночка.

Мы с Конвей шарахнулись друг от друга, как застигнутые врасплох подростки на свидании. Я покраснел. А он, кажется, даже в темноте это разглядел и забавлялся.

– Рад видеть, что вы, отчаянные ребята, разобрались между собой. А я все гадал, справитесь ли. Повеселились?

За его плечом расстилалась клумба с гиацинтами. Цветы сияли сине-белым, словно подсвеченные изнутри. А дальше, выше по склону, головы Селены и Бекки, склонившихся друг к другу. Мэкки их охранял.

– Мы бы хотели, чтобы вы вернулись в школу к своей дочери. Мы присоединимся к вам, как только появится возможность.

Сигарета, зажатая в его пальцах, напоминала уголек, тлеющий внутри кулака.

– День был долгий, – сказал он. – Эти девчонки, откровенно говоря, всего лишь дети. Они пережили стресс, переволновались, все такое. Я не пытаюсь учить вас делать вашу работу, боже сохрани, но вот что скажу: я бы не много дал за то, что вам удастся из них выудить. И присяжные, полагаю, тоже.

– Мы не подозреваем Холли в убийстве, – сказал я.

– Правда? Приятно слышать.

Дымок курился в лунном свете. Он мне не поверил.

– Мы получили дополнительные сведения, – сообщила Конвей. – Они подтверждают невиновность Холли.

– Отлично. Вот утром можете мчаться куда угодно с этими сведениями. А сейчас пора по домам. По пути заскочите в паб, хлопните по кружечке, чтобы отметить начало прекрасной дружбы.

Позади него из-за деревьев выскользнула еще одна тень и заняла место рядом с Селеной. Джулия.

– Мы еще не закончили, – сказала Конвей.

– Нет, детектив. Закончили. – Голос спокойный, но глаза сверкнули. Мэкки не шутил. – Я тоже получил некоторые сведения. Три очаровательные девушки заметили, как я брожу в поисках вас, и обратились ко мне. – Темная рука с пылающим угольком внутри приподнялась, указывая на меня: – Ах, детектив Моран. Вы были плохим мальчиком.

– Если у кого-то претензии к детективу Морану, им следует обратиться к его начальнику. А не к вам.

– Ну да, но сейчас они пришли ко мне. Думаю, я могу убедить их, что детектив Моран вовсе не пытался обольстить и соблазнить их невинные души и что одна из них – блондинка, стройная, без бровей? – вовсе не переживала, что на ее добродетель покушались. Но тогда вам не следует мне препятствовать, а лучше позволить закончить дело миром. Все ясно?

– Я в состоянии сам о себе позаботиться. Но спасибо.

– Не могу с тобой согласиться, малыш.

– Если я и ошибаюсь, тебя это не касается. И с кем мы беседуем – не твое дело.

Слова прозвучали неожиданно решительно, они вырвались из меня и устремились вверх, могучие, как деревья. Плечо Конвей рядом с моим, надежное и крепкое.

Приподнятая бровь Мэкки:

– О-о, понимаю. Сам себе их отрастил или позаимствовал у своей новой подружки?

– Мистер Мэкки, – не выдержала Конвей, – позвольте объяснить вам, что происходит. Детектив Моран намерен побеседовать с этими тремя девушками. Я намерена при этом присутствовать, не вмешиваясь. Если вы уверены, что сможете держать рот на замке, милости просим, присоединяйтесь. В противном случае валите отсюда на хрен и оставьте нас в покое.

Бровь все там же.

– Не говори, что я тебя не предупреждал. – Это он уже мне. Насчет Конвей, насчет того, чем угрожает Джоанна, насчет того, что сделает со мной лично он. Он был прав, по всем пунктам. И – ах какой молодец – давал мне последний шанс, ради старой дружбы, поступить по-товарищески.

– Ни за что, – ответил я. – Слово чести, дружище: даже не заикнусь.

Конвей весело фыркнула. А потом мы повернулись спиной к Мэкки и сквозь гиацинтовые миазмы направились вверх по склону к поляне.

Под кипарисами Конвей остановилась. Я увидел, как Мэкки неторопливо догоняет ее, как она вытягивает руку: дальше ни шагу.

Он остановился, потому что все равно собирался. Но стоит ему почуять, что дело хоть на дюйм поворачивает к Холли, Конвей не сможет его удержать.

Я вышел на поляну к трем девчонкам.

Луна светила мне прямо в глаза, поэтому лиц я не видел, лишь пылающие по краям силуэты, как огромная белая руна, начертанная на фоне неба. Джоанна и ее шестерки были, конечно, опасны. Но никакого сравнения вот с этим.

Я откашлялся. Они не шелохнулись.

– А вам разве не надо вернуться в пансион до отбоя? – с трудом выдавил я.

– Через минуту пойдем, – ответил кто-то из них.

– Ага. Классно. Я просто хотел сказать… – Шаг за шагом, потихоньку, едва заметно в густой траве. – Спасибо за помощь. Это было замечательно. Действительно изменило дело.

– Где Холли? – спросил чей-то голос.

– В школе.

– Почему?

– Она не совсем в форме. В смысле, все нормально, но эта ситуация в гостиной с… ну, вы понимаете. С призраком Криса.

– Не было никакого призрака. – Голос Джулии. – Просто некоторым очень хочется привлечь к себе внимание.

Движение внутри руны. Мягкий голос Селены:

– Я видела его.

Еще движение, быстрое и резкое. Джулия вроде бы ткнула Селену локтем, не разобрать.

Я спросил:

– Ребекка? А ты?

Через мгновение из темноты донеслось:

– Я его видела.

– Правда? И что он делал?

Вновь рябь прошла по руне, едва уловимо изменяя значение, так тонко, что я не улавливал.

– Он говорил. Быстро, почти тараторил, как будто ему не нужно было делать паузы для вдоха. Наверное, и вправду не нужно.

– А что он говорил?

– Не знаю. Я пыталась прочесть по губам, но он шевелил ими слишком быстро. А один раз он… – голос дрогнул, – он засмеялся.

– А ты поняла, к кому он обращался?

Молчание. А потом – так тихо, что я мог бы и не расслышать, если бы мои уши не торчали настороженно, как у зверя:

– Ко мне.

Короткий резкий вдох, кто-то ахнул в сгустке тьмы.

– Почему к тебе?

– Я же сказала. Я не расслышала.

– Утром ты говорила, что вы с Крисом не были близкими друзьями.

– Так и есть.

– Значит, вряд ли он так сильно скучает по тебе, что вынужден вернуться и сообщить об этом.

Тишина.

– Ребекка?

– Наверное, нет. Не знаю.

– А он не был в тебя тайно влюблен?

– Нет!

– Знаешь, как ты выглядела со стороны? Жутко напуганной. По-настоящему.

– Я увидела привидение. Вы бы тоже испугались.

Она огрызнулась – ни таинственности, ни угроз. Сейчас она просто ребенок, нервный подросток. Сила покидает ее, и на ее место проникает страх.

– Прекрати с ним разговаривать, – вмешалась Джулия.

– Ты решила, что он намерен причинить тебе вред?

– Откуда мне знать?

– Бекс. Заткнись.

Непонятно, то ли Джулия просто осторожничала, то ли начинала понимать.

– Но, – заторопился я, – но как же, Ребекка, я думал, тебе нравился Крис. Ты говорила, он был хорошим парнем. Это неправда? На самом деле он был мудаком?

– Нет. Совсем нет. Он был добрым.

Опять этот дерзкий тон, еще резче. Ее это задело.

– Судя по тому, что мы узнали, – пожал я плечами, – вел он себя как полный козел. Использовал девушек, чтобы получить от них что хотел, а если не получал понятно чего, просто бросал их. Прямо не парень, а подарок.

– Неправда. В Колме полно таких – им плевать, что они разрушают чужую жизнь, они готовы на что угодно, лишь бы добиться своего. Я знаю разницу. Крис был не такой.

Светящийся контур перемещался. Внутри него что-то бурлило и вздымалось.

Ребекка, отвечая им, произнесла:

– Я знаю, что он творил. Разумеется, я в курсе, что он не был совершенством. Но все равно он не был похож на остальных.

То ли кашель, то ли сдавленный смех – Джулия.

– Лени. Скажи. Не был же, да?

– Он был разным, – сказала Селена.

– Лени.

Они забыли обо мне.

– Он хотел быть не как все. Очень старался, искренне. Не знаю, насколько ему удавалось.

– Ему удалось. – В голосе Ребекки едва не паника. – У него получилось.

Опять странный двусмысленный звук со стороны Джулии.

– Получилось. Получилось.

Я ощутил движение у себя за спиной, качнулась ветка. Там что-то происходило. Мне нельзя было оборачиваться. Нужно довериться Конвей и продолжать свое дело.

– Тогда почему же ты испугалась его призрака? С чего бы ему хотеть навредить тебе, если сам Крис никогда бы так не поступил?

– Тем более что его, черт возьми, не существует, – сорвалась Джулия. – Бекка? Ты что, больная? Тебя просто убедили, что там привидение, блин, как в кино. Если начнешь уговаривать себя, что там лиловая черепашка, рано или поздно увидишь лиловую черепашку. Ты чего вообще?

– Сама ты больная, я его видела…

– Ребекка. Зачем он хотел тебе навредить? – снова встрял я.

– Потому что все привидения злобные. Вы же сами рассказывали, помните? – Но панические интонации в голосе все сильнее и сильнее. – Ну и потом, он же мне ничего не сделал, совсем.

– Сейчас нет. А в следующий раз?

– А кто сказал, что будет следующий раз?

– Я говорю. Крис хочет что-то тебе сказать, ему от тебя что-то нужно, и он пока этого не получил. Он вернется. Еще и еще, пока не добьется своего.

– Не вернется. Это все из-за вас, это вы его…

– Селена, – перебил я, – ты же знаешь, что он был там. Как ты думаешь, он еще вернется?

Во внезапно наступившей тишине я расслышал тихие голоса, внизу, у подножия холмика. Мужчина. И девочка.

Ближе, в кипарисах за спиной, как первый отдаленный раскат грома. Конвей шуршала ветками, пытаясь заглушить голоса.

– Селена, Крис вернется?

– Он все время здесь, – отозвалась Селена. – Я его чувствую, даже когда не вижу. Я его слышу, внутри, как телик с выключенным звуком. Постоянно.

Я ей верил. Каждому слову. И спросил внезапно охрипшим голосом:

– Чего он хочет?

– Сначала я была уверена, что он ищет меня. Боже, я так старалась, но никак не могла сделать так, чтобы он меня заметил, он меня не слышал, я умоляла: Крис, я здесь, вот оная, но он смотрел сквозь меня и проходил мимо, я пыталась удержать его, но он растворялся в воздухе…

Тоненький пронзительный писк Ребекки.

– Я думала, это потому что нам не позволено, вроде наказания, чтобы вечно искать друг друга, но никогда не… Но на самом деле он просто не меня ищет. Все это время…

– Заткнись, – обрывает ее Джулия.

– Все это время он вовсе не искал…

– Господи Иисусе, ты что, не можешь заткнуться?

Не то рыдание, не то всхлип Селены. Потом тишина. Рокот в кроне кипарисов взвился ввысь и канул – камень, упавший в ледяной пруд. Голоса на склоне канули вместе с ним.

Заполняя пустоту, Ребекка спросила:

– Лени. А чего он хочет?

Джулия:

– Не могли бы мы пожалуйста мать вашу черт побери поговорить об этом позже?

– Почему? Его я не боюсь. – Это она обо мне.

– Тогда, блин, проснитесь уже и поглядите по сторонам. Единственный, кого нам нужно бояться, – это вот он. Ничего больше. Эта хрень с привидениями…

– Лени. Чего он хочет? В смысле, Крис?

– Ой, мамочки, да его же ни хрена не существует, что я должна сделать, чтобы…

Детки ссорятся, типа того. И все. Не банда Джоанны, конечно, – дешевые банальные подколки, слова и мысли, ставшие избитыми еще до их рождения, ничего подобного, – но и не заколдованные принцессы, парящие среди кружевных золотых арпеджио, которых я готов был встретить еще сегодня утром. То, что почудилось мне раньше, триединая сила, она была последней вспышкой чего-то утраченного уже давно. Свет погасшей звезды.

– Лени. Лени. Он ищет меня?

– Как бы я хотела, чтобы меня, – ответила Селена.

Руна замерцала и съежилась. Один фрагмент отделился от темной массы и обрел собственную форму: Ребекка. Тоненькая и хрупкая, она стояла на коленях в траве. Подняла голову ко мне:

– Я не думала, что это окажется Крис.

– Привидение?

Она помотала головой и спокойно продолжила:

– Нет, когда я написала ему и предложила встретиться. Я не знала, кто придет. Готова была поклясться, что не Крис.

– О Бекс. – Джулию будто страшно ударили под дых. – О Бекс.

Тень в кипарисах за моей спиной шевельнулась. Конвей:

– Ты имеешь право хранить молчание, но все, что ты скажешь, будет запротоколировано и может быть использовано в качестве доказательства. Ты понимаешь?

Ребекка кивнула. Она, казалось, промерзла до мозга костей, так сильно, что даже дрожать не могла.

– То есть когда ты пришла сюда той ночью, – уточнил я, – ты рассчитывала встретить кого-то из тех тупых придурков.

– Да. Эндрю Мура, например.

– А когда увидела Криса, не передумала, нет?

– Вы не понимаете. Это вообще не о том. Я не размышляла, мол, права я или не права, следует мне так поступить или нет. Я знала.

Вот в чем дело. Вот почему она не боялась Конвей и Костелло, вот почему она не испугалась нас. Всю дорогу с той ночи до сегодняшнего вечера – и лишь сегодня вечером что-то изменилось – она была уверена, что ей ничто не угрожает, ибо точно знала, что права.

– И даже когда увидела, что это Крис? По-прежнему не усомнилась?

– Особенно тогда. Как раз тогда я все поняла. Вплоть до того момента мне чего-то недоставало. Все эти тупые мерзкие Джеймсы Гиллены и Маркусы Уайли, это не могли быть они. Они же никчемные, абсолютные ничтожества, пустое место. А на алтарь нельзя приносить ничтожное. Жертва должна быть драгоценной.

Даже в темноте я увидел, как опустились веки Джулии. И печальную, печальную улыбку Селены.

– Как Крис, – сказал я.

– Да. Он не был ничтожеством. И мне все равно, что вы говорите, – в темноту, Джулии и Селене. – Не был. Он был особенным. И когда я его увидела, вот тогда-то окончательно поняла: я все делаю правильно.

Вновь голоса от подножия. Приближаются.

Я заговорил быстрее и заметно громче:

– И в тебе ничего не дрогнуло? Одно дело – мерзкие типы, которые заслужили такой конец. Но юноша, который тебе нравился, славный парень? Тебе его не было жалко?

– Да, если бы у меня был выбор, я бы выбрала кого-нибудь другого. Но это было бы неправильно.

Будь она постарше или похитрее, я бы заподозрил подвох, чтобы на суде защита могла упирать на невменяемость. Находись мы сейчас в кабинете, я бы и сам сказал, что тут чистое безумие, болезнь, и никакого притворства. Но на этой поляне, в призрачном сиянии и плавном скольжении ее мира, в пространстве, полном ароматов и звезд… На миг я почти понял, что она имеет в виду, почти ухватил понимание самыми кончиками пальцев, но оно лишь скользнуло и растаяло, прежде чем я успел его осознать.

– Поэтому я оставила ему цветы.

– Цветы, – тупо повторил я. Спокойно и равнодушно, словно воздух не заискрил вдруг вокруг меня.

– Вон те. – Рука взметнулась, тонкая, как росчерк пера, указала на гиацинты. – Я сорвала. Четыре; по одному от каждой из нас. И положила ему на грудь. Не для того чтобы попросить прощения, нет. Просто попрощаться. Сказать, что мы понимали, что он не никчемный.

Про цветы знал только убийца. Я скорее почувствовал, чем услышал долгий вздох Конвей.

– Ребекка, – мягко сказал я. – Ты понимаешь, что мы должны арестовать тебя?

Широко распахнутые глаза.

– Я не знаю, как это делается.

– Все в порядке. Мы тебе все объясним. Найдем того, кто сможет о тебе позаботиться, пока не приедут твои родители.

– Я не знала, что так получится.

– Понимаю. Сейчас тебе нужно просто подойти ко мне, и мы вернемся в школу.

– Я не могу.

– Дайте нам одну минуту, – попросила Селена. – Всего минуту.

Я буквально услышал, как Конвей сказала “нет”.

– Да, конечно. Но только минуту.

– Бекс, – невероятно нежно позвала Селена. – Иди сюда.

Ребекка обернулась на голос, протянула руки, и голова ее вновь скрылась внутри таинственной темной фигуры. Руки обнимали плечи друг друга, как крылья, сдвигаясь все ближе и ближе, словно они пытались слиться в единое нечто, которое никто и никогда не сможет разрушить. И я не понимал, кто из них рыдает.

Шаги за спиной, быстрые, и сейчас я мог обернуться. Холли, с разметавшимися волосами, огромными отчаянными прыжками неслась вверх по склону.

Позади, заставляя себя держать дистанцию, Мэкки. Он заметил ее издали и спустился к дорожке, чтобы задержать, насколько смог. Дал нам с Конвей возможность сделать то, что мы собирались сделать. В конце концов, по своим собственным причинам, он решил, что я заслуживаю доверия.

Холли пролетела мимо Конвей как мимо пустого места на край поляны и увидела остальных. Остановилась, словно ударившись о каменную стену. Чужим, срывающимся голосом спросила:

– Что случилось?

Конвей молчала. Объясняться предстояло мне.

– Ребекка созналась в убийстве Криса Харпера, – негромко сказал я.

Холли испуганно отшатнулась, помотала головой.

– Кто угодно может сознаться в чем угодно. Она так сказала, потому что боялась, что вы собираетесь арестовать меня.

– Ты уже знала, что это она.

Холли не стала отрицать. Не стала спрашивать, что будет с Ребеккой дальше, – незачем. Она не бросилась к остальным, не упала на грудь отцу – а он сумел не ринуться к ней. Она просто стояла, глядя на своих недвижимых подруг, одной рукой обвив ствол дерева, словно без него упала бы.

– Если бы ты знала это утром, – сказал я, – ты бы никогда не принесла мне ту карточку. На кого ты думала?

Устало, подавленно, пусто – как не бывает в шестнадцать лет – Холли ответила:

– Я всегда подозревала Джоанну. Может, и не она сама – я думала, она заставила кого-нибудь, скорее всего Орлу, она всегда вешает на Орлу грязную работу. Но идея была ее. Из-за того, что Крис ее бросил.

– А потом ты решила, что Элисон или Джемма все узнали, не смогли вынести такого груза, вот и появилось то фото.

– Ну да. Вроде того. Неважно. Джемма вряд ли, но да, на идиотку Элисон вполне похоже.

– Почему ты просто сразу не рассказала все детективу Морану начистоту? – удивилась Конвей. – К чему вынуждать нас заниматься херней, из кожи вон лезть весь день напролет?

Холли посмотрела на Конвей так, будто все эти глупости вгоняли ее в неодолимую спячку. Она прислонилась спиной к стволу дерева и закрыла глаза.

– Ты не хотела становиться доносчицей, – понял я.

Резкий шорох, потом тишина – подошел Мэкки.

– Снова, – сказала Холли, не открывая глаз. – Я не хотела снова становиться доносчицей.

– Если бы ты рассказала мне все, что знала, тебе, вероятно, пришлось бы давать показания в суде, и тогда вся школа узнала бы, что ты стукачка. Но ты все равно хотела, чтобы убийцу схватили. Карточка была идеальным шансом. Ничего не надо говорить, просто направить меня в нужную сторону и молиться, чтобы получилось.

– В прошлый раз вы показались мне совсем не глупым. И не вели себя так, будто каждый, кому меньше двадцати лет, совершенно безмозглый. Я подумала, что если бы только смогла затащить вас сюда…

– И ты не ошиблась, – заметила Конвей.

– Ага. – Никакое сердце не выдержало бы при виде ее лица, обращенного к небу. На Мэкки я даже не мог смотреть. – Я молодец.

– Как ты все же догадалась, что это не Джоанна? Когда мы пришли за тобой, ты уже знала правду. Что произошло?

Грудь Холли приподнялась и опала.

– Когда лампочка взорвалась, – сказала она. – Тогда я все поняла.

– И каким образом?

Она молчала. Все, она все сказала.

– Малышка. – Я и не думал, что голос Мэкки может быть настолько нежным. – Это был очень долгий день. Пора домой.

Глаза Холли распахнулись. Она сказала, обращаясь к нему, как будто никого больше рядом не было:

– Ты думал, что это я. Ты думал, что я убила Криса.

Мэкки мгновенно замкнулся:

– Поговорим об этом в машине.

– Что я такого сделала, что ты мог подумать, будто я способна убить человека? Когда, за всю свою жизнь?

– В машину, детка. Немедленно.

– Ты просто решил, что, если кто-то меня разозлил, я запросто раскроила ему башку, потому что я твоя дочь и это у меня в крови. Я не только твоя дочь. Я человек. Другой.

– Я знаю.

– И ты задержал меня там, чтобы они вынудили Бекку сознаться. Потому что знал: если я поднимусь на поляну, я заставлю ее замолчать. Из-за тебя она осталась там одна и… – Горло перехватило.

– Прошу тебя, сделай одолжение, давай поедем домой. Пожалуйста.

– Никуда я с тобой не поеду. – Холли выпрямилась, медленно, сустав за суставом, вышла из-под сени кипарисов. Мэкки открыл было рот, чтобы окликнуть ее, но тут же осекся. Мы с Конвей благоразумно даже не смотрели в его сторону.

В центре поляны Холли опустилась на колени. Я испугался, что девчонки отвергнут ее. Но они расплели руки, как головоломка раскрылась, притянули к себе и вновь сомкнулись вокруг нее.

Невидимая ночная птица, пронзительно вскрикивая, носилась во тьме над нашими головами. Где-то ударил колокол, возвещая отбой; девочки не шелохнулись. И мы не мешали им, пока было возможно.

Мы дожидались в кабинете Маккенны социального работника, который заберет Ребекку. Будь это любое другое преступление, мы могли бы оставить ее на попечение Маккенны, позволить провести еще одну ночь в Килде, последнюю. Но не в случае убийства. Эту ночь она проведет, вероятно, в детском исправительном центре. Новая девчонка – шепотки, оценивающие взгляды, к чему бы ее можно пристроить, что с ней можно сделать. По большому счету, если не считать жестких простыней и крепкого запаха дезинфекции, не слишком отличается от того, к чему она привыкла.

Маккенна и Ребекка сидели по разные стороны стола, мы с Конвей стояли в сторонке. Все молчали. Мы с Конвей не имели права разговаривать, чтобы это не было расценено как допрос, а Маккенне с Ребеккой, видимо, просто нечего было сказать. Ребекка сидела, благочестиво сложив ладошки, и смотрела в окно, по временам настолько глубоко задумываясь, что даже переставала дышать. Один раз сильно вздрогнула всем телом.

Маккенна никак не могла решить, какое лицо нужно нацепить по такому поводу, поэтому опустила голову, уставившись на свои руки на столе. Она успела поправить макияж, но все равно выглядела лет на десять старше, чем утром. Кабинет тоже как-то постарел, и это была уже иная старина. Утреннее солнце придавало ему оттенок сдержанной роскоши, каждая царапина словно намекала на давние тайны, каждая пылинка обращалась в шелестящее воспоминание. В резком свете электрических ламп кабинет выглядел всего-навсего обшарпанным.

Социальный работник – не та, что утром, другая, толстая, похожая на стопку бубликов, – вопросов не задавала. Судя по быстрым заинтересованным взглядам, которые она бросала по сторонам, по роду своей деятельности тетка гораздо чаще бывала в загаженных муниципальных квартирах, чем в таких местах, как это, но она лишь объявила:

– Так! Нам пора спать. Пойдем-ка. – И распахнула дверь перед Ребеккой.

– Не называйте меня мы. – Ребекка встала и направилась к двери, не глядя на соцработника, которая цокала языком, растерянно подбирая свои подбородки. В дверях обернулась. – Это ведь будет во всех новостях, – обратилась она к Конвей. – Верно?

– Я не слышала, как вы читали ей предупреждение. – Соцработник погрозила пальцем Конвей: – Вы не можете использовать то, что она говорит. – И далее Ребекке: – Мы должны вести себя тихо-тихо. Как две маленькие мышки.

– В прессе не будет твоего имени, – ответила Конвей. – Ты несовершеннолетняя.

Ребекка улыбнулась, как хорошей шутке.

– Интернету нет дела до моего возраста. И Джоанне тоже будет наплевать, как только она доберется до Сети.

Маккенна произнесла, обращаясь сразу ко всем, подчеркнуто громко:

– Все ученицы и персонал этой школы будут строжайше предупреждены о недопустимости предания гласности событий сегодняшнего дня. В интернете или вне оного.

Мы подождали, пока звук уляжется. Потом Ребекка сказала:

– Если кто-нибудь когда-нибудь будет искать мое имя, даже через сто лет, он найдет его рядом с именем Криса. Мы будем вместе.

И снова вздрогнула всем телом, похоже на судороги.

– На несколько дней это станет сенсацией и чуть позже вновь появится на первых полосах. – Конвей не стала уточнять “во время суда”. – Но потом шум постепенно сойдет на нет. А в Сети еще быстрее. Знаменитость застукали в постели не с тем партнером, и все остальное уже вчерашняя новость.

– Неважно, – усмехнулась Ребекка. – Мне безразлично, что думают люди.

– Тогда что?

– Ребекка, – встряла Маккенна, – ты сможешь поговорить с детективами завтра. Когда твои родители подберут подходящего адвоката.

Ребекка, такая крошечная в огромном дверном проеме, что одно неловкое движение могло вынести ее в необозримую тьму коридора, сказала:

– Я думала, что избавляю нас от него. Избавляю от него Лени, чтобы она не прилипла к нему навеки. А получилось, что прилипла я. Когда увидела его там, в гостиной…

– Я ее предупредила, – процедила вполголоса соцработник. – Вы слышали, что я ее предупредила.

– Это ведь должно означать, что я поступила неправильно, – продолжала Ребекка. – Но я не понимаю, как так вышло, я ведь была абсолютно уверена, я была…

– Я не могу заставить ее замолчать, – неизвестно к кому обратилась соцработник. – Я же не могу вставить ей кляп. Это не моя работа.

– Но ошиблась я или все же была права, сейчас неважно, я все равно буду наказана. – Бледность акварелью расплывалась по ее лицу. – Но в чем же тогда дело? Вы не можете объяснить?

Конвей вскинула руки:

– Уж прости, это не входит в мои служебные обязанности.

И налетевший мрачный вихрь несчастий бессилен перед дружбой нерушимой. Сегодня днем я прочел эти слова ровно так же, как Бекка. Но где-то по ходу дела смысл изменился.

– Да, – сказал я. – Могу.

Ребекка резко развернулась ко мне. Я как будто зажег огонек внутри нее, медленно разгорающееся в самой глубине чувство освобождения.

– Правда?

– Да. Стихи, которые написаны у тебя на стене, они не о том, что не может случиться ничего дурного, если у тебя есть настоящие друзья. Это про то, что все может пойти наперекосяк, но ты справишься, пока они с тобой. Друзья важнее.

Ребекка задумалась, не замечая, что соцработник едва не приплясывает от нетерпения. Кивнула:

– Год назад я об этом не думала. Наверное, была еще маленькой девочкой.

– А если бы знала, ты сделала бы это еще раз?

Ребекка рассмеялась. По-настоящему, весело и заливисто; от этого смеха растворялись и исчезали обшарпанные стены и душа улетала в гостеприимную ласковую ночь. Она не была больше туманным акварельным созданием, она была самой прочной вещью в этой комнате.

– Конечно, – сказала она, – глупенький. Конечно, сделала бы.

– Так, – положила конец сцене соцработник. – Довольно. Мы говорим доброй ночи. – Она ухватила Ребекку за плечо – короткие жирные пальцы болезненно ущипнули, но Ребекка не дернулась – и выволокла ее за дверь. Звук шагов – подкованные каблуки тетки и едва слышные легчайшие кроссовки Ребекки – постепенно таял и пропал.

– Мы тоже пойдем, – вздохнула Конвей. – Вернемся завтра.

Маккенна нехотя повернула голову, словно у нее шею свело:

– Не сомневаюсь.

– Если к вам обратятся ее родители, у вас есть наши телефоны. Если Холли, или Джулии, или Селене понадобится что-то в их комнате, у вас есть ключи. Если кто-нибудь захочет поговорить с нами, даже среди ночи, обеспечьте им такую возможность.

– Вы выразились предельно ясно. Полагаю, теперь вы можете со спокойным сердцем удалиться.

Конвей, собственно, уже уходила. Я медлил. Маккенна оказалась такой заурядной – вылитая мамаша какого-нибудь моего одноклассника, замученная пьянками мужа или гопником-сынком.

– Вы нам говорили, – попытался поддержать ее я, – что эта школа многое пережила.

– Совершенно верно. – У Маккенны оставалось сил еще на один, последний удар: вспучившись пузырем, гневный залп летит прямо в меня, наглядно демонстрируя, как она штампует из нахальных подростков лебезящих детишек. – И хотя я ценю ваше запоздалое сочувствие, детектив, я абсолютно убеждена, что школа сумеет пережить даже такую серьезную угрозу, как вы с коллегой.

– Поставила тебя на место, – прокомментировала Конвей уже в коридоре, на безопасном расстоянии. – И поделом, нечего строить из себя жополиза. – В темноте лица не видно, а по голосу не определить, всерьез она или шутит.

И вот мы покидаем школу Святой Килды, лестничные перила теплеют под моей рукой. Парадный вестибюль, на плитках пола косые пятна света, падающего из окна над входом. Шаги, чистый звон ключей от машины, болтающихся на пальце Конвей, приглушенный бой часов, отбивающих полночь где-то в глубине здания, – звуки спиралью поднимаются вверх, к невидимым сводам. На краткий миг передо мной материализуется то место, куда мы явились сегодня утром, – прекрасное, витое и стрельчатое в перламутровой дымке. Недосягаемое.

Путь до машины показался бесконечным. Ночь переливалась через край, благоухала голодными тропическими растениями, экскрементами животных и водой. Парк взбунтовался: в проблесках лунного света листья на деревьях белели обнаженными клыками, сгустки тьмы в кронах изготовились к прыжку. Я вздрагивал от каждого звука, но так и не заметил никого и ничего. Само это место дразнило, издевалось и угрожало, демонстрируя, кто здесь хозяин.

Я плюхнулся на сиденье, уже весь в поту. Думал, Конвей ничего не заметила, пока она не сказала:

– Черт, как же я рада свалить наконец отсюда.

– Ага. И я.

Нам бы ликовать, гордиться, хлопать в ладоши – головокружение от успеха, в этом роде. А у меня не получалось. Перед глазами стояли только лица Холли и Джулии, на которых тает последняя надежда, и отстраненная синева глаз Селены, видящих нечто, недоступное мне. И смех Ребекки, нечеловечески звонкий. В машине было холодно.

Конвей повернула ключ. Тронула с места стремительно и резко. Гравий брызнул из-под колес.

– Завтра в девять я начну допрос. В Убийствах, – сказала она. – И предпочла бы, чтоб на подхвате был ты, а не эти дебилы из отдела.

Рош и прочие, которые станут еще невыносимее теперь, когда Конвей таки добилась грандиозного раскрытия дела. Дружеские похлопывания по спине, “пива парню за мой счет, ты молодчина, добро пожаловать в команду” – по идее, так должно быть. Но не будет. Если я хочу хоть когда-нибудь стать своим в команде отдела убийств, то лучше всего стремительно ускакать обратно в Нераскрытые Дела, так, чтоб только пятки сверкали.

– Я приду, – ответил я.

– Ты заслужил. Пожалуй.

– Ну спасибо.

– Ты за целый день ни разу не облажался. Чего тебе еще, медаль?

– Я сказал спасибо. Чего тебе еще, букет цветов?

Ворота были заперты. Ночной сторож не заметил дальнего света фар нашей машины, а когда Конвей нетерпеливо посигналила, с минуту пялился на нас, подняв глаза от лэптопа, словно поверить не мог.

– Ну и тормоз, – выдохнули мы с Конвей в унисон.

Ворота медленно отворялись с длинным протяжным скрипом. Как только образовалось по дюйму пространства с обеих сторон машины, Конвей рванула вперед, едва не снеся боковое зеркало. И Килда осталась позади.

Конвей пошарила в кармане, бросила что-то мне на колени. Фотография роковой карточки. Улыбающийся Крис, золотистая листва. Я знаю, кто его убил.

– На кого ставишь?

Даже в полумраке каждая его черта светилась жизнью, он словно в любой момент мог шагнуть с листа. Я поднес фото поближе к свету, пытаясь различить выражение лица. Понять, что кроется в его улыбке – отражение улыбки девушки, на которую он смотрит; или способ сказать люблю, свежий и пылкий. Загадка.

– Селена, – сказал я.

– Да. И я.

– Она знала, что это Ребекка, с того самого момента, как Ребекка принесла ей телефон Криса. И умудрилась молчать целый год, но в конце концов начала сходить с ума и, не в силах вынести этого, вынуждена была раскрыть правду.

Конвей кивнула.

– Но она не могла взять и настучать на подругу. Тайное Место – отличный вариант: выпустить пар, снять груз с души, по факту ничего никому не сообщив. И Селена достаточно легкомысленна, ей и в голову не пришло, что в итоге появимся мы. Она-то думала – день-другой сплетен, и этим все закончится.

В свете фонарей лицо Криса то выступало из темноты, то вновь скрывалось.

– Может, хоть теперь она перестанет постоянно его видеть, – понадеялся я. И хотел услышать в ответ: Его больше нет. Мы освободили Селену от него. Освободили их обоих.

– Не, вряд ли, – сказала Конвей. Руки на руле, сильные и расслабленные. – Ты же видел, в каком она состоянии. Он останется с ней навсегда.

В садах, мимо которых мы проезжали утром, было пусто и оглушительно тихо. Всего в нескольких футах от большого шоссе, но среди этого изысканного ухоженного зеленого буйства только мы и были в движении. Мягкое урчание двигателя MG казалось грубым, как неприличный звук.

– Костелло… – начала Конвей и замолкла, как будто не решила еще, стоит ли продолжать. Бетонную ручку от кружки размером в пять футов подсвечивал прожектор – то ли чтобы мы могли наслаждаться этим зрелищем круглосуточно, то ли чтобы не сперли для какой-нибудь восьмифутовой бетонной кружки. – Ему пока не подобрали замену.

– Да, я в курсе.

– О’Келли толковал насчет июля, что-то про полугодовой бюджет, вроде того. Если все не накроется медным тазом, я к тому времени еще буду на хорошем счету. И если ты по-прежнему захочешь перевестись, я смогу замолвить словечко.

Значит, партнеры. Если хочешь его, Конвей, работай с ним… Я и Конвей.

Я живо представил. Как мне перемывают кости “настоящие” мужики, как хихикают всем отделом, когда я нахожу у себя на столе кружевное белье. Бумаги и свидетели, которые всегда будут добираться до нас с опозданием; коллективные попойки, о которых мы узнаем только на следующее утро. Я, пыхтящий от попыток стать славным парнем, а вместо этого выставляющий себя полным идиотом. Конвей, которая даже не пытается.

Это значит, что все может пойти наперекосяк, сказал я Ребекке, но ты справишься, пока с тобой твои друзья.

– Было бы классно, – сказал я. – Спасибо.

В полумраке салона я увидел, как уголок рта Конвей пополз вверх, только чуть; такое же, на-многое-готова, лицо у нее было, когда она утром звонила Софи.

– Ну хоть не скучно будет, – хмыкнула она.

– Оригинальный у тебя способ развлекаться.

– Радуйся, что хоть так. А то застрял бы в своих Висяках до конца дней и молился, чтобы еще какая-нибудь девочка принесла тебе пропуск на волю.

– Да я не жалуюсь. – И почувствовал, как уголок моего рта приподнимается в точно такой же усмешке.

– Вот и ладно. – Конвей вырулила на шоссе и вжала педаль газа в пол. Кто-то возмущенно просигналил, она просигналила в ответ и показала средний палец, и город взорвался огнями вокруг нас: неоновые рекламы, разноцветные фонари, рев мотоциклетных моторов и бумканье стерео, волны теплого воздуха из открытых окон. Мощный пульс дороги проникал в самое нутро, его силы и драйва нам хватит навсегда.

30

На четвертый год они вернулись в дождь, плотный холодный вязкий дождь, после которого на коже остается липкий налет. Лето выдалось дурацким, каким-то разорванным: то каникулы с родителями, то бесконечные семейные барбекю, то визиты к дантисту, и так вышло, что они почти не виделись с июня. Мать Селены отвела ее в салон и поправила новую короткую стрижку – от этого она теперь кажется старше и опытнее, пока не вглядишься пристальнее в лицо. У Джулии засос на шее; она не рассказывает откуда, а они не спрашивают. Бекка выросла на три дюйма и сняла брекеты. Холли кажется, что она единственная не изменилась: чуть повыше, ноги чуть рельефнее, но в целом прежняя она. Стоя с болтающимся на плече рюкзаком, в дверях их новой комнаты, пропахшей чистящим средством, она на секунду даже застеснялась подруг.

Никто не упоминает о клятве. Никто не заикается о ночных прогулках, о том, как это было круто, о том, что можно бы поискать новый способ. Холли начинает даже подозревать, что для подруг это было просто шуткой, способом сделать школьную жизнь интереснее, и только она как дура поверила, что все было всерьез.

Крис Харпер мертв уже три с половиной месяца. Никто о нем не вспоминает – ни они сами, ни другие. Никто не хочет заговаривать первой, а спустя несколько дней вроде уже и поздно начинать.

Через пару недель после начала семестра дождь ослабевает, и однажды, неприкаянно болтаясь в “Корте”, они не выдерживают и с невинно-равнодушным видом заворачивают за угол, в Поле.

Сорняки выше и гуще, чем в прошлом году; кучи гравия, на которых лежали бетонные плиты и где удобно было сидеть, оплыли, и теперь это просто беспорядочно разбросанные бесполезные камни. Ветер мотает проволочную сетку над бетоном.

И здесь пусто, даже эмо пропали. Джулия пробирается через заросли и усаживается на то, что осталось от прежних насестов. Остальные следуют за ней.

Джулия вытаскивает телефон и принимается кому-то писать; Бекка выкладывает камушки аккуратными спиралями на свободном клочке земли; Селена всматривается в небо, будто оно гипнотизирует ее. Редкие дождевые капли стучат по лицу, но она даже не моргает.

Здесь прохладнее, чем перед главным входом, и свежий ветерок напоминает, что на горизонте, не так уж далеко, высятся горы. Холли прячет руки глубоко в карманах. Непонятный зуд, непонятно где.

– Что это за песня была? – внезапно спрашивает она. – В прошлом году ее все время крутили по радио? Девушка какая-то пела.

– А как она звучит? – спрашивает Бекка.

Холли пробует напеть, но прошло уже несколько месяцев, с тех пор как она ее слышала, и слова вылетели из головы; припоминается только “Вспомни, о вспомни, когда…” Она напевает мелодию. Но без ритма и баса получается ерунда. Джулия пожимает плечами.

– Лана Дель Рей? – предлагает вариант Бекка.

– Ну нет, точно не Лана Дель Рей. – Холли впадает в тоску от одного предположения. – Лени. Ты понимаешь, о чем я.

– Ммм? – отрешенно улыбается Селена.

– Песня. Ты ее как-то напевала, помнишь? А я пришла из душа и спросила, что за мелодия, а ты не знала?

Селена задумывается. А потом отвлекается, и вот уже мысли ее заняты другим.

– Блин. – Джулия ерзает на грязных камнях. – Где вообще все? Это место, что, перестало быть типа интересным?

– Погода плохая, – говорит Холли. Зуд усиливается. Она находит в кармане обертку от шоколадного батончика, сминает ее в плотный комок.

– А мне нравится, – замечает Бекка. – Тут вечно толклись какие-то тупые парни, прикидывающие, на кого бы наехать.

– По крайней мере, было нескучно. А сейчас с таким же успехом мы могли торчать внутри.

Холли понимает, что это за странное зудящее чувство: одиночество. Осознание лишь усугубляет его.

– Тогда пошли внутрь, – предлагает она. Ей вдруг очень хочется вернуться в “Корт”, погрузиться по уши в электронную музыку и розовый зефир.

– Не хочу я внутрь. Какой смысл? Через пару минут пора уже возвращаться в школу.

Холли прикидывает, не пойти ли все равно в “Корт”, но не уверена, что остальные к ней присоединятся, а мысль о том, чтобы тащиться одной сквозь серую дождливую пелену, лишь нагнетает ощущение одиночества. И она подбрасывает комок из обертки, наблюдая, как тот медленно переворачивается в воздухе.

Никто не реагирует. Холли целится комком в Джулию, но та раздраженно отмахивается:

– Перестань.

– Эй, Лени.

Холли запускает свой снаряд едва не в лоб Селены. Та сначала недоуменно вскидывается, потом ловко ловит комок и сует себе в карман.

– Мы больше в это не играем, – говорит она.

Причины повисают в пространстве.

– Эй, – в окружающей серой мути возмущение Холли звучит чересчур громко и несуразно, – это вообще-то мое.

Никакой реакции. Холли впервые приходит в голову, что когда-нибудь она поверит – стопроцентно, безусловно, – что все это им почудилось.

Джулия опять строчит эсэмэски, Селена погружается в свои грезы. Холли любит всех троих такой могучей, дикой и всеобъемлющей любовью, что готова завыть.

Бекка, поймав ее взгляд, кивает в сторону земляной площадки. Холли поворачивается, и в этот момент Бекка кидает камешек, тот попадает точно в носок угги Холли. На душе у Холли чуть-чуть теплеет, а Бекка улыбается ей – ласково, как взрослый, подаривший малышу конфетку.

Переходный год сам по себе не подарок. Все четверо проходят практику в разных местах и в разное время; когда учителя распределяют класс на группы для волонтерской работы с ребятишками-инвалидами или изучения компьютерной рекламы, они целенаправленно разделяют сложившиеся компании, потому что переходный год предполагает получение нового опыта. Именно так убеждает себя Холли в те дни, когда слышит громкий смех Джулии в окружении других девчонок или когда они наконец оказываются вчетвером в своей комнате перед отбоем, но перебрасываются лишь парой незначащих слов. Это просто переходный год. Это все равно должно было произойти. В следующем году все станет по-прежнему.

В этом году, когда Бекка заявляет, что не пойдет на дискотеку в День святого Валентина, никто ее не переубеждает. И когда сестра Корнелиус настигает Джулию и Франсуа Леви, целующихся прямо на танцплощадке, Холли и Селена не говорят ни слова. Холли даже не уверена, что Селена, танцующая сама с собой под ей одной слышную мелодию, вообще что-то заметила.

Когда они возвращаются в комнату, Бекка лежит, свернувшись калачиком, спиной к ним, заткнув уши наушниками. Глаза у нее открыты, но она молчит, и все остальные тоже не произносят ни слова.

На следующей неделе, когда мисс Грэм предлагает объединиться по четверо для итогового арт-проекта, Холли хватает за руки трех подруг так стремительно, что едва не падает со стула.

– Э, – Джулия недовольно отдергивает руку, – какого черта?

– Да блин, расслабься. Я просто не хочу попасть в команду с овцами, которые пожелают создать грандиозный портрет Канье Уэста из отпечатков напомаженных губ.

– Это ты расслабься, – бурчит Джулия, но улыбается. – Никаких губ, никаких Канье. Мы сделаем Леди Гагу из тампонов. Это будет философским этюдом о роли женщины в обществе.

Она, Холли и Бекка хихикают, и даже Селена улыбается, а Холли чувствует, как впервые за долгое время ее плечи расслабляются.

– Привет! – Холли громко хлопает дверью.

– Я здесь, – кричит из кухни отец.

Холли роняет сумку с вещами на пол и спешит к нему, стряхивая с волос дождевые капли. Отец в серой водолазке с закатанными выше локтей рукавами стоит у раковины и чистит картошку. Со спины – густые волосы с небольшой проседью, плечи широкие, мышцы рельефные – он выглядит моложе. Духовка включена, в кухне тепло и уютно; за окном полупрозрачной водяной дымкой повис февральский дождь.

Крис Харпер мертв уже девять месяцев, неделю и пять дней.

Отец прижимается к ней, не выпуская картошку из рук, и наклоняется, чтобы Холли смогла чмокнуть его в щеку – шершавую, пахнущую табаком.

– Покажи, – командует он.

– Пап.

– Показывай давай.

– Ты просто параноик.

Отец грозит ей пальцем. Холли закатывает глаза и демонстрирует брелок на своей связке ключей. Ее индивидуальный сигнализатор выполнен в форме слезинки, черной с белыми цветочками. Отец много времени потратил, подбирая такой, чтобы выглядел как обычный брелок, чтобы она не стеснялась носить его, но все равно каждую неделю проверяет.

– Это меня успокаивает, – удовлетворенно кивает отец, возвращаясь к картошке. – Я пестую свою паранойю.

– Никого больше не заставляют таскать с собой такое.

– Значит, ты единственная, кого не смогут похитить инопланетяне. Поздравляю. Перекусить хочешь?

– Не-а.

По пятницам они спускают остатки карманных денег на шоколад и съедают его, сидя на автобусной остановке.

– Отлично. Тогда можешь помочь мне.

Ужин всегда готовит мама.

– А где мама? – удивляется Холли. Делая вид, что занята аккуратным развешиванием куртки, краем глаза наблюдает за отцом. Когда Холли была еще ребенком, родители разъехались. Отец вернулся, когда ей исполнилось одиннадцать, но она все еще сохраняет бдительность, особенно если происходит необычное.

– Встречается с кем-то из школьных друзей. Лови! – Отец перебрасывает Холли головку чеснока. – Три зубчика, мелко изрубить. Что бы это ни значило.

– С кем это?

– Некая женщина по имени Дейрдре. – Холли не уверена, в курсе ли отец, что она ждала этого уточнения: некая женщина. С отцом никогда не поймешь, о чем он по-настоящему догадывается. – Короче, режь помельче.

Холли достает нож и устраивается на высоком табурете за барной стойкой.

– Она домой-то вернется?

– Разумеется. Хотя не поручусь когда. Я сказал, что мы не будем дожидаться ее к ужину. Если она успеет, отлично; если застрянет на своем девичнике, мы не будем помирать с голоду.

– Давай закажем пиццу, – улыбается отцу Холли. Когда она, бывало, приезжала на выходные в его унылую квартирку, они заказывали пиццу и поедали ее на крошечном балконе, глазея на набережную Лиффи и болтая ногами, просунув их между перил, – для стульев места на балконе не было. Судя по потеплевшим глазам отца, он тоже все помнит.

– Я тут устраиваю кулинарное шоу, а ты просишь пиццу? Ах ты неблагодарный поросенок. Да и все равно мама сказала, что цыпленка надо приготовить.

– И что же мы готовим?

– Тушеного цыпленка. Во всяком случае, такой рецепт написала мама, – он кивает на листок, прижатый разделочной доской, – а уж что получится… Как прошла неделя?

– Норм. Сестра Игнатиус произнесла прочувствованную речь о том, что мы должны решить, чему хотим учиться в колледже, и что вся наша будущая жизнь зависит от верного решения. А под занавес так разошлась, что отправила нас всех в часовню помолиться нашим святым покровителям, чтобы указали верный путь.

Именно такого смеха она и ждала.

– И что тебе поведала твоя святая?

– Велела стараться как следует и не завалить экзамены, чтобы не застрять с сестрой Игнатиус еще на целый год!

– Какая разумная святая. – Отец сбрасывает очистки в ведро для компоста и начинает резать картошку. – Не слишком ли много монахинь в твоей жизни? В принципе, можно в любой момент переехать из пансиона домой. Ты же знаешь, только скажи.

– Не хочу, – поспешно отвечает Холли. Она так и не понимает, почему отец позволил ей жить в пансионе, особенно после истории с Крисом, и всегда готова, что он в любой момент передумает. – Сестра Игнатиус в целом нормальная. Мы просто подшучиваем над ней. Джулия умеет изображать ее голос. Она однажды весь урок ее передразнивала, а сестра Игнатиус даже не заметила и все не могла понять, чего мы давимся от смеха.

– Вот ведь хулиганка, – усмехается отец. Ему нравится Джулия. – Но все же сестра дело говорит. Ты уже думала, чем займешься после школы?

Последние месяцы Холли кажется, что все взрослые только об этом и твердят.

– Может, социологией, – отвечает она. – В прошлом году к нам на профориентацию приходил социолог, мне тогда понравилось. Или в юристы подамся.

Не оборачиваясь, она прислушивается, но отцовский нож стучит в прежнем ритме, как будто ничего особенного не прозвучало. Мама – юрист. Отец – детектив. У Холли нет братьев или сестер, которые продолжат дело отца.

Она заставляет себя поднять голову, на лице отца только оживление и интерес.

– Ух ты. В прокуроры, адвокаты или поверенные?

– В адвокаты. Может быть. Не знаю, я пока только прикидываю.

– У тебя в любом случае точно есть для этого все данные. Защита, значит?

– Думаю, да.

– А почему не прокурор?

Все еще радостно заинтересован, но Холли чувствует холодок: не одобряет. Она пожимает плечами:

– Просто защита кажется интересной. Это достаточно мелко нарезано?

Холли пытается припомнить все те случаи, когда отец решил, что ей не следует чего-то делать, а она все равно сделала, или наоборот. Пансион – единственный раз, когда ей удалось добиться своего. Иногда он напрямую говорит “нет”, но чаще просто само собой ничего не получается. А порой Холли в итоге даже думает почему-то, что он прав. Она не собиралась сообщать ему о своих планах насчет юридического, но чуть расслабишься, утратишь бдительность – и вот ты уже выкладываешь отцу всю правду.

– По мне, так вполне. Сыпь сюда. (Холли соскребает нарезанный чеснок в кастрюлю.) И порежь еще порей. Так почему защита?

Холли возвращается на свою табуретку.

– Потому. На стороне обвинения – сотни людей. – Отец заинтересованно ждет, и она вынуждена продолжить: – Просто… ну, не знаю. Детективы, оперативники, экспертиза, прокуроры. А на стороне защиты только человек с его жизнью – и адвокат.

– Хм. – Отец задумчиво разглядывает кусочки картофеля. Холли понимает, что он сейчас очень тщательно обдумывает ответ, с разных точек зрения. – Знаешь, малыш, на самом деле все не так несправедливо, как кажется со стороны. Если подумать, то в конечном счете система склоняется в сторону защиты. Обвинение обязано выстроить дело, которое выдержит любые сомнения и возражения, а защите достаточно выдвинуть сомнение. Клянусь, положа руку на сердце, гораздо больше виновных оправдывают, чем сажают невиновных.

Холли вообще-то не об этом говорила. Отец ее не понял, и она не уверена, что именно чувствует по этому поводу – раздражение или же скорее облегчение.

– Ну да, – соглашается она. – Наверное.

– Это хорошее намерение. – Он бросает картошку в кастрюлю. – Только не спеши, не строй конкретных планов, пока не будешь на сто процентов уверена. Ладно?

– Почему ты не хочешь, чтобы я пошла в защитники?

– Я был бы только в восторге. Именно там делают большие деньги, и ты сможешь обеспечить мне роскошную старость, о которой я всегда мечтал.

Увиливает от ответа.

– Пап, я серьезно спрашиваю.

– Все представители защиты меня терпеть не могут. Думал, ладно, сейчас ты меня ненавидишь, готова вычеркнуть вообще из своей жизни, но когда станешь постарше, все у нас опять наладится. Но похоже, облом. – Отец роется в холодильнике. – Мама велела обязательно положить морковку. Сколько штук, как думаешь?

– Пап.

Отец выпрямляется, прислоняется к дверце холодильника.

– Хорошо, давай я тебя спрошу. Представь, к тебе приходит клиент и хочет, чтобы ты его защищала. Его арестовали – и не за какую-нибудь фигню, речь идет о действительно жутких вещах, по ту сторону добра и зла. Чем дольше ты с ним беседуешь, тем больше убеждаешься, что он виновен, чертовски виновен. Но у него есть деньги, а твоим детям нужны брекеты, и за их обучение нужно платить. Что ты будешь делать?

– Вот тогда и решу.

Она не знает, как объяснить отцу, да ей и не очень-то хочется объяснять, что именно в этом вся суть. Само положение обвинителей, отношение общества, собственно система, безопасная убежденность, что они-то и есть хорошие парни, – есть в этом что-то липкое и вязкое, сонное и малодушное. Холли хочет быть среди тех, кто сам для себя решает, что хорошо, а что плохо. Среди тех, кто находит неожиданные окольные пути, приводящие каждую историю к справедливому финалу. Это честно, это и есть отвага.

– Можно и так, конечно. – Отец вытаскивает пакет с морковкой. – Одну? Две?

– Положи две. (У него рецепт под рукой, зачем спрашивать.)

– А твои подруги? Кто-нибудь из них задумывается о юридическом факультете?

Ноги сводит от вспышки досады.

– Нет. У меня вообще-то своя голова на плечах. Забавно, да?

Отец с улыбкой возвращается к столу. По пути гладит Холли по волосам, рука у него ласковая и сильная, в точности как надо. Он уступил – или просто решил сделать такой вид.

– Ты станешь отличным юристом, если все же выберешь этот путь, – говорит он. – По ту или иную сторону зала суда. Не волнуйся, малышка. Ты примешь верное решение.

Разговор окончен. Такая тщательная разведка, такие глубокомысленные рассуждения, а она ускользнула, не позволив ему даже слегка коснуться того, о чем на самом деле думает. Короткий приступ торжества и неловкости. И Холли еще старательнее режет порей.

– Так что все-таки интересует твоих подруг?

– Джулия собирается в журналистику. Бекка еще не решила. Селена хочет поступать в Школу искусств.

– Думаю, получится, у нее прекрасные работы. Я все хотел спросить: как она сейчас?

Холли тревожно вскидывает глаза, но отец невозмутимо чистит морковку, высматривая в окно маму.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто интересуюсь. В прошлые разы, когда она бывала у нас в гостях, то выглядела несколько… отстраненной, я бы сказал.

– Она вообще такая. Ты просто ее плохо знаешь.

– Я достаточно давно ее знаю. Раньше она такой не была. Ее что-то заботит?

– Да ничего особенного. Школа. Всякая фигня.

Отец молчит, но Холли понимает, что он не закончил. Она ссыпает порей в кастрюлю.

– А теперь что?

– Вот, – он перебрасывает ей луковицу. – Я понимаю, что вы с подругами знаете Селену лучше всех на свете, но порой именно близкие последними догадываются, что происходит неладное. В вашем возрасте могут проявиться самые разные проблемы – депрессия, маниакально-депрессивный синдром – как его сейчас принято называть? биполярное расстройство? Шизофрения еще. Я не говорю, что у Селены что-то такое, – предупредительно вскидывает он руку, когда Холли возмущенно открывает рот, – но если у нее есть кое-какие симптомы, даже самые незначительные, то сейчас отличное время, чтобы с ними разобраться.

Пальцы ног у Холли впиваются в пол.

– Селена не шизофреничка. Она мечтательная. И если она не ведет себя, как тупой типичный тинейджер, и не вопит на всех углах про Jedward[48], это вовсе не значит, что она ненормальная.

Глаза у отца ярко-синие и очень спокойные. Это тот покой, от которого сердце Холли начинает колотиться почти в горле. Он уверен, что проблема серьезная.

– Ты же знаешь, что я не об этом, детка. Я же не говорю, что она должна быть постоянно бодрой, как чирлидерша. Я просто хочу сказать, что она кажется несколько менее адекватной, чем год назад. И если у нее действительно есть проблемы с психикой, то нужно срочно заняться лечением, чтобы это не стало в дальнейшем серьезной бедой. Вы и заметить не успеете, как окажетесь в большом взрослом мире. И уж поверь, не стоит выходить в большой взрослый мир с недолеченными психическими заболеваниями. Так можно и совсем жизнь сломать.

Холли чувствует, как новая реальность наступает на нее. Сжимает грудь так, что дышать трудно.

– Селена в порядке, – упрямо говорит она. – Ей нужно только, чтобы ее оставили в покое и перестали доставать. Ясно? Давай на этом сойдемся?

– Согласен, – говорит отец, помолчав. – Я же признаю, ты знаешь ее лучше, чем я, и вы все точно заботитесь друг о друге. Просто присматривай за ней. Вот и все, что я хотел сказать.

В замке нетерпеливо стучит ключ, и в дом врывается облако влажного холодного воздуха.

– Фрэнк? Холли?

– Привет, – отзываются они одновременно.

Хлопает дверь, и мама появляется на кухне.

– Господи. – Мама приваливается к стене. Волосы выбились из узла на затылке, и вообще она вся такая необычная, расхристанная и раскрасневшаяся, совсем не привычная собранная подтянутая мама. – Это было странно, доложу я вам.

– Ты надралась? – ухмыляется отец. – Пока я тут нянчил твоего ребенка, горбатился над плитой…

– Нет. Ну, может, немного навеселе, но дело не в этом. Просто… Боже, Фрэнк. Ты понимаешь, что я не виделась с Дейрдре почти тридцать лет? Как такое вообще могло случиться?

– Но в итоге-то все прошло неплохо?

Мама хохочет, заливисто и беззаботно. Пальто распахнуто, под ним видно элегантное синее платье и золотая цепочка, подарок отца на Рождество. Она по-прежнему опирается на стену, сумочка небрежно брошена к ногам. Холли вновь охватывает легкая тревога. Обычно, едва переступив порог, мама первым делом целует ее.

– Это было великолепно. Я жутко боялась – серьезно, у дверей бара я едва не развернулась и не сбежала домой. Если бы мы просто сидели, болтали о всяких пустяках, как приятельницы… Я бы не вынесла, честно. Ди и я, и еще одна девчонка, Мириам, мы в школе были, ну, как ты с подружками, Холли. Совершенно неразлучны.

Она стоит, чуть согнув одно колено, и теперь, даже на своих изящных шпильках, похожа на нескладного дерзкого подростка.

– Как получилось, что вы не встречались? – спрашивает Холли, а в голове вертится: тридцать лет, нет, никогда, мы бы никогда…

– Когда мы закончили школу, родители Дейрдре эмигрировали в Америку. Там она поступила в колледж. Тогда было иначе, никаких тебе и-мейлов, телефонные разговоры стоили бешеных денег, а письма шли неделями. Но мы не сдавались – она до сих пор хранит все мои письма, представляешь? Она их принесла с собой, все эти глупости, о которых я и думать забыла, мальчишки, гулянки, ссоры с родителями… У меня ее письма тоже где-то хранятся – может, на чердаке у мамы с папой, надо будет поискать, не могла же я их выбросить. Но это ведь колледж, и у нас было столько разных дел, а потом – раз! и мы совершенно потеряли друг друга из виду…

На милом мамином лице так легко все прочесть, мысли проносятся по нему, как осенние листья на ветру. И она совсем не похожа на маму Холли, да и вообще на чью-либо маму. Впервые в жизни Холли смотрит на эту женщину и думает о ней: это Оливия.

– Но сегодня – боже, мы как будто расстались всего месяц назад. Мы так хохотали, я не помню, когда в последний раз так смеялась. Раныне-то мы всегда веселились. Вспоминали всякое – как переделали школьный гимн, жутко смешно, со всякими похабными шуточками, – и спели его, прямо там, в баре. Все слова вспомнили. Тридцать лет я думать не думала об этой песенке, готова была поклясться, что ни слова не сохранилось в памяти, но только глянула на Ди – и пожалуйста, все вернулось.

– Буянить по кабакам в твоем возрасте… – качает головой отец. – Да тебя в другой раз туда не пустят.

Но он улыбается, широко и весело, и от этого тоже кажется моложе. Ему нравится такая мама.

– Ой, нас, наверное, слышали все вокруг? Я и не заметила. И знаешь, Фрэнк, в какой-то момент Ди говорит: “Тебе, наверное, пора домой?” И я такая: “Зачем?” Когда она сказала “домой”, я представила родительский дом. Свою спальню, где я жила, когда мне было семнадцать. И я подумала: “С какой стати мне туда торопиться?” Я настолько глубоко погрузилась в 1982-й, что полностью позабыла, что существует настоящее.

Она улыбается, смущенно и восторженно, прикрывая ладошкой рот.

– Наплевала на ребенка, – кивает Холли отец. – Запиши на случай, если надумаешь настучать на нее.

А в голове у Холли: поляна, Джулия, давным-давно еще, иронично приподнятый уголок рта: это не навсегда. Дыхание перехватывает: она ошибалась. Они – навсегда, навсегда недолговечны и смертны, это “навсегда” пронизывает их до костей и сохранится внутри, когда все закончится, целое и невредимое.

– Она мне подарила… – Мама роется в сумке, достает фотографию с пожелтевшими краями, кладет на барную стойку: – Смотрите. Это мы: я, Дейрдре и Мириам. Это мы.

Голос срывается. Одну секунду Холли с ужасом думает, что мама собирается заплакать, но потом видит, что она закусила губу и улыбается.

Три девушки, на год-другой старше Холли. Школьная форма, герб Килды на лацканах. Юбки длиннее, мешковатые блейзеры уродливы, но если бы не это и не взбитые прически, они вполне могли сойти за девчонок из их старшего года. Они дурачатся и выпендриваются – надутые губки, кокетливо отставленные бедра – на фоне старинных чугунных ворот. Холли несколько раз судорожно моргает, прежде чем узнает задние ворота школы. Дейрдре посередине, растрепанные кудри падают на лицо, изящная фигура, пышные ресницы и озорной взгляд. Мириам – маленькая, светленькая, с пушистыми волосами – мило улыбается сквозь брекеты. А справа Оливия – длинноногая, голова откинута назад, руки подняты к волосам, то ли изображает модель, то ли просто дурачится, на губах бледно-розовый блеск. (Холли представляет себе, с каким отвращением посмотрела бы мама, накрась Холли губы таким блеском.) Она просто красавица.

– Это мы изображали Bananarama[49], – поясняет мама. – Или кого-то в этом роде, неважно. В том семестре мы организовали музыкальную группу.

– Ты играла в ансамбле? – поражается отец. – То есть я – фактически фанат звезды?

– Мы назывались “Кисло-Сладкие”. – Мама смеется, качая головой. – Я играла на клавишных – ну как играла? Я занималась фортепиано, и мы решили, что уж с синтезатором-то точно справлюсь, но вообще-то получалось отвратительно. А Ди умела играть только на фолк-гитаре, и никто из нас толком не знал музыкальной грамоты, так что в итоге звучали мы кошмарно, но зато отлично проводили время.

Холли не может оторваться от фотографии. Девушка на фото не обычный человек из плоти, ее ноги не стоят прочно на незыблемой жизненной почве; это фантастический фейерверк, состоящий из миллионов различных возможностей. Эта девушка – не юрист, замужем за Фрэнком Мэкки, мать одной-единственной дочери, дом в Далки, нейтральные цвета, мягкий кашемир, “Шанель № 5”. Все лишь подразумевается, туманно проглядывает в глубине ее естества – ровно так же, как и сотни других потенциальных жизней, которые она не выберет и которые будут запросто стерты в мгновение ока. Трепет охватывает Холли.

– А где Мириам? – спрашивает она.

– Не знаю. Без Ди было уже не то, и во время учебы в колледже мы постепенно разошлись. Я тогда была жутко серьезной, очень амбициозной, вечно что-то зубрила, а Мириам предпочитала развлекаться и крутить с парнями, так что… – Мама смотрит и смотрит на фотографию. – Говорили, что она вышла замуж и переехала в Белфаст, сразу после колледжа. Больше я о ней ничего не слышала.

– Если хочешь, – предлагает Холли, – я могу поискать ее в интернете. Она наверняка есть в фейсбуке.

– О, дорогая моя, – вздыхает мама, – спасибо большое, но я не знаю… Не знаю, справлюсь ли. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, да.

Отец кладет руку маме на спину, тихонько поглаживает между лопаток.

– Может, еще бокал вина?

– Ой, нет. Или, может, да. Не знаю.

Отец нежно касается ее затылка и идет к холодильнику.

– Как давно это было… – мама касается фото кончиками пальцев. Игривая живость выдохлась, осталась задумчивая печаль. – Невероятно, как же так получилось, что прошло столько времени, а я и не заметила…

Холли тихонько возвращается на свой табурет и кончиком ножа меланхолично передвигает кусочки лука.

– Ди не очень счастлива, Фрэнк, – говорит мама. – Она была такой яркой, уверенной – как ваша Джулия, Холли, всегда у нее был готов остроумный ответ на любой вопрос. Собиралась пойти в политику или стать тележурналистом, который задает политикам неудобные вопросы. Но рано вышла замуж, потом муж не хотел, чтобы она работала, пока дети не закончат школу, а сейчас она может рассчитывать только на позицию секретарши. По ее рассказам, он совершенно отвратительный тип – ей я этого не сказала, конечно, – она хотела бы с ним расстаться, но они так долго прожили вместе, что она не представляет, как сумеет обойтись без него…

Отец протягивает ей бокал вина. Мама берет его автоматически, не глядя.

– Ее жизнь, Фрэнк, ее жизнь совсем не похожа на то, о чем она мечтала. Все наши планы, мы рассчитывали взять штурмом этот мир… завоевать одним махом… Такого поворота она и помыслить не могла.

Мама никогда в жизни так не разговаривала в присутствии Холли. Она задумчиво подпирает щеку рукой и смотрит куда-то в бесконечность – кажется, вообще забыла, что Холли тоже здесь.

– Собираешься еще с ней встречаться? – спрашивает отец. Холли видит, что ему хочется коснуться мамы, обнять ее. Она и сама хотела бы сейчас прижаться к маме, но сдерживается, потому отец тоже сдержался.

– Может быть. Не знаю. Она через неделю возвращается в Америку, к мужу и временной работе. Подольше задержаться не может, а ей еще надо встретиться со всеми родственниками. На этот раз мы пообещали друг другу, что будем переписываться по электронной почте… – Мама проводит пальцем по лицу, словно впервые обнаружив морщинки вокруг рта.

– Можно обдумать планы на отпуск в этом направлении, – предлагает отец. – Если хочешь.

– Ой, Фрэнк, какой ты у меня славный. Но она же не в Нью-Йорке или Сан-Франциско, а где-то… – Мама недоуменно смотрит на бокал в руке, отставляет его. – В Миннесоте, в маленьком городишке. Оттуда родом ее муж. Не знаю, стоит ли…

– Если мы прилетим в Нью-Йорк, то можем встретиться с ней там. Ты подумай.

– Ладно. Спасибо. – Глубоко вздохнув, мама поднимает с пола сумочку, прячет фотографию. – Холли, – протягивает к ней руку, улыбаясь, – иди-ка сюда, дорогая, дай тебя поцелую. Как прошла неделя?

Ночью Холли не спится. В доме жарко натоплено, но стоит отбросить одеяло, как спина начинает зябнуть. Она слышит голоса родителей в спальне: мамин голос все радостнее и живее, но потом вспоминает про Холли и тут же переходит на шепот; ритмичный баритон папы – он что-то добавляет, вызывая взрыв маминого смеха. Когда они затихают, Холли лежит в темноте, стараясь не шевелиться. Думает, не написать ли одной из подруг, проверить, спит или нет, но не может решить, кому именно, да и, в общем, не знает, что сказать.

– Лени, – окликает Холли.

Проходит, кажется, несколько часов, прежде чем Селена, читающая лежа на кровати, поднимает голову:

– Ммм?

– А в будущем году как мы будем жить, кто с кем?

– А?

– Старшие ведь живут по двое. Ты уже выбрала, с кем хочешь жить?

Окно залито плотной дождевой пеленой, они вынуждены торчать в помещении. В общей гостиной девчонки играют в настольные игры, пробуют новый макияж, строчат эсэмэски. Запах тушеной говядины непостижимым образом просочился из столовой даже в спальню. Холли от него слегка подташнивает.

– Какого черта, – Джулия переворачивает страницу, – на дворе февраль. Если тебе обязательно надо чем-то заморочиться, как насчет идиотского проекта по исследованию социальной осознанности?

– Лени?

Двухместные комнаты дамокловым мечом нависают над всем четвертым годом. Многие дружбы разлетаются в прах под аккомпанемент рыданий, потому что кто-то выбрал не ту соседку. Большую часть года все настороженно ходят вокруг да около, прощупывая почву, чтобы переехать в новую комнату максимально безболезненно.

Селена, слегка приоткрыв рот, растерянно отвечает, как будто Холли предложила ей полететь в космос:

– С кем-то из вас, девчонки.

Холли становится не по себе.

– Понятно, да. Но с кем именно?

От Селены никакой реакции; пустое место, эхо. Бекка почувствовала неладное и вытащила наушники.

– А хочешь знать, с кем я собираюсь жить? – говорит Джулия. – Потому что если ты ни с того ни с сего начинаешь психовать по поводу фигни, которая начнется невесть когда, то уж точно не с тобой.

– Я не тебя спрашиваю. Что будем решать, Лени? – Она хочет, чтобы Селена села, поразмыслила и придумала что-нибудь, как она умеет, чтобы не задеть ничьих чувств, – например, тянуть жребий из шляпы. Пожалуйста, Лени, умоляю. – Лени?

– Ты решай. Мне все равно. Я читаю.

Холли сама слышит, что ее голос звучит резко, напряженно и чересчур громко:

– Мы должны решить все вместе. Только так. Ты не должна вынуждать нас принять решение за тебя.

Селена вновь утыкается в книгу. Бекка задумчиво посасывает шнур от своих наушников.

– Хол. – Джулия многозначительно улыбается Холли, то есть дело серьезное. – Мне нужно кое-что забрать из гостиной. Пойдем-ка со мной.

Холли совершенно не расположена сейчас подчиняться распоряжениям подруги.

– Что вдруг тебе понадобилось?

– Пошли. – Джулия уже сползает с кровати.

– Такое тяжелое, что одна не дотащишь?

– Ха-ха-ха, как смешно. Пошли уже.

Ее настойчивость помогает Холли собраться. Может, стоит откровенно поговорить с Джули; может, вдвоем они найдут разумный вариант. Бекка смотрит, как они выходят из комнаты. Селена не обращает внимания.

Темнеет рано, и свет в коридоре кажется желтоватым. Джулия приваливается к стене, скрестив руки на груди.

– Какого черта ты устраиваешь?

Она даже не понижает голоса: дождь, стучащий по подоконникам, заглушает все звуки.

– Я просто спросила, – огрызается Холли. – Тоже мне проблема…

– Ты ее нервируешь. Не приставай к ней.

– Слушай, что такого-то? Мы же должны определиться.

– Это ее нервирует, и если ты продолжишь на нее наезжать, она просто расстроится, и все. Мы всё обдумаем, решим и просто сообщим ей, а она согласится с любым предложением.

Холли точно так же скрещивает руки и встает напротив, зеркальным отражением Джулии.

– А если я считаю, что Лени тоже имеет право голоса?

– Ой, я тебя умоляю… – раздраженно закатывает глаза Джулия.

– А что такое? Почему нет?

– Тебе что, мимоходом сделали лоботомию? Ты прекрасно знаешь, почему нет.

– Ты хочешь сказать, она не в себе. Поэтому.

– Она в порядке, – почти по слогам произносит Джулия. – Просто ей нужно разобраться с кучей всякой хрени в себе, вот и все. И не ей одной, если на то пошло.

– Это не то же самое. Лени не может справиться. Даже с самыми обычными вещами – не справляется. Что с ней будет, когда мы перестанем опекать ее ежеминутно…

– Ты имеешь в виду, когда мы поступим в колледж? Через несколько лет? Прости, но я не вижу здесь никакой трагедии. К тому времени она будет в полном порядке.

– Ей не становится лучше. Ты сама понимаешь.

Истина мечется между ними, острая и опасная, как бритва: ей не стало лучше с тех пор; с того момента как; ты сама знаешь с какого. И ни одна не решается протянуть руку и коснуться режущей правды.

– Думаю, мы должны заставить ее поговорить с кем-нибудь, – предлагает Холли.

Джулия в ответ громко хохочет:

– С кем, с сестрой Игнатиус? О да, тогда у нее сразу все наладится. Сестра Игнатиус царапину вылечить не может…

– Не с сестрой Игнатиус. Со специалистом. С доктором, например.

– Боже милостивый… – Джулия отскакивает от стены, тыча в Холли сразу двумя указательными пальцами. Она готова в любой момент броситься в бой. – Даже не думай! Я серьезно.

Холли едва удерживается, чтобы не ударить Джулию по рукам.

– С каких это пор ты мной командуешь?! (Ярость – это даже хорошо, так легче.) Не смей мне приказывать! Никогда.

Последний раз они дрались по-настоящему, когда были совсем еще малявками, но сейчас, глаза в глаза, готовы кинуться друг на друга, руки ищут, что бы вырвать и выкрутить. Первой отступает Джулия, отворачивается и устало опирается о стену.

– Слушай, – говорит она, обращаясь к струям дождя за окном, – если ты волнуешься за Лени, хоть немножко, ни в коем случае не пытайся тащить ее к психологу. Просто поверь мне на слово: это худшее, что можно для нее сделать. Договорились?

Внутри каждого слова – бездна смыслов, свитая в клубок беспредельность. Холли не в состоянии разобраться в них, в несмолкающем гомоне их мелких секретов она не может вычленить, что именно Джулия знает или о чем догадывается. Не в ее правилах отступать, совсем на нее не похоже.

– Прошу тебя, сделай одолжение. Поверь мне. Пожалуйста.

В самых укромных уголках души, о существовании которых Холли и не подозревала, она хочет думать, что все по-прежнему так просто и понятно.

– Ну, наверное… – соглашается она. – О’кей.

Джулия поворачивается к ней лицом. Подозрения мешают Холли, хочется выкинуть какой-нибудь номер, она не знает что. Может, заорать сейчас во весь голос или показать средний палец, выйти за дверь и никогда больше не возвращаться.

– Так как? – решает поставить точку Джулия. – Не потащишь ее к психологам?

– Если ты уверена.

– Я абсолютно уверена.

– Тогда ладно. Не буду.

– Отлично. А теперь пойдем раздобудем что-нибудь в гостиной, пока Бекка не побежала нас искать.

Они идут по коридору, в ногу, смятенные и одинокие.

Холли отказывается от своего намерения, не потому что так сказала Джулия. А потому что у нее появилась другая мысль.

На эту мысль ее натолкнула как раз идея насчет психолога. Тогда, в прошлый раз, ее отправили к психотерапевту. Он был вообще-то придурок, и нос у него вечно потел, и он задавал вопросы, которые его и вовсе не касались, поэтому Холли просто играла с его идиотскими головоломками и молчала, но он продолжал говорить и однажды произнес нечто, оказавшееся впоследствии правдой. Сказал, что ей станет легче, когда судебное разбирательство закончится и она будет точно знать, что произошло; знание, сказал он, поможет выбросить из головы случившееся и сосредоточиться на других вещах. Так и получилось.

Прошло несколько дней, прежде чем Джулия перестала подозрительно коситься и начала оставлять Холли и Селену вдвоем. И вот они в “Корте”, и Джулии нужно купить отцу открытку ко дню рождения, а Бекка вспоминает, что должна отправить бабушке открытку с благодарностями. Селена с пакетом из художественной лавки медленно бредет к фонтану, Холли догоняет ее, и Джулия уже не может ничего изменить.

Селена веером раскладывает тюбики с краской на черном мраморе и проводит пальцем по цветным этикеткам. С другой стороны фонтана кучка мальчишек из Колма, но они к ним не подойдут. Понимают, что не стоит.

– Лени, – начинает Холли и долго ждет, пока Селена решает наконец поднять глаза. – Знаешь, от чего тебе станет лучше?

Селена и на нее смотрит, как на облако, бесцельно и прекрасно плывущее по небу.

– А?

– Если ты выяснишь, что на самом деле произошло, – говорит Холли, и сердце у нее пускается вскачь. – В прошлом году. И если виновного арестуют. Это поможет. Правда ведь? Как ты думаешь?

– Тш-ш-ш… – Лени берет Холли за руку, а у нее самой рука холодная и мягкая, и сколько бы Холли ее ни сжимала, тверже она не становится. Равнодушно позволяя Холли тискать ее ладонь, Селена возвращается к своим краскам.

Давным-давно Холли узнала от отца, что, если хочешь, чтобы тебя не поймали, не следует торопиться. Сначала она покупает книжку в большом букинистическом магазине, в субботу, когда там полно народу. Через пару месяцев мама и не вспомнит: “Мне нужна эта книга для школы, можно десять евро, я на минутку”, а в магазине быстро забудут светловолосую девчонку со старой книжкой по мифологии и альбомом по искусству, которым она отведет матери глаза. Она находит в телефоне фотографию с Крисом на заднем плане и распечатывает ее на школьном принтере во время перерыва на обед; у всех почти сразу сотрется из памяти, что она немножко задержалась, возвращаясь из туалета. На выходных она аккуратно вырезает и клеит, лежа на полу своей спальни, надев перчатки, утащенные из химической лаборатории, и держа наготове плед, под который можно сунуть работу, если вдруг постучатся родители, а запах канцелярского клея, напоминающий о школьных поделках, быстро выветрится у них из головы. Книгу она выбрасывает в урну в парке около дома; через неделю-другую ее очистят. Потом прячет карточку под подкладкой зимнего пальто и ждет подходящего момента.

Она ждет знака, подтверждающего, что нужный день настал. Но понимает, что не получит его, не в этом случае; а может, и вообще никогда, может, такого и не бывает.

И принимает решение самостоятельно. Услышав, как Далеки ноют: “О, блин, этот тупой проект, чертова туча времени на него уходит, придется тащиться в мастерскую во вторник вечером, какая тоскааааа”, Холли говорит в конце занятия по изо: “Вечером во вторник продолжим?” И смотрит, как остальные согласно кивают, стряхивая в мусорную корзину обрывки медной проволоки и раскрошенный мел.

Она действует педантично. Тараторит без умолку, отвлекая девчонок, когда они проходят мимо Тайного Места, чтобы никто не заметил, что там ничего нового нет. Незаметно откладывает телефон на стул, задвигает стул подальше под парту, чтобы никто не увидел случайно и не напомнил ей. Взволнованно восклицает: “Ой, блин, телефон!” – уже после отбоя. Утром стремительно бежит по пустым коридорам, прикалывает, делает шаг назад, видит (короткий вскрик, ладошки ко рту, как будто кто-то следит), достает конверт и деревянный нож, вынимает кнопку так аккуратно, словно там и в самом деле могут быть отпечатки пальцев. Впрочем, когда она несется по коридору обратно, каждый шаг, эхом отражаясь от стен, словно оставляет на них темные следы.

Подруги не удивляются, когда она сообщает, что у нее разыгралась мигрень, – за последние два месяца она трижды изображала приступы, имитируя симптомы, подсмотренные у мамы. Чтобы Холли не скучала, Джулия оставила ей свой айпод. Лежа в кровати, Холли смотрит, как девчонки уходят на занятия, с таким чувством, будто видит их в последний раз. Бекка на полпути еще пролистывает домашку по теории массовых коммуникаций, Джулия подтягивает носок, Селена с улыбкой машет ей через плечо. Еще минуту после того, как за ними захлопнулась дверь, Холли кажется, что у нее никогда не хватит духу подняться и сесть.

Медсестра дает ей таблетки от мигрени, укрывает одеялом и предлагает поспать. Холли действует быстро. Она знает, во сколько отходит следующий автобус в город.

Накрывает ее уже на остановке, на прохладном утреннем воздухе. Сначала она думает, что и вправду заболела, что ее поступок навлек на нее проклятие и сейчас все, о чем она солгала, станет правдой. Холли настолько давно не испытывала ничего подобного, что просто не узнала это чувство. Раньше оно было огромным, темным, как запекшаяся кровь; теперь это металл, щелочь, чистящий порошок, разъедающий тебя, соскребающий слой за слоем твою душу. Это страх. Холли боится.

Автобус ревет, как испуганное животное, водитель косится на ее школьную форму, ступени предательски покачиваются, когда она поднимается на верхнюю площадку. На задних сиденьях расположилась компания парней в худи, они слушают хип-хоп и буквально раздевают Холли глазами, но ноги не способны понести ее обратно, вниз по лестнице. И она присаживается на краешек переднего сиденья, уставившись на убегающую под колеса дорогу и слушая грубый хохот позади, напряженная, готовая к нападению. Если парни подойдут ближе, она нажмет тревожную кнопку. Тогда водитель остановится, поможет ей спуститься по лестнице, она спокойно сядет в автобус, идущий обратно к школе, вернется в спальню и ляжет в кровать. Сердце колотится в горле, вызывая тошноту. Хочется к папе. Хочется к маме.

Песенка сперва звучит еле слышно, с трудом прорываясь сквозь грохот хип-хопа. А потом – как удар в грудь, как будто вдохнула совсем другого воздуха.

Вспомни, о вспомни, как мы были юными, такими юными…

Предельно ясно, каждое слово. Перекрывая шум двигателя, заслоняя выкрики гопников в капюшонах, песня подхватывает их и несет в город. Автобус парит над дорогой, взмывает над всеми кочками, на двух колесах огибает рассеянных пешеходов, и все светофоры зеленые. Никогда не думала, что потеряю тебя, и никогда не думала, что найду тебя здесь, никогда не думала., что все, что мы потеряли, так близко…

Холли вслушивается в каждое слово. Припев, опять припев, и еще, и она ждет, что песня вот-вот кончится. Но та продолжает звучать, и даже громче. Мне осталось только…

Автобус подруливает к остановке. Холли делает гопникам ручкой на прощанье – оторопело раскрытые рты, не поймут, издевается, что ли, но слишком медленно соображают – и слетает вниз по шатким ступеням.

На улице песня продолжает звучать. Глуше и отрывистее, проскальзывая между обычными городскими шумами, но теперь Холли знает, к чему надо прислушиваться. Мелодия вьется перед ней тонкой золотой нитью, ведет ее, ловкую, гибкую, пританцовывающую, между афишными тумбами и фонарными столбами, мимо спешащих на службу деловых костюмов и жалких попрошаек, дальше, к Стивену.

Благодарности

Всякий раз я безмерно благодарна все большему количеству людей: Кире Консайдин из Hachette Books Ireland, Сью Флетчер и Нику Сэйерсу из Hodder & Stoughton, Клэр Ферраро и Катлин О’Шонесси из Viking – спасибо за время и усилия, благодаря которым эта книга стала намного лучше; Бреде Пердью, Рут Шерн, Кире Дорли и всем в Hachette Books Ireland; Суоти Гембл, Керри Худ и всем в Hodder & Stoughton; Бену Петроуну, Кэролин Коулберн, Энджи Мессине и всем в Viking, Сьюзен Хэлблейб и всем в Fischer Verlage; Рэйчел Берд – спасибо за дополнительную редактуру орлиным взором; восхитительному Дарли Андерсону и его команде в агентстве, особенно Клэр, Мари, Розанне, Андреа и Джилл; Стиву Фишеру из АРА; Дэвиду Уолшу – за то, что отвечал не только на все мои вопросы о работе детектива, но и на те, которые я даже не догадалась задать; доктору Фергасу О’Кохлэну, который в очередной раз помог мне расправиться с жертвой максимально правдоподобно; Уне “Лучше Чем” Монтегю – спасибо, что (среди многого прочего) смешила меня, когда мне это больше всего было нужно; Анн-Мари Хардиман, Кэтрин Фаррелл, Кендре Харпстер, Джессике Райан, Карен Гиллис, Джессике Брэмем, Кристине Йохансен, Алексу Френчу и Сьюзен Коллинз – спасибо за невероятное сочетание серьезности, легкомыслия и разнообразной поддержки; Дэвиду Райену – за то, что был таким настоящим и таким необыкновенным, что без него я бы никогда не справилась; спасибо моей матери, Елене Ломбарди, за каждый день жизни; моему отцу, Дэвиду Френчу; и гораздо больше, чем можно выразить словами, моему мужу, Энтони Бренаху.

Тана Френч

Тень за спиной

Tana French

THE TRESPASSER

Copyright © Tana French 2016

© Виктор Голод, Игорь Алюков, перевод, 2019

© Андрей Бондаренко, оформление, 2019

© «Фантом Пресс», издание, 2019

* * *

Посвящается Уне

Пролог

Моя ма любила рассказывать всякие байки про папашу. Сначала он был принцем с берегов далекого Нила. Принц очень хотел жениться на ней и в Ирландии навеки поселиться, да только его семья взбунтовалась, заставила вернуться домой и женила на какой-то арабской принцессе. Ма умела закрутить интригу. На изящных пальцах сияют аметисты, принц кружит ее в танце под цветные всполохи, а пахнет он хвоей и пряностями. Взмокшая, я лежу под одеялом — дело происходит зимой, но батареи шпарят вовсю, а окна в квартире не открываются — и впитываю эту историю, пряча ее как можно глубже. Я еще совсем маленькая. Эта небылица позволила мне годами задирать нос, пока в восемь лет я не поведала историю своей лучшей подруге Лизе, и ее идиотский хохот разбил легенду вдребезги.

А спустя несколько месяцев, после того как все во мне перестало гореть огнем, я объявилась на кухне, руки в боки, и потребовала правды. Ма и глазом не моргнула — выдавила на губку еще немножко «Фейри» и сообщила, что он был студентом-медиком из Саудовской Аравии. Она познакомилась с ним, когда училась на курсах медсестер. Этот сюжетец тоже был насыщен волнующими деталями. Тут тебе и тяжелые ночные смены, и усталый смех, и сбитый машиной в темной подворотне ребенок, которого они спасли. А когда она поняла, что кроме того ребенка у нее будет еще и свой, было уже поздно. Папаша убыл на свой Аравийский полуостров, не оставив, разумеется, обратного адреса. Она бросила свой медицинский колледж и обзавелась мной.

Эта мыльная опера тоже продержалась у меня в голове некоторое время. Она мне даже нравилась, втайне я планировала стать первым доктором среди выпускников нашей школы — медицина же у меня в крови. Это продолжалось до тех пор, пока в двенадцать лет меня за какую-то провинность не оставили после уроков. Тут-то я и получила головомойку от ма, и, между прочим, она выпалила, что ей бы очень не хотелось, чтобы я прожила свою жизнь без аттестата. Потому что тогда мне, как и ей, не останется ничего другого, как за гроши убирать чужие квартиры до конца жизни. Все эти нотации я уже слышала раз двести, но только тут до меня дошло, что для того, чтобы поступить учиться на медсестру, аттестат все же необходим.

В день своего тринадцатилетия, сидя перед тортом, я объявила, что вся эта мутотень мне надоела и я желаю услышать правду. Ма вздохнула и сказала, что я уже достаточно взрослая, чтобы знать все как есть, и сообщила, что он был гитаристом из Бразилии, она путалась с ним пару месяцев, пока однажды он не избил ее до полусмерти. После этого он уснул, а она схватила ключи от его машины и понеслась домой как ополоумевшая летучая мышь — по темным дорогам, залитым дождем, с дергающимся в ритме дворников глазом. Когда он позвонил с извинениями, весь в соплях и слезах, она, может, и приняла бы его назад, ей ведь едва сравнялось двадцать. Но к тому моменту она уже знала про меня. Поэтому просто повесила трубку.

В тот день я и решила, что стану полицейским. Не потому что я хотела стать Женщиной-кошкой и наказать всех злодеев на свете, а потому что моя ма не умеет водить машину. Я знала, что полицейский колледж находится где-то в глуши. Это был самый быстрый способ свалить от ма и избежать бесконечного штопора уборки в чужих квартирах.

В моем свидетельстве о рождении вместо имени отца стоит прочерк, но у меня свои методы. Есть старые друзья, есть базы ДНК. А еще я всегда могу надавить на ма. И я собираюсь давить на нее, пока не вырву что-то, хоть отдаленно напоминающее правду. Нечто, что можно принять за рабочую гипотезу.

Больше я никогда не возвращалась к этой теме. В тринадцать — потому что ненавидела ее за то, что она мне всю жизнь исковеркала своими дрянными россказнями. А когда повзрослела и начала учиться в полицейской школе — потому что поняла, какую цель она преследовала, и поняла, что все ма делала правильно.

1

Мы получили это дело стылым январским утром, когда кажется, что солнце ни за что уже не выползет из-за горизонта. Мы с напарником заканчивали ночную смену — из тех, от которых, как я надеялась, навсегда избавлюсь, перейдя в отдел убийств, — неизбывно тоскливую, предельно бессмысленную, сплошь сводившуюся к писанине. Два подонка решили завершить свой субботний вечер танцами, используя голову третьего подонка в качестве танцпола. Причины этого решения они не могли объяснить никому, даже себе. Мы отыскали шесть свидетелей. Каждый из них был пьян в сосиску, каждый рассказывал историю, сильно отличавшуюся от остальных пяти, и каждый считал, что нам необходимо выкинуть из головы это никому не интересное убийство и срочно заняться расследованием по-настоящему серьезных правонарушений. Например, почему его выкинули из паба, какого хрена ему впарили некачественную травку или с чего это подружка решила его бросить. Когда свидетель номер шесть велел мне выяснить, почему его куколка «походу, свалила», я уже почти ответила: потому что такого кретина и гуманоидом-то не назовешь — и собралась выгнать этих шестерых говнюков на мороз, но, по счастью, у моего напарника куда больше терпения, чем у меня. Это, помимо прочего, и объясняет, почему мы работаем вместе. В конце концов нам удалось вытянуть из четырех придурков показания, которые соответствовали бы не только друг другу, но еще и уликам с места преступления. Теперь одного из подонков ждало обвинение в убийстве, а другого — в нанесении тяжких телесных повреждений. А это значит, что в каком-то смысле добро снова восторжествовало. Правда, в каком именно смысле, я понятия не имею.

Мы завели на подонков уголовное дело и уселись печатать протоколы допросов и свидетельских показаний, чтобы к утру они лежали на столе у шефа. Стив сидел напротив и что-то насвистывал. Обычно, когда я слышу такое, меня так и подмывает учинить свистуну телесные повреждения средней тяжести, но Стив насвистывает что-то очень верное — старое, полузабытое, из детства. И чуть отстраненно, приглушенно. Свист прерывается, когда у него что-то не ладится с протоколом, и возобновляется, с трелями и переливами, когда писанина возвращается в правильную колею.

Стив, жужжание компьютеров и зимний ветер за окнами. Пустота и тишина. Отдел убийств расположен в Дублинском замке. Прямо в центре города, но чуть в стороне от туристических маршрутов и модных местечек. В нашем здании стены очень толстые. Даже шум утренней движухи с Дам-стрит доносится только мягким, неясным гулом. Стопки отпечатанных протоколов на столах вперемешку с фотографиями и накорябанными записками выглядят так, будто это полностью заряженные гаджеты, которые в любой момент могут быть приведены в действие. За окнами темнота постепенно сменяется предрассветной мглой. В комнате пахнет кофе и горячими батареями. В такие минуты, когда ночная смена катится к концу, мне здесь даже нравится.

Мы со Стивом знаем все формальные причины, по которым нас суют в ночные смены. Мы одиночки — жены, дети и мужья не ждут нас дома. Мы самые молодые в отделе. Мы можем переносить утомление лучше старперов, которым вот-вот на пенсию. Мы в отделе считаемся зелеными новичками. Даже я. Служишь всего два года? Ну и жри полной ложкой. Вот мы и жрем. Это тебе не полицейский участок. Там, если твой начальник козел, ты всегда можешь подать рапорт на перевод. Другого отдела убийств не существует. Он единственный. Если ты хочешь здесь служить, так получай все, что к тебе прилетает. Мы оба хотим.

Некоторые работают в Убийствах еще с тех пор, когда я даже не подозревала о существовании отдела; они проводят свои дни в опасных, как лезвие ножа, интеллектуальных сражениях с гениями-психопатами, точно зная, что лишь шаг отделяет победу от еще одного неопознанного трупа. Но мы со Стивом можем только смотреть на этих психопатов, когда их ведут мимо комнаты для дознаний, где мы в очередной раз пытаемся расколоть какого-нибудь Супруга года из нескончаемой череды домашних насильников, которых с готовностью подсовывает нам шеф — просто чтобы довести меня до белого каления. Мудаки, устроившие танцы на голове, — скорее, приятное исключение.

Стив нажал «печать» и под шуршание принтера спросил:

— Ты закончила?

— Почти.

Я пробежала глазами рапорт, выискивая опечатки. Очень не хочется получить взбучку от шефа из-за пустяка.

Стив заложил руки за голову и потянулся так, что стул под ним жалобно закряхтел.

— Ну что, по пинте? Ранние заведения уже наверняка открылись.

— Ты что, издеваешься?

— Ну надо же отпраздновать.

Настроение у Стива, похоже, было получше, чем у меня. Подарив ему взгляд, который должен был изменить эту нездоровую ситуацию, я процедила:

— Отпраздновать что?

Он ухмыльнулся. Стиву тридцать три. Он на год старше меня, но выглядит значительно моложе. Эдакий симпатяга из колледжа. Худой, долговязый, рыжие волосы торчат во все стороны. И неумолимая жизнерадостность.

— Мы взяли их. Ты не заметила?

— Даже твоя бабушка справилась бы запросто.

— Возможно. И пошла бы выпить пинту потом.

— Она что, закладывала за воротник?

— Вообще из запоя не выходила. Я всего лишь пытаюсь соответствовать семейным стандартам.

Он вытащил листы из принтера и начал сортировать.

— Да ладно тебе. Пойдем.

— В другой раз.

Праздновать мне не хотелось. Хотелось пойти домой, переодеться, выйти на пробежку, сунуть что-нибудь в микроволновку, немного поразжижать мозги теликом, а потом завалиться спать. И тогда я буду готова к следующему раунду.

Дверь распахнулась, как от пинка, и в комнату заглянул наш суперинтендант О’Келли. По утрам он всегда так делает — чтобы убедиться, что никто не спит на посту. Обычно он приходит весь такой гладкий и розовый, после душа и хорошего завтрака. Зачес на лысине — залюбуешься. Я, конечно, не могу утверждать наверняка, но, по-моему, он это делает нарочно, чтобы подразнить бедняг, пропахших ночной сменой и несвежими пончиками из ближайшего магазина. А может, просто характер такой. Этим утром, однако, он выглядел слегка потрепанным. Мешки под глазами. На рубашке чайное пятно. Его вид хотя бы отчасти компенсировал мне еще одну ночь, проведенную в этой комнате.

— Моран, Конвей, — сказал он, подозрительно оглядывая нас, — есть что-нибудь интересное?

— Уличная драка, — ответила я. — Один пострадавший.

Все так ненавидят ночные смены не только из-за их разрушительного воздействия на личную жизнь, но еще и потому, что по ночам не происходит ничего интересного. Хитроумные убийства с запутанными историями и головокружительными мотивами могут, конечно, случиться и ночью, но известно о них станет только утром. Единственные убийства, которые происходят по ночам и о которых ночью же становится известно, совершаются пьяными мудаками, а единственный мотив пьяных мудаков сводится к тому, что они пьяные мудаки.

— Рапорт будет у вас на столе.

— Ну хорошо, что хоть чем-то занимались. Вы со всем там разобрались?

— Более-менее. Сегодня вечером подчистим все концы.

— Ладно, — сказал О’Келли. — Тогда можете заняться вот этим.

И он протянул нам листок с сообщением о вызове.

На минутку я, ну не дурочка ли, воспарила. Если вызов лег прямо шефу на стол, а не как обычно, через дежурного, попал к нам в комнату, значит, дело серьезное. Значит, речь о чем-то очень важном, или сложном, или деликатном, чего не поручишь просто следующему по списку. Здесь нужны подходящие люди. По одному хмыканью, раздавшемуся из комнаты шефа, парни выпрямляются за своими столами и начинают делать пометки в блокнотах. Один его знак, и мы со Стивом — наконец-то! — соскочим со скамейки вечных запасных и выйдем на поле, в большую игру.

Я сжала руку в кулак, превозмогая желание выхватить у него листок.

— Что это?

О’Келли фыркнул:

— Можешь притушить этот голодный блеск в глазах, Конвей. Я просто подхватил это по пути, чтобы Бернадетте не пришлось мотаться туда-сюда. Патрульные на месте преступления говорят, что выглядит это как бытовое насилие. Без вопросов. — Он бросил бумажку мне на стол. — Я ответил, что мы, конечно, очень благодарны за помощь следствию, но это вы им сообщите, что и как выглядит. Никогда ведь не угадаешь наперед. А вдруг вам повезет и это серийный убийца.

Просто подхватил по пути — да, как же. О’Келли принес этот листок, чтобы насладиться выражением моего лица. Я не шелохнулась.

— Сейчас придет дневная смена.

— А вы уже здесь. Если у тебя намечается бурное свидание, я бы советовал побыстрее все распутать.

— Но мы работаем над отчетами.

— Иисусе, Конвей! Мне не нужны рассказы Джеймса долбаного Джойса. Давай сюда, что там уже понаписала. И поторопись. Ехать-то в Стонибаттер, а эти козлы снова все перекопали рядом с пирсами.

Секунду спустя я нажала кнопку «печать». Стив, этот жополиз, уже обматывал шею шарфом.

Шеф покосился на график дежурств на доске.

— Нужно, чтобы в этом деле вас кто-то подстраховывал.

Я просто почувствовала, как Стив телепатирует мне: Сохраняй спокойствие.

— С бытовым преступлением мы и сами справимся. Занимаемся ими с утра до ночи.

— И кто-нибудь поопытнее научит вас заниматься ими с толком. Сколько времени вы распутывали ту историю с молодой румынкой? Пять недель? И это с двумя свидетелями, которые видели, как ее парень всадил в нее нож. А пока вы копались, пресса и эти, что за права человека, кричали про расизм и, мол, если бы речь шла об ирландской девушке, мы бы уже давно всех арестовали.

— Свидетели не хотели с нами разговаривать.

Взгляд Стива умолял: Антуанетта, заткнись уже. Но было поздно. Я подставилась. О’Келли только того и надо было.

— Вот именно. И если они и сегодня не захотят общаться с вами, мне нужен кто-то опытный, чтобы сумел их разговорить. — О’Келли постучал по доске: — Бреслин сейчас заступает. Возьмите его. Он хорошо умеет работать со свидетелями.

— Бреслин занят, — возразила я. — Наверняка у него есть дела поважнее, чем нянчиться с нами и разбазаривать свое драгоценное время.

— Это точно. Но он поедет с вами. Поэтому не разбазаривайте его драгоценное время.

Стив кивал головой, одновременно изо всех сил транслируя прямо мне в мозг: Заткнись! Все могло быть гораздо хуже. И он прав. Могло. Я не стала продолжать дискуссию. Сказала вместо этого:

— Позвоню ему по дороге. — Взяла со стола листок и сунула в карман. — Встретимся с ним на месте.

— Уж будь добра, проследи, чтобы так и произошло. Бернадетта отправит туда судмедэксперта и техников, а я подкину пару практикантов в помощь. Надеюсь, чтобы раскрыть это дело, вам не понадобится вся королевская рать.

Подхватив из принтера мой отчет, О’Келли направился к двери.

— Да, и если не хотите, чтобы Бреслин обсмеял обоих, выпейте по пинте кофе. А то видок у вас…

Хотя почти рассвело, у Замка еще горели фонари. В городе наступало слабое подобие утра. Спасибо, хоть дождя нет. За рекой нас могут поджидать отпечатки обуви или окурки с ДНК. Но как же промозгло и холодно. Свет фонарей едва пробивается сквозь туман, а сырость заползает в тебя и заполняет всего, пока не почувствуешь, что твои кости холоднее, чем окружающий воздух. Ранние кафешки уже открылись. Воздух пах жарящимися сосисками и автобусными выхлопами.

— Хочешь кофе? — спросила я.

Стив лишь плотнее затянул шарф.

— Господи, нет. Чем быстрее мы туда доберемся…

Он не закончил, да и нужды не было. Чем быстрее мы окажемся на месте преступления, тем больше времени у нас будет до того, как там объявится папочкин любимчик и объяснит нам, недоумкам, как все надо делать. Я даже себе не могла объяснить, что меня так раздражает, но то, что Стиву эта ситуация тоже не нравилась, почему-то слегка успокаивало. Ноги у нас обоих длинные, и ходим мы быстро. Вот на ходьбе мы и сосредоточились, устремившись к полицейской стоянке.

Конечно, мы могли взять мою машину или Стива, но этого делать не стоит. В иных районах жители очень не любят полицию, а тому, кто тронет мою «ауди ТТ», я поотрываю руки. В некоторых случаях, и ты никогда не знаешь заранее, в каких именно, приехать на место происшествия на своей машине все равно что продиктовать своре буйнопомешанных домашний адрес. И в один прекрасный день твоего кота поймают, привяжут к кирпичу, подожгут и швырнут тебе в окно.

Обычно за руль сажусь я. Вожу машину я гораздо лучше Стива и гораздо хуже него веду себя на пассажирском сиденье. А так нам обоим удается сохранять спокойствие. И сегодня нам это нужно особенно. На стоянке я взяла ключи от замызганного «опель-кадетта». Стонибаттер находится в старой части Дублина. Проживает там рабочий люд, а также люд, не проработавший в своей жизни ни единого дня, и в придачу к ним кучка хипстеров и богемных персонажей. Эти понакупили там квартир во время последнего скачка цен на недвижимость — это ведь очаровательный пятачок доброго старого Дублина. Другими словами, потому что в местах получше они не могли себе позволить купить квартиру. Иногда тебе нужна машина, вслед которой люди будут оборачиваться. Сегодня явно не тот случай.

— Господи, — сказала я, выруливая со стоянки и включая обогреватель. — Я же не могу позвонить Бреслину! Мне же машину вести надо.

Стив ухмыльнулся:

— Вот ведь черт. А мне как раз нужно вчитаться в протокол происшествия. Нельзя же прибыть на место преступления, не имея представления, что там произошло.

Я проскочила на желтый, вытащила из кармана листок и сунула ему:

— Давай! Может, там есть что-то интересное.

Стив принялся бубнить.

Звонок поступил в полицейский участок Стонибаттера в 05:06. Звонивший мужчина не представился. Номер не определился. Значит, не профессионал. Думает, что это ему поможет. Мы выясним номер за несколько часов. Сказал, что на Викинг-Гарденз, в доме 26, ранена женщина. Дежурный спросил, какого рода ранение. Звонивший ответил, что она ударилась головой при падении. Дежурный спросил, дышит ли пострадавшая. Мужчина ответил, что не знает, но выглядит все очень плохо.

Дежурный начал инструктировать его, как определить, жива ли она, но мужчина рявкнул: «Скорее пришлите „скорую“», — и повесил трубку.

— Жду не дождусь повидаться с ним, — сказала я. — Но он, конечно, исчез еще до того, как кто-то приехал, да?

— Естественно. Когда прибыла «скорая», двери были заперты и никто не отвечал. Патрульные взломали дверь и обнаружили в гостиной женщину. Травма головы. Парамедики констатировали смерть. В доме больше никого не было. Следов насильственного проникновения или ограбления нет.

— Интересно, если этот малый хотел вызвать «скорую», почему он позвонил в полицейский участок Стонибаттера, а не по 999?

— Может быть, думал, что по 999 легко отследят номер, а в участке его не засекут?

— Тогда он просто кретин. Вот же на хрен!

О’Келли оказался прав насчет пирсов. Департамент мэрии «Под окном разрыли в пятый раз» перекрыл одну из полос и долбил там отбойником. Улица превратилась в узенькую горловину, забитую машинами. Интересно, у нас бластер в багажнике случайно не завалялся?

— Врубай мигалку!

Стив вытащил из-под сиденья проблесковый маячок и установил на крыше автомобиля. Я включила сирену. Помогло это как укол новокаина в деревянную ногу. Все, что могли сделать для нас водители, это подвинуться на несколько дюймов.

— Мать твою, — простонала я. У меня сегодня не было настроения для пробок. — А с чего местные взяли, что это насилие в семье? С ней кто-то живет? Муж, приятель?

Стив еще раз глянул в протокол:

— Ничего об этом не сказано. — Он посмотрел на меня с надеждой. — Может, они ошибаются? Может, это действительно что-то интересное?

— Нет, черт возьми. Они не ошибаются. Может, это даже не домашнее насилие. Может, это ровно то, о чем говорил звонивший, и никто ее не убивал, она просто упала. Потому что если бы кто-то хоть на секунду подумал, что это завалящее, но убийство, то нет ни единого шанса, что О’Келли не дождался бы утренней смены и не отдал бы его Бреслину и Маккэнну или другой парочке жополизов. — Я стукнула кулаком по гудку автомобиля: — Мне что, выскочить из машины и кого-нибудь арестовать?!

Идиот в голове пробки внезапно осознал, что он все-таки за рулем, и двинулся вперед. Остальные машины бросились перед нами врассыпную, и я вдавила педаль газа в пол — по мосту через Лиффи, на северную сторону.

Быстрая езда после отбойника, казалось колошматившего прямо по башке, успокоила. Мимо проносились дома из красного кирпича, стеклянные витрины магазинов, а в разрывах между ними — небо, затянутое серыми и желтоватыми облаками. Я выключила сирену, Стив убрал с крыши мигалку. Он держал ее, всю поцарапанную и замызганную, чуть на отлете, чтобы не испачкаться. В протокол он больше не смотрел.

Мы знакомы со Стивом уже восемь месяцев. Четыре из них работаем напарниками. Познакомились, работая над одним делом. Он тогда служил в Висяках. Поначалу я его невзлюбила, хотя всем остальным он нравился. Но я не люблю людей, которые нравятся всем, да и улыбался он раз в пять больше, чем нужно. Но все это быстро прошло. Когда мы раскрыли то первое дело, он казался мне уже вполне ничего, и я использовала те пять минут, что была на хорошем счету у О’Келли, чтобы замолвить за него словечко. Время я выбрала подходящее. Мне-то напарник на фиг не сдался, но О’Келли начал ворчать, что в его отделе желторотые птенцы не будут работать самостоятельно. Так я заполучила Стива в напарники и ни разу об этом не пожалела, пусть он и ходячая жизнерадостность. Он всегда был очень к месту. И в общей комнате, где мы сидели друг напротив друга, и на месте преступлений, и в допросной. Наш уровень раскрываемости неуклонно шел вверх, что бы там ни говорил О’Келли. И мы чаще отправлялись отметить пинтой раскрытое дело, чем понуро плелись домой. Стив стал не то чтобы моим другом, но где-то близко. Мы уже достаточно хорошо знакомы, однако железной уверенности друг в друге нам пока недостает.

Например, я всегда угадываю, когда он хочет сказать что-то, хотя и молчит.

— Что?

— Не позволяй шефу выводить себя из равновесия.

Я покосилась на него. Стив смотрел на меня в упор.

— Хочешь сказать, что я слишком чувствительна? Ты серьезно?

— Если он считает, что ты недостаточно хороша в работе со свидетелями, это еще не конец света.

Я резко вывернула руль, и мы на дикой скорости влетели в переулок. Стив, привычный к моей манере вождения, даже бровью не повел.

С трудом сдерживая гнев, я выпалила:

— Это, мать твою, конец света! Слишком чувствительной я была бы, если бы реагировала на замечания Бреслина или какого еще мудилы, на мнение которого о качестве моей работы со свидетелями мне глубоко плевать. Но если О’Келли думает, что нам нужна нянька, это значит, что мы и дальше будем получать эти говенные дела и у нас за плечом вечно будет кто-то маячить. Тебе это нравится?

Стив пожал плечами:

— Бреслин придан нам для поддержки. Дело же ведем мы.

— Нам не нужна поддержка. Нас нужно оставить в покое и дать спокойно работать.

— Рано или поздно это произойдет.

— Да? И когда же?

На этот вопрос Стив не ответил. Я сбавила скорость, и «кадетт» покатился медленнее, с изяществом тележки из супермаркета. В Стонибаттере начиналась суета воскресного утра. Физкультурники вышли на утренние пробежки, раздраженные подростки тащили гулять своих четвероногих питомцев, жалуясь на несправедливость мироздания. Какая-то девчонка в клубном прикиде, с туфлями в руке, едва не падая, брела по тротуару.

— Если все будет так продолжаться, я свалю из отдела, — сказала я.

На нашей работе люди часто выгорают. Чаще всего в отделах по борьбе с проституцией и наркотиками. Там изо дня в день занимаешься одним и тем же. Ты рвешь себе задницу, чтобы посадить сутенера, но все те же девочки будут стоять все на тех же углах, только крышевать их будет другой говнюк. Все те же торчки будут покупать все те же колеса, только у другого пушера. Затыкаешь одну дырку, а дерьмо уже льется через десять новых. Такое изматывает. В отделе убийств, если ты убрал кого-то с улицы, то потенциальные жертвы останутся живы. Ты борешься с конкретным убийцей, а не со всеми пороками рода человеческого. Одного убийцу можно победить. Из Убийств люди не уходят. Они работают там до пенсии.

Но два года — не срок для любого отдела.

Мои два года стоят особняком. И дело не в преступлениях, которые мы расследуем. Я могу ловить каннибалов, детоубийц, и сон мой будет безмятежен. Как я уже сказала, каждый раз мы воюем с конкретным убийцей. А вот воевать с собственным отделом куда труднее. Стив достаточно хорошо меня знает и наверняка понимает, что сейчас я не просто выпускаю пар.

Помолчав, он осторожно спросил:

— И чем ты займешься? Вернешься в отдел пропавших без вести?

Ну уж нет. К черту. Я не пячусь назад. У моего школьного приятеля своя охранная фирма. Важные персоны, большие шишки, международная охрана. Не старушка-лифтерша в средней школе. Как-то он сказал, что если мне понадобится работа…

Я не смотрю на Стива, но чувствую на себе его взгляд. Не знаю, что происходит у него в голове, парень он хороший, вот только говорит обычно то, что от него хотят слышать. Если я уйду, ему будет значительно проще найти общий язык с парнями из отдела. Станет своим, будет расследовать настоящие дела и смеяться общим шуткам. Чего еще надо?

— Платят хорошие деньги, — сказала я. — И женщины там нужны. Эти ребята хотят, чтобы их жен и дочерей охраняли женщины. Иногда они и себе хотят женщин-телохранителей. Уж не знаю зачем.

— И ты собираешься ему позвонить?

Я остановилась на макушке Викинг-Гарденз. Сквозь разрывы в облаках сочился слабенький свет, его едва хватало, чтобы осветить серые шиферные крыши и покосившийся уличный фонарь. А это был самый солнечный день за неделю.

— Еще не знаю, — ответила я.

Холмы Викинг хорошо мне знакомы. Я живу в десяти минутах ходу от улицы Викинг-Гарденз. Купила здесь квартиру, потому что действительно люблю Стонибаттер, а не потому что не могу позволить себе что-нибудь поприличнее. Один из маршрутов моих утренних пробежек пролегает прямо по этим улицам-взгоркам. Честно говоря, название места значительно более захватывающее, чем открывающийся отсюда вид. Грязноватый тупик, расчерченный коттеджами с террасами в викторианском стиле, которые выходят прямо на тротуар. Низкие крыши, простые шторы, двери светлых тонов. Улица настолько узкая, что все вынуждены парковаться, заезжая двумя колесами на тротуар.

Пора звонить Бреслину. Оттягивать больше нельзя, а то заявится в отдел и шеф начнет интересоваться, какого черта он тут делает. Я позвонила ему на автоответчик в надежде, что это даст нам пару лишних минут. По крайней мере, не придется тратить нервы на пустую болтовню. Я представила дело скучным до зевоты, добавила, что оно не стоит его усилий. Но это, конечно, его не остановит. Бреслину нравится думать, что он Мистер Незаменимый. Такой помчится на мелкое бытовое убийство с той же скоростью, что и на леденящее душу злодеяние серийного убийцы. Ведь он уверен, что бедная жертва будет там просто остывать, пока не явится Бреслин и все не раскроет.

— Пойдем, — сказала я, накидывая ремешок сумки на плечо.

Дом номер 26 находился в дальнем конце улицы. Вокруг была натянута лента с надписью «место преступления». Рядом с домом стояли полицейская машина и микроавтобус судебной лаборатории. Стайка мальчишек, завидев нас, бросилась врассыпную («Бежим, ребзя! Миссус, миссус, арестуйте его, он стащил коробку „Чупа-чупсов“ из магаза!» — «Заткнись, козлина!»). Всю дорогу мы чувствовали на себе их взгляды, а дом из-за тюлевых занавесок бросался в нас вопросами, будто попкорном.

— Так и хочется отдать честь, — прошептал Стив. — Я же могу отдать честь?

— Эй, веди уже себя как взрослый.

Но поток адреналина подхватил и меня, как я этому ни сопротивлялась. Даже если ты уверен, что дрессированный шимпанзе может выполнить твою сегодняшнюю работу, каждый раз, приближаясь к месту преступления, чувствуешь себя гладиатором. Ты выходишь на арену, еще немного — и твое имя произнесет сам император. Потом ты начинаешь осмотр, арена вместе с императором растворяются где-то в туманной дымке, а ты чувствуешь себя еще паршивей обычного.

У дверей стоял полицейский, совсем мальчишка, с длинной жирафьей шеей, фуражка нахлобучена до ушей.

— Детективы. — Он вытянулся, пытаясь сообразить, должен ли отдать честь. — Патрульный Долей.

А может, и не Долей. Чтобы разобрать его акцент, требовались субтитры.

— Детектив Конвей, — ответила я, натягивая перчатки. — А это детектив Моран. Здесь крутился кто-нибудь посторонний?

— Да нет. Только те пацаны.

Ну, с мальчишками мы еще побеседуем. И с их родителями тоже, кстати. Отличительная черта старых районов. Здесь кому-то еще есть дело до других людей. Это нравится далеко не всем, но может очень пригодиться нам.

— Мы еще не обходили соседей. Думали, может, вы, типа, захотите это сделать как-то по-своему.

— Правильно думали, — сказал Стив, тоже доставая перчатки. — Мы найдем, кому этим заняться. Как все выглядело, когда вы прибыли? — Он кивнул в сторону небесно-голубой двери. После полицейского взлома на ней красовалась глубокая трещина.

— Она была закрыта, — торопливо ответил патрульный.

— Это я и сам сообразил, — сказал Стив с улыбкой, которая превращала ответ парня в шутку, пусть и не особо остроумную. — Как именно она была закрыта? На засов, на два поворота ключа, просто прикрыта?

— Ой, простите. — Патрульный покраснел. — Здесь цельных два замка. Тока не один не был заперт на ключ. Просто захлопнуто.

Другими словами, если убийца вышел через дверь, он просто захлопнул ее за собой. Ключи ему были не нужны.

— Сигнализация сработала?

— Нет. Она, типа, и не была включена. — Патрульный показал на коробку, висевшую высоко на стене. — Когда мы вошли, она, походу, и звука не издала.

— Спасибо, — Стив одарил патрульного еще одной улыбкой, — отличная работа.

От этих слов патрульный пошел пятнами. Стив веселился как мог.

Дверь дома приоткрылась, и появилась голова Софи Миллер. У Софи огромные карие глаза и фигура балерины. На ней даже белый комбинезон судебного медэксперта смотрится элегантно. Может, поэтому многие поначалу пытаются морочить ей голову, но только поначалу. Они очень быстро выясняют, что делать этого не стоит. Софи — один из наших лучших криминалистов, и мы с ней очень симпатизируем друг другу. Увидев ее, я почувствовала большое облегчение.

— Привет. Ну наконец-то.

— Дорожные работы задержали, — ответила я. — Привет. Что у нас тут?

— Выглядит как очередная ссора голубков. Вы что, их по жребию вытаскиваете?

— Ну это же лучше, чем гангстерские разборки, — в тон ей ответила я.

Стив удивленно посмотрел на меня, и я ответила ему спокойным и холодным взглядом. Он, конечно, знает, что мы с Софи дружим, но ему следует также знать, что я не собираюсь плакать на плече у подруги, сетуя на несправедливость, царящую у нас в отделе.

— По крайней мере, в бытовых преступлениях можно найти свидетелей, которые будут готовы с тобой разгoваривать. Пойдем глянем.

Домик был очень маленький. Мы сразу прошли в гостиную, она же столовая. Три двери вели из нее, и я даже могла угадать, какая куда. Левая — в спальню. Центральная — на кухню. Правая — в ванную. Планировка в точности как у меня. Декор, правда, сильно отличается. Пурпурный ковер на ламинате, тяжелые пурпурные шторы на окнах, пытающиеся выглядеть дороже, чем они есть, пурпурные подушки, художественно разбросанные на белом кожаном диване, репродукции с пурпурными цветами — комната выглядела так, будто ее купили через телефонное приложение «Декорируй свой дом», в которое ты вводишь свой бюджет и любимые цвета, а на следующий день получаешь все комплектом.

Здесь вчерашний вечер еще не закончился. Шторы задернуты. Верхний свет погашен, зато включены лампы криминалистов, расставленные по углам. Подчиненные Софи заняты делом. Один клейкой лентой собирает волокна с дивана, другой посыпает стол порошком для снятия отпечатков пальцев, третий фиксирует все на видео. В комнате душно, пахнет жареным мясом и ароматическими свечами. Парень, собирающий волокна с дивана, оттянул комбинезон на шее, чтобы хоть немного дать доступ воздуху.

Газовый камин работает на полную мощность, фальшивые угли фальшиво мерцают в и без того раскаленной комнате. Аляповатая каминная полка из камня прекрасно дополняет всю эту безвкусицу. Женщина уткнулась головой в каминный приступок.

Лежит на спине. Ноги чуть согнуты, коленями внутрь. Как будто кто-то просто бросил ее сюда. Одна рука вытянута вдоль тела, другая неловко закинута за голову. Рост примерно метр семьдесят, худощавая, искусственный загар, туфли на высоком каблуке, одета в узкое небесно-голубое платье, на шее массивная цепочка из фальшивого золота, светлые волосы выпрямлены и так щедро залакированы, что даже убийство не смогло испортить прическу. Брошенная Барби.

— Ее идентифицировали?

Софи подбородком указала на столик возле двери. На нем лежало несколько писем и аккуратная стопка счетов.

— Мы полагаем, это Ашлин Гвендолин Мюррей. Квартира принадлежит ей. Среди бумаг — квитанция об уплате налога на недвижимость.

Стив быстро проглядел счета.

— Никаких других имен. Похоже, она жила одна.

Я оглядела комнату, и мне стало ясно, почему всем кажется, что это история про мальчика, который побил девочку. Маленький круглый стол покрыт пурпурной скатертью. На столе две тарелки, две замысловато сложенные крахмальные салфетки, искорки играют на начищенных серебряных приборах, откупоренная бутылка красного вина, бокалы — чистые, высокий подсвечник. Свечи выгорели полностью, воск застыл сталактитами на подсвечнике и каплями на скатерти.

Из-под головы жертвы расплывается огромное пурпурное пятно, темное и липкое. Больше, насколько я вижу, крови нигде нет. Никто не попытался поднять ее, поддержать или встряхнуть, чтобы привести в чувство.

Звонивший сказал, что при падении она ударилась головой. Может, и так. Может, наш герой-любовник запаниковал. Такое случается. Наши добропорядочные граждане настолько боятся нажить себе неприятностей, что иногда действуют так, как не всякий серийный убийца додумается. А может, он помог ей упасть?

— Купер еще здесь? — спросила я.

Купер — наш патологоанатом. Он относится ко мне лучше, чем к большинству моих коллег, но он не станет меня дожидаться. Если вы не успели к месту преступления до завершения предварительного осмотра тела, это ваша проблема, а не его.

— Только что ушел, — ответила Софи. Она внимательно оглядела своих подчиненных. — Сказал, что эта женщина мертва, — на тот случай, если мы не обратили внимания. Поскольку она лежит рядом с обогревателем, то температура тела мало что нам даст. Время смерти установлено крайне приблизительно. Что-то между шестью и одиннадцатью часами вечера.

Стив кивнул на нетронутый стол.

— Я думаю, это произошло до девяти — половины девятого. Если бы это случилось позже, они бы уже начали есть.

— А если один из них работал допоздна? — возразила я.

Стив занес это в свой блокнот. Пусть выясняют прикомандированные умники, после того как мы узнаем, кого здесь ждали.

— Причиной звонка указана травма при падении. Купер проверил, соответствуют ли раны случайному происшествию?

Софи фыркнула:

— Ага, как же. Это такое специальное случайное падение. Ей затылок разнесло вдребезги, а рана точно соответствует углу каминной ступеньки. Вообще-то Купер уверен, что это ее и убило. Но точно он скажет только после экспертизы. А то вдруг она умерла от отравленных стрел перуанских индейцев? Вдобавок у нее обширная гематома на левой скуле, пара выбитых зубов и, вероятно, сломана челюсть. Но этого нам Купер не сообщит, пока она не окажется у него на столе. Чтобы случайно получить такие травмы, нужно падать на камин лицом и затылком одновременно.

— Значит, кто-то ударил ее по лицу, она упала и ударилась головой о камин.

— Расследованием занимаетесь вы, но по мне, именно так оно все и было.

Ногти женщины выкрашены синим лаком — в тон платью. Маникюр идеален, ни царапинки. Ни один ноготь не сломан. Аккуратный ряд фотоальбомов на кофейном столике. Ваза с аккуратно расставленными пурпурными цветами и какая-то замысловатая статуэтка на каминной полке. Никакой борьбы здесь не происходило. У жертвы не было ни единого шанса дать сдачи.

— У Купера есть какие-то идеи, чем был нанесен удар?

— Судя по синякам — кулаком, — сказала Софи, — и, таким образом, он правша.

Кулак — это значит никакого орудия убийства, с которого можно было бы снять отпечатки пальцев и привязать к подозреваемому.

Подал голос Стив:

— После удара такой силы у него должны остаться ссадины на костяшках. Это не спрячешь. А если нам немного улыбнется удача, то он оставил у нее на лице свою ДНК.

— Это если он ударил ее голой рукой, — сказала я.

— А в такую холодину, как вчера вечером, он вполне мог надеть перчатки. А может, он оставил свою ДНК в ней?

— О чем ты говоришь. — Я кивнула в сторону стола: — Они даже вино не открыли.

— Ну, — бодро воскликнул Стив, — по крайней мере, это убийство! А ты боялась, что нас опять послали расследовать смерть старушки, которая споткнулась о любимого кота.

— Замечательно, но можно мы отложим праздничную вечеринку? Что еще Купер сказал?

— Травмы, характерные при сопротивлении, отсутствуют, — ответила Софи. — Одежда не повреждена. Никаких признаков недавних половых контактов. Следов семени не обнаружено. Короче говоря, о преступлении на сексуальной почве речь не идет.

Стив возразил:

— А может, наш ухажер попытался с места в карьер заняться делом, она ответила отказом, ну он и врезал ей, чтобы не воображала о себе слишком много. Потом понял, что натворил, испугался — и деру.

— Все может быть. Если я скажу, что завершенного акта сексуального насилия не произошло, так будет ясней?

До этого Софи только один раз видела Стива и еще не решила, нравится он ей или нет.

— Да и на попытку изнасилования это не тянет, — добавила я. — Он что, зашел и с порога полез ей под юбку? Так ему приспичило, что даже не выпил с ней по бокалу вина? Может, после этого никакое насилие не понадобилось бы.

Стив пожал плечами:

— Может, я и не прав.

Он говорил искренне. Стив, в отличие от подавляющего большинства детективов, не дуется, если напарник начинает возражать, особенно в присутствии такой женщины, как Софи. Это вовсе не значит, что Стив начисто лишен честолюбия. С детективами такого не бывает. Просто Стив не считает, что все время обязан быть мистером Крутым. Из-за этого с ним хорошо работается, это во-первых, а во-вторых, эта черта располагает к нему людей, что бывает очень полезно и чего я иногда опасаюсь.

— Вы нашли ее телефон? — спросила я.

— Да. Вон там, на столе, — Софи указала карандашом, — мы уже сняли с него отпечатки. Так что если хочешь поиграть с ним — вперед.

Перед тем как продолжить осмотр, я опустилась на корточки рядом с телом и осторожно, одним пальцем, убрала волосы с лица. Стив присел рядом. Детективы из Убийств всегда так делают. Бросают долгий взгляд в лицо жертве. В этом нет никакой логики. Во всяком случае, для штатских.

Если бы нам требовалось, чтобы вид жертвы напоминал, ради чего мы работаем, любая фотография, сделанная смартфоном, справилась бы с этим гораздо лучше. Если бы требовалось, чтобы наши сердца пылали гневом, нам следовало бы смотреть на раны, а не на лицо. Но мы всегда смотрим в лицо погибшим, даже если от лица мало что осталось. Даже если это полуразложившееся на летней жаре тело, даже если это утопленник, который неделю пробыл в воде, всегда одно и то же — взгляд в лицо. Самые отъявленные козлы из нашего отдела, те, что, глядя на остывающий труп убитой женщины, оценивают ее сиськи по десятибалльной шкале, даже они глянут ей в лицо, отдадут ей эту последнюю почесть.

Где-то под тридцать. Она была хорошенькой до того, как кто-то превратил ее челюсть в сплошной синяк. Не писаная красавица, но очень привлекательная. И видно, что приложила для этого немало усилий — на лице целый вагон косметики, но нанесенной очень профессионально. Подбородок и носик милой девочки, но такие милые очертания приобретаются только ценой изнурительной диеты. В полуоткрытом рту белоснежные зубы, губы пухлые и мягкие. Сейчас этот полуоткрытый рот искажен гримасой, но еще вчера вечером наверняка выглядел призывно и соблазнительно. Глаза, искусно подведенные, открыты, взгляд устремлен в потолок.

— Я уже где-то ее видела.

Стив поднял голову:

— Да? Где?

— Не помню.

Память у меня в порядке. Стив зовет ее фотографической, я — нет, потому что это звучит так, будто я робокоп, но если я один раз кого-то увижу, то запомню, — и эту женщину я определенно где-то видела. Правда, тогда она выглядела совсем иначе. Моложе и куда более пухленькой — не толстой, нет, а именно пухленькой, — и макияж был скромнее: немного тонального крема чуть темнее ее кожи, тушь и все. И она тогда была шатенкой с вьющимися волосами, собранными в узел. Юбка цвета морской волны, тесноватая, высокие каблуки, на которых она чуть пошатывалась, — впечатление такое, будто ребенок влез во взрослую одежду. Но лицо — чуть вздернутый нос и мягкие, нежные губы — определенно то же.

Она стояла в солнечном свете, тянулась ко мне, выставив ладони вверх. И говорила дрожащим голосом: Ну пожалуйста, пожалуйста. Мне очень нужно. А я, с непроницаемым лицом, нога на ногу: Что за патетика? Ей что-то было надо от меня. Помощи, денег, поддержки, совета? А я хотела только одного: чтобы она ушла.

— Может, в связи с работой? — спросил Стив.

— Может.

Бесплодная попытка вспомнить выматывала. Если бы это произошло не в рабочее время, я бы ее просто послала к черту.

— Как только вернемся в отдел, прогоним данные через базу. Если она уже обращалась к нам по поводу домашнего насилия…

— Я никогда не работала в отделе бытовых преступлений. Придется отмотать на несколько лет назад, когда я еще в форме ходила. Да и не…

Я помотала головой. Лучи от фонарей криминалистов шныряли по комнате, обращая ее в какое-то безграничное пространство, таящее неясную угрозу, а нас — в мишени, мечущиеся в поисках укрытия.

Вряд ли бы я выставила ее, явись она ко мне со следами побоев. Полуоткрытые глаза придавали мертвому лицу чуть хитроватый вид. Как у ребенка, жульничающего в игре «холодно — горячо».

Стив поднялся и отошел в сторону, давая мне время успокоиться. Кивком указал на пробивающийся из кухни прямоугольник света и обратился к Софи:

— Вы позволите…

— Валяйте. Только ни к чему не притрагивайтесь. Мы там уже все отщелкали, но пальчики еще не сняли.

Стив протиснулся на кухню мимо криминалистов. Притолока была такой низкой, что ему пришлось пригнуться в дверном проеме.

— Как тебе с ним? — спросила Софи.

— Да нормально. Он не самая большая из моих проблем, это уж точно.

Я опустила волосы на лицо жертвы и встала. Мне не хватало движения. Если отправиться на долгую энергичную прогулку, то наверняка поймаю ускользающее воспоминание. Но если начать выписывать восьмерки по комнате, Софи тотчас выгонит меня. За поведение, не подобающее ведущему детективу.

— Звучит вдохновляюще, — сказала Софи. — Теперь, когда высокие особы изучили обстановку, можем мы наконец-то включить свет?

— Вперед, — согласилась я.

Один из криминалистов включил верхний свет. И комната сразу сделалась еще более унылой. Лампы криминалистов придавали ей хоть какую-то индивидуальность. Лавируя между желтыми метками, обозначающими улики, я прошла в спальню. Маленькую и идеально прибранную. Туалетный столик весь из себя белый с золотом. На крючке висит пушистенькая юбочка, объект вожделений для всех восьмилетних девочек. На туалетном столике только ароматическая свеча да пара флаконов духов — исключительно красоты ради.

Никакой смятой одежды на кровати, покрывало без единой морщинки, в продуманном беспорядке уложены четыре декоративные подушечки. Я бы до такого украшательства никогда не додумалась. Видно было, что, закончив наряжаться и краситься, Ашлин все прибрала. Тщательно уничтожила все улики того, что она не сошла пять минут назад с обложки модного каталога. Дабы ее рыцарь на белом коне не дай бог не подумал, будто она родилась не прямо в таком виде. До дела не дошло, но она явно надеялась, что дойдет.

Я заглянула в стенной шкаф. Куча шмоток. В основном костюмы с юбками и нарядные платья. Все сдержанных расцветок, но непременно с броской деталью. Так обычно одеваются ведущие утренних ток-шоу, обсуждающие очередную диету, раздельное питание или правильный уход за кожей лица. Я перевела взгляд на резную бело-золотую книжную полку. Шеренга женских романов, старые детские книги, какое-то слащавое дерьмо, рассказывающее о смысле жизни через историю малыша из трущоб, научившегося летать, неожиданно несколько книг о преступности в Ирландии — исчезнувшие люди, организованная преступность, убийства; какая ирония: городская страшилка обернулась реальностью. Я пролистала книги — в просветляющем шедевре и криминальных опусах кое-где подчеркивания, но предсмертной записки ниоткуда не выпорхнуло. Я принялась за прикроватную тумбочку: в цветастенькой коробке пачка салфеток, ноутбук, зарядное устройство, тут же шесть непочатых презервативов. Взгляд в мусорную корзину: ничего. Взгляд под кровать: ни пылинки.

Осмотр дома жертвы — это твой шанс познакомиться с тем, с кем тебе уже никогда не доведется встретиться. Даже друзьям люди рассказывают о себе далеко не все, а те о них еще меньше: не желают говорить плохо о покойных, или слишком опечалены смертью приятеля, или опасаются, что вы неправильно истолкуете его причуды. Но в жилище спадают все завесы. Тут все, что хозяин пытался утаить, перед вами как на ладони, — все, что не хотели показывать чужакам, все, что хотели прикрыть картинами на стенах и диванными подушками.

Эта квартира не дала мне ничего. Ашлин Мюррей осталась глянцевой картинкой на обложке журнала. Все здесь было устроено так, будто она жила под прицелом камер видеонаблюдения и знала, что в любой момент картинки из ее личной жизни могут оказаться в интернете.

Паранойя? Контрол-фрик? Конченая зануда?

Пожалуйста, прошу вас, как вы не понимаете…

В ту минуту она рассказала о себе больше и была живее, чем весь этот дом с его цветочками и виньеточками. Конечно, я не могла этого знать и на ней не было татуировки «будущая жертва», но факт остается фактом: я смотрела будущей жертве в глаза, а потом отвернулась и забыла.

Когда криминалисты закончат свою работу, мы здесь еще раз всерьез все прочешем, но из общей обстановки личность Ашлин (если таковая имелась) совершенно не прорисовывалась. Если мы разыщем любовника и сможем собрать против него убедительные доказательства, то была у нее личность или нет — совершенно неважно. Высокий девичий голосок, продолжавший звучать у меня в голове, все не давал покоя.

— Есть что-нибудь? — спросил Стив, стоя в дверях кухни.

— Ни хрена. Если бы ее труп не лежал в гостиной, я бы решила, что она не существует. А что на кухне?

— Кое-что. Сама взгляни.

— Слава богу. — Я двинулась за ним.

Я ожидала, что вся кухня будет в хроме и фальшивом мраморе, этакий дешевый Кельтский тигр, но вместо этого — деревянный стол, полосатая розовая клеенка, цыплятки в рамочках и полосатые фартучки, развешанные по стенам. Чем больше я узнавала об этой женщине, тем меньше знала о ней. Кухня выходила на террасу, точь-в-точь как моя. Только у Ашлин там стояла изогнутая деревянная скамья — чтобы сидеть на свежем воздухе и наслаждаться видом кирпичной стены. Я проверила дверь — заперто.

— Во-первых, это. — Стив аккуратно, одним пальцем, потянул на себя дверцу духовки.

Внутри стояли две формы для жарки, заполненные ссохшейся коричневой массой. Не то картофель, не то паста. Затем он вытянул решетку гриля. На ней лежали два черных объекта. Это могло быть что угодно — от грибной запеканки до коровьих лепешек.

— Ну и что?

— А то, что все это, конечно, пропеклось до самого основания, но не сгорело. И знаешь почему? Потому что хоть духовка и осталась включенной, но саму плиту выключили. И вот еще что.

Тарелка, полная овощей, на кухонном столе. Кастрюля с водой на одной из электрических горелок. Регулятор огня вывернут на максимум.

— Софи, — крикнула я, — тут плиту никто не выключал? Твои ребята или патрульные?

— Нет, конечно, — крикнула Софи в ответ, — а патрульным я сразу сказала: «Если вы дотрагивались до чего-то, вы сейчас же мне об этом рассказываете». Уж я нагнала на них страху. Уверена, если бы кто-то приблизился к плите, они бы мне сказали.

Я посмотрела на Стива:

— Что это нам дает? Может, любовник немного задержался и Ашлин сама выключила плиту?

Стив покачал головой:

— Может, и так. Но ты бы выключила плиту, оставив регуляторы конфорок на максимуме? И оставила бы остывать кастрюлю с водой или продолжила греть ее на маленьком огне?

— Я не готовлю. Я разогреваю в микроволновке.

— А я готовлю. Ты ни за что не станешь выключать плиту целиком, особенно если ждешь опаздывающего ухажера. Ты будешь держать кастрюлю на маленьком огне, чтобы бросить туда овощи в тот момент, когда объявится твой гость.

— То есть ты думаешь, что выключил ее наш парень?

— Похоже на то. Он не хотел, чтобы сработала противопожарная сигнализация.

— Софи, ты не могла бы распечатать для меня фотографию настенного выключателя плиты?

— Да. Конечно.

— Вы искали здесь отпечатки обуви?

— Нет. Я хотела, чтобы вы двое там до этого как следует потоптались. Чтобы моя работа стала поувлекательней. Разумеется, мы первым делом попытались отыскать следы обуви. Вчера вечером шел дождь, и любой, кто прошел бы во влажных ботинках, обязательно наследил бы. Но здесь так натоплено, что все следы высохли задолго до нашего приезда, если они даже были. Нашлось только несколько комочков грязи тут и там, да и их вполне могли занести патрульные. В любом случае их недостаточно для четкой идентификации.

Образ героя-любовника начал приобретать новые очертания.

До этого я представляла себе его эдаким сопляком, который немного неудачно решил проучить свою девушку и теперь сидит у себя дома, обделавшись от страха, ждет, что мы явимся с минуты на минуту, и готовится клясться и божиться, что это она во всем виновата. Но такой тип был бы на расстоянии выстрела от дома Ашлин еще до того, как ее тело упало на пол. Ему ни за что не удалось бы сохранить хладнокровие и ясность мысли.

— А наш парень головы не теряет.

— О да! — согласился Стив с воодушевлением, будто умирает с голоду, а перед ним вдруг водрузили аппетитное блюдо. — Парень избил свою девушку. Он не знает, жива она или нет, но достаточно спокоен, чтобы подумать о сигнализации и духовке. Если это его первое преступление, то он просто самородок.

Противопожарная сигнализация была прямо над нами.

— А зачем ему понадобилось с ней возиться? Ну сгорело бы здесь все дотла и прихватило с собой все улики. Могло повезти, и мы не сумели бы понять, что это убийство.

— Может, это как-то связано с его алиби? Если бы сработала сигнализация, то здесь очень быстро оказались бы люди. Может, он хотел, чтобы тело обнаружили как можно позже, ведь так труднее установить точное время смерти. А по какой-то причине для него это важно.

— И зачем тогда было нам звонить? Она могла пролежать целые сутки, а то и больше, прежде чем ее кто-нибудь обнаружил бы. И тогда о точном времени смерти и речи бы не шло. В лучшем случае нам удалось бы его установить с точностью до двенадцати часов.

Стив взъерошил волосы.

— Запаниковал?

Я неопределенно фыркнула. Наш герой-любовник менялся, как картинка в калейдоскопе: вот он слабак и неврастеник, вот полностью владеет собой, а вот снова неврастеник.

— Он абсолютно спокоен на месте преступления, но потом вдруг слетает с катушек настолько, что звонит нам?

— Да большинство людей чокнутые. — Стив осторожно нажал острием карандаша на контрольную кнопку сигнализации, послышался короткий сигнал: работает. — И кто сказал, что звонил именно он?

— Предположим, он бежит к кому-то, — принялась рассуждать я, — к другу, брату, папочке, и все ему выкладывает. А того начинает мучить совесть. Ему не хочется, чтобы Ашлин умерла, если ее еще можно спасти. И оставшись один, этот «кто-то» звонит нам.

— Тогда неплохо бы его отыскать.

— Ага.

Я вытащила из кармана блокнот и записала: «Круг знакомств подозреваемого. Срочно». Как только мы разыщем нашего любовника, понадобится список всех его родных и друзей. Детективы очень нуждаются в совестливых ребятах.

— И вот еще что, — сказал Стив. — Обрати внимание. Овощи так и не поставили на огонь, а бутылка с вином не откупорена. То есть, как мы и сказали, он только успел войти в дверь.

Я засунула блокнот в карман и прошлась по кухне. Буфет с фаянсовым сервизом в цветочек, почти пустой холодильник: обезжиренный йогурт, морковка и фруктовый пирог, явно припасенный на десерт. О характере некоторых людей вполне можно судить по их кухне. К Ашлин это явно не относилось.

— Ты прав. И что?

— А то, что у них даже не было времени на ссору. Это же не супруги, которые уже лет десять собачатся, а потом он забывает купить пакет молока и — бац, голова об каминную полку. У этих разгар ухаживания, когда каждый старается вести себя паинькой. Из-за чего может разгореться бойня прямо на пороге?

— Ты хочешь сказать, что никакой ссоры не было, а он все спланировал заранее? — Я приподняла крышку мусорного контейнера. Пакет из «Маркс и Спенсер» и пустая упаковка из-под йогурта. — Не похоже. Так мог бы вести себя только законченный садист. Из тех, что случайно выбирают жертву и убивают просто для кайфа. Но такой не остановился бы после одного удара.

— А я и не говорю, что он пришел сюда только затем, чтобы убить ее. Совсем не обязательно. Я только хочу сказать… — Стив внимательно разглядывал дурацкого китайского кота-болванчика, машущего нам лапой с подоконника. — Я только хочу сказать, что это странно.

— Ну, может, нам и в самом деле повезло.

На кухонном шкафчике розовел приклеенный листок: «Химчистка, туалетная бумага, салат-латук».

— Возможно, конфликт разгорелся еще до его прихода. А где ее телефон?

Я забрала у криминалистов мобильный Ашлин и вернулась с ним на кухню. Стив встал у меня за плечом, чтобы читать вместе. Когда так делает кто-то еще, я прямо бешусь, но Стиву удавалось не дышать мне в ухо.

К счастью, Ашлин не установила пароль, и смартфон ожил от простого нажатия на кнопку. На экране высветились два непрочитанных сообщения, но сначала я просмотрела список контактов. Среди них не оказалось ни Мамы, ни Папы, но имелся номер для звонка в экстренных случаях. Звонить надо было некоей Люси Риордан. Я записала номер в блокнот. Люси посчастливится произвести формальное опознание. Потом я открыла сообщения и принялась разбираться с несостоявшимся ужином.

Нашего героя-любовника звали Рори Феллон. Он должен был явиться на ужин вчера, в восемь вечера. Возник он в телефоне Ашлин около семи недель назад, в первой половине декабря. Было очень приятно познакомиться. Надеюсь, ты хорошо провела вечер. Ты не занята в пятницу вечером? Может, сходим куда-нибудь выпить?

Ашлин не позволила так легко себя уломать. В пятницу у меня дела. Может, в четверг. А когда он несколько часов не отвечал на ее сообщение, написала: Упс. Четверг уже занят. Она изводила его по всем правилам дрессуры. Заставляла прыгать сквозь горящие обручи и ходить по проволоке. Меняла даты, часы и места свиданий. Но в конце концов пошла с ним выпить. Он позвонил ей на следующий день, однако она ответила только на третий раз. Он умолял позволить ему пригласить ее в дорогущий ресторан. Это тоже далось ему непросто. В первый раз она отменила все утром, за несколько часов до встречи (Прошу прощения. Сегодня вечером я занята!), и заставила перенести свидание на другой день. Где-то в этом доме мы наверняка наткнемся на экземпляр «Правил по укрощению мужчин».

Не понимаю я, где женщины берут время на эти игры и почему мужчины на них ведутся. Вся эта чушь хороша для подростков, а не для взрослых. И если не складывается — значит, не складывается. А когда начинаются игры, то на первых порах это очень увлекательно — приятно, когда парень бегает за тобой, как котенок за бантиком, — но потом игра заходит слишком далеко и, как результат, в твоем доме ошивается толпа детективов из Убийств. Захватывающие игры Ашлин перемежались напоминаниями о предстоящем визите к дантисту, обменом мнениями с Люси Риордан об «Игре престолов», просьбой коллеги с работы восстановить пароль его электронной почты, потому что кто-то хакнул его компьютер. Короче, на этом фоне даже поход в ресторан выглядел грандиозным приключением.

Приглашение на ужин дома, должно быть, она сделала лично или в телефонной беседе, благо звонков от Рори было великое множество. На некоторые Ашлин отвечала, на другие — нет. И никогда не звонила ему сама. Но подтверждение он прислал. Вот смс, вечер вторника: Привет, Ашлин! Просто для проверки. Все в силе у тебя дома в субботу в 8? Какое вино мне принести?

Она промучила его целый день и ответила только на следующий вечер: Да. Суббота в 8. И не надо ничего приносить Просто приходи :-)

— Если он явился без дюжины алых роз, — сказала я, — то у парня могли возникнуть большие проблемы.

— По-моему, он как-то об этом не подумал, — ответил Стив. — Здесь никаких цветов.

У нас обоих были на памяти убийства, которые случались и по менее серьезным поводам.

— Это может объяснить, почему все произошло так быстро. Он приходит. Она видит, что у него в руках ничего нет…

Стив покачал головой:

— И что? Судя по их переписке, она не из тех, кто велит ему проваливать и не возвращаться без букета. Она вела бы себя пассивно-агрессивно. Дала бы ему самому гадать, что же он сделал не так.

Стив всегда высказывает свои возражения так деликатно, что у меня возникают сомнения, достаточно ли я хороша для него.

— Действительно. Стоит ли удивляться, что в конце концов ее убили.

Иногда мне кажется, что если я проработаю со Стивом достаточно долго, то сама превращусь в душечку.

Со своей подругой Люси Ашлин отбрасывала игры в неприступную красотку. Вчера, 18:49:

Господи, я так счастлива, что это даже неприлично!!! Одеваюсь, держу в руках штопор и пою в него, будто в микрофон. Как девчонка. Только девчонки поют в щетки для волос. Скажи, я жалкая?

Люси отвечает сразу:

Это зависит от того что ты поешь :-)

Бейонсе

Могло быть и хуже… Но только не «Надень мне на палец кольцо»!

Нееет!!! Управляй миром!

Тогда ты в порядке. Но не пичкай его салатом и галетами. Ты же не хочешь, чтобы он умер от голода до того, как ты воплотишь все свои коварные замыслы:-)

Ха-ха очень смешно. жарю антрекот

Ооо! гордон рэмзи?

Привет от маркса и спенсера

Сойдет. Развлекись по полной! и будь осторожна, ок?

Хватит волноваться! Завтра я все тебе расскажу! Ххх

Последнее сообщение отправлено в 19:13. Надо было еще наложить шестой слой косметики, сбрызнуть волосы лаком, поставить в духовку ужин из кулинарии «Маркс и Спенсер», сменить Бейонсе на что-то более романтичное и зажечь ароматические свечи до того, как в дверь позвонят.

— Будь осторожна, — проговорил Стив.

Люси наверняка расскажет, что ее тревожило. Вспомнит, что Рори повел себя очень агрессивно в пабе, когда ему показалось, что Ашлин засматривается на других парней. Или как в ресторане ей пришлось просидеть весь вечер в пальто, потому что он считал, что у ее платья слишком глубокий вырез. Или как среди общих приятелей ходил слушок, что он ее поколачивает, но Ашлин утверждала, что все это высосано из пальца, а на самом деле он очень милый, просто с ним нужно уметь поладить.

— Всегда одно и то же, — сказала я. — В следующий раз, когда моя мамочка спросит, почему я все еще одна, расскажу ей об этом деле. Или о предыдущем. Или о предпредыдущем.

У голубков вышла размолвка. Как и предполагали патрульные. Наш мальчик Рори сам подал себя на блюде, даже яблочко умудрился засунуть себе в рот. И все это для нас. Я должна была понять это сразу, еще в отделе, но все равно казалось, будто мне съездили по зубам.

Дела о домашнем насилии, как правило, яснее ясного. Вопрос не в том, сможете ли вы поймать вашего парня, а в том, сможете ли вы выстроить дело так, чтобы оно не развалилось в суде. Многим такие дела даже нравятся, но не мне. Процент раскрываемости, конечно, растет, на груди заводится нечто поблескивающее, но уважения в отделе это не добавляет. Ведь все знают — раскрыть такое преступление нетрудно. И это еще одна причина, по которой я терпеть не могу ими заниматься. Ты прикончил свою жену, или мужа, или того, кто случайно прыгнул с тобой в постель. И что же, по-твоему, произойдет дальше? Думаешь, мы застынем от неожиданности с разинутыми ртами? Будем ломать голову над этим преступлением века? Ребята, это дело рук мафии, не иначе, а? Ошибочка! Мы заявимся прямиком к тебе, отыщем гору улик и запрем тебя на пожизненное. Если тебе приспичило кого-то убить, то прояви, пожалуйста, хоть немного уважения ко мне и сделай это не как самый предсказуемый недоумок на свете.

Впрочем, кое-что в телефоне не подходило под предположение о непроходимой тупости убийцы. После переписки в стиле мур-мур да шур-шур никаких входящих и исходящих сообщений не было примерно час. А в 20:09 от Рори: Привет, Ашлин! Я стою у дома 26 по Викинг-Гарденз, звоню, но дверь не открывают. Я пришел по верному адресу?

Сообщение осталось непрочитанным.

Стив прокомментировал время сообщения:

— Он не опаздывал. Незачем ей было выключать духовку.

— М-м-м…

В 20:15 Рори звонит Ашлин. Она не отвечает.

Он снова звонит в 20:25.

В 20:32 новое сообщение: Привет, Ашлин! Может, я перепутал день? Я думал, что ты меня позвала сегодня на ужин, но тебя нет дома. Когда у тебя будет свободная минутка, расскажешь мне, что произошло?

И это сообщение осталось непрочитанным.

— Ну да. Конечно, — хмыкнула я. — Он прекрасно знает, что ничего не перепутал. Если бы ему захотелось проверить, то у него есть смс с приглашением.

— Он пытается взять вину на себя. Мол, в неудачном свидании виноват сам. Боится рассердить Ашлин.

— Или знает, что эти сообщения попадут к нам, и хочет донести до нас, что он всего лишь милый парень, белый и пушистый, и в жизни не смог бы ударить по лицу свою девушку, даже если бы он зашел в дом, а он не заходил никогда, клянусь богом, детектив, просто посмотрите в мой телефон, видите все эти сообщения?

Излюбленный прием замешанных в бытовухе: сперва наворотить дел, а потом сочинять отмазки. И зачастую такое прокатывает. Не с нами, а с присяжными. Рори Феллон все делает правильно. Много звонков, сообщений. Он хочет показать, что упорно пытался выйти с Ашлин на связь. Но после 20:32 тишина. Прямое указание — он не шатался вокруг дома, не пытался ее выследить. Парень действительно не конченый идиот.

— Что ж, это хотя бы поможет нам уточнить время смерти, — сказал Стив. — Ашлин переписывалась с Люси почти до четверти восьмого, а в восемь десять уже была мертва.

Я оторвалась от телефона:

— Ты думаешь, что это может быть принято как доказательство?

Стив неопределенно повел подбородком.

— Нет, наверное.

— Да ладно тебе. Кто-то заскочил в дом, чтобы убить в то самое время, когда Рори должен был явиться за своим стейком? Ты серьезно?

— Вероятнее всего — нет. Но… У нас тут не все сходится. Я просто не хочу отбрасывать никакие версии.

Господи Иисусе! Бедный маленький Стиви! Пытается доказать, что мы тут наткнулись на нечто особенное, и теперь тучи разойдутся, улыбка осветит мое лицо, я забуду, что собиралась поговорить со своим приятелем из охранной фирмы, и мы будем жить долго и счастливо. А я не могу дождаться, когда мы уже закроем это дело.

— Ну что ж. Давай разыщем Рори Феллона и все выясним. Если нам повезет и он окажется той тряпкой, каким я его себе представляю, он быстро расколется и у меня еще останется время на пробежку, еду и сон.

Стив уставился на меня:

— Ты что, хочешь поехать к нему прямо сейчас?

— Да. А у тебя есть другие идеи?

— Я думал, мы сначала заглянем к подруге жертвы, этой самой Люси. Если она что-то знает, то хорошо бы нам выяснить все до того, как мы начнем с Рори. Чтобы быть во всеоружии.

Разумно, если бы мы расследовали настоящее убийство и имели дело с хитрым маньяком, который прячется во тьме и только и ждет, когда мы оступимся, а не с мелким подонком, который сжал свои кулачки и излил весь свой гнев на подружку. Такой недоносок заслуживает, чтобы мы срезали путь где только возможно. Но взгляд у Стива был до того щенячье-несчастный, что я подумала: «Какого черта. Он ведь тоже скоро перегорит. Зачем же ускорять этот процесс?»

— Ладно. — Я выключила телефон Ашлин и опустила его в пакет для улик. — Давай навестим Люси Риордан.

Стив тут же развернулся к выходу. Свежий воздух ворвался на кухню, пропитанную густой вонью подгоревшего мяса.

Софи, сидя на корточках рядом с камином, брала образцы крови.

— Все, больше не будем вертеться у тебя под ногами, — сказала я. — Если найдешь что-то, о чем нам следует знать, позвони.

— Обязательно. Но пока что у меня пусто. Твоя жертва серьезно подготовилась к званому ужину и тщательно все прибрала. Каждая поверхность старательно протерта. И это хорошо, потому что если вы, ребята, оставили здесь свои отпечатки, то мы всегда сможем доказать, что они свежие. Пока что у нас есть только фига с маслом. Похоже, вы были правы, наш парень действовал в перчатках. Молитесь, чтобы это было не так.

— Ясно. И вот еще что. С минуты на минуту здесь должен объявиться Дон Бреслин.

— Великолепно. Попытаюсь унять сердцебиение. — Софи бросила мазок в пробирку. — За каким чертом он тебе сдался?

— Шеф считает, что нам нужен человек, умеющий работать со свидетелями.

Софи подняла голову и внимательно посмотрела на меня. Я пожала плечами.

— Или еще из-за какой хрени. Понятия не имею. Но Бреслин будет вести это дело вместе с нами.

— Необычно. — И Софи принялась взбалтывать пробирку.

— Он всего лишь прикомандирован к нам. Поэтому, если найдешь что-то важное, сообщи мне или Морану. И если никто из нас не ответит на звонок, будь поупорнее. Договорились?

Одна из причин, по которой мы так долго не могли закрыть дело с румынами и о которой мы не собираемся сообщать О’Келли, заключалась в том, что когда свидетельница наконец-то набралась храбрости позвонить в отдел, ее звонок так до нас и не дошел. В следующий раз она позвонила только через две недели. И это делает ей честь. Многие на ее месте решили бы просто плюнуть и забыть. Она сказала, что в отделе с ней разговаривал какой-то парень с ирландским акцентом (под это описание подходят все, кроме меня), пообещавший все передать по адресу. Не думаю, что это был именно Бреслин, но я не настолько ему доверяю, чтобы рискнуть раскрытием еще одного дела.

— Без проблем. — Софи оглядела своих работников: — Конвей, Моран и никто другой. Ясно?

Все кивнули. Криминалистам насрать на детективов и их внутренние склоки. Большинство из них считают нас разбалованными прима-балеринами, которым неплохо бы для разнообразия разок заняться настоящим делом. Но они сделают все, что скажет им Софи. Бреслин от них не добьется ни слова.

— То же касается ее телефона и ноутбука, — сказала я. — Когда пробьете ее почтовый ящик, фейсбук или что угодно, я хочу, чтобы это оказалось прямо у меня.

— Ясно. У меня тут есть один компьютерщик, который умеет слышать, что ему говорят. Я позабочусь, чтобы этим занялся он. — Софи бросила пробирку в сумку для улик. — Будем держать вас в курсе.

Уже от двери я кинула последний взгляд на Ашлин. Софи убрала волосы с ее лица, чтобы взять мазок — надеется найти в ране ДНК убийцы. Смерть начала проступать на лице убитой: челюсть отвисла, глаза ввалились. Но и в таком виде она бередила мою память. Пожалуйста, прошу вас, как вы не понимаете… И мой ответ, почти с удовольствием: Извините, ничем не могу вам помочь.

— Когда я ее видела в прошлый раз, она меня довела до бешенства, — сказала я.

— Поступком или словами? — спросил Стив.

— Не помню. Но что-то было…

— А может, и не было. Когда ты в подходящем настроении, взбесить тебя — пара пустяков.

— Да пошел ты.

— А он мне нравится, — крикнула вдогонку Софи. — Можешь его оставить.

Мои мысли были целиком заняты тем, где же я видела жертву раньше, потому я оказалась не готова.

Из двери я шагнула прямо к нацеленному на меня микрофону, едва не лишившись глаза, шум вокруг напоминал лай собачьей своры. Толком не успев сообразить, что происходит, я ринулась вперед со сжатыми кулаками и тут же услышала щелканье фальшивого затвора на смартфоне.

— Детектив Конвей, у вас уже есть подозреваемый? Это серийный убийца? Жертва подверглась сексуальному насилию?

Журналисты бывают очень полезны. У каждого из нас есть среди них свои ребята. Ты даешь им наводки, они сливают то, что ты считаешь нужным слить, а взамен делятся информацией. С прочими акулами пера мы держимся настороженно. Все знают, где проходит граница, никто ее не нарушает, и потому все счастливы. За одним исключением — Льюис Краули. Этот маленький говнюк работает в гнусной газетенке «Курьер», которая специализируется на смаковании дел об изнасилованиях, чего не может позволить себе ни одно приличное издание. Его читатели, наверное, тащатся от приливов праведного гнева или от приливов чего-нибудь еще. Краули и выглядит как помесь поэта с извращенцем: грязный плащ поверх вечно мятой рубашки, сальная лысина с начесом и лицо, вечно выражающее попранную праведность. Да я скорее стану чистить зубы напильником, чем скину ему хоть что-то.

— Выслеживал ли преступник свою жертву и должны ли жительницы этого района принять меры предосторожности? Наши читатели имеют право знать.

Диктофон прямо в лицо, смартфон непрерывно фотографирует. От его лысины несет каким-то вонючим парфюмом. Краули подступил почти вплотную ко мне. Я умудрилась не двинуть прямо ему в рыло, когда протискивалась мимо. Неохота потом месяцами строчить рапорты. За моей спиной Стив добродушно бубнил:

— Без комментариев. Без комментариев, без комментариев. Без комментариев по поводу без комментариев.

И снова стайка мальчишек, стоящих с разинутыми ртами. Дрожание тюлевой шторы. Уличный холод после жарко натопленного дома обжигал. Краули едва успел убрать руку с диктофоном от захлопывающейся двери машины. Я подала назад и выехала, даже не глянув на дорогу.

— Вот же мелкое дерьмо, — сказал Стив, отряхивая пиджак, как будто на него упала перхоть с лысины Краули. — Очень вовремя. Как раз успеет к вечернему выпуску.

Детективы отказались опровергнуть слухи о маньяке. Детективы не отрицают возможности появления нового серийного убийцы. Террор против женщин района? Детективы: «Без комментариев».

Я понятия не имела, куда мы едем, адреса Люси Риордан у нас не было, но все равно гнала как на пожар.

Детективы сожалеют, что заехали журналисту в его поганую рожу.

В последнее время Краули слишком часто и слишком быстро оказывается на моих местах преступления. Я с ним уже как-то поцапалась. В тот раз он пытался вытянуть подробности из подростка, который видел, как его папаша-дилер получил две пули в затылок. Я тогда сказала говнюку, что если он не отвалит от ребенка, я арестую его за препятствование следствию. Краули удалился, бормоча под нос о полицейском произволе, свободе прессы и Нельсоне Манделе. И я вовсе не одна такая. Добрая половина полицейских в городе велела Краули проваливать, поэтому вроде бы у него нет поводов мстить мне лично. Но даже если в его крохотном мозгу произошла фиксация именно на моей особе, это не объясняет, как ему удается узнавать о моих расследованиях с той же скоростью, что и мне.

Конечно, у журналистов есть свои способы добывать информацию, и таким они с нами не делятся. У Краули наверняка имеется сканер, настроенный на полицейскую волну в рабочие часы и на частоты секса по телефону во все остальное время. И все же стоит попробовать выяснить.

Невозможно работать в Убийствах, если у тебя нет дара проникать под кожу другому человеку, извиваться там и мучить его, пока он не выложит все, что знает, только бы избавиться от тебя. Ты должен быть готов к этому и должен желать сделать это, даже если напротив тебя сидит заплаканный ребенок, потрясенный смертью отца. Ни я, ни Стив не являемся исключением из правила, хотя Стиву очень хочется думать, что он-то как раз является. Я не слишком удивилась, когда впервые поняла, что некоторые парни пользуются этим умением не только для допросов. Такая черта прирастает к тебе, как пистолет к бедру. Когда кобура пустая, ты ходишь скособоченный. Есть такие, которые просто не могут вести себя иначе. Они пользуются этим, чтобы добиваться нужного, и готовы пройти по голове у любого, кто встанет у них на пути, или сломать того, кого посчитают нужным сломать.

Стив молчал, и это правильно с его стороны. Я даже не заметила, как заехала в Феникс-Парк, — может, из-за того, что это единственное место, где я могу спокойно вести машину, не бесясь из-за пробок и идиотов. Дорога шла прямо, между широкими лугами и рядами огромных старых деревьев. Наша машина дребезжала от натуги, словно мы ее вот-вот загоним.

Я сбросила скорость и аккуратно съехала на обочину, предварительно посигналив габаритами.

— Нужен адрес Люси Риордан. У меня есть номер ее мобильного.

Мы вытащили наши телефоны. Стив позвонил своему человеку в телефонную компанию и включил громкую связь. Раздались длинные гудки. Из-за деревьев на нас смотрел олень. Я сообразила, что так и не сняла бахилы. Хорошо еще, что нога не соскользнула с педали и мы никуда не врезались. Я стянула их и кинула на заднее сиденье. Солнечный свет все еще пробивался едва-едва, словно рассвет только что наступил.

2

Приятель Стива сообщил домашний адрес Люси Риордан в Ратмайнсе, место работы — театр «Фонарь» и дату рождения, из которой следовало, что ей двадцать шесть лет.

— Сейчас только половина девятого, — сказал Стив, — она должна быть дома.

Я проверила голосовую почту. Новое сообщение. Просто жду не дождусь прослушать.

— Да она еще не проснулась, как и все нормальные люди в воскресное утро. — Парк меня раздражал. Небо за окном машины было совершенно пустым, ни одной птицы, огромные деревья, казалось, сжимают вокруг нас кольцо. — Ты поведешь беседу.

Из-за того что у меня нет законных оснований арестовать Краули, или дать ему в морду, или сказать шефу, куда он может засунуть себе криминальную бытовуху, я готова откусить голову первому встречному. И мне не очень хочется, чтобы им оказался наш главный свидетель. Обычно я не такая. Конечно, характер у меня не сахар, но я умею владеть собой вне зависимости от того, как погано мне. Даже в детстве, совсем еще маленькой, я умела терпеливо ждать, пока намеченная жертва не объявлялась в поле зрения, а затем спокойно выбирала нужные момент и дистанцию, чтобы разобраться с гадом. Однако после перехода в Убийства я подрастеряла это свое свойство. Срывов пока не случалось, но по чуть-чуть, понемногу я начинала слетать с катушек. За последние месяцы несколько раз мой характер только чудом не вырвался на волю и не сотворил бардак, последствия которого я бы разгребала всю оставшуюся жизнь. Недавно я едва не сказала свидетелю, что его тупость несовместима с жизнью. Даже рот уже открыла, спасибо, встрял Стив с каким-то пустячным вопросом. Но в один прекрасный день его не окажется рядом, чтобы вовремя схватить меня за руку, — я точно это знаю. А еще я точно знаю, что в этот самый момент весь отдел набросится на меня, как стая голодных акул. Они разнесут эту историю по всем полицейским участкам, станут смаковать, как мою непристойную фотку, и каждый божий день, до самого конца моей карьеры кто-нибудь будет тыкать меня лицом в грязь.

Убийства — не то что другие отделы. Наш отдел работает с точностью часового механизма. Заточен и беспощаден, как бритва. Гибок и стремителен. Похож на большую кошку в прыжке или на хорошо пристрелянное ружье. Когда я проходила практику в качестве патрульной при Главном управлении, некоторых из нас отправляли в Убийства для всякой мелочевки. Вести протокол или обходить квартиры. Но даже мельком глянув на работу Убийств, я уже не могла отвести взгляда. Я влюбилась.

Вот только за время моей работы тут кое-что изменилось. Как выяснилось, механизм отдела отлажен столь точно, что принимает далеко не каждого. Нрав у кошечки оказался колючий и дикий, и отдача у ружья, как выяснилось, неслабая. Я пришла в неподходящее время и очутилась не там, где нужно.

Во-первых, у меня нет хрена, а это главный инструмент в раскрытии убийств. За все время существования Убийств тут служило не более полудюжины женщин. Уж не знаю, сами они сбежали или им придали ускорение, но к моему приходу ни одной в Убийствах не было. Некоторые парни считали это нормальным порядком вещей. Им казалось просто наглостью с моей стороны расхаживать здесь, как будто я имею на это какое-то право. Меня следовало проучить. Так думали далеко не все — вначале, по крайней мере. Но тех, что думали так, мне хватало. Первые недели они изучали меня, как хищники изучают свою жертву, запертую в клетке. Сначала это были мелочи — шуточки типа «сколько женщин нужно для…», замечания о том, что я веду себя так, будто у меня бесконечный пмс, намеки, как же я должна быть хороша во всем, раз сумела заполучить это место. Просто чтобы посмотреть, стану ли я смеяться вместе с ними. Как любые хищники, они хотели, чтобы жертва вела себя смирно, послушно сносила оскорбления, чтобы и не помышляла восстать — она должна молча делать все, что скажут.

Издевались они даже не потому, что я женщина. Это просто сидит у них внутри, им кажется, что унижения — самый легкий способ избавиться от меня, это чистый инстинкт хищника. Повторялось то, через что я прошла в школе, где была единственным смуглым ребенком в лилейно-белой Ирландии, и понятно, что меня тут же прозвали Черножопкой. Все человеческие существа занимаются этим с первобытных времен: борются за власть, определяют, кто тут альфа-самец, а кто лох, которому уготовано копошиться внизу.

Я ожидала чего-то в этом роде. Каждый отдел испытывает новичков. Когда я появилась в Пропавших без вести, меня сразу попытались отправить на обход квартир с вопросом, не видел ли кто Майю Бизду. Убийства же славились тем, что проделывали такое куда жестче и совсем не смешно. И то, что я этого ожидала, не значит, что я была готова это принять. Если я чему-то и научилась в школе, так это что никому нельзя позволять скинуть тебя вниз. Если окажешься внизу, наверх уже не выберешься никогда.

Конечно, я могла следовать официальной политике и подать жалобу суперинтенданту о дискриминации по половому признаку и создании враждебной атмосферы на рабочем месте. Но, во-первых, это лучший способ еще сильнее ухудшить ситуацию, а во-вторых, я бы скорее отстрелила себе палец, чем побежала плакаться шефу. Поэтому, когда этот маленький говнюк Роше шлепнул меня по заднице, я просто вывихнула ему запястье. В течение нескольких дней он без стона и чашку кофе не мог поднять. Мое послание прозвучало громко и отчетливо. Я ничего и никому не спущу. Я не собираюсь вилять хвостом и задирать лапки кверху. Я готова к драке с самыми большими псами.

И тогда они ринулись на меня, стараясь выкинуть прочь из своры. Сначала полегоньку. Каким-то образом все в отделе узнали, что моя кузина сидит за торговлю героином. Проверка отпечатков пальцев никогда меня не вставляла, поэтому я так и не узнала, кто же бессчетное количество раз взламывал ящики моего стола. Однажды я повысила голос на свидетеля, который дал фальшивое алиби подозреваемому. Ничего особенного, так иногда поступает любой коп. Но кто-то смотрел на меня в это время сквозь одностороннее стекло, поэтому еще несколько месяцев каждый раз после допроса очередного свидетеля кто-нибудь непременно интересовался: «Ну как, Конвей, от души вызверилась? Он небось в штаны наделал от ужаса и теперь подаст на нас в суд за раннее облысение. В следующий раз этот бедный ублюдок дважды подумает, перед тем как согласится давать показания в полиции». Теперь даже те парни, что прежде были вполне дружелюбны, чуяли запах крови и обходили меня стороной, чтобы не нажить неприятностей. Когда я входила в комнату, немедленно воцарялась гробовая тишина.

Но в те времена у меня, по крайней мере, был Костелло, старейшина Убийств, в функции которого входило опекать новичков. Он здорово помог мне. Никто не осмеливался травить меня в открытую, пока Костелло приглядывал за мной. Несколько месяцев спустя Костелло вышел на пенсию.

В школе у меня была своя компания. Каждый, кто связывался со мной, связывался со всеми, а типы в нашей компании были такие, что иметь дело с ними было себе дороже. Когда прошел слух, будто мой папаша отбывает срок за угон самолета, и половина моих одноклассников отказались сидеть со мной за одной партой, опасаясь, что я таскаю в портфеле бомбу, мы отловили трех сучек, которые этот слух распускали, и вышибли из них всю дурь. В Убийствах после ухода Костелло и до появления Стива я была совсем одна.

Еще при Костелло парни решили вывести травлю на новый уровень. Как-то я на минутку отошла от компьютера, а когда вернулась, кто-то стер весь мой почтовый ящик: входящие, исходящие, контакты — все. Некоторые теперь отказывались работать со мной в паре во время допросов. «Не ставьте меня с ней! Я не хочу нести ответственность, когда она развалит дело». Во время обширных облав, куда брали каждого, у кого температура чуть выше температуры окружающей среды, меня оставляли в отделе. В спину мне неслось: «Да она и слона в снегопад не заметит». На рождественской вечеринке, на которой я едва пригубила пива, кто-то сфотографировал меня сидящей с полузакрытыми глазами. На следующий день снимок красовался на нашей доске объявлений с подписью: АЛКОКОП. К вечеру все уже знали, что у меня проблемы с алкоголем. А к концу недели каждому было известно, что я напилась в дым, заблевала себе туфли и взяла в рот у одного из коллег. Я так и не смогла выяснить, кто являлся источником этих слухов и сколько этих источников было. Даже если я прослужу в полиции до самой пенсии, всегда будут находиться такие, кто поверит в эти россказни. Обычно мне по барабану мнение окружающих, но когда я не могу делать свою работу из-за того, что мне не доверяют настолько, что боятся даже близко подойти, я начинаю беспокоиться.

Вот потому-то именно Стив звонит приятелю, чтобы получить информацию о Люси Риордан. В процессе работы ты неизбежно обрастаешь полезными связями — на случай, если ответ на официальный запрос потребует слишком много времени. Несколько месяцев назад я водила полезную дружбу с пареньком из «Водафона». Но в один прекрасный день я позвонила ему, чтобы выяснить, кому принадлежит один телефонный номер, а он принялся мямлить и ужом извиваться. Я даже не потрудилась потребовать объяснений. Заранее знала, пусть и без деталей, что и кто ему про меня наплел, в общих чертах представляла, чем ему пригрозили. И вот поэтому Стив звонит в телефонную компанию, когда нам нужна информация, а также ведет допросы, когда я слишком взвинчена и не уверена, что смогу держать себя в руках. А я все продолжаю твердить себе, что им меня не одолеть.

Голосовое сообщение, разумеется, от Бреслина, вот мне свезло.

Привет, Конвей!

Голос у Бреслина красивый — мягкий, глубокий, артикулирует этот козел получше иного диктора, сразу ясно, мамочка с папочкой не пожалели денег на частную школу, чтобы ему не пришлось якшаться с людьми вроде меня и Стива. И абсолютно ясно, что он это прекрасно знает. Думаю, в детстве он мечтал читать закадровый текст в фильмах фэнтези — таких, что начинаются со слов «В стародавние времена…».

Я очень рад поработать с вами, ребята! Нам надо как можно скорее установить контакт. Позвоните мне, как прослушаете это сообщение. Я пока сгоняю на место преступления, огляжусь, что и как. Если не застану вас там, мы поговорим, когда вернусь. И сразу начнем действовать.

Клик.

Стив направил на меня указательный палец пистолетом и подмигнул:

— Йеее, бэби! Хочешь установить контакт?

Я невольно фыркнула:

— Так и кажется, что его язык вывалится сейчас из телефона и оближет тебе ухо.

— Я уверен, ты будешь просто счастлива.

Мы захихикали, как пара школяров. Бреслин разрядил обстановку — он воспринимает себя настолько всерьез, что ты, сколько ни живи, такого уровня все равно не достигнешь, глупо даже пытаться.

— А все потому, что прежде, чем позвонить тебе, он опрыскал язык очень дорогим одеколоном. Специально для тебя. Я чувствую себя особенным. — Стив прижал руку к сердцу. — А ты разве не чувствуешь себя особенной?

— Я чувствую, что мне срочно необходима салфетка, вытереть патоку с уха. Что может снять его у нас с хвоста еще на некоторое время?

— Оперативный штаб?

А что, это совсем неплохая идея! Кто-то же должен его организовать. И Бреслин сделает это как никто — с доской, на которой мы будем вести записи, с несколькими телефонными линиями. Нам-то со Стивом выделят крысиную нору, которая служила прежде раздевалкой и до сих пор воняет потными носками.

— В любом случае мы не сможем долго держать его на расстоянии. Если уж по-честному, то шеф назначил его помогать нам с допросами, и он наверняка захочет в них поучаствовать.

— Вот только не надо «по-честному». Я не в настроении быть честной с Бреслином. — Но настроение у меня улучшилось, вот что значит вовремя посмеяться. — Оперативный штаб — это хорошо. Давай попробуем.

— Только не кидайся сразу откусывать ему башку, — предостерег Стив.

— И не собиралась. А с другой стороны — почему бы и нет?

Отношения с Бреслином у нас далеко не самые худшие. Как правило, он просто нас игнорирует. Но это не значит, что он мне нравится.

— Потому что его к нам приставили? Потому что, если мы с самого начала будем с ним на ножах, это может сильно усложнить нам жизнь?

— Ты всегда все сумеешь сгладить. Пройдешься язычком по его ушку, он и разомлеет.

Я позвонила Бреслину на автоответчик — если уж необходимо с ним общаться, то предпочитаю делать это не напрямую — и оставила сообщение.

«Бреслин, это Конвей. С нетерпением жду начала совместной работы. — Я посмотрела на Стива, изогнула бровь: вот видишь, я могу прилично себя вести. — Мы едем забрать парня, который вчера должен был ужинать с жертвой, и привезем его в участок для допроса. Сможешь к тому времени быть там? Нам очень важно знать, что ты о нем думаешь».

Стив почмокал губами, изображая, будто отсасывает. Я показала ему средний палец.

«По пути мы подскочим к ближайшей подруге убитой и побеседуем с ней. Может, ей что-то известно. Ты сможешь за это время организовать штаб? Ты ведь вернешься в отдел раньше нас. Спасибо. До встречи».

Я дала отбой и снова глянула на Стива:

— Видал?

— Просто охренеть. Если бы в конце ты послала ему воздушный поцелуй, то было бы идеально.

— Шутник.

Мне уже хотелось уехать отсюда. Обнаженные деревья вокруг подступили почти вплотную, будто сделавшись ниже, казалось, за то время, пока мои мысли были заняты Бреслином, они сомкнули кольцо.

— Давай узнаем, насколько дрянных практикантов нам подобрали.

Стив уже звонил. Бернадетта, заправлявшая у нас в офисе, дала ему шесть номеров. О’Келли не ограничивал нас в ресурсах. Из шести доставшихся нам парочка оказалась вполне ничего, а один совсем дурной. Если понадобятся еще практиканты, придется заполнить кучу бумаг в трех экземплярах и объяснить, почему мы сами не можем управиться с нашей грязной работой. Короче говоря, изображать дрессированных пуделей, на задних лапах вымаливая подачку.

Позже мы проведем первое следственное совещание. Я, Стив, Бреслин и практиканты в полном составе — соберемся в оперативном штабе. Каждый вооружится блокнотом и будет черкать, пока я даю картину ситуации. Потом мы распределим сферы деятельности. Время не ждет, и кое-что надо сделать безотлагательно. Стив выберет из практикантов двух счастливчиков для обхода домов по Викинг-Гарденз — выяснять, что знают их обитатели об Ашлин Мюррей и что они видели или слышали прошлой ночью. Двое других отправятся собирать все, что можно, с видеокамер в районе, пока записи не стерты. Двух оставшихся я пошлю найти адрес Рори Феллона, а затем выяснить, дома ли он сейчас, и если да, то пусть засядут где-то поблизости и приклеятся к нему, вздумай он отправиться куда-то. Они могли бы, конечно, привезти его в отдел, но в мои планы не входит, чтобы Бреслин увидел его в коридоре и сделал нам со Стивом одолжение, выбив из него признание, пока мы будем где-нибудь мотаться.

Мой телефон завибрировал. Снова Бреслин. Я сбросила звонок на голосовую почту.

Оглядев помятого после ночной смены Стива, я получила представление о том, как выгляжу сама. Поэтому, прежде чем встречаться с Люси Риордан, мы произвели быструю перезагрузку. Разгладили складки на пиджаках, смахнули крошки вчерашних сэндвичей с рубашек, Стив причесался, а я распустила волосы и снова стянула их в тугой хвост. Косметикой на работе я не пользуюсь, но та часть моего лица, что умещалась в зеркале заднего вида, смотрелась вполне прилично. В удачные дни я выгляжу роскошно, а в неудачные вы не сможете меня не заметить. Я похожа на отца — по крайней мере, я так думаю. От матери у меня только высокий рост, но не густые черные волосы, не слегка выдающиеся скулы и не кожа, которой не требуется солярий. Я ношу хорошие костюмы, подогнанные точно по росту и фигуре, стройной и крепкой, а те, кто думает, что я должна заворачиваться в дерюгу, чтобы в их головах не завелись непристойные мысли, могут отправляться сами знаете куда. Некоторым кажется, что я должна прятать свой рост и свою женственность, а я швыряю это все прямо им в лицо. И если кто-то не способен этого вынести, что ж, я всегда могу воспользоваться его слабостью.

— Ну? — спросил Стив.

Он выглядел как маменькин сынок, принаряженный для воскресной мессы, но это его маскировка. Каждый использует свои природные таланты, а талант Стива — выглядеть так, что родители воспарят на небо от счастья, если их дочь приведет в дом такого паиньку.

— За дело! — сказала я, бросив последний взгляд в зеркало. — Двинули.

Я выжала газ, и «кадетт» вылетел из парка, прикинувшись, будто он настоящая машина. А у меня внезапно появилось мерзкое ощущение, что деревья, ломая ветви, рушатся позади нас ровно на тот пятачок, где мы только что стояли.

Люси Риордан жила в одном из старых высоких домов с балконами, поделенных на квартиры. Большинство таких домов — самые настоящие крысиные норы, но этот выглядел пристойно. Палисадник ухоженный, оконные рамы покрашены не в прошлом столетии, и всего шесть кнопок звонков на входной двери вместо обычной дюжины. Значит, владельцы не набивают жильцов в комнатенки по восемь квадратных метров и не заставляют пользоваться одним сортиром на всех.

Мне пришлось жать на кнопку звонка, пока из домофона не донесся заспанный голос:

— Да?

— Люси Риордан? — спросил Стив.

— Кто это?

— Детектив Стивен Моран. Мы можем поговорить?

Повисло молчание. А потом сонливость с голоса Люси как ветром сдуло.

— Уже спускаюсь.

Дверь распахнулась резко и широко. Невысокая и хорошо сложенная, такая фигура не приобретается долгими тренировками в спортзале, она дается от природы — нет ощущения тела, взятого напрокат. Короткая стрижка, платиновая челка спадает на красивое подвижное лицо — бледное, оттененное остатками вчерашней туши. Одета в черную толстовку, штаны карго, заляпанные краской, в ушах целая коллекция серебряных побрякушек, босая — и явно мучается похмельем средней тяжести. Ничего общего ни с Ашлин Мюррей, ни с той, кого я ожидала увидеть.

Мы показали свои удостоверения.

— Я детектив Стивен Моран, — повторил Стив, — а это моя коллега детектив Антуанетта Конвей.

Он замолчал. Такую паузу стоит выдерживать всегда.

Люси даже не взглянула на наши удостоверения.

— Что-то случилось с Ашлин?

Именно для этого и предназначена пауза. Чего только не услышишь от людей, пока молчишь.

— Позволите нам зайти на пару минут? — спросил Стив.

На этот раз она внимательно изучила наши удостоверения: то ли хотела убедиться, то ли обдумывала решение. Наконец сказала:

— Ладно. Проходите.

Повернулась и начала подниматься по ступеням.

Ее квартира находилась на первом этаже и вполне оправдала мое предположение — была очень даже неплоха. Маленькая гостиная с кухонькой и две двери: одна — в спальню, другая — в ванную. Прошлым вечером Люси явно принимала гостей. Повсюду банки из-под пива, запах табака еще витает в воздухе. Но и вылизанное до блеска, это помещение ничем не напоминало бы дом Ашлин. Шторы сделаны из старых почтовых открыток, нанизанных на леску, элегантный деревянный столик для кофе, пара диванов, накрытых пледами с мексиканским орнаментом, телефон в стиле 70-х и чучело лисы верхом на мотке кабелей рядом с телевизором. Никто не заказывал эту обстановку по каталогу.

Пробормотав извинения за то, что дневной свет будет бить Люси в лицо, мы со Стивом расположились на диване у окна. Я вытащила из кармана блокнот, давая понять Стиву, что не собираюсь просидеть всю беседу молча. О’Келли — идиот, Стив прекрасно умеет разговаривать со свидетелями. Может, и не так гладко, как Бреслин, но почти любого он способен убедить, что выступает на его стороне. До недавнего времени и я была не хуже в этом трюке, да Люси и не выглядит так, будто намеревается вывести меня из равновесия. Она же не дурочка, в самом деле.

— Здесь есть кто-нибудь, кроме вас? — спросил Стив.

После нашей беседы Люси явно понадобится поддержка.

Та, устроившись в кресле напротив, переводила взгляд с меня на Стива и обратно.

— Нет. Никого. Только я. А почему…

Обычно лицо свидетеля одновременно выражает стремление помочь, желание узнать, что случилось, и мысль о-господи-я-же-не-влип-в-неприятности. В тех районах, где полиция не пользуется особой популярностью, выражение лица другое — насупленный взгляд трудного подростка. Причем так на тебя будут смотреть люди, давно перешагнувшие порог тинейджерства. Лицо Люси не выражало ни того ни другого. Она сидела прямо, ноги напряжены, словно она готова вскочить в любую секунду, глаза широко раскрыты. Насторожена, напугана и вся сосредоточена на этом своем страхе. На кофейном столике стояла пепельница зеленого стекла, которую стоило бы вытряхнуть до того, как впускать в дом полицейских. Мы со Стивом притворились, что не замечаем ее.

— Сначала мне нужно, чтобы вы кое-что подтвердили, — с самой успокаивающей улыбкой сказал Стив. — Вы Люси Риордан. Родились 12 апреля 1988 года. Работаете в театре «Фонарь». Все верно?

Спина у Люси напряглась. Никому не нравится, что полиция располагает информацией, которую человек сам не сообщал. Но Люси это нравится явно меньше остальных.

— Да, я технический управляющий театра.

— И вы подруги с Ашлин Мюррей. Близкие подруги.

— Мы знаем друг друга с детства. А что случилось?

— Ашлин мертва, — произнесла я.

Сказала я это вовсе не потому, что у меня напрочь отсутствует чувство такта. После ее слов в дверях я хотела увидеть реакцию.

Люси впилась в меня взглядом. На ее лице сменилось столько выражений, что я не успела толком разобрать ни одно. У нее перехватило дыхание.

— Сожалею, что ваш день начинается с дурных вестей.

Схватив со столика пачку легких «Мальборо» и не спрашивая у нас разрешения, Люси достала сигарету. Даже ее руки выглядели энергично: сильные кисти, коротко подстриженные ногти, пальцы в мозолях и шрамах. На мгновение пламя зажигалки дрожью зашлось в ее ладонях, но вот она уже взяла себя в руки и вся ушла в затяжку.

— Как?

Голову она опустила, челка полностью укрыла лицо.

— Мы ничего не можем пока утверждать наверняка, но ее смерть кажется нам подозрительной.

— То есть ее убили. Так?

— Похоже на то.

— Черт! — Люси произнесла это до того тихо, будто и сама не осознавала, что сказала это вслух. — Черт! Черт!

— А почему вы решили, что наш визит связан с Ашлин? — спросил Стив.

Люси подняла голову. Она не плакала, и это уже хорошо, но лицо мертвенное. Невидяще глядя перед собой, она выговорила:

— Что?

— Когда мы стояли внизу, вы сказали: «Это из-за Ашлин?» Почему вы так решили?

Сигарета дрожала, Люси перевела на нее взгляд и плотнее сжала пальцы.

— Я не знаю. Мне так показалось.

— Подумайте. Должна же быть какая-то причина.

— Не знаю. Просто это было первое, что пришло в голову.

Мы ждали. Где-то в стенах глухо урчали трубы отопления. Этажом выше сосед неразборчиво кричал что-то, кто-то с топотом пробежал по комнате, и портьеры-открытки заколыхались. На диване рядом с креслом Люси мягкая игрушка — Гомер Симпсон, на лбу кто-то вывел непристойное слово. Похоже, вечеринка удалась на славу. Первое, что сделает Люси, когда сможет разглядеть хоть что-то вокруг себя, засунет эту куклу на самое дно мусорной корзины.

После длительного молчания Люси чуть обмякла. Она не будет плакать, и ее не вырвет. По крайней мере, сейчас. У нее есть дела поважнее. И у меня складывалось стойкое впечатление, что для начала она решила соврать нам.

Стряхивая пепел прямо на окурки с травкой в пепельнице, она заговорила осторожно, обдумывая каждое слово:

— Ашлин только начала встречаться с этим Рори. Вчера она пригласила его к себе на ужин. Он в первый раз должен был прийти к ней в дом. До этого они встречались только на людях. Поэтому когда вы сказали, что из полиции, то первое, о чем я подумала: может, что-то у них стряслось. Другой причины, по которой бы вам понадобилось побеседовать со мной, я не могу себе представить.

Чушь. Я с ходу могла придумать десяток причин: марихуана, соседи пожаловались на шум, неподалеку на улице случилась потасовка, а мы ищем свидетелей, бытовуха в соседнем доме. Могу подбросить еще несколько, если надо, и я уверена — Люси способна сделать то же самое. Вот и пошло вранье.

— Ясно, — сказала я. — Кстати, вчера вечером вы с Ашлин переписывались как раз об этом свидании.

Люси снова напряглась, пытаясь вспомнить, что же она писала.

— Вы написали… — Я притворилась, что ищу запись в блокноте. — Вы написали: «Будь осторожна, ок?» Что вы имели в виду?

— Я уже говорила. Они знакомы недолго и впервые должны были остаться наедине.

Стив изобразил удивление:

— Вам не кажется, что это слегка отдает паранойей?

Брови Люси поползли вверх, и она окинула Стива враждебным взглядом.

— Вы так думаете? Я же не сказала ей спрятать в лифчик заряженный револьвер. Просто посоветовала быть осторожной, потому что к ней придет посторонний человек. Вы считаете это паранойей?

— Я считаю это разумной предосторожностью, — одобрила я. Люси благодарно взглянула на меня, и напряжение снова немного отпустило ее. — Я бы сказала своей подруге то же самое. А вы знакомы с Рори?

— Да. Я даже присутствовала, когда они встретились впервые. Один мой коллега с работы, Лар, написал книгу по истории дублинских театров. Презентация книги происходила в книжном магазине Рори «Вэйвард», это в Раннелах, знаете? Там был народ из театральной тусовки, и я предложила Ашлин присоединиться к нам. Я думала, ей не повредит немного проветриться.

Люси выдавала кучу информации. Это древний метод допроса: один из вас выводит свидетеля из себя, и тот все выкладывает второму. Мы со Стивом частенько таким пользуемся, только обычно у нас я — злая, а Стив — добрый. Пока я, впервые за долгое время, наслаждалась ролью хорошего полицейского, Стив писал в блокноте.

— Там Рори и Ашлин и нашли друг друга, — подытожила я.

— Еще как нашли. Лар немного почитал из своей книги, потом подписывал экземпляры, мы шатались по магазину, угощаясь халявным вином, а Ашлин и Рори разговаривали. Они будто растворились в одном из уголков магазина. Нет, они не тискались, просто разговаривали и смеялись. Я думаю, Рори так всю ночь готов был провести, но у Аш правило: никогда не разговаривать с парнем слишком долго…

Люси замолчала и закрыла глаза. Вот он, этот фильтр: чтобы мы, не дай бог, не подумали плохо о ее дражайшей Аш, но я уже поняла, о каких «правилах» она проговорилась, и продолжила за нее:

— …чтобы он не догадался, что нравится ей. — И я кивнула, точно находила это вполне очевидным.

— Да, именно. Почему-то считается, что это неправильно. — Люси повела плечом, скривила губы, но это было не раздражение, а нежность. — Короче, где-то через час Ашлин прибежала ко мне, вся такая: господи-ты-боже-мой-он-такойкрасивый-такойумный-такойзабавный-и-такоймилый-и-нам-было-такчудесно… Она сказала, что дала ему свой номер телефона, а теперь ей надо поболтать с кем-нибудь другим. Поэтому она провела остаток вечера с нашей компанией, но все время спрашивала: «А куда он смотрит? А что он делает? А он ищет меня глазами?» А он только это и делал, искал ее. Они оба втюрились по уши.

— А какая у Лара фамилия? — спросила я. — И когда именно проходила презентация, на которой они встретились впервые?

— Лар Фланнери, Лоренс. Это было в начале декабря. Точную дату не помню. В воскресенье вечером, чтобы ребята из театра могли прийти.

— А после этого вы встречались с Рори?

— Нет. Ни разу. Да и Ашлин встречалась с ним всего несколько раз. Она не торопила события.

Люси припала к сигарете и сделала длинную затяжку. Она явно чего-то недоговаривала. Мы со Стивом молчали, но на этот раз у Люси не было намерения помогать нам, вместо этого она спросила:

— Скажите… В смысле, вы думаете, что это Рори ее?…

Вопрос был вполне естественный, но внезапно в ее голосе проскользнула необычная интонация, которую я не смогла распознать, а в глазах за челкой появилась какая-то странная настойчивость. Этот вопрос значил для нее гораздо больше, чем она хотела показать, и ей требовался четкий ответ.

— А как вам кажется? — подал голос Стив. — Вы бы подумали на него?

— Я ни на кого не думаю. Вы же детективы. Он ваш главный подозреваемый? Или как у вас это называется?

— А в Рори было что-то конкретное, что подавало бы вам сигнал тревоги? Что-то, из-за чего вам казалось, что с ним надо держаться начеку?

Люси явно хотелось повторить свой вопрос, но она сдержалась. Умная, толковая, сообразительная. Что бы она от нас ни скрывала, только удачное стечение обстоятельств поможет нам это выяснить.

Она снова затянулась.

— Нет. Ничего особенного. Приятный парень. Немного зануда, на мой вкус, но Аш явно видела в нем что-то, чего я не уловила, так что…

— Она говорила когда-нибудь, что боится его? Или что он оказывает на нее давление? Или пытается ее контролировать?

Люси покачала головой:

— Нет. Ничего подобного она не говорила. Никогда. Только какой он чудесный, и как ей с ним спокойно, и как она ждет не дождется снова его увидеть. А вы думаете…

— Люси, давайте не будем ходить вокруг да около. Мне непонятно, почему вы так волновались за Ашлин. Послать ей сообщение с просьбой быть осторожной — это я могу понять. Но как вы догадались по одному нашему виду, что мы здесь из-за нее? Вы ведь только что сами сказали, что Рори не вызывал у вас опасений, что он производит впечатление хорошего парня. Как-то не вяжется. Вы ведь могли подумать, что мы пришли из-за соседа, толкающего наркоту, или из-за того, что ночью кого-то поблизости пырнули ножом, или кого-то из ваших родственников ограбили, или его сбила машина. Нет ни одной причины, по которой вы должны были первым делом подумать об Ашлин.

Люси докурила до самого фильтра, не спеша затушила окурок в пепельнице — она не тянула время, а обдумывала. Свет из окна заливал комнату, совершенно безжалостный к Люси, он словно соскоблил все, что было в ней необычно и привлекательно, и выставил напоказ мешки под глазами да размазанный по бледному лицу тональный крем.

— Могу я налить себе воды? Голова просто раскалывается.

— Конечно, — ответила я. — Мы никуда не торопимся.

Она прошла на кухонную половину и медленно повернула кран, подставила ладони под воду, спрятала в них лицо и замерла, плечи ее вздрагивали. Вернулась она, держа в одной руке пивной бокал, а другой утирая лицо, и выглядела при этом, будто очнулась.

Усаживаясь в кресло, Люси заговорила:

— Ладно. Я думаю, что у Аш был еще кто-то. Кроме Рори.

Взглядом она проверила нашу реакцию. В глазах снова странная настойчивость. Мы со Стивом не смотрели друг на друга, но, похоже, могли обмениваться мыслями.

Ну конечно, мне сразу показалось, здесь что-то не так. — Стив.

На сегодня пробежка у меня отменяется. — Я.

— И кто он? — спросил Стив.

— Я не знаю. Она не говорила.

— Даже имени не упоминала?

Люси так сильно замотала головой, что челка буквально завесила ей лицо, она откинула волосы.

— Нет. Даже ни разу не сказала напрямую, что встречается еще с кем-то. Мне просто так казалось. Ничего конкретного я вам сказать не могу.

— Хорошо, — кивнула я. — Предположим. Но почему вам так казалось?

— Да так. Всякие мелочи. Это началось несколько месяцев назад, еще до того, как Аш встретила Рори. Я предлагала ей сходить куда-нибудь вместе, посидеть, но она постоянно отказывалась, и вечно с какими-то странными отговорками типа «Не могу, у меня сегодня пилатес». Или соглашалась, но в последний момент присылала сообщение: «Планы изменились. Можем перенести на завтра?» И вообще она будто отдалялась. Стала очень следить за прической, за ногтями. Теперь все всегда было идеально. А когда подруга от тебя отдаляется и начинает очень следить за собой… — Люси пожала плечами. — Обычно это означает новый роман.

Ашлин отменила свидание с Рори всего за несколько часов до назначенного времени. А я-то думала, она просто хотела показать, кто здесь босс. И снова то неясное чувство, которое я испытала на кухне у Ашлин, когда Стив обратил мое внимание на плиту. Будто мираж, музыка вдалеке, мерцание.

— И когда же все это началось? — спросил Стив.

Люси провела пальцем по бокалу, задумалась — может, действительно пыталась вспомнить, а может, сочиняла ответ.

— Где-то с полгода назад. В конце лета.

— Вы представляете, где они могли бы познакомиться? На работе? В пабе? Какое-нибудь общее увлечение?

— Понятия не имею.

— Кроме вас, у Ашлин были друзья?

Люси пожала плечами.

— Иногда она ходила пропустить стаканчик с коллегами по работе. Но друзей не было.

— Она увлекалась чем-нибудь?

— Ничем особенным. Последние пару лет она ходила на несколько вечерних курсов: сальса, макияж, испанский. Прошлым летом брала уроки кулинарного искусства. Она вполне общительная, но при мне никогда не упоминала какое-то конкретное имя. Никого, о ком бы говорила снова и снова. Ничего такого.

Ашлин Мюррей представлялась мне все более и более интересной личностью.

— Послушайте, Люси, я тут чего-то не улавливаю. Аш — ваша ближайшая подруга, с детства, и она ничего не рассказывает вам о своем ухажере?

Снова в глазах настороженность.

— Я сказала, что мы дружим с детства. Я не говорила, что она моя ближайшая подруга.

— Нет? Тогда кто она вам?

— Приятельница. Мы тусовались вместе еще в школе, и эта связь сохранялась и после. Мы не то чтобы обменивались телепатическими волнами.

На лице Стива проступило озабоченно-укоризненное выражение.

— Люси, вы знаете, как мы нашли вас? Только ваш номер телефона значится в списке экстренных контактов Ашлин. В такие списки заносят только тех, кто по-настоящему близок.

— Ее мать умерла несколько лет назад. Отца у нее нет. Она единственный ребенок в семье. Кого еще она могла внести в этот список?

И снова лжет, пытается почему-то представить их дружбу чем-то вроде камушка в туфле, вот только тепло, с которым она говорила о пресловутых «правилах Ашлин», свидетельствует об обратном.

— И именно с вами Ашлин чаще всего говорила и переписывалась по телефону. Как вы и сказали, у нее было мало друзей. Она-то точно считала вас ближайшей подругой. Она знала, что вы это воспринимаете иначе?

— Мы подруги. Я так и сказала. Но мы не то чтобы не разлей вода. Мы не поверяем друг другу сокровенных тайн. Ясно?

— А кому же Ашлин их поверяла? Если не вы, кто был ее ближайшим другом?

— Такого, о каком вы говорите, у нее не было. С некоторыми это случается.

Голос ее сорвался. Я решила дальше не давить, она и так держалась из последних сил, и не хотелось, чтобы она разлетелась на мелкие кусочки прямо сейчас.

— Ну хорошо, — сказала я. — Но когда я начинаю с кем-то встречаться, то рассказываю об этом своим друзьям. Пусть даже не самым задушевным. Вы — нет?

Люси отпила воды из бокала и немного успокоилась.

— Да. Конечно. Но Ашлин ничего мне не сказала.

— Вы говорили, что она постоянно рвалась поговорить о Рори, о том, какой он замечательный. А она рассказывала вам о других своих приятелях, тех, которые были до него? Знакомила с ними?

— Да. Правда, это было несколько лет назад. Но да, она меня с ними знакомила.

— Она хотела поговорить о них, узнать, как они вам, верно?

— Да.

— Но не в этот раз?

— Нет. Не в этот раз.

— Есть соображения — почему? — спросил Стив.

Люси потерла донышком стакана пятно фиолетовой краски на штанах, потом попыталась соскрести его ногтем.

— Я бы предположила, что он женат. Нет? — И посмотрела на меня.

Я согласилась:

— Я бы тоже так подумала. А вы ее не спрашивали?

— Никогда. И знать об этом не хотела. Такие истории не для меня, и Аш прекрасно это известно. Мы обе не стали бы о таком говорить. Ничего хорошего, кроме ссоры, из этого не вышло бы.

— Вы хотите сказать, что Ашлин могла бы встречаться с женатым мужчиной. Что это не было табу для нее.

Люси удалось отскоблить краску, и она перекатывала комок между пальцами.

— Звучит так, будто Аш была коварной разлучницей и разрушительницей семейных очагов. А она была не такой. Совсем. Она просто… Она очень неопытная. Во многих вещах. Я понятно объясняю?

Быстрый взгляд на меня. Я кивнула. Она словно постарела с тех пор, как мы появились, на лице обозначились морщины, этот разговор совсем вымотал ее.

— И если кто-то был в чем-то уверен, то Аш это принимала. Поэтому я могу представить ее себе встречавшейся с женатым мужчиной. Не потому что она считала, что это хорошо, а потому что ее убедили, что это нормально.

— Ясно, — сказала я.

Это просто счастье, что жертва у нас Ашлин, а Люси — свидетель, а не наоборот. Поскольку к этому моменту я уже была готова отхлестать Ашлин одним из ее полотенчиков в клеточку.

— Вы, наверное, очень обрадовались, когда она начала встречаться с Рори, — сказал Стив. — Хороший парень, не женат. Из-за него вы с Ашлин наверняка не поссоритесь. Правда?

— Да. — Но ответ задержался на какую-то долю секунды. Что-то еще промелькнуло в голове у Люси, и об этом с нами ей говорить не хотелось.

Я спросила:

— Как вам кажется, она покончила с прошлыми отношениями до того, как начала встречаться с Рори? Или у нее было два романа параллельно?

— Откуда мне знать. Как я уже говорила…

— Ее планы остались столь же непредсказуемыми? Она по-прежнему все отменяла в последнюю минуту?

— Мне кажется — да.

— Так вы поэтому волновались за Ашлин?

Люси по-прежнему мяла в пальцах комочек краски, локти уткнуты в бедра, голова низко опущена.

— Как же не волноваться? Жонглировать двумя парнями, один из которых к тому же женат. Это не может хорошо закончиться. Аш, она… она в каких-то вещах очень наивна. Не понимала, в какой ситуации оказалась. Я лишь хотела, чтобы она это осознала.

В этом уже был какой-то смысл, но явно недостаточно.

— Вы сказали, что Рори не вызывал никаких подозрений. А как насчет того, другого?

— Я сказала, что НЕ ЗНАЮ о нем ничего. Вот что я сказала. Но мне очень не нравилась вся эта ситуация.

Она снова напряглась, локти плотнее вжались в бедра. Не знаю, вокруг чего мы ходили, но ей явно не нравилось находиться поблизости от этого. Мне и самой не нравилось. Люси не дура, она должна понимать, что сейчас не время пудрить мозги.

Я предприняла еще одну попытку:

— И все-таки это еще не объясняет, почему вы подумали об Ашлин, как только мы здесь появились. Хотите попытаться объяснить еще раз?

— Да я же все сказала! А что еще могло случиться? Может, я веду слишком пресный образ жизни, но большинство людей, с которыми я общаюсь, не делают ничего такого, из-за чего два детектива могут появиться на моем пороге.

— Ага, — сказала я.

Потом слегка наклонилась и подтолкнула пепельницу в сторону Люси. Пепельница скользнула по столику, и в воздух поднялось облачко пепла.

— Так. Попытайтесь еще разок.

Люси подняла голову и выдала еще один настороженный взгляд. Стив рядом со мной заерзал. Я знаю, что его ерзанье означает «прекрати это». Я уже хотела врезать ему локтем под ребра, но тут подумала, что он прав. Ведь для Люси я была хорошим копом, а если продолжу в том же духе, потеряю ее расположение навсегда.

И я сказала, уже мягче:

— Мы не хотим навредить вам. Нас интересует Ашлин.

Ее взгляд сделался чуть менее настороженным. Стив, быстренько втиснувшись в излюбленную шкуру доброго копа, ласково попросил:

— Расскажите нам о ней. Как вы познакомились?

Люси закурила следующую сигарету. Я люблю никотин. Он возвращает свидетелей в зону комфорта, когда приходится задавать неудобные вопросы; он не дает родным и друзьям жертвы потерять разум; он позволяет нам довести подозреваемого до белого каления, а потом кинуть ему успокаивающую никотиновую пилюлю, чтобы немного остыл. С некурящими все сложнее. Нужно искать другие подходы, чтобы их контролировать. Будь моя воля, каждый замешанный в деле об убийстве курил бы по пачке в день.

— В средней школе, — сказала Люси. — Нам тогда было по двенадцать лет.

— А… Так вы жили поблизости? Где?

— Грейстоунс.

Это рядом с Дублином. Городок небольшой, но довольно населенный. Значит, Люси и Ашлин дружили, потому что нравились друг другу, а не потому что больше было не с кем.

— А какой Ашлин была в детстве? — продолжал Стив. — Если бы надо было описать ее одним словом?

Люси задумалась, по лицу ее опять скользнула тень нежности.

— Застенчивая. Очень застенчивая. Это, может, было не самой основной ее чертой, но тогда заслоняло почти все остальные.

— Для застенчивости имелась какая-то причина? Или это было свойство характера?

— Отчасти характер, отчасти возраст. Но в первую очередь, думаю, из-за матери.

— А какой была ее мать?

Вот что я имела в виду, говоря, что Стив умеет работать со свидетелем. То, как он подался вперед, то, как кивал головой, то, каким тоном говорил, — даже я готова поверить, что интерес у него не формальный, а личный и очень искренний.

— Она была не в себе, — ответила Люси. — Миссис Мюррей, понятно, а не Аш. У нее по-настоящему было не все в порядке с головой. Ей бы на терапию или таблетки попринимать. А может, и то и другое.

— А что с ней случилось?

— Аш рассказывала, что когда-то, еще до того, как мы познакомились, ее мать была здорова. Но когда Аш должно было исполниться десять, от них ушел отец.

Мы вроде бы удалились от убийства, от тайн и от того, что она там скрывает, так что Люси могла бы расслабиться, но нет, пальцы по-прежнему стискивают сигарету, а ступни так крепко уперты в заляпанный краской пол, что можно подумать, она в любую секунду готова сорваться с места и сбежать.

— Они так и не узнали, почему он ушел. Он ничего не сказал. Просто… исчез.

— И это сломило миссис Мюррей?

— Да, она так и не оправилась. Начала скатываться вниз и не смогла остановиться. Аш говорила, что это от стыда. Миссис Мюррей считала, что она сама во всем виновата. — Люси скривила рот, не выпуская сигарету из губ, но на этот раз в ее лице не было и тени нежности. — Вы же знаете это поколение. Женщина всегда и во всем виновата. А если не виновата, значит, молилась недостаточно истово. Мама Аш просто изъяла себя из жизни. Отдалилась ото всех. Она ходила в магазин и к мессе, но не более. Словом, к тому времени, когда мы познакомились, Аш уже два года как сидела дома, в компании своей мамаши и телевизора. Братьев и сестер у нее не было. Я не любила ходить к ним, от одного вида ее мамаши меня просто в дрожь бросало. И я слышала, как она плачет у себя в комнате, а то встанет посреди кухни и смотрит в пустую тарелку, пока у нее на плите что-то подгорает. И шторы вечно задернуты, чтобы никто, не дай бог, ее не увидел и не… я даже не знаю… не подумал о ней плохо, что ли. И Ашлин приходилось во всем этом жить!

Стив явно нажал на клавишу «пуск». Люси говорила все быстрее, и ясно было, что она не остановится, пока мы ее не остановим или пока не обессилет.

— А еще всякие мелочи… Поскольку мать никуда не выходила и денег у них было совсем мало, Аш вечно одевалась странновато, не как все. У нее не было обычных вещей, которые носили остальные. Вечно какие-то тряпки из благотворительных магазинов, старые и совсем ей не по размеру. Я давала ей поносить кое-что из своего, но у нас был разный размер, да и это тоже не добавляло ей уверенности в себе. Аш была… нет, не толстой, но такой… пухленькой, моя мама изредка ей что-нибудь покупала, но нас в семье было четверо, и лишних денег у нас тоже не водилось. Наверное, это не так уж и важно, но ведь если все кругом знают, что отец тебя бросил, а мать чиканулась, то последнее, чего тебе хочется, — это выглядеть пугалом огородным.

Стив обожает подобные излияния, а меня они напрягают. Он считает, что так мы лучше узнаем жертву. Я же думаю о тех фильтрах. Я уже поняла, что у Люси есть нечто, чем она с нами делиться не желает. И потому Ашлин, которую нам здесь выдают, это целиком и полностью творение Люси — она представит нам Ашлин так, как ей нравится.

— Люси, простите меня за прямоту и резкость, но я не понимаю, почему вы стали подругами. Пытаюсь представить это себе, но не вижу между вами ничего общего. Что вас сближало?

— Так и знала, что вы об этом спросите. — Люси улыбнулась уголком рта, не мне, но тому, что стояло у нее перед глазами. — У нас было полно общего. Я тоже не то чтобы в школе кайф ловила. Я не была изгоем, но то пропадала в плотницкой мастерской, то ковырялась в электросхемах, и все эти коровы, королевы класса, вечно смеялись надо мной и обзывали лесбой, а все остальные им, конечно, подпевали. Пыткой это не назовешь, но вся эта школа была для меня полным отстоем. Но мы же про Аш говорим, верно? Она считала меня крутой ровно по тем же причинам, по которым остальные считали уродцем. Она прямо восхищалась мной, словно я какая героиня, и только потому, что я постоянно говорила этим девкам, чтобы отвалили, и занималась тем, что мне нравилось, не сверяясь с их мнением. Аш полагала, что круче этого не бывает.

Улыбка больше напоминала спазм. Ей даже пришлось вытащить сигарету изо рта, чтобы справиться с губами.

— Конечно, сначала я тусовалась с ней потому, что мне было приятно ее восхищение, но очень скоро мне просто стала нравиться ее компания, она сама стала нравиться. Многие считали ее дурочкой, но только из-за того, что она была очень застенчивой, как я уже сказала. Выглядело так, будто она ничего не соображает, ничего не знает. Но кем-кем, а тупицей она точно не была. Наоборот. Она была очень проницательная.

Стив энергично кивал, пока Люси говорила. Я тоже слушала с интересом, но рассказ мне не нравился. Люси хочет, очень хочет, чтобы мы поближе познакомились с Ашлин, с ее версией Ашлин. Иногда нам приходится такое выслушивать: друзья и близкие пострадавшего суют нам под нос его святую невинность, чтобы мы, не дай бог, не подумали, что жертва сама во всем виновата. Как правило, это происходит, если жертва и в самом деле хотя бы отчасти повинна в случившемся. Уже то, что Ашлин крутила роман с женатым, может быть достаточной причиной, чтобы Люси выдала нам трогательную мелодраму. Но не скрывается ли тут нечто иное?

— Она даже самые мерзкие истории умела превращать в смешные. Помню, как-то раз я поцапалась со здоровой кобылой из нашего класса. И вот я стою такая вся на взводе и адреналине, типа: «Что эта сучка о себе возомнила?! Я ей сейчас всю харю разобью!» — и тут Аш начинает хохотать, а я ей: «Что? Ничего смешного!» — и уже почти готова вмазать и ей тоже, а она: «Ты была офигенная, маленькая разъяренная кошка, прогнавшая огромную злую гиену», — и принимается показывать это в лицах, подпрыгивая, будто норовя ударить кого-то, кто гораздо выше ее, и при этом вопит: «Если бы дело дошло до драки, ты бы мигом загнала ее в угол, а она хныкала бы и молила о пощаде, пока ты уделывала бы ее. А вокруг собралась бы толпа, и все скандировали твое имя…» И в этот момент я начала хохотать вместе с ней, и все это говно больше не волновало меня. Все превратилось в крошечную неприятность.

Люси рассмеялась, вот только смех был напряженным, как натянутая пружина, будто просто не давал боли утащить ее за собой.

— В этом вся Аш. Она делала мир вокруг себя лучше. Может, это из-за опыта, который она приобрела, пытаясь сделать жизнь с матерью выносимой для них обеих. Не знаю. Свою жизнь она, наверное, и не могла улучшить, но другим точно улучшала.

Пожалуйста, прошу вас, как вы не понимаете… Та женщина и вправду походила на двенадцатилетнюю девочку, которую описала Люси, — неуверенную, неловкую, одетую в какие-то шмотки, которые не подошли бы никому и уж точно не подходили ей. Но женщина, которая сегодня умерла, была совсем другой.

— Но ведь жизнь все исправила, — сказала я. — Она выросла, стала красивой, и элегантной, и уверенной в себе. Так ведь?

Люси затушила сигарету, покрутила стакан, но пить не стала. Мы вернулись в настоящее, а к ней вернулась осторожность.

— Не так быстро, как хотелось бы. Даже после окончания школы она продолжала жить дома, считала, что не вправе покинуть мать. И хотя я думала, что это ужасно, я ее понимала. Если бы не Аш, мать просто наложила бы на себя руки. Поэтому она каждый вечер возвращалась в дом, где прошло ее детство. Это не давало ей… — Люси все вертела в руках стакан, глядя, как играет свет на поверхности воды, — это не давало ей повзрослеть. У нее была работа, которую она нашла сразу после школы, секретаршей в конторе, снабжавшей туалетной бумагой и жидким мылом всякие офисы. Может, это и неплохая работа, вот только Аш мечтала заниматься чем-то совсем иным. Но чем, она понятия не имела. У нее просто не было возможности обдумать это. Знаете, мне страшно за нее тогда было. Я представляла — вот нам уже тридцать, сорок, а Аш вкалывает все в той же конторе, после работы возвращается все в тот же дом, к матери, и вся ее жизнь просто… — Люси щелкнула пальцами, подняв руку к солнечному пятну, — проходит. И она же все это понимала. Просто не знала, что с этим делать.

— И что же изменилось? — спросил Стив.

— Миссис Мюррей умерла. Три года назад. Я понимаю, что так говорить дурно, но это самое лучшее, что могло произойти с Ашлин.

— Как она умерла?

— Вы спрашиваете, покончила ли она с собой? — Люси покачала головой. — Аневризма головного мозга. Аш вернулась с работы и нашла ее. Поначалу она себя не помнила от горя, но мало-помалу отошла, и с этого момента началась ее настоящая жизнь. Она продала дом и купила себе квартирку в Стонибаттере. Сильно похудела, покрасила волосы, сменила одежду, начала ходить куда-то… — быстрая улыбка, — и не куда-то, а только в самые модные места. Вот была себе девушка, которую приходилось силком тянуть выпить пивка в дурацком театральном баре, а тут она заявляет, что нужно пойти в выпендрежный клуб, о котором вычитала в какой-то колонке светских сплетен, а когда я говорю, что нас туда попросту не пропустят, заявляет спокойно: «Я все устрою, надень что-нибудь из моего, и никаких проблем на входе не возникнет». — Снова улыбка, уже пошире. — И ведь действительно не возникало. Но все эти модные клубы с мажорами, старающимися перекричать друг друга, — это не мое. Но туда стоило пойти только для того, чтобы посмотреть на Аш. Как же она оттягивалась! Танцевала, флиртовала с каким-нибудь перцем, потом отшивала его… Она была словно ребенок, впервые попавший на ярмарку. — Улыбка пропала. Люси глубоко вдохнула и медленно выпустила воздух, явно стараясь взять себя в руки. — У нее наконец-то появилась возможность подумать о самой себе. Она ведь только-только начала набираться уверенности в себе, осознавать, что впереди жизнь. Только начала…

«Она начала, она думала, она была…» Люси уже говорила об Ашлин в прошедшем времени. До нее доходило. И в любую минуту она могла сорваться.

— Она собиралась бросить работу. За все эти годы ей было не на что особо тратить деньги, и она скопила приличную сумму. И Аш хотела сделать перерыв на год или два, чтобы понять, что же она хочет делать дальше. Она говорила… — еще один судорожный вздох, — она говорила, что мечтает отправиться в путешествие, она ведь никогда не выезжала за пределы Ирландии, говорила о колледже. У нее от этих мыслей просто дух захватывало. Аш будто вышла из комы, в которой провела пятнадцать лет, и теперь не могла наглядеться на солнце. Она… — Голос Люси дал трещину.

Она опустила голову и принялась скрести еще одно пятно краски с таким остервенением, что могла расцарапать колено сквозь ткань. Уж не знаю, какую игру она затеяла, но эта игра ее доконала. Люси прекратила терзать колено и, внимательно разглядывая свои ногти, спросила:

— А как… Ну этот человек. Что он с ней сделал?

— Мы не можем раскрывать детали по соображениям следствия. Единственное, что я могу сказать, — она не страдала.

Люси открыла было рот, чтобы добавить еще что-то, но это усилие оказалось ей уже не по силам. Слезы закапали на штаны, расплываясь пятнами. Порядочней было бы уйти, оставить ее одну, дать справиться с первой волной горя, которая накрыла ее. Мы не тронулись с места. Она держалась еще почти минуту, а потом разрыдалась.

Мы со Стивом отыскали коробку с салфетками, наполнили стакан водой, спросили, не хочет ли она позвать кого-то, чтобы побыл с ней, понимающе покивали и никуда не ушли, пока она не сумела выдавить, что хочет побыть одна. Когда же она снова обрела способность говорить, мы попросили ее составить список всех бывших приятелей Ашлин. Их оказалось аж трое, включая некоего Джорджа, с которым Аш перепихивалась целых две недели, когда ей было семнадцать. А девчушка-то была той еще гуленой. Кроме того, Люси составила список всех, кто присутствовал на презентации книги. Мы спросили, для проформы и чтобы не оставлять хвостов, где Люси была вчера вечером. Она была в театре. Пришла в полшестого и все время находилась на глазах у многих до окончания представления, уже после десяти. Затем всей компанией они пошли в паб, откуда вывалились лишь после полуночи и где-то около часу ночи завалились сюда, с осветителем и парой актеров. И угомонились лишь часа в четыре. Мы — я имею в виду практикантов — проверим эту историю, но она наверняка окажется правдивой.

Я уже собиралась зафиксировать показания, как вдруг Стив сказал:

— Возьмите наши визитки.

Он посмотрел на меня. Мне ничего не оставалось, как заткнуться и достать свою визитку.

— Когда будете готовы дать официальные показания, просто позвоните нам.

Люси безразлично приняла карточки.

— Люси, не разговаривайте пока с журналистами, — предупредила я. — Серьезно. Даже если вам кажется, что ничего такого важного вы не говорите, это может сильно навредить следствию. Хорошо?

Козел Краули все еще сидел у меня в голове. Если кто-то науськивает его против меня, то наверняка этот кто-то скоро узнает и про Люси.

Она кивнула, вытерла слезы рукой, салфетки уже закончились.

— Тот, кто это сделал… — голос у Люси осип от слез, — он как будто маленького ребенка убил. Который еще и жить-то не начал. Он отобрал целую жизнь. Пожалуйста, помните об этом.

— Не беспокойтесь, — ответила я. — Мы сделаем все, чтобы поймать этого парня.

Люси бросила тщетные попытки вытереть слезы и позволила им сбегать к подбородку. Вид у нее был еще тот, глаза опухли и заплыли, пятно краски на щеке размазалось.

— Да, я знаю. Просто… Помните об этом, пожалуйста.

— Договорились. Я точно буду помнить. А вы взамен подумайте, пожалуйста, что еще можете рассказать. Что угодно. Хорошо?

Люси кивнула, понимай это как знаешь. На нас она не смотрела, мы так и оставили ее — уставившейся в никуда, в обрамлении прокуренных воспоминаний минувшей ночи.

Пока мы сидели в квартире Люси, день уже занялся вовсю. Ратмайнс так и бурлил. Студенты тащились в поисках таблеток от похмелья; прогуливались парочки, желающие убедиться, что весь мир в курсе их великой любви; семьи спешили провести время вместе, пока смерть не разлучила их. Одного взгляда на всю эту суету было достаточно, чтобы ухнуть в состояние «после-ночной-смены», когда тело внезапно осознает, что ты уже хрен знает сколько времени на ногах, и попросту отключает двигатели, и на тебя накидываются усталость и бессилие.

— Кофе, — сказал Стив. — Мне срочно нужен кофе.

— Слабак.

— Я? Да если ты прикроешь глаза хоть на секунду, тебя уже не добудишься. Скажешь, не так?

— Да пошел ты!

— Кофе! И еды!

Когда я на службе, терпеть не могу тратить время на еду, мечтаю, когда наконец изобретут такие питательные таблетки, которые можно будет принимать два раза в день, и все. Но до тех пор нам со Стивом нужна еда, и очень много.

— Твоя очередь покупать, — сказала я. — Найди какое-нибудь место, где кофе подают литрами.

Стив все сделал правильно. Он не пошел в блескучую венскую кофе-чайную, а заскочил в неприметную лавку на углу и вышел оттуда с кофе в стаканах размером с кувшин и горой сэндвичей с сосисками, яйцом и беконом. На этом можно было продержаться целый день. Мы понесли жратву в маленький парк поблизости. Для пикников погода была еще не очень — холодно, да и противный мелкий дождик так и норовил сорваться прямо нам на макушки, но из машины надо было убраться, чтобы нам не мешали сообщения по рации, а в кафе разговор вести было нельзя.

На первый взгляд парк выглядел просто восхитительно — весь уставлен причудливо изогнутыми металлическими скамейками, аккуратно подстриженные живые изгороди и клумбы, ожидающие весну. Вот только второго взгляда бросать не стоило: использованный презерватив повис на изгороди, голубой пластиковый пакет, наполненный чем-то тошнотворным, валяется на скамье.

Ночью это место жило совсем иной жизнью, которая съеживалась при дневном свете, но сейчас погода добавляла напряжения в картинку. На одной скамье парень в униформе супермаркета «Теско» курил, оглядываясь после каждой затяжки, словно проверял, не увидит ли его кто; мальчишка сосредоточенно нарезал круги на самокате, шапка в виде морды динозавра — полное впечатление, будто динозавр заглотил половину башки, мать мальчишки толкала перед собой пищащую детскую коляску и одновременно тыкалась в телефон.

Мы нашли скамейку, которая не пахла так, точно ее недавно обоссали. Я подняла воротник пальто и одним глотком влила в себя полстакана кофе.

— Ты был прав. Хорошо, что мы побеседовали с Люси.

— Я тоже так думаю. Хотя это вполне может быть Рори Феллон.

Я пристально посмотрела на Стива:

— Почти наверняка это он и есть.

Стив неопределенно покачал головой. Он методично разворачивал салфетки и засовывал их себе за воротник. Предстоит заняться сэндвичами, а Стив очень серьезно относится к своим костюмам.

— Может быть. Но и на остальную информацию стоит обратить внимание.

Я почувствовала себя гораздо лучше. После кофе глаза распахнулись моментом, как у мультяшного героя.

— По крайней мере, теперь понятно, почему квартира Ашлин выглядит как домик Барби. И почему Ашлин выглядела как Барби. Она просто понятия не имела, как надо, и думала, что искать себя нужно на обложках журналов.

Стив кивнул согласно:

— Поэтому она была уязвима. Очень уязвима.

— Да что ты говоришь? Рори мог быть полным психопатом, обвешанным красными флажками, как китайское посольство, но если он носил правильные шмотки и помогал ей надеть пальто, она вполне могла пригласить его к себе домой на третье свидание. Потому что он все делал так, как в журналах написано.

— Но Люси-то не без понятия, — заметил Стив. — Если бы он был обвешан красными флажками, она бы обратила внимание.

— Кстати… — Сэндвичи были очень хороши, яичный желток, смешавшись с жиром бекона, доходил до самых окраин моего организма, я чувствовала, как постепенно наполняюсь энергией. — Что ты думаешь о Люси?

— Умна. Напугана. — Стив закончил сооружать себе слюнявчик. Он поставил кофе на скамейку и начал разворачивать сэндвич. — Чего-то недоговаривает.

— Она многого недоговаривает. И это странно. Забудь всю эту мутоту насчет старые подруги, но не особо близкие. Ашлин ей очень дорога. Тогда какого черта? Она что, не хочет, чтобы мы его поймали?

— Ты думаешь, она знает о женатом ухажере Ашлин больше, чем говорит?

— Я думаю, что мы только со слов Люси вообще знаем о его существовании.

Мы понизили голоса. Парень из «Теско» и мамаша с коляской вроде не обращали на нас никакого внимания, но никогда не знаешь наверняка.

— Ты заметил, как внимательно она следила за тем, чтобы не дать нам ничего, что поддавалось бы проверке? Ни имени, ни описания, ни дат, ни места, где они могли бы познакомиться. Ничего.

Стив разложил сэндвич у себя на коленях и тщательно сдобрил его коричневым соусом.

— Ты думаешь, она выдумала его прямо на месте? Но зачем?

— Она сильно интересовалась, является ли Рори главным подозреваемым. Не просто хотела узнать, кто же сотворил это с ее подругой, а именно занимаемся ли мы Рори.

— Точно. — Стив слизнул остатки коричневого соуса и засунул пакет в урну рядом со скамьей. — Но я не понял, ей хочется этого или нет. Она сразу назвала его имя, сказала, что он должен был прийти к Ашлин вчера вечером, а вот после этого…

— Именно. В имени Рори и в факте встречи с ним ничего ценного не было, она должна была понимать, что это нам уже известно или станет известно очень скоро. А за этим сразу последовало, какой он хороший, что никакой угрозы от него не исходило, как Ашлин была с ним счастлива. Может, так оно и есть. Возможно, она пыталась отвлечь нас от него, потому что искренне думает, что он этого не делал, и не хочет, чтобы мы понапрасну тратили время и дали ускользнуть настоящему убийце. Но вот я думаю, а так ли уж она ничего не испытывает к Рори, как постаралась нам показать?

Брови Стива удивленно поползли вверх.

— Немного зануда, на мой вкус, но Аш явно видела в нем что-то, чего я не уловила, так что…

— Вот-вот. Резонно предположить, что Рори нравился Люси не меньше, чем он нравился Ашлин. И резонно предположить, что она встречалась с Рори за спиной Ашлин.

— Но мы же только что сказали, что Ашлин ей была очень дорога.

— Однако по какой-то причине она не спешила в этом признаться. Что, если из чувства вины? — Я глотнула еще кофе. — Например, она осознала, что любовный треугольник складывается не в ее пользу.

— У нее есть алиби, — заметил Стив.

— Знаю, да и шок был самый настоящий. Люси не наш человек. Но ее алиби означает, что она не в состоянии обеспечить алиби Рори. Поэтому, если она хочет снять его с крючка, неважно по какой причине, единственное, что она может сделать, — это выдать историю про второго мужчину, которого мы должны отыскать.

Стив задумчиво прожевал, затем сказал:

— Ладно, проверим номера телефонов Люси и Рори, пробьем их страницы в фейсбуке, электронную почту, выясним, насколько тесно они общались. Даже если ничего не обнаружим, это не доказательство. Люси все равно могла быть влюблена в него.

— Именно.

Мальчишка в шапке-динозавре продолжал носиться на самокате, еле удерживая равновесие и пялясь на наши бутерброды. Я скорчила ему свирепую мину, и он свалил.

— Нам нужно срочно покопаться в вещах Ашлин. Может, отыщутся признаки cуществования второго мужчины. Если он не выдумка, должно быть хоть что-то: сообщения, звонки, письма.

Стив внимательно оглядел еще один сэндвич, выбирая угол атаки.

— Да, возможно.

— Что значит «возможно»? Отношения не могут не оставлять следов. Только не в наше время. Если он не оставил никаких следов, значит, его не существует.

— Я скажу тебе, о чем думаю. Просто мысли вслух. А что, если второй любовник Ашлин — некто из криминального мира? Гангстер, скажем?

Яичница чуть не пошла у меня носом.

— Господи, Моран! Ты от отчаяния готов даже этот случай сделать интересным. Жалеешь, что без тебя взяли Уайти Балджера? Или тебе забыли сообщить об этом?

— Ага, ага! Вот послушай. Это объясняет, почему Люси не хочет, чтобы мы занимались Рори. Она-то знает, что это сделал другой человек, и не хочет, чтобы мы пошли по неверному следу. Это объясняет, почему она сразу сообразила, что мы пришли к ней из-за Ашлин. Это объясняет, почему она попросила Ашлин быть осторожной тем вечером. Если та решила закрутить второй роман за спиной у бандита, то ей и вправду стоило быть очень осторожной, приглашая нового ухажера на ужин.

Я было открыла рот, чтобы порвать Стива в клочья, и тут до меня дошло: а ведь мистер Оптимист прав. Это бы все объясняло.

— Иисус и его дети! — вырвалось у меня.

Я подскочила на скамейке, будто меня током ударило. Какой, к черту, кофе! Наша работа, когда попадается что-то стоящее, сама заводит тебя так, что ты жизнь готов отдать за это ощущение охоты.

— И это объясняет, почему Люси молчит. Она хочет, чтобы мы его поймали, но ей совсем не хочется стоять в суде на свидетельской трибуне и под пристальным взглядом бандита объяснять, как она его заложила. Вот она и подкинула нам идею, чтобы мы начали в ней копаться, но тщательно следила за своими словами, дабы мы уяснили: она не знает ни имени, ни кто он, она даже не уверена, что он существует, и вообще они с Ашлин, конечно, подружки, но не такие уж и близкие. Молодец, Стив. Все сходится.

— У меня не только милое личико, — сказал Стив, впиваясь зубами в сэндвич. Прожевав, он продолжил: — А если это и впрямь гангстер, то он может и не оставить никаких следов. Ни сообщений, ни звонков, ничего. Особенно если наш гангстер женат. Половина их братии жената на сестрах и кузинах приятелей. Загуляешь налево — и тебе быстренько разнесут коленные чашечки.

У меня открылось второе дыхание — прямо вместе с третьим. Если это дело склеится, то шеф ежиками обосрется. Вся эта история приобретала звучание, весьма далекое от неудачно завершившегося свидания.

— Мать твою, а ведь все сходится. Это объясняет, например, почему звонок поступил в участок Стонибаттера. Большинство штатских, когда им нужна «скорая», наберут 999. Но бандит или друг бандита знает, что звонки на 999 записываются. А ему совсем не хочется оставить свой голос на диске, чтобы мы смогли его идентифицировать. Особенно если его голос нам известен. Поэтому он позвонил в полицейский участок.

— Именно, — подтвердил Стив. — Но тут возникает одна проблема. Тебе не кажется, что Ашлин не из тех шалав, что путаются с гангстерами? Она же милая девочка. С чего бы?

— Еще как с чего! Она ровно того сорта. Ее жизнь была настолько скучна, что когда я о ней думаю, мне хочется самой себе заехать молотком по голове. Лишь бы как-то развлечься. Вспомни, что стоит у нее на книжной полке? Книги о преступности в Ирландии, включая здоровенный том о бандитских группировках.

Стив хмыкнул:

— Ты смотри. А может, и правда того сорта.

— Я думала, что это просто пощекотать нервы, купила на распродаже, но, может, ей захотелось почитать о похождениях своего любовника. И поначалу она читала от скуки, а потом вдруг ей представился шанс поиграть в это по-настоящему. И ты слышал Люси. У Ашлин не было ни моральных рамок, ни здравого смысла, она была ребенком, охочим до новой жизни и новых отношений. — Я старалась говорить без эмоций. Все еще слишком сыро, нагромождение «если» и «может», которые могут каждую секунду рассыпаться в прах. — Может, какой-нибудь скользкий тип подкатил к ней с разговорами в клубе? Если он достаточно смазлив и прилично одет, он вполне мог вскружить ей голову. Для нее это стало бы событием года.

— Вот только большинство скользких типов одеты не прилично, — заметил Стив. — Все эти парни из банд. Они одеты непонятно во что и выглядят непонятно как.

— Да. Это сужает круг поисков. Несколько месяцев спустя головокружение проходит и Ашлин начинает понимать, что мистер Острые Ощущения, по сути, просто подонок. И вот тогда-то она встречает Хорошего Парня Рори. Она бросает подонка, вернее, у нее не хватает на это смелости, поэтому с Рори она начинает встречаться по-тихому. В любом случае подонок этому не рад.

Стив сказал:

— Ты думаешь, Люси знает его имя?

— Если только он существует в природе.

— Предположим, существует.

— Возможно, только кличку. И нам она его не назовет. Если он существует, нам придется искать его самим.

— Я не знаю никого в отделе организованной преступности. А ты?

— Ну… так. Не близко.

Я не могла больше усидеть на месте — приманка, маячившая перед моими глазами, была слишком аппетитна. Я запихнула в рот остатки сэндвича, смяла оберточную бумагу и, перегнувшись через Стива, сунула ее в урну.

— Сейчас об этом рано волноваться. Сперва давай побеседуем с Рори Феллоном. А уж в зависимости от того, чем эта беседа закончится, будем думать, стоит ли заниматься всем остальным. Пока что…

Боковым зрением уловив какое-то движение, я быстро развернулась, но это был лишь парень из «Теско», торопившийся обратно — раскладывать товар по полкам после того, как принял дозу никотина. Он оглянулся на нас, но я наставила на него указательный палец, и он сорвался на бег.

Работая над делом, я становлюсь дерганой, как, наверное, сказал бы О’Келли, или готовой к бою, как это называю я. Такое происходит не только со мной. Многие детективы ведут себя точно так же. Это сродни инстинкту. Когда выслеживаешь большого хищника, то даже если сознаешь, что ты охотник, а не добыча и что преследуемый, едва завидев тебя, обмочится со страху, твой уровень боеготовности поднимается до оранжевой отметки и остается там до конца охоты. У меня уже были неприятности из-за того, что я слишком поздно приходила в это состояние.

— Пока что голосую за то, чтобы не распространяться на эту тему, — сказала я.

— Не говорить Бреслину.

— Не говорить никому. Если выяснится, что все это чушь, мы станем ходячим анекдотом. Два идиота, которые решили погоняться за страшными бандитами, потому что им надоело распутывать бытовуху. На данный момент все существует только в нашем воображении. Не нужно кричать об этом, пока у нас на руках не будет веских доказательств. Сейчас все, что должны знать окружающие о нашей беседе с Люси, — это что Рори выглядит милым парнем. Точка.

— Заметано, — торопливо согласился Стив.

— Ах вот оно что! — Внезапно я сообразила, что к чему. — Поэтому ты не хотел оформлять наш разговор официально. Маленький хитрый сукин сын!

— Как я и сказал, — ухмыльнулся Стив, срывая с себя слюнявчик, — у меня не только милое личико.

Динозавровый пацан наконец-то навернулся с самоката и теперь сидел на дорожке, пытаясь выдавить из себя всхлип понатуральнее. Мы обогнули его и направились к выходу из парка. Я звонила практикантам, чтобы попросить привезти Феллона, когда мой взгляд упал на пластиковый пакет и я поняла, что же оттуда высовывается. Это была дохлая кошка. Мокрая блестящая шерсть облепила голову, в широко раскрытой пасти с острыми клыками навсегда застыл яростный крик.

3

Отдел пробуждался к жизни. Принтер печатал, чей-то телефон звонил, жалюзи открыты в попытке поймать хоть немного дистрофичных солнечных лучей. В комнате пахло полудюжиной разных ланчей, гелем для душа, потом, отоплением и напряженной работой. О’Горман, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на стол, хрустел чипсами и одновременно пытался докричаться до Кинга — насчет сличения чего-то с чем-то. Кинг читал протокол допроса и невпопад откликался на вопли О’Гормана, бормоча «ага». Винтерс и Хейли спорили о каком-то свидетеле, которого Хейли хочет потрясти, а Винтерс считает это пустой тратой времени. Квингли с отрешенным выражением на помятом лице рылся в картотеке, с шумом выдвигая и задвигая ящики. За столом, рядом с картотекой, сгорбился Маккэнн. Перекладывал бумажки и вздрагивал от всякого шума. Выглядел как с большого перепоя, но он всегда так выглядит — из-за мешков под глазами и хронической небритости. О’Нил прижимал телефон к одному уху, другое заткнув пальцем. Рядом с нашими столами стояла парочка каких-то парней, должно быть практиканты, они пытались одновременно выглядеть естественно, никому не мешать и смеяться над дурацкой историей, которую рассказывал им Роше. Бедолаги надеются, что он их запомнит и позовет, когда ему понадобятся чернорабочие.

Бреслина не видно, но его пальто висело на спинке стула. Наверное, хлопочет насчет штаба, проклиная ту минуту, когда его прикомандировали к такой, как я. Меня это не волновало. Бреслин слишком давно играет в наши игры, чтобы делать гадости, когда это ему не выгодно.

Когда мы со Стивом вошли, несколько человек обернулись и тут же продолжили заниматься своими делами. Никто не крикнул «привет». От нас приветствия тоже никто не дождался. Мы направились к нашим столам и практикантам. Оказавшись в общей комнате отдела, я обычно перемещаюсь быстрым и размашистым шагом, чтобы победить желание красться на цыпочках и смотреть под ноги — вдруг кто-нибудь встретит меня подножкой. Пока такого не случалось, но, по-моему, это только вопрос времени.

— Привет.

Я кивнула практикантам, которые, увидев меня, вытянулись и изобразили озабоченность. Оба примерно нашего возраста, начинающий лысеть качок и рыхлый блондин, безуспешно пытающийся отпустить усы.

— Я Конвей, это — Моран. Вы все сделали?

— Стэнтон, — представился качок и шутовски отдал честь.

— Дэйзи, — сказал толстяк. — Да. Мы привезли Рори Феллона. Он ждет вас.

— Не повезло пацану, — провякал Роше из своего угла, пропахшего дешевым одеколоном и вчерашним кофе, пролитым на клавиатуру.

Роше — здоровенный бугай, голова посажена прямо на плечи. На эту работу он пошел, потому что у него встает, только когда он запугает кого-то до истерики, но мудак точно знает, когда это свое чудесное умение нужно держать на цепи, а когда дать ему волю. Это позволяет ему добиваться успеха.

— Может, я пойду к нему и скажу, чтобы он сам оторвал себе яйца? И вам, и себе сэкономит время.

— Роше, я же не виновата, что мой процент раскрываемости выше, чем у тебя, — ответила я. — Это потому, что ты отмороженный. Научись жить с этим.

Практиканты явно удивились, хотя виду старались не подать. Роше одарил меня своим бычьим взглядом, но я не потрудилась заметить его.

— Так что там с Рори? — спросила я, бросая сумку на стул.

— Двадцать девять лет. Владелец книжного магазина в Раннелах, — отрапортовал толстяк. — Живет прямо над магазином.

— Живет один?

— Да. Один.

А вот это неудачно. Сосед по квартире мог бы стать не только славным свидетелем, но и отличным кандидатом на звонившего нам человека.

Стив поинтересовался:

— За время вашего наблюдения за домом произошло что-то, о чем нам следовало бы знать?

Парни переглянулись.

— Не особо, — ответил качок. — Отдернул шторы около десяти утра, еще в пижаме. Больше никаких визуальных контактов. Когда мы зашли за ним, он был уже одет, но без ботинок, не похоже, чтобы собирался куда-то.

— Он завтракал, — добавил толстяк, — судя по запаху кофе и яичницы.

Стив глянул на меня. Малый забивает свою подругу до смерти, потом идет домой, надевает пижамку и уютненько засыпает, утром встает, организует себе яичницу с беконом. Такое бывает. Или шок, или психопат, или выстраивает линию защиты, или…

В комнате было чересчур натоплено, сухой колючий жар наждаком тер мне шею. Я скинула пальто.

— Что вы ему рассказали?

— Как вы и приказывали — ничего. Сказали просто, что он может располагать информацией, которая пригодится нам в одном расследовании, и не согласится ли он проехать с нами для беседы.

— И он просто согласился? Ни недовольства, ни вопросов?

Оба синхронно покачали головой.

— Сговорчивый парень, — сказал качок.

— Действительно.

Обычно человек, когда его просишь проследовать в участок для беседы, задаст хотя бы несколько вопросов, прежде чем кинется ломать все свои планы и плестись в полицию неведомо зачем. Рори Феллон или наивный простофиля, или ему очень хочется выглядеть парнем, которому нечего скрывать, который готов оказать любую помощь полиции.

— А по дороге сюда он что-нибудь говорил? — спросил Стив.

— Когда влезал в машину, спросил, о чем с ним хотят побеседовать, — ответил толстяк.

Это тоже очень любопытно. Очевидно, что Рори может точно знать, о чем с ним хотят побеседовать, но не думает, что у нас есть какие-то доказательства, а значит, Люси не кинулась к телефону, как только мы ушли от нее. Одно очко против теории Люси — Рори.

— Мы сказали, что подробности нам неизвестны. Детективы, которые занимаются этим расследованием, все ему расскажут. После этого он заткнулся.

— Мы были с ним очень любезны, — добавил качок. — Принесли ему чаю, сказали, как здорово, что он согласился помочь нам, потому что чего же мы стоим без таких, как он, сознательных граждан и бла-бла-бла. Мы полагали, что вам не хочется его напрягать раньше времени.

— Прекрасно, — одобрил Стив. — Куда вы его привели?

— Допросная в конце коридора.

— Он из того теста, кто может встать и уйти, если смекнет, что мы решили немного помариновать его?

Практиканты расхохотались.

— Ну нет, — сказал качок. — Говорю же, сговорчивый парень.

— Послушные дети, — сказал толстяк, — игрушек не ломают.

— Спасибо, — сказала я. — Нам нужен список всех, с кем он связан. Справитесь? Особое внимание обратите на лиц мужского пола — друзья, братья, отец, дядюшки. Кто-то позвонил и сообщил нам о происшествии, и если это был не Феллон, надо выяснить кто.

Качок записывал в блокнот так, чтобы я это видела.

— Оперативная комната будет скоро готова. Совещание по делу назначено на четыре часа. Если что-то изменится, я сообщу вам.

Практиканты резво направились к выходу, тщательно регулируя темп движения. Надо выглядеть по-деловому, но не суетливо. Я помню эту походку. Помню, как отрабатывала ее по пути к копиру, чтобы отснять копии допросов для какого-то детектива из Убийств. Тогда я очень надеялась, что однажды войду в эту комнату, чтобы никогда больше ее не покинуть. На какой-то миг я почти пожалела Дэйзи и Стэнтона, пока не сообразила, что если когда-нибудь их сюда возьмут, то у них как раз все будет в порядке.

Стив включил компьютер и стал что-то набивать на клавиатуре.

— Ты хочешь помурыжить Феллона? — спросила я.

— Капельку. — Стив продолжал печатать. — Он пошел домой, лег спать, проснулся и позавтракал? Как на это ни взгляни, слишком хладнокровно для человека, к чему-то причастного. Даже если он просто пытается выглядеть невиновным. Хочу пробить его через нашу систему. Вдруг что-нибудь всплывет.

— Пробей и ее. Надо выяснить, откуда я ее знаю.

Я набрала номер голосовой почты и, прижав телефон к уху плечом, принялась разбирать бумаги ночного дежурства. Надо передать все прокурору, пока задержанные подонки сидят здесь.

Маккэнн что-то бормотал в свой мобильник — явно получает от своей миссус на орехи за то, что поздно возвращается с работы (Да знаю я. Клянусь, я буду дома вечером в… Да, я помню, что места заказаны. Ну конечно, я приду…), а Роше жестами изображал порку.

Еще одно сообщение от Бреслина. Во мне затеплилась надежда, что мы сможем работать над этим делом, так ни разу и не встретившись.

Да, Конвей. (Голос все еще бархатный — на случай, если Голливуд охотится за ним, но уже прорезались нотки недовольства: мы со Стивом оказались маленькими непослушными детективами.) У нас тут, по-видимому, проблемы со связью. Я вернулся на базу. Иду организовывать нам оперативную комнату. Позвоните мне как можно скорее.

Я стерла послание.

— Рори Феллон нигде у нас не проходил, — сообщил Стив.

— Вообще?

— Вообще.

— Вот Иисусе же, — подивилась я.

Остаться вне наших компьютеров не так просто, как кажется. Даже если вы получили лишь штраф за превышение скорости, ваше имя будет фигурировать в файлах. Итак, Рори ни разу не преступал закон, что, однако, не означает, будто до вчерашнего дня он был святым. Это означает, что он ни разу не попался.

— Знаю. Просто сообщаю.

— Ашлин уже пробил?

— Я этим занимаюсь. Обожди…

Я позвонила на голосовую почту Бреслина и оставила ему сообщение, что через десять минут мы ждем его в допросной.

— Нет. И здесь пусто. Аж противно.

Похоже, они идеально подходили друг другу. Жаль, что у них так ничего и не вышло.

Я закончила просматривать свидетельские показания и замерла. Последняя страница отсутствовала. А без нее, без подписи свидетелей все это превращалось просто в кипу бумаги. Я никого не смогу убедить, что не обронила листок по пути из допросной. Оставался все же ничтожный шанс, что именно так все и произошло. Было поздно, я была уставшая, раздраженная и торопилась закончить смену. Я могу это даже проверить, пометаться взад и вперед как дура, заглядывая под столы и в мусорные корзины, а все эти задницы в общей комнате попрячутся за своими экранами и, точно стая мартышек, будут, едва сдерживая хохот, наблюдать за мной, пока кто-нибудь из них не взорвется. Другой способ — встать на стул и громко спросить, какой козел вырвал из моего протокола страницу с подписями свидетелей. Наверное, кто-то очень надеется, что я так и сделаю. Или можно заткнуть рот, отыскать моего свидетеля-подонка, а затем потратить еще пару-тройку часов, заново убеждая его, что говорить с полицией — это круто, и вытянуть из него показания еще разок, слово за словом. Наша песня хороша…

— Хей, — подал голос Стив. — Кое-что есть.

Мне понадобилось не меньше секунды, чтобы понять, о чем он говорит. Я была так зла, что хотелось покусать столешницу. Стив, глянув на меня, спросил:

— Ты в порядке?

— Да. Что у тебя? Ашлин проходила у нас?

— Нет. Не она. Возможно, это не имеет отношения к делу, но всплыл ее адрес. Двадцатого октября в час ночи ее сосед из дома 24 звонил в участок Стонибаттера. Он стоял на веранде, курил перед сном и видел, как кто-то перебирается через стену заднего дворика Ашлин, куда выходит терраса, в проулок. Описание оставляет желать лучшего, проулок плохо освещен, да и сосед видел злоумышленника несколько секунд и со спины. Мужчина, среднего телосложения, темное пальто. Сосед решил, что он средних лет, по тому, как тот перелезал через стену. Полагает, что блондин, но это может быть всего лишь отсвет фонаря. Из Стонибаттера послали пару ребят проверить, но к тому моменту мужика и след простыл. Нет признаков взлома, поэтому решили, что злоумышленника вспугнули до того, как тот успел что-то предпринять. Они посоветовали Ашлин усилить меры предосторожности и выкинули из головы.

— Хм.

Новость никак не помогала вспомнить, где я видела Ашлин раньше, но ее было достаточно, чтобы задвинуть пропавшую страницу вглубь подсознания.

— Там что-то сказано, как она на это отреагировала? Испуг, паника? Пошла к Люси переночевать?

— Нет. Только вот это: «У лица, проживающего по данному адресу, установлена домашняя сигнализация. Предложено рассмотреть возможность установить сигнализацию с мониторингом и завести собаку».

— Чего сделано не было.

Роше явно прислушивался к нашему разговору. Я показала ему средний палец и понизила голос:

— Для одинокой женщины Ашлин как-то слишком расслабленно отнеслась к истории с попыткой проникновения. Она кажется тебе настолько крутой?

— Она мне кажется человеком, который точно знал, что бояться нечего.

Я подхватила:

— Потому что это был не взломщик. Это был тайный любовник. Ты смотри! Может, он и вправду существует. — Возбуждение снова шевельнулось во мне, но я торопливо прихлопнула его. — Даже если он существует, это не снимает Рори с крючка. Может, он узнал, что Ашлин крутила роман еще с кем-то, и ему это не понравилось. Пошли спросим у него.

— Минуточку. Я только хочу проверить еще кое-что. — И Стив снова прилип к компьютеру.

Я запихнула в ящик и заперла то, что осталось от моих протоколов. Там им и полагалось бы находиться все время, если бы О’Келли не дернул нас внезапно утром. Ключи я положила в карман брюк. Затем перелистала свой блокнот, оглядывая исподтишка общую комнату. Никто в открытую на меня не пялится, ожидая, что я забьюсь в припадке, с другой стороны, они не всегда действуют в открытую. Квингли наконец-то нашел нужную папку и теперь читал, ковыряясь в ухе. Думает, что никто на него не смотрит, хотя наверняка знать никогда нельзя. Квингли — козел, О’Горман — орангутанг, Роше сочетает в себе лучшие качества обоих. Каждый по отдельности и все вместе они думают, что я буду счастлива испортить себе день. Маккэнн выглядит так, как будто охвачен вселенской скорбью и ему нет дела ни до чего, а О’Нил, как всегда, само благоразумие, но исключать нельзя никого. Да это и неважно. Дело не в том, и они это знают не хуже меня, кто сотворил эту конкретную пакость, каждый раз это может быть кто-то другой. Дело в том, что кто бы это ни был, я хрен что смогу с этим поделать.

— Минуточку… — пробормотал Стив, — а это еще что?

— Что?

— Мы говорили, что неплохо бы выяснить, не появлялась ли Ашлин в орбите интересов отдела по борьбе с организованной преступностью, верно? Вот я и проверил, не прогонял ли уже кто-нибудь ее имя через нашу систему.

Я было начала приподниматься, чтобы взглянуть через плечо Стива на экран, но он быстро покачал головой и бросил на меня предостерегающий взгляд.

— Сиди смирно. И да, я уверен. Семнадцатого сентября прошлого года кто-то у нас проверял ее.

Мы уставились друг на друга.

Я сказала:

— Наверняка найдется пара десятков Ашлин Мюррей. Это как минимум.

— Ашлин Гвендолин Мюррей? Обе родились шестого марта 1988 года?

Мои мысли понеслись галопом.

— Я не хочу впутывать сюда Оргпреступность. Не сейчас. Но есть там у меня приятель…

Стив проговорил так тихо, что я еле смогла расслышать:

— Заходили от нас.

Мы снова уставились друг на друга, у обоих на лице застыло одинаковое выражение. Обеспокоенность. Теперь оставалось выяснить, насколько нам надо быть обеспокоенными.

— Если она проходила по делам Убийств, — сказала я, — то кто бы это ни был, надо просто спросить у него.

Лицо Стива выразило предостережение. Он уже открыл рот, чтобы объяснить мне, почему это плохая идея, и он прав. Лучшее решение — попридержать эту информацию и разузнать все окольными путями, но пропавшая страница прочно засела у меня в сознании. Достало держать все время рот на замке и ходить на цыпочках по собственному отделу. Я развернулась в кресле к остальным и закинула руки за голову.

— Эй, там!

Получилось громко и отчетливо. Головы повернулись ко мне. Разговоры стихли.

— Ашлин Гвендолин Мюррей. Дата рождения 6 марта 1988-го. Кто-то прогонял ее через компьютер в прошлом сентябре?

Пустые взгляды. Помолчали и просто снова занялись своими делами.

Я развернулась к Стиву.

— Может, тот, кто это сделал, работает в другую смену сегодня. Или… — Он неопределенно мотнул головой.

Терпеть не могу, когда Стив пытается деликатничать.

— Или это было что-то личное, проделано втихую.

Такое происходит сплошь и рядом. Тебе не нравится покрой одежды юного ухажера, которого дочь привела домой, или хочешь узнать побольше о людях, которым сдаешь квартиру, и ты прогоняешь их через базу данных, вдруг что-то выскочит. Мы все так делаем. Моей маме не понравился новый сосед, выяснилось, что он сидит на героине, хорошо хоть не торгует, но в любом случае он съехал несколько недель спустя. Всем возмущающимся следует чуть больше узнать о настоящей жизни, но факт остается фактом: пробивать человека для личных нужд — незаконно. Если чей-то кузен хотел нанять Ашлин на работу или чьи-то родители хотели дать симпатичной соседке запасные ключи от своей квартиры, то требуется лишь полминуты, чтобы проверить по полицейской базе. Совершенно безобидное одолжение, никому и знать не нужно. Вот только Ашлин убита, и любой, кто незаконно проверял ее, получит взбучку от шефа и лишится нескольких дней отпуска, это как минимум. Неудивительно, что никто не выскочил вперед с вытянутой вверх рукой.

Стив почти шепотом заговорил:

— А если это было сделано по-тихому, но не для личных нужд? Скажем, кому-то из Оргпреступности по какой-то причине понадобилось проверить ее так, чтобы у них в отделе об этом не узнали, и он попросил кого-то из наших, и…

Комната вдруг обратилась в мрачный лабиринт, повсюду углы и кривые тени.

Я закончила:

— И он никогда в этом не признается.

Стив прошелестел:

— Я знаю одного парня в Киберпреступности. Думаю, он сможет выяснить, с чьего компьютера поступил запрос.

— С чьего компьютера, а не кто послал запрос. Если бы у нас были персональные логины, а не это дебильное «один отдел, один пароль».

— Хочешь, чтобы я с ним связался?

— Нет. Пока нет.

Все уже вернулись к своим делам или к своим разговорам, никто на нас не глядел. И все же я жалела, что не смогла удержать рот на замке.

Наблюдательная комната маленькая и грязная. Липкий стол, ободранный стул и через раз выдающий воду кулер. Окон нет, а вентилятор не работал никогда. Если бы речь шла о комнате для допросов, адвокаты давно бы подняли крик о праве их клиентов дышать нормальным воздухом и все быстро бы починили, но поскольку до нашего дыхания никому нет дела, вентилятор стоит на вечном приколе. Комната пропиталась запахами пота, кофе, что проливали год за годом, одеколона, оставшегося от тех, кто служил тут, когда мы со Стивом еще учились в полицейском колледже, и сигарет, которые курили здесь еще до того, как курение запретили. Зимой тут совсем беда, потому что отопление раскрывает букет во всей его полноте. Бреслин пока не появлялся. Я кинула пальто на спинку стула, мне не хотелось оставлять его в общей комнате, того и гляди кто-то вытрет об него свой член, и пошла взглянуть на Рори Феллона. Стив встал рядом со мной — так близко к одностороннему стеклу, что наше дыхание оседало на нем испариной.

Феллон не выглядел на свои двадцать девять. Невысокий, примерно метр семьдесят, и очень хрупкий на вид. Я могла бы уложить его одной левой, но в нашем случае речь идет всего об одном хорошем ударе, а это даже у слабака может получиться. Вьющиеся каштановые волосы, которые он подстриг прямо перед главным свиданием, очки в фальшивой черепаховой оправе, такие старые, что пластик оправы помутнел, бежевая стариковская рубаха аккуратно заправлена в линялые джинсы, красивое лицо с чуть заостренными чертами — то ли утонченный актер, то ли бесхарактерная тряпка, это уж кто что предпочитает. Выглядит неплохо, но, как и с Люси, я ожидала увидеть кого-то совсем другого. Парня, упакованного в дизайнерский костюм, тупицу из риелтерского агентства, не способного говорить ни о чем, кроме регби. Рори же выглядел молодым человеком из тех, что любят игры про неизведанные миры и с навороченной графикой, а не стрелялки, в которых надо в клочья разорвать как можно больше плохих парней.

— Ставлю десятку на то, что он расплачется, — сказала я.

Мы со Стивом так развлекаемся на бытовухе. Конечно, превращать работу в азартную игру — это большое «ну-ну-ну», но я могу с этим жить. Половина подозреваемых распускают нюни, едва нас завидев, и в таких случаях мне хочется от души им врезать. Я каждый раз еле удерживаюсь, чтобы не сказать: «Заткни фонтан!» Как избивать свою дражайшую половину до полусмерти, так ты большой и сильный, и куда это все сейчас подевалось?

Если уж мне приходится иметь дело с этими отбросами, то почему бы не срубить на них пару фунтов.

— Вот черт, — сказал Стив. — Я сам хотел на это поставить. Ты только глянь на него.

— Вот ведь непруха. В следующий раз будешь быстрее.

Мы смотрели, как Рори Феллон дергает головой и перебирает ногами под стулом, пытаясь освоиться. Допросная специально рассчитана на то, что освоиться в ней невозможно. Линолеум, стол, стулья самые простые и неприметные, и не только из-за урезанного бюджета. Все это нужно, чтобы вашим мыслям не за что было зацепиться, и тогда воображение начинает дорисовывать детали. Если просидеть там одному достаточно долго, то это место из никакого становится сначала зловещим, а потом превращается в самый настоящий фильм ужасов.

Черное пальто, аккуратно сложенное, висит на спинке стула, на столе пара серых перчаток, на вид нейлоновых. Руки Рори положил на стол рядом с перчатками, ладонями вниз, большие пальцы соприкасаются. Костяшки пальцев, насколько я могу видеть с такого расстояния, абсолютно целые, ни царапинки.

Стив сказал:

— Видишь его руки?

— Это ничего не значит. Софи говорила, что, возможно, он действовал в перчатках. Помнишь?

— Позвони ей. Вдруг им удалось в конце концов найти отпечатки пальцев.

Я набрала номер телефона Софи и включила громкую связь, косясь одним глазом на входную дверь — не идет ли Бреслин.

— Софи, привет. Это мы с Мораном.

— Привет. Последние новости: мы практически закончили осмотр трупа и гости… — Ее голос прервался, потом возник снова: — Чертова связь, телефон здесь плохо ловит. Подожди секунду. — Раздался звук захлопывающейся двери.

— Что там с отпечатками?

— Похоже, удача сегодня не с нами.

Свист ветра вплетался в голос Софи. Она вышла на улицу. Плотнее прижала телефонную трубку к уху, и шум исчез.

— То есть отпечатков у нас куча — на столовых приборах, на дверной ручке, на винных бокалах, — но мой парень говорит, что все они слишком маленькие для мужчины и, скорее всего, принадлежат жертве.

— Мы были правы, предполагая, что убийца был в перчатках, — сказала я.

Стив скорчил недовольную гримасу.

— Мы еще поищем, конечно, но я полагаю, что — да. Думаю, кожаные или гортекс, в общем, что-то очень гладкое. Мы не нашли никаких волокон на лице жертвы, а они там должны быть, если перчатки были шерстяные или трикотажные.

Я бросила Стиву:

— По-видимому, плотные перчатки. Значит, руки могут быть совершенно не повреждены. По крайней мере, видимых травм могло не остаться.

— Значит, вы уже отыскали подозреваемого, — сказала Софи. — И руки у него целы.

— Да. Парень, которого она пригласила на ужин.

— Если на убийце были перчатки, вся правая должна быть в крови жертвы. Даже если он их почистил. Кровь так легко не сведешь.

— Сегодня на нем серые нейлоновые перчатки. Они выглядят чистыми, но мы пошлем их к тебе на анализ и, если получим ордер на обыск, отправим все, что найдем у него дома, но готова поспорить, что и тут нам ничего не светит. Наверняка те, в которых он был вчера, просто выброшены по дороге домой.

Одним глазом я продолжала следить за Феллоном. Он оставил попытки освоиться и теперь сидел тихо, разглядывал собственные руки и глубоко дышал. Можно было подумать, что он упражняется в медитации.

— Есть еще что-то, что нам стоит знать, прежде чем мы им займемся?

Софи с шумом выдохнула.

— Да особо и нет. Все это чертово утро мы искали, искали, да без толку. Из существенного нашли только три черных шерстяных волокна на платье жертвы. Два на левой стороне груди и одно на левой стороне подола. Они не соответствуют ничему из того, что на ней было надето, и у нее нет черного пальто. Поэтому маловероятно, что она накинула его, чтобы выбежать в магазин, и волоконца переместились с пальто на платье. Пока готовила, она могла надеть джемпер, чтобы уберечь платье от пятен, но в спальне мы не нашли никаких черных джемперов или кофт.

Софи заговорила тише. По-видимому, кто-то объявился поблизости — может, дети, а может, и репортеры.

— Поэтому я считаю, что волокна принадлежат вашему парню, он оставил их, когда обнимал ее, хватал или что-то в этом духе. Проверьте, есть ли у него черное шерстяное пальто.

— Да он прямо в нем и пришел.

Я взглянула на Стива, он пожал плечами. У каждого мужчины в Дублине есть черное шерстяное пальто.

— Мы пошлем тебе пальто на анализ. Спасибо, Софи. Это ценно.

— Да не за что. Я удаляюсь. Тут какой-то репортер-молокосос вертится с диктофоном. Хотите, я скажу, что наш главный подозреваемый — ниндзя?

— Конечно. Доставь ему удовольствие. До скорого.

— Погоди, — сказал Стив, наклоняясь к телефону. — Хей! Это Моран! Вы можете обследовать спальню и ванную?

— Ух ты! Классная идея! А что, по-твоему, мы собирались с ними сделать? Разрисовать стены граффити?

— Я имею в виду те места, к которым, вероятнее всего, никто не прикасался прошлым вечером, но где наш приятель мог оставить след во время своих предыдущих визитов. Спинка кровати, ящики прикроватной тумбочки, внутренняя поверхность сиденья унитаза. И проверьте, пожалуйста, матрас на предмет физиологических жидкостей.

— Хм, — сказала Софи, — ищешь бывших?

— Что-то в этом роде. Спасибо. А сопляку с диктофоном выдай самую сочную версию.

— Скажу ему, что вы арестуете его за то, что он уроки прогуливает. Клянусь, ему не больше двенадцати. Ох, старею я…

И Софи отключилась.

Феллон пошел на второй круг медитации. Бреслин то ли строит оперативный штаб по кирпичику, то ли хочет наказать нас за то, что мы заставили его ждать.

Мой телефон бибикнул.

— Одну секундочку.

Я отвернулась от Стива и смахнула экран. Вечерний выпуск «Курьера» поступил в продажу, козел Краули на марше.

Заголовок на первой странице вопил: «ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО. ПОЛИЦИЯ ТЕРЯЕТСЯ В ДОГАДКАХ!» И две фотографии ниже. Ашлин в своей последней модификации — облегающее оранжевое платье, яркие тени на веках, смеется. Похоже на фотографию с рождественской вечеринки, которую Краули утащил из чьего-то фейсбука. На другой я — выныриваю из-под ленты ограждения, выгляжу на все сто лет: мешки под глазами, волосы висят патлами, кулаки сжаты, а рот раскрыт в рыке, который испугал бы и ротвейлера.

У меня свело челюсти, я прокрутила экран вниз. Текст — смесь розовых соплей и праведного гнева. Очаровательная молодая женщина в расцвете лет, полиция не разглашает деталей нанесенных увечий. Рассказ местного старикана о том, как в гололед Ашлин сходила для него в магазин. Ссылка на другого местного, который ни за что не будет чувствовать себя в безопасности, пока этот сукин сын бродит по улицам. Тут же маленькая ядовитая заметка о «детективе Антуанетте Конвей, которая в прошлом сентябре вела расследование убийства Михаэля Мурнана в Баллимуне. Дело до сих пор не раскрыто». Это чтобы всем стало ясно, что я абсолютно некомпетентна и/или мне глубоко наплевать на пострадавших, если они принадлежат к низшим социальным слоям. Отдельная вставка: «Родители в панике из-за „педофила с детских площадок“», еще ниже — мутота о высокомерном отношении в Совете округа, который должен наконец что-то сделать с этой отвратительной погодой, а на закуску рассуждения какой-то кинознаменитости о том, что его дети живут самой обыкновенной жизнью.

— Что случилось? — спросил Стив.

Мне с трудом удалось разжать челюсти:

— Ничего.

— Что — ничего?

Ну не смогу же я вечно от него скрывать эту газетенку, да и выглядеть это будет так, словно я расстроена тем, что на фотографии вылитый ротвейлер.

— Вот, — я протянула ему телефон.

Брови у Стива полезли вверх.

— Боже. — И секундой позже: — Боже.

— Да неужели? — сказала я.

Средства массовой информации не упоминают имен убитых, пока не получают от нас «добро». Это делается, чтобы родные не узнавали о трагедии с газетных стендов супермаркетов, а иногда и нам удобно придержать имя убитого в секрете денек-другой. Но зачастую газеты выдают столько информации, что местным жителям не составляет большого труда понять, о ком идет речь.

Тридцатилетний отец двоих детей, работавший в финансовой сфере, или что-то в этом роде, и местным жителям все понятно. Масс-медиа также не публикуют фотографий детективов, занимающихся расследованием, потому что не очень бы хотелось, чтобы нас мгновенно везде узнавали. Я никогда не разрешаю публиковать свои фотографии, у меня на это есть свои причины, но если уж фотографию детектива печатают, то на ней он выглядит профессиональным и дружелюбным. Человеком, к которому бы свидетели тянулись, а не оборотнем с похмелья. Если журналист перейдет запретную черту, он за это заплатит. Никаких тебе источников, близких к следствию, и мы уж постараемся, чтобы редактор узнал, почему газете перекрыли кислород. Этот козел Краули перешел целую дюжину запретных черт. Он тысячу раз до этого балансировал на грани, но все это были маленькие трусливые шалости, которые давали ему почувствовать себя Бобом Вудвордом, не причиняя настоящих неприятностей. Такого он не вытворял никогда. Копов Краули терпеть не может, потому что он мятежный дух, который ни перед кем не преклонит колена, но он мятежный дух, которому надо выплачивать ипотеку, поэтому всегда держался в рамках.

То ли он внезапно на закате жизни отрастил себе пару серьезных бубенцов, то ли решил совершить профессиональное самоубийство, то ли некто надумал его уничтожить. Этот Некто сначала подсказал Краули, где искать меня этим утром, а потом предложил напечатать эти фотографии. Некто убедил его, что он не попадет ни в какой черный список. Некто пообещал Краули, что дело того стоит.

Стив все еще изучал статью.

— Здесь нет никакой внутренней информации.

Это значит, что мы не сможем отследить источник.

— Да знаю я. Но он связан с кем-то в отделе. Наверняка. И если я найду, с кем…

Стив взглянул на меня:

— Мы можем заключить сделку с Краули. Мы ему даем все лакомые кусочки в этом деле, а он сливает нам свой источник.

— Не смеши меня. Тот, с кем Краули связан, уже наобещал ему кучу всего. Он ни за что не поставит это на кон.

Я забрала у Стива свой телефон и сунула в карман.

— Знаешь, у кого была блестящая возможность потолковать с Краули об этом деле?

Стив спокойно ответил:

— Бреслин.

— Совершенно верно.

— Бреслин обожает быть весь в белом. Самый простой способ добиться этого — представить дело так, будто мы все почти завалили, а он пришел и всех спас.

Понизив голос, я подхватила:

— Или он просто решил со мной поиграться и выставить меня на посмешище. Или он чем-то обязан Краули и должен время от времени подкидывать ему косточку, а нам просто повезло стать сегодняшней косточкой.

— Может быть.

Стив оглянулся на дверь. Я тоже.

— Слушай, но работать с ним все равно придется. В любом случае.

— Я готова работать с кем угодно. Такой уж я уродилась.

— Серьезно?

— Я буду с ним работать.

Хотелось метаться из угла в угол, но вместо это я приклеила свою задницу к столу и заставила себя успокоиться.

— Мы должны использовать его на допросах. И держать его в курсе того, что происходит с твоим парнем, — я мотнула головой в сторону стекла-зеркала, — а в остальном ему не надо знать, о чем мы думаем.

Стив процедил мрачно:

— Когда я жопу рвал, чтобы попасть в этот отдел, мне совсем другая картина рисовалась.

— Уж поверь, мне тоже.

От попытки вспомнить, когда этот день начался, слегка закружилась голова, вдруг захотелось глотнуть свежего воздуха, включить музыку, да так, чтобы барабанные перепонки разрывало, и бежать, бежать до тех пор, пока все во мне не перегорит.

Бреслин выбрал именно этот момент для своего появления. Мы со Стивом аж подпрыгнули. Он остановился в дверном проеме, руки в карманах брюк, и оглядел нас с ног до головы, губы кривились в холодной усмешке.

— Детектив Конвей, детектив Моран. Наконец-то.

Мне бы хорошо относиться к Бреслину хотя бы за то, что он не делал мне гадостей. Но я его не люблю. Когда вы впервые сталкиваетесь с Бреслином, он производит на вас сильное впечатление. Ему изрядно за сорок, но он в прекрасной форме: плечи широкие, спина прямая и никакого тебе пивного пуза, которое отращивает большинство ирландских мужчин. Роста выше среднего, глаза серые, светлые волосы зачесаны назад, и вообще красавчик, если вам не мешает сходство с каким-то актером, не помню, как его зовут, ну, тот, что вечно изображает одиноких бунтарей. И это ужасно смешно, потому что Бреслин кто угодно, только не бунтарь. Прибавьте к внешности голос, и все это складывается в убедительный образ прирожденного победителя, в золотистое сияние, возвещающее всем вокруг, что этот парень особый, что он умнее, быстрее, смекалистей, изобретательней других.

Бреслин так уверовал в этот дурацкий образ, что никогда с ним не расстается, и ты поневоле тоже начинаешь в него верить. Первые недели работы в Убийствах Стив взирал на Бреслина с тем обожанием, с каким двенадцатилетний пацан взирает на капитана команды по регби. Он ловил каждую его улыбку, млел от каждого похлопыванья по плечу. Я чуть язык себе не откусила, чтобы не осадить этого жалкого маленького балбеса, но сдерживалась, потому как знала: это пройдет. Я почти могла указать точную дату. Когда меня приняли в Убийства, я только что не молилась, чтобы Бреслин и Маккэнн поругались и Бреслин взял меня в напарники и повел прямиком к славе. Это прошло.

Недели через три после того, как Стива охватила эта любовная горячка, полицейский из Нравов пустил себе пулю в лоб, и Бреслин посреди общей комнаты, в окружении людей, которые хорошо знали покойного, работали с ним, выпивали с ним по стаканчику, отодвинул свой стул в сторону и, поигрывая авторучкой, выдал проникновенный спич о том, что если бы парень не курил так много, делал по утрам гимнастику и завел крепкие дружеские связи на работе, то он и поныне был бы с нами. Ребята поумнее просто продолжали заниматься своими делами, идиоты кивали, разинув рты и ловя изливающуюся на них благодать. А бедняга Стив выглядел как малыш, которому сообщили, что Санты не существует.

В тот момент, когда ты осознаешь, что Бреслин — павлин, начинаешь понимать, что речи его — наборы штампов, обращаешь внимание, что волосы не зачесаны назад, а зализаны, дабы прикрыть лысину, росту в нем не больше чем метр восемьдесят, процент раскрываемости самый обычный, и почти наверняка он носит утягивающее белье. Но все это не играет никакой роли. Сияние безотказно действует на свидетелей и подозреваемых, а Бреслин исчезает задолго до того, как оно потускнеет. Все это ужасно меня бесит — я чувствую себя обманутой и потому вечно зла на Бреслина и на все, что с ним связано.

— Хей, — сказала я. — Жаль, что нам так и не удалось переговорить. Вечные помехи на линии.

Бреслин продолжал стоять в дверях.

— Мне кажется, тебе нужен новый телефон, детектив Конвей. Но оставим это. Наконец-то все в сборе.

— Ага. Ты успел побывать на месте преступления?

— Да. Любовная ссора, каких десять за пенни. Давайте попробуем быстренько все закрыть и поищем что-нибудь поинтересней. Согласны?

— Мы так и собирались сделать, — легко согласился Стив, до того как я успела открыть рот. — Спасибо, что присоединился к нам. Мы тебе очень признательны.

— Никаких проблем, — Бреслин одарил Стива величественным кивком. — Штаб в комнате С.

В комнате С доска для записей больше, чем моя кухня, компьютеров и телефонных линий хватит для расследования вселенской катастрофы, прекрасный вид на Дублинский замок и проектор для презентаций на случай, если возникнет потребность покрасоваться. Мы со Стивом бывали в ней только во времена своего практикантства.

— Отличный выбор, — похвалила я.

— Все только самое лучшее. — Бреслин подошел к стеклу и посмотрел на Рори. — После ваших проволочек остается только надеяться, что вы выжали что-то интересное из лучшей подруги. Как ее зовут?

— Люси Риордан, — ответил Стив. — Вообще-то, только обычные сведения. Детство Ашлин не было безоблачным. Папаша сбежал, с матерью случилось что-то вроде нервного срыва, а Ашлин была при ней нянькой. Она росла как бы в замкнутом пространстве — ни жизненного опыта, ни уверенности в себе. Несколько лет назад мать умерла, и Ашлин начала потихоньку искать себя, но она пока только наверстывала и была очень наивной. Словом, она из того типа людей, что могут пропустить тревожные сигналы.

— А были тревожные сигналы?

— Люси о них ничего не известно. Ашлин и Рори встретились на презентации книги, шесть или семь недель назад, влюбились, но Ашлин не хотела торопиться. Рори казался хорошим парнем. Люси никогда не чувствовала никакой угрозы, исходящей от него.

— Неужели? — Бреслин разглядывал Рори, у которого под столом слегка подрагивали колени. — Выглядит слабаком. Не похоже, чтобы он мог одолеть даже собственную бабушку. Люси Как-ее-там и невдомек, что такие рохли самые опасные, особенно если им кажется, что их не уважают так, как они заслуживают. Но знать такие вещи — не ее дело, а наше. Что еще?

Стив покачал головой:

— Да ничего вроде.

Бреслин вздернул брови.

— Это все, что вам поведала лучшая подруга? А что с другими бойфрендами? Недовольные бывшие ухажеры? Ревнивые женщины? Враги на работе?

— Ничего, — сказала я.

— Да ладно вам, ребята. Девочки любят поговорить. Разве не так? Конвей? Я даже думать не хочу, что рассказывает моя миссус своим подружкам за бокалом шардоне. Жертва наверняка выкладывала вашей Люси куда более сочные подробности.

— Люси говорит, что они не были так уж близки. Эта дружба тянулась с детства, когда они проводили время вместе, потому что у Ашлин не было никаких друзей, а так у них мало общего, и душу друг дружке они не изливали.

Бреслин слегка отодвинулся от стекла и, пощипывая нижнюю губу, обдумал информацию.

— Вам не кажется, что она придержала что-то?

Мы со Стивом обменялись невыразительными взглядами, и Стив покачал головой.

— Не похоже.

— Люси не слабоумная, — добавила я. — Она сознает, что обязана выложить нам все, что ей известно. Единственное, в чем я сомневаюсь… — Я замолчала, после паузы добавила: — Да нет, пустяки.

— Эй, Конвей, поделись с аудиторией. Не волнуйся. Ты не будешь выглядеть глупо. Мы все тут пальцем в небо тычем.

Как же, мудила.

— Ладно… Я вот думаю. А что, если Люси сама запала на Рори. Она все повторяла, какой он чудесный и замечательный. То есть, может, так оно и есть, но если бы мою подружку только что убили, то хоть червячок сомнения насчет нового кавалера во мне бы шевельнулся.

— Хм, — пробормотал Бреслин. — А у самой Люси есть алиби на прошлый вечер?

— Да. Она работает в театре «Фонарь». Была там начиная с шести тридцати вечера аж до четырех утра. И все время на глазах у людей. Мы проверим, но, как я и сказала, с головой у нее порядок. Она бы не подкинула нам алиби, которое легко опровергнуть.

— Ладно. Тогда прощупаем ее связи с нашим приятелем — на случай, если она сыграла роль мотива. Но пока мы ничего конкретного не обнаружили, я не очень понимаю, как ее гипотетическая влюбленность может иметь какое-то отношение к делу. А вы?

Мы со Стивом снова очень сдержанно и скромно качнули головами.

— Но это весьма интересное направление мысли. Что-нибудь еще?

— Да вроде бы все, — ответила я.

— Ладно, — сказал Бреслин, едва удерживаясь от тяжелого вздоха. — Думаю, ваша прогулка все же того стоила. Ценна любая информация. Теперь предлагаю всем приподнять задницы и на повышенных передачах заняться настоящим делом. Как вам такой план?

— Отличный план, — сказала я. И это была сущая правда. Еще десять секунд всей этой мутотени — и я бы засадила ему по почкам. — Я веду допрос, детектив Бреслин помогает мне, детектив Моран наблюдает, готовый сменить меня, если я решу, что нам нужно немного перетасовать колоду.

Стив кивнул. Бреслин одернул манжеты.

— Иди к папочке, — сказал он одностороннему зеркалу.

— Это только предварительный допрос, — напомнила я. — Мне не нужно признание. Мы начнем давить на него после того, как получим результаты экспертизы, аутопсии и всего остального, что сможем ему предъявить. Мы со Стивом уже немного в этом покопались и знаем, с чем имеем дело. Сейчас я хочу получить общую картину. Что из себя представляет Рори. Какие это были отношения. Какой он видел Ашлин. Его версия произошедшего вчера вечером. Мне нужны его пальто и перчатки. Эксперты нашли волокна шерсти на теле покойной, и они говорят, что наш парень, по-видимому, был в непромокаемых перчатках, а Рори пришел сюда именно в таких. А если нам удастся убедить его передать нам перчатки на экспертизу без всей этой возни с ордерами, я буду очень довольным клиентом. В идеальном мире я бы попросила, чтобы он отвел нас домой и дал возможность проверить все его пальто и перчатки, но я не хочу его сегодня напрягать, поэтому, если он не согласится, мы начнем работать над ордером. Окей?

Бреслин обдумал сказанное.

— Хм… Окей. Можно и так. Но есть другой путь. Мы можем попытаться расколоть этого слабака прямо здесь и сейчас. Я вовсе не хочу сказать, что недоволен тем, что меня приставили к вам на это дело. Наоборот, только рад помочь. Однако все остальные мои дела стоят и ждут, потому мне не хотелось бы тратить время на не бог весть какую запутанную историю о домашнем насилии. Уверен, ребята, что ваши чувства сходны с моими. Я прав?

Мои чувства в основном сводились к тому, что ему следует заткнуться и выполнять указания ведущего детектива, но я уловила признаки паники на лице Стива. От вида его растерянной физиономии я чуть не расхохоталась, и давление пара во мне чуть-чуть ослабло.

— Значит, так, — подытожила я. — Продвигаемся не спеша, как я и обрисовала. До тех пор, пока я не решу, что нам следует усилить натиск. Обещаю, я дам знать. Согласен?

Бреслин был явно не в восторге, но пожал плечами:

— Как скажешь. Давайте только уже начнем, пока смена не закончилась.

А когда я спрыгнула со стола, добавил:

— Но сперва, детектив, стоит убрать это. Если только это не часть вашего хитроумного плана.

Бреслин слегка коснулся уголка рта. Я провела ладонью по губам, на ней остался кусочек желтка. Украшение, похоже, еще с завтрака.

— Спасибо, — сказала я, отчасти обращаясь к Бреслину, отчасти к напарнику, Соколиному Глазу.

Стив скорчил извиняющуюся гримасу.

— Первое впечатление и все такое. Если мы готовы, то давайте зажигать.

Бреслин открыл дверь и придержал ее, чтобы я могла первой покинуть комнату наблюдения, так что у нас со Стивом не было возможности перекинуться словом у него за спиной, может, особо ценных мыслей у нас и не водилось, но тем не менее… В коридоре все было привычно: обшарпанные зеленые стены, потертое ковровое покрытие — проторенная тропа, пролегающая на моей территории, которая должна привести меня, целой и невредимой, к противнику, которого я взяла на мушку. Но чувствовала я себя так, будто шла по перепаханной нейтральной полосе, заминированной и уставленной капканами-костедробилками.

4

У каждого копа есть свой трюк для допроса. Один парень из отдела прекрасно играет в Исповедника, упирает на чувство вины и манит отпущением грехов как собачьим лакомством. Другой вжился в роль грозного Завуча, глядит из-под очков и задает вопросы строгим голосом. Мой излюбленный образ — Воительница, готовая ринуться в схватку, блистая доспехами, и отомстить миру за все зло, причиненное вам, только скажите, где оно затаилось. Обратной стороной этого образа является Злобная Сука-Мужененавистница. Она появляется, когда надо навести ужас на насильника или на кого-то, кому кажется, что он тут самый дикий. Иногда же я становлюсь Клевой Девчонкой, своей в доску, которая и пиво на круг выставит, и анекдот расскажет, с которой можно поболтать о том, о чем неудобно говорить с парнями. Стив у нас Свой Парень, с вариациями. Бреслин — Безупречный Джентльмен, с женщинами: пальто подает и галантно склоняет голову, только бы услышать каждое слово. С мужчинами он Шериф Джо, ваш лучший друг, но будить в нем зверя не стоит — ваша голова полетит первой. Мы примериваемся к цели и выбираем ту роль, в которой у нас наибольшие шансы на успех.

Рори не нужна Воительница — по крайней мере, в данный момент, — а уж от Злобной Суки он мигом в штаны напустит. Пожалуй, Клевая Девчонка немножко снимет с него напряжение. Похоже, что и со Своим Парнем он прекрасно поладит, но его пока тут нет. Я только надеюсь, что Рори не слишком напугает Шериф Джо, а меня этот тип не доведет до такого бешенства, что я пущу все поезда под откос.

Наши отношения с Рори начались с того, что я продула десятку. Он не заплакал. Он подпрыгнул на метр в воздухе, едва Бреслин распахнул дверь, но когда я улыбнулась ему улыбкой Клевой Девчонки, ответил неким подобием улыбки.

— Привет, — сказала я, усаживаясь на стул напротив него и вытаскивая блокнот. — Я детектив Конвей, а это детектив Бреслин. Спасибо, что согласились прийти.

— Разумеется. — Рори пытался сообразить, собираемся ли мы протянуть руку для рукопожатия. Мы не собирались. — Я Рори Феллон. Для че…

— Доброе утро. — Бреслин наклонился к видеокамере. — Вы готовы побеседовать? Не слишком много вчера выпили? Знаю я вас, молодежь. Воскресное утро после субботней ночи…

— Я в полном порядке. — Голос у Рори сорвался.

Бреслин ухмыльнулся и включил запись.

— Какая жалость. Следующие выходные вам точно надо провести получше.

Я кивнула на остывший чай:

— Хотите горячего? Или, может быть, кофе?

— Нет, спасибо. Ничего не нужно.

Рори с трудом сдерживался, чтобы не вскочить со стула. Казалось, он в любую секунду готов отшвырнуть его от себя, вот только швырять было некуда.

— В чем дело?

— Не-не, — сказал Бреслин, отворачиваясь от видеокамеры, чтобы указать пальцем на Рори, — не так быстро. Мы пока не можем перейти к делу. В наши дни следует записывать каждую беседу на аудио или видео, дабы всем было спокойнее. Понимаете, о чем я?

Рори неуверенно кивнул:

— Ну да. Наверное.

— Конечно, понимаете, — добродушно заметил Бреслин. — Дайте мне секундочку, и мы сможем побеседовать по душам.

Он снова занялся видеокамерой, насвистывая что-то под нос.

— Мне нужен адвокат? — спросил Рори. — Или что-то в этом роде?

— Не знаю, — ответила я и отодвинула блокнот, демонстрируя, что готова уделить Рори все свое внимание. — Вам нужен адвокат?

— Я только… Я просто спрашиваю.

Я чуть приподняла брови:

— Но у вас есть необходимость в адвокате?

— Нет. У меня нет такой необходимости. Но разве мне не полагается адвокат?

— Парень, если ты хочешь адвоката, то он у тебя будет, — сказал Бреслин фамильярно. — Конечно же. Выбери себе адвоката, позвони ему, и мы все вместе его подождем. Не проблема. Но я тебе прямо сейчас могу сказать, что он станет делать. Он будет сидеть рядом с тобой и каждую минуту говорить: «Вы не обязаны отвечать на этот вопрос», а ты будешь ему платить за каждую минуту, которую он здесь проведет. Я могу повторить тебе то же самое совершенно бесплатно. Ты не обязан отвечать ни на один наш вопрос. Мы первым делом это говорим каждому: «Вы не обязаны отвечать на наши вопросы, если вы не желаете этого делать, но все, что вы скажете, будет записано и может служить доказательством». Я понятно выразился? Или ты предпочитаешь выслушать все это за деньги?

— Нет. В смысле, да. Я думаю, что обойдусь без адвоката.

Одной проблемой меньше.

— Конечно, обойдешься, — согласился Бреслин, включая запись. — Прекрасно. Все работает. Детективы Конвей и Бреслин опрашивают мистера Рори Феллона. Давай побеседуем.

Рори, точь-в-точь как Люси до него, спросил:

— Это насчет Ашлин?

— Эй, Рори, попридержи коней, — подняв руку, рассмеялся Бреслин. Я тоже улыбнулась. — Подожди немного. Мы еще дойдем до этого, обещаю. Мы с детективом Конвей проводим сотни таких бесед, поэтому задаем одни и те же вопросы в строго определенном порядке, иначе запутаемся и не вспомним, что и у кого спрашивали. Сделай одолжение, позволь нам работать так, как мы привыкли. Хорошо?

— Да. Простите.

Плечи Рори чуть-чуть расслабились. Оказывается, он лишь один из сотен, а мы лишь пара тупых болванов, постоянно путающихся в собственных записях. Бреслин хорош. Я видела его в деле, но никогда не вела допрос на пару с ним, и, к собственному удивлению, мне сейчас было комфортно.

— Значит, проблем нет, — легко сказала я.

Бреслин опустился на стул рядом со мной, и мы заерзали, устраиваясь поудобнее, приминая наши задницы в изгибах сидений, зашелестели блокнотами, зачеркали ручками, проверяя, пишут ли.

— Ладно, — сказала я, — давайте начнем с самого начала. Что вы делали вчера? Скажем, с полудня.

Рори прерывисто набрал в грудь побольше воздуха и поправил очки на носу.

— Ну… В полдень я был в лавке, у меня свой книжный магазин «Вэйвард» в Раннелах. Как раз под моей квартирой, откуда вы — вернее, ваши коллеги — меня забрали.

— Я проходила мимо тысячу раз и все время думала: надо бы зайти, — сказала я. — Теперь-то уж зайду обязательно, а то вы, чего доброго, жалобу на меня подадите.

Мы с Бреслином немного посмеялись этой шутке. Рори натужно улыбнулся. Хороший мальчик, выдает именно то, что от него ожидаешь.

— Ну и как вчера продвигался бизнес?

— Да нормально. По субботам бывают постоянные клиенты, в основном мамы и папы приводят детей, чтобы они выбрали себе книгу. У нас очень хороший детский отдел, и если вы, ну то есть если бы у вас… я не имею в виду… — Он напряженно заморгал.

— Я приду с племянниками, — успокоила я его. Никаких племянников у меня нет. — Вы сможете подобрать им что-нибудь с динозаврами. А как бизнес вообще?

— Нормально. Ну то есть… — Рори неопределенно пожал плечами. — Книжные магазины вообще переживают нелегкие времена. У нас, по крайней мере, есть постоянные клиенты.

Значит, Рори приходится нелегко. Так, проверим, что значит его «нормально».

— Обязательно приведу племянников, чтобы поддержать вас. — Я доброжелательно улыбнулась. — Когда вы закончили работать?

— Мы закрываемся в шесть.

— А потом?

— Потом я поднялся в квартиру и принял душ. Мне надо было… эээ… у меня было… — Рори очень мило порозовел. — Я был приглашен к девушке на ужин. Домой.

— О, дааа, — протянул Бреслин, откидываясь на спинку стула. — Малыш Рори в игре. Выкладывай все дядюшке Дону. Подружка? Секс без обязательств? Любовь всей жизни?

— Она… — Розовый перетек в пунцовый. Рори провел ладонями по щекам, словно мог стереть краску. — Я даже не уверен, могу ли назвать ее своей подружкой. У нас и было-то всего пару свиданий. Но да, я надеюсь, что из этого что-то выйдет.

Настоящее время. Не то чтобы это много значило. Он же не дурак. Я улыбнулась, радуясь очаровательной молодой любви. Рори улыбнулся мне в ответ.

— Одним словом, ты прикладываешь усилия, — продолжил Бреслин. — Скажи мне, что ты прикладываешь усилия, Рори. Потому что эта рубашка годится только для того, чтобы «Груффало» мамашам малолеток втюхивать, а чтобы проложить путь к женской, так сказать, библиотеке, она не подходит. Как ты был одет?

— Просто обычные рубашка, брюки и пуловер. Нет, вы не подумайте, у меня есть очень хорошие, а не…

Скептический взгляд Бреслина.

— Какого цвета? Как выглядят?

— Белая льняная рубашка, тонкий голубой пуловер и синие брюки… Обычно я ношу джинсы, но Ашлин… Я был уверен, что она оденется эффектно, и решил тоже приодеться.

— Хм. Ну что ж, могло быть и хуже. У тебя, сынок, хороший вкус. Стоит только захотеть. — Бреслин кивнул на пальто, висевшее на стуле: — И это пальто?

Рори неуверенно посмотрел сначала на пальто, потом на Бреслина.

— Да. Собственно, у меня нет другого пальто. Я купил его в «Арноттс». Это не какое-нибудь… В смысле, оно ведь приличное, правда?

— Неплохо, — Бреслин критически оглядел пальто, — сойдет. Но ты же был не в этих перчатках? Нет?

Голова Рори мотнулась в сторону перчаток.

— В этих… А что? Они не подходят?

— Та-ак. — Бреслин поморщился, встал, обошел стол и поддел перчатки кончиком ручки.

Они выглядели чистыми.

— Может, я старею. Может, теперь это считается круто — ходить на свидания в перчатках, которые выглядят так, будто их одолжили у горнолыжников. Ты действительно их надел?

— Было холодно.

— И что? Чтобы выглядеть стильно, можно и пострадать, Рори. У тебя нет обычных черных? Они хотя бы внимания не привлекают.

— Я искал. Мне казалось, была пара черных кожаных, но я не знаю, куда они подевались. Нашел только эти.

Мы тоже поищем.

— Да хватит тебе доставать парня, — сказала я. — Ты же снимаешь перчатки перед дверью, правильно, Рори? Какая разница, как они выглядят?

Бреслин закатил глаза и сел на место. Рори бросил на меня взгляд, полный признательности. Мы превратили комнату для допросов во что-то очень домашнее. Даже подколы Бреслина были того сорта, что Рори привык получать еще со школы. И это его успокаивало. Он не беспомощный младенец, как я подумала сначала из-за всех его дерганий и ерзаний. Тут все сложнее. В своей зоне комфорта Рори чувствует себя вполне уверенно. Вырви его оттуда, и он не справится.

Обычно я ношу джинсы… Ашлин была вне его зоны комфорта.

— А где Ашлин живет? — спросила я.

— В Стонибаттере.

— Удобно, — кивнула я. — Всего лишь переехать через реку — и уже там. Как вы туда добрались?

— Автобусом. Пешком дошел до Мохэмптон-роуд, дождь еще не начался, а там сел на автобус 39А до Стонибаттера. Он останавливается буквально в двух шагах от ее дома.

— Стоп-стоп-стоп. Отмотай назад. Автобус? Ты ехал на автобусе? Интересный способ произвести впечатление на женщину, Рори. У тебя что, нет машины?

Рори снова порозовел. Обожаю застенчивых.

— Есть, конечно. Я просто думал, ну, в смысле, если мы будем за ужином пить вино, мне же надо домой как-то вернуться.

— А какая у тебя машина?

— «Тойота ярис».

Бреслин фыркнул.

— И какого года?

— Две тысячи седьмого.

— Боже. — Бреслин поспешно прикрыл ухмылку блокнотом. — Понятно, почему ты решил ехать на автобусе. Продолжай.

Рори мотнул головой и поправил сползшие на нос очки. Этот парень явно привык безропотно сносить оплеухи. Когда такие колются, они колются до самой сердцевины.

— В котором часу вы вышли из дома? — спросила я.

Рори моментально выпрямился. Ему так нравилось, когда с ним говорю я, а не Бреслин, что он был готов рассказать мне все что угодно.

— Без четверти семь.

Это было самое интересное из того, что он сказал до сих пор. Ашлин ждала его к восьми. Чтобы добраться от Раннелах до Стонибаттера, не нужен час с четвертью. Особенно в субботу вечером. Он бы пешком быстрее дошел.

— А когда вы сели в автобус? — спросила я.

— Почти ровно в семь. Он как раз подъехал, когда я подошел к остановке.

Во всех автобусах установлены видеокамеры. Мы сможем проверить. Я пометила это в блокноте.

— А когда вы должны были быть у Ашлин?

— В восемь, но я не хотел опаздывать. Если бы приехал слишком рано, собирался немного прогуляться.

— Брр, — я состроила соответствующую физиономию, — в такую погоду? Чем же вы занимались?

Рори заерзал на стуле, как будто что-то мешало ему устроиться на нем поудобнее. Разговор об этой нестыковке во времени явно его нервировал. Мне бы очень хотелось отпустить Рори, поставив на нем печать НЕВИНОВЕН, и заняться гангстерами Стива, но я чувствовала этот горячий, как кровь, запах: здесь что-то есть.

— Да так. Просто убедился, что не ошибся адресом, вот и все.

Я удивленно спросила:

— Но ведь вы сказали, что ее дом в двух шагах от остановки? То есть вы знали, где она живет.

Рори часто заморгал.

— Что?… Нет-нет, вы не так поняли. Ашлин объяснила, куда мне нужно идти. И я посмотрел маршрут в навигаторе. Это же просто. Я хотел, чтобы у меня был запас времени, на всякий случай.

Я выдержала скептическую паузу, но он на это не попался.

— Хорошо, — сказала я. — Так, вы сошли с 39А в Стонибаттере. И в котором часу?

— Около половины восьмого.

Значит, у него имелась куча времени, чтобы дойти до дома Ашлин, убить ее и ровно в восемь стоять перед ее дверью, изобразив безмерное удивление. Тогда становится понятна история с плитой. Рори не хотел, чтобы пожарная сигнализация сработала до его маленького спектакля со звонками, сообщениями и взволнованными метаниями вокруг дома — для тех, кто мог его увидеть. Мой нос учуял след.

Я взглянула на непроницаемое стекло и ничего в нем, разумеется, не увидела. Один взгляд на Стива, и я бы поняла, думает ли он то же самое, что и я. Но вместо Стива тут сидел Бреслин, балансировал на задних ножках стула и что-то черкал в блокноте.

Мне захотелось выбить стул из-под него.

— Вы прибыли с большим запасом времени, — сказала я. — Чем же вы занимались?

— Пошел вверх по Викинг-Гарденз. Это улица, на которой живет Ашлин. Чтобы убедиться, что правильно понял ее объяснения.

— Вы кого-нибудь видели?

— Нет. Улица была совсем пуста. Ни единой души. Я даже побоялся, что меня могут принять за грабителя или бродягу.

За его очками снова что-то промелькнуло.

— Значит, вы двинулись вверх по улице? Отыскивая дом Ашлин?

— Нет. Улица заканчивается тупиком. Я поднялся до конца и посмотрел вниз, откуда видно всю улицу. К ее дому я не торопился, не хотелось, чтобы Ашлин выглянула в окно и увидела меня у дома за полчаса до назначенного времени. Ей бы тогда пришлось пригласить меня войти, а она еще не готова, в общем, получилось бы неудобно.

Весь на нервах, но отвечает легко, без запинок, не мнется. Хотя это ничего не значит, не в случае этого парня — он явно из тех людей, что обдумывают все наперед, просчитывают варианты, проверяют, все ли готово, все ли идет по плану. Если он планировал убийство, то алиби у него продумано до деталей. Вероятно, он заготовил его еще несколько дней назад. А если не планировал убийство, то наверняка думал всю ночь, сочинил убедительную историю и заучил ее назубок. Настоящая зона комфорта этого парня находится у него в голове.

— А еще она могла бы подумать, что ты маньяк, который все свое свободное время проводит, пялясь на ее окна, — добавил Бреслин. Рори вздрогнул. — Это всегда производит дурное впечатление. И чем же ты занялся вместо этого?

— Я хотел погулять по округе до восьми, но потом вспомнил, что ничего не принес с собой.

— Ты имеешь в виду презервативы? — Бреслин расплылся в ухмылке. — Вот это, я понимаю, уверенность в себе.

Рори дернул головой и начал снова поправлять очки.

— Нет! Я имею в виду цветы. Я не хотел приходить с пустыми руками. Ашлин сказала мне не приносить вина, и я думал купить цветы в Раннелах, но забыл, был слишком сосредоточен на том, что надену, во сколько выходить из дому. Я вспомнил о цветах только на ее улице.

— Об-ла-жал-ся, — пропел Бреслин и снова принялся раскачиваться на стуле.

— Да уж. На секунду я запаниковал. Но там совсем рядом есть «Теско», на Пруссия-стрит, так что…

— Погодите, — сказала я озадаченно, — вы же говорили, что не знаете этого района.

— А я и не знаю… Что?

— Тогда откуда же вам известно, что там есть «Теско»?

Рори моргнул и уставился на меня.

— Поискал в телефоне.

Еще до того, как Бреслин успел открыть рот, я уже была уверена, что он вмешается в разговор. До сих пор мы неплохо вели наш дуэт: я спокойно беседовала, выуживая информацию, а Бреслин при каждом удобном случае привставал на цыпочки и тыкал в Рори палкой. Мне же оставалось только стоять под пиньятой и ловить падающие из нее сласти. Но эта идеальная слаженность наводила на меня тоску. Мне казалось, что Бреслин каждый раз обводит меня вокруг пальца, только я никак не могла сообразить, как именно.

— Цветы из «Теско»? — удивился Бреслин. На его лице отобразилась смесь иронии и недоумения. — Мне казалось, ты сказал, что Ашлин — девушка не того уровня.

— Сказал, да… Так оно и есть. Но в это время…

— Девушка ее уровня весь день горбатится у плиты только для того, чтобы ты заявился к ней домой с дешевым веником вялых астр? Да ладно!

— Вообще-то я не так хотел сделать. Ашлин рассказывала, что когда была маленькой, папа водил ее в Пауэрскорт, они гуляли вместе по японскому садику, любовались азалиями, он рассказывал ей о храброй принцессе Ашлин. Я хотел поискать в магазине азалии. Я думал…

— Как мило, — одобрила я. — Очень мило. Ей бы наверняка понравилось.

— Это другое дело. — Бреслин наставил на Рори ручку. — Такие вещи могут привести к цели. Если так действовать, то можно добиться результата, если ты понимаешь, о чем я. Такой маневр может даже перевесить эту жуть, — ручка указала на перчатки. — Жаль, что ты все завалил. Готов поспорить, в «Теско» нет никаких азалий.

— Да, знаю. Но в субботу вечером все остальные места закрыты. И я решил, что даже полудохлый веник лучше, чем ничего. — Рори с беспокойством взглянул на нас, будто ожидая поддержки.

Бреслин поморщился и махнул рукой:

— Это смотря какая девушка. Если она невысокого пошиба, то да. Но эта… Неважно. Молоко уже убежало. Итак, ты направился в «Теско»?

— Да. Цветов у них почти не осталось, а те, что были, как вы и сказали, — страшные астры и хризантемы, но мне удалось в их куче найти букет вполне приличных ирисов.

— Ирисы совсем неплохо, — похвалила я. — Во сколько вы зашли в «Теско»?

— Где-то без двадцати восемь, может, без четверти.

Это легко проверить. Как и в автобусах, в магазине установлены камеры наблюдения. Не составляет труда проследить всю траекторию Рори, и я снова подумала, что маршрут выглядит слишком продуманным. Как и история с забытым букетом — уж очень она кстати. «Теско» находится в семи-восьми минутах ходьбы от Викинг-Гарденз. Так что в запасе у него было минут десять.

А если Рори поторопился, а нам следует проверить, не видел ли его кто-нибудь спешащим, то это дало бы ему еще пару минут. Само убийство почти не заняло времени: две секунды на удар, еще десять — проверить, дышит ли Ашлин, пощупать пульс, еще десять — выключить плиту. В сумме меньше минуты. С таким тщательным планированием убивать можно было и дольше. При условии, что планировалось убийство. Если Рори наш парень, то он вовсе не пустоголовая тряпка. Он, конечно, нервничает, но все концы тщательно подогнаны, ухватиться не за что. Он постоянно на шаг впереди. Если решим его взять, без боя он нам не сдастся.

— Вам уже надо было поторапливаться, — сказала я. — Сколько времени вы провели в магазине?

— Да лишь несколько минут. Я спешил. Как вы верно заметили, времени оставалось совсем немного. Именно из-за таких непредвиденных обстоятельств я всегда предпочитаю приходить немного раньше.

— Логично, — согласилась я. — И потом, когда вышли из «Теско»?…

— Я заспешил обратно на Викинг-Гарденз. Пришел вовремя. Посмотрел на часы, было почти ровно восемь.

— Кто-то еще был на улице?

Рори задумался, потер кончик носа.

— Пожилой человек с собачкой. Он кивнул мне. Я не думаю, что был кто-то еще.

Снова легко проверить.

— И что потом?

— Я шел по улице и смотрел на номера домов, пока не увидел дом Ашлин, номер 26. Я подошел к двери и позвонил…

Он умолк.

— А дальше?

— Она не открыла.

На этот раз его щеки вспыхнули стремительно и жарко. Я почувствовала, как за стеклом Стив вглядывается в этот румянец, уверенный в том, что он означает невиновность Рори. Я же не была в этом так уверена. Румянец мог свидетельствовать об унижении или о лжи.

— Хм, странно. И что же вы подумали?

Голова Рори поникла.

— В тот момент я решил, что Ашлин просто не услышала звонка. Звонок работал, я услышал, как он звенит в доме, подумал, что она в туалете или вышла за чем-то на задний дворик.

— И что же вы сделали?

— Подождал минуту и постучал. А потом снова позвонил. Она снова не ответила, поэтому я отправил ей сообщение, спрашивал, правильно ли я запомнил адрес. Я прождал целую вечность, но так и не получил ответа.

— Ооо, — протянул Бреслин, — это было больно.

— Я думал, может, она не услышала звука поступившего сообщения. — Рори заметил смесь жалости и насмешки на лице Бреслина и снова опустил голову. — Так ведь бывает. Она могла возиться на кухне или что-нибудь в этом роде, а телефон оставить в другой комнате, эти телефонные сигналы бывают ужасно тихими.

— Я вечно пропускаю звонки, — согласилась я. — Сплошная головная боль. И вы попытались снова?

— Да, но только уже позвонил. Это ведь маленький одноэтажный коттедж, я был уверен, что она услышит звонок. Но она не ответила. — Рори поднял голову, уловил сухую усмешку Бреслина и весь сжался. — Я попытался еще раз, даже приложил ухо к двери, чтобы проверить, слышны ли звонки в доме, я уже сомневался, дома ли она вообще… И ничего не услышал.

Мы все проверим.

— Как вы думаете, что произошло?

— Я не знаю. Я думал, может… — Рори говорил почти шепотом.

— Говори громче, — велел Бреслин, — запись же.

Рори чуть-чуть подбавил громкости, но на нас так и не смотрел.

— Пару недель назад Ашлин в последнюю минуту отменила свидание. Она так и не объяснила причины. Просто сказала, что у нее срочное дело. С ней вообще сложно было договариваться о встречах. Я предлагал день, а она не могла, или сначала могла, а потом у нее возникали проблемы. Иногда не отвечала на телефонные звонки. Я не знаю, была ли это манипуляция с ее стороны. Ашлин не похожа на человека, который стал бы таким заниматься, но я знаю ее не достаточно хорошо, чтобы сказать определенно. А может, в ее жизни действительно есть что-то, о чем она не готова мне рассказать, вроде матери, страдающей деменцией или алкоголизмом, которой требуется уход.

И ни слова о возможной двойной игре, хотя о таком повороте он просто не мог не подумать. Возможно, он просто боится новых насмешек Бреслина, но это слишком любопытно, чтобы не привлечь внимание.

— Словом, я решил, что это продолжение той же истории. Но я не знаю, в чем ее суть.

— Так ты и стоял со своими прелестными ирисами из «Теско», — сказал Бреслин с почти откровенной издевкой. — Весь такой готовый ринуться в бой.

Голова Рори опустилась еще ниже.

Я произнесла мягко, с симпатией:

— Вы волновались? Что с Ашлин что-то случилось?

Рори с благодарностью поднял на меня взгляд.

— Да. Немного. Поэтому я и спросил, связано ли это с ней, когда вы пришли. Я боялся, что у нее, например, в душе закружилась голова и она поскользнулась, или она так разболелась, что даже не может поднять трубку. Может, то, о чем она мне не говорила, это какая-то болезнь, эпилепсия или… Но я не знал, что мне с этим делать. Не мог же я позвонить в 999 и сказать, что тут экстренный случай, девушка не открывает дверь парню, которого она знает всего несколько недель. Они бы рассмеялись и посоветовали мне искать себе другую подружку. Даже я понимал, что это наиболее вероятное объяснение. Просто я навоображал себе невесть что, хотя и догадывался, что, наверное… С Ашлин все в порядке?

Он был очень далеко от зоны комфорта, весь трясся, как припадочный. Или он хотел, чтобы мы думали, что он и в самом деле припадочный псих.

— И что же вы сделали? — спросила я.

— В одном из окон была щель между шторами, я увидел свет и попытался заглянуть. Я боялся, что соседи увидят меня и вызовут полицию, но в телефоне было ведь сообщение от Ашлин с приглашением, вот я и решил, что, может, вызвать полицию — не такая уж плохая идея, потому что тогда, по крайней мере, они смогут проверить, все ли в порядке…

Похоже, этот парень и сэндвич себе не закажет, не продумав во всех деталях возможные последствия употребления майонеза.

— И что же вы увидели?

Рори покачал головой:

— Ничего. Щелочка была совсем узкая, да еще под таким углом, что я мог видеть лишь торшер и кусочек дивана. Торшер горел. И я не хотел торчать у окна слишком долго.

— Вы заметили какое-нибудь движение? Тень? Признак того, что в доме кто-то есть?

— Нет. Ничего. Тени немножко дрожали, но не так, как если бы кто-то там двигался. Скорее это было похоже на отсветы огня в камине.

А камин там горел. Я записала — проверить, можно ли видеть отблески огня сквозь щель в портьерах. Если Рори наш клиент, то он прекрасно владеет собой. Большинство допрашиваемых не устояло бы перед соблазном добавить в картину таинственного злоумышленника.

— И что же вы делали дальше?

— Снова отправил сообщение, на тот случай, если я перепутал дату или… — Бреслин фыркнул, и Рори вздрогнул. — Я же сказал — на случай. Разумеется, я сознавал, что меня, похоже, просто одурачили. Говорю же, я понимал это. Просто если возникла какая-то путаница. И если в этом случае я бы просто разозлился, ушел и стер бы ее номер из телефона, то вдруг мы упустили бы что-то настоящее. Я не хотел так рисковать, лучше уж выставить себя придурком.

— По-видимому, твое желание исполнилось, — сказал Бреслин. — Следовало уйти, как только ты понял, что она не откроет. Если захочет исправить ситуацию, пусть сама этим занимается. Их надо держать в черном теле.

— Это не в моих правилах.

— Он просто порядочный человек, Бреслин. Что в этом плохого? Рори, когда она не ответила на последнее сообщение, что вы сделали?

Рори сказал уже спокойнее:

— Я сдался. Была уже половина девятого, я замерз, начал накрапывать дождь, и продолжать торчать там было просто глупо. И я ушел.

— Наверное, взбесился, — заметил Бреслин. — Ты выбрался из дома в поганую погоду, потащился на другую сторону реки, бегал по «Теско», а она даже не потрудилась открыть тебе дверь. Я бы просто взорвался от злости.

— Да нет. Я скорее… расстроился. Ну, немного раздосадован был, конечно, но…

— Еще бы не раздосадован. Ты бил кулаками в дверь? Кричал? Помни, мы поговорим с соседями.

— Нет. Ничего такого я не делал. — Рори отвернулся, словно то, что он не ломился в дверь Ашлин, говорило не в его пользу. — Я просто пошел домой.

— Все правильно, — сказала я. — Некоторые парни подняли бы кипеж прямо на глазах у соседей. Не самый лучший способ произвести впечатление на девушку. Вы вернулись на автобусную остановку?

— Нет, пошел пешком. Не хотелось ждать автобуса, да и видеть никого не хотелось. Я просто шел.

А это значит, что ни водитель автобуса, ни пассажиры не смогут сказать нам, выглядел ли он потрясенным или на взводе, а может, его перчатки были все в крови.

Я озабоченно шевельнула бровями.

— Господи, я бы не решилась на такую прогулку. По мосту, субботним вечером, под дождем, да еще с риском нарваться на пьяных кретинов. Никто к вам не прицепился?

Рори изобразил пожатие плечами, ему так хотелось закрыться от нас в своей коробочке.

— Если бы и прицепился, я бы, наверное, даже внимания не обратил. Один парень что-то бросил мне вслед на Аунгер-стрит, но я едва заметил, не уверен даже, что он говорил на английском. Мне было… — Его снова передернуло. — Мне было все равно.

— А что вы сделали с цветами?

— Выкинул.

Внезапно все вчерашние события прорвались в его голосе — вся горечь поражения и вся невыразимая печаль. Так или иначе, потеря Ашлин больно ударила по нему.

— Сначала я совсем забыл о букете, а когда вспомнил, поспешил избавиться от него. Сперва хотел найти кого-нибудь, кому можно его отдать, вместо того чтобы просто выкинуть, но у меня не хватило энергии. Я просто засунул его в урну.

— В урну где?

— На каком-то пирсе. Да. Я же все это время шел, и цветы сообщали всем и каждому, что меня одурачили. Правда, мило? — Вопрос был адресован Бреслину.

— Я бы поступила точно так же.

Я незаметно подмигнула в одностороннее стекло. Стив должен послать пару практикантов проверить урны на пирсах, пока их не опорожнили. На этом букете могли остаться следы крови.

— Вот только я бы по пути домой пропустила где-нибудь стаканчик. А вы как?

— Нет. Я просто хотел добраться домой. — Рори растер щеки и подбородок, напряжение начинало сказываться. — Вы можете мне сказать, что происходит?

— И когда вы пришли домой? — спросила я.

— Точно не скажу. Около половины десятого. Я не смотрел на часы.

— И кому ты позвонил? — подал голос Бреслин.

— Не понял.

— Когда вернулся домой. Кому ты позвонил поплакаться о великом свидании, которое смылось в унитаз? Лучшему другу? Родному брату?

— Никому.

Бреслин театрально вытаращился.

— Ты шутишь. Рори, только не говори мне, что тебе некому звонить. Потому что каждый мужик тоже испытал что-то такое. И если ты и вправду вернулся домой после такого фиаско и у тебя нет человека, которому можно позвонить и как следует поныть о несправедливости мироздания и женщин… это самое печальное признание, которое я слышал за последние недели. Или месяцы.

— Никому я не звонил. Просто сделал себе бутерброд, потому что, по понятным причинам, остался без ужина, уселся у окна и стал смотреть на улицу. Я чувствовал себя самым большим дураком в мире, представлял самые нелепые варианты, как все образуется, и мечтал стать человеком, который способен со всем этим справиться, просто напившись в дым, подравшись или переспав с какой-нибудь случайной подружкой.

Унижение, прозвучавшее в его голосе, будто повисло в воздухе. Это нам на руку — если мы сможем вывести его из равновесия, то только через унижение. Кто знает, может, именно это и проделала Ашлин, унизила его. Например, ему стало известно, что она спит с кем-то другим, и все, крышу у парня сорвало.

— В полночь, так и не дождавшись от Ашлин ни звонка, ни сообщения, я отправился спать. Последнее, чего мне хотелось, так это позвонить кому-то из друзей и поделиться с ним этой историей. Ясно вам?

Бреслин еще какое-то время не сводил с него недоверчивого взгляда. Рори смотрел в сторону, теребил манжеты рубашки и молчал. Он поведал нам славную историю, которую легко проверить, — он же должен понимать, что мы пробьем его телефон. И если он с кем-то разговаривал, то проделал так, что мы не сможем отследить — по его мнению. Может, кто-то из друзей живет по дороге и Рори заглянул, направляясь домой? Но развивать эту мысль я не стала.

— Исключительно чтобы не оставалось сомнений, — сказала я. — Вы можете подтвердить, что встречались именно с этой женщиной? Что именно к ней домой вы направлялись вчера вечером?

Я вытащила из папки фотографию Ашлин и перебросила ее через стол к Рори. Он взглянул, его глаза расширились, и он забыл о всяком унижении.

— Откуда у вас эта… Зачем… Как она… Что…

— Как вам сказал детектив Бреслин, — проговорила я доброжелательно, но твердо, — мы все должны делать по порядку. Это та женщина, в дом которой вы шли вчера вечером?

На секунду мне показалось, что Рори вскинется и потребует объяснений, но я не перестала улыбаться и не отвела взгляда, и в конце концов он пробормотал:

— Да. Это она.

— Мистер Феллон опознал фотографию Ашлин Мюррей, — сказала я для записи.

— Дайте взглянуть. — Бреслин потянулся за фотографией. Его брови подпрыгнули, и он присвистнул. — Вот это да. Респект тебе, дружок. Отменный экземпляр.

Рори яростно уставился на Бреслина, но тот не счел нужным обратить на него внимание. Он держал фотографию в вытянутой руке и одобрительно покачивал головой.

— Она очень красива. Но не это привлекало меня в ней.

Бреслин недоверчиво глянул на Рори поверх фотографии:

— Ага. Ты был с ней только из-за ее душевных качеств.

— Да. Именно так. Она очень интерeсный человек, умная, ласковая, с прекрасным воображением. Внешность ни при чем, она вообще не мой тип.

Бреслин фыркнул и сказал:

— Ну как же. Да она тип любого мужика. Хочешь мне рассказать, что тебе нравятся уродины? Будь у тебя выбор, ты бы предпочел жирную волосатую троллиху с лицом как печеная картошка, а так тебе пришлось страдать с этой? Прими мои соболезнования.

Рори вспыхнул.

— Нет. Я всего лишь утверждаю, что никогда не встречался с такой… ну, с такой элегантной девушкой. Все мои предыдущие подруги выглядели куда более заурядно.

— Неудивительно. — Взгляд Бреслина пробежался по рубашке Рори. — А как же ты эту подцепил? Без обид, но давай посмотрим фактам в лицо: ты прыгнул сильно выше головы. Тебя это не смущает? Я первый, кто тебе это говорит?

— Нет. Я же сказал, она красавица.

Рори ерзал на стуле, всем своим видом выражая желание, чтобы Бреслин оставил фотографию в покое. Бреслин еще раз плотоядно посмотрел на снимок.

— Красотка. А ты… нет-нет, ты в порядке, но ты не очень похож на Брэда Питта.

— Я знаю.

— Ну и как тебе это удалось? — Бреслин помахал фотографией.

— Мы просто разговорились. В магазине, на презентации книги, в декабре. Вот и все.

— Ага. — Бреслин снова окинул его скептическим взглядом. — Расскажи мне о своем методе. Я серьезно. Буду благодарен за совет.

Рори начал выходить из себя. Выпрямился и в упор уставился на Бреслина.

— Нет у меня никакого метода. Мы просто разговаривали. Я даже не думал, что это может вылиться во что-то большее. Я совершенно точно знаю, что достаточно посмотреть на Ашлин и на меня — и можно смело делать ставку, что вместе нам не бывать. Я и сам так думал. Я и заговорил-то с ней только потому, что она бродила одна по детской секции, а поскольку это мой магазин, я чувствую себя обязанным как-то развлекать гостей.

— А потом, — сказала я, — вы влюбились.

Я улыбнулась ему, и он улыбнулся мне в ответ, прежде чем успел что-то сообразить.

— Да. Мы действительно влюбились. Вернее, я так думал.

— О чем же вы беседовали?

— В основном о книгах. Ашлин перелистывала сборник сказок Джорджа Макдональда. Я очень любил эту книгу в детстве, сказал ей об этом, а она ответила, что тоже очень ее любит, выяснилось, что у нас даже издание было одно и то же. А после этого мы просто… Нам обоим нравится магический реализм, переработки известных сюжетов. Ашлин очень любит «Бескрайние Саргассы», а я посоветовал ей прочитать «Американские привидения и чудеса Старого Мира». Она рассказала мне, как в четырнадцать лет была так огорчена концовкой «Маленьких женщин», что просто переписала ее и заставила Джозефину выйти замуж за Лори. Она вклеила эти страницы в книгу и, когда перечитывала ее, притворялась, что это и есть настоящая концовка. Она так забавно рассказывала, как злилась на Луизу Мэй Олкотт, пока не нашла решения… Мы ужасно смеялись. — Рори невольно улыбнулся. — Она болтала со мной, будто я был ее лучшим другом.

Я знала, что мы с Бреслином просто выполняем свою работу, понимала, что в голове Рори сейчас алгоритм просчитывает сценарии, при которых строптивость может привести его в камеру, набитую героями сериала «Тюрьма Оз», и все же… К этому времени ему уже полагалось на стену лезть и требовать ответов, а не сидеть здесь и разливаться соловьем. Сговорчивый тип, сказали о нем практиканты, но это было куда больше обычной сговорчивости. Ничем не возмущаются только те, кому есть что скрывать.

Мне хотелось встретиться взглядом со Стивом. Но видеть я могла только стекло.

— Итак, вы обменялись номерами телефонов, — подсказала я. — И что дальше?

— Мы немного попереписывались, а потом пару раз сходили выпить в бар «Маркет». И оба раза было замечательно. Мне казалось, будто я снова глупый подросток, я чувствовал, что со мной творится настоящее чудо. Мы никак не могли наговориться. Мы никак не могли насмеяться. Мы приходили в бар к восьми, а уходили только после того, как нас прогоняли.

— Похоже на свидания мечты.

Рори вскинул ладони.

— Мне тоже так казалось. Ашлин… Она говорила мне, что раньше была неприметной, она использовала именно это слово — неприметная, и каждый раз, когда с ней заговаривает парень, она думает только о том, что пару лет назад он бы ее и не заметил, и ей никак не удается преодолеть в себе этот барьер, она не может уважать того, о ком так думает. Она повторяла, что со мной чувствует себя совсем иначе, уверена, что если бы я встретил ее раньше, то разговаривал бы с ней точно так же, как сейчас. И это правда, но она ее поражала. Вы понимаете, о чем я? Мы оба были поражены. Не только я один.

Это было не похоже на игры в «правила», которые я себе представляла. Ашлин снова взялась за свое: набрасывала покров из тумана на все, что я успела выяснить о ней до того. Или она вешала Рори лапшу на уши, или Рори вешает лапшу на уши нам.

— А в конце вечера? — спросил Бреслин.

— Я посадил ее в такси.

— Да ладно, Рори. Ты же понимаешь, о чем я. Успел сорвать поцелуй?

Рори надменно вскинул голову.

— Вам-то что за дело?

В нем вдруг откуда ни возьмись возникло достоинство, правда, его не хватало, чтобы послать нас к черту.

Бреслин хихикнул, уткнувшись в блокнот.

— Даже не целовались. И ты называешь это свиданием мечты?

— Мы поцеловались! Вы довольны?

— Ааа, поцеловались. Как мило.

— Да. Мы просто поцеловались.

Бреслин ухмыльнулся, а я спросила:

— А после того вечера?

— Мы переписывались. Я пригласил ее на ужин. Как я вам уже сказал, договориться с ней о встрече было делом нелегким, но все уладилось. Мы пошли в «Пестик».

— Достойно, — кивнул Бресли.

Даже я слышала о «Пестике», хотя и не прочь навсегда забыть об услышанном.

— Вы что, почку продали?

Тень улыбки скользнула по губам Рори.

— Мне казалось, что Ашлин там понравится. Я даже не думал, что это такое супермодное место. Я выбрал его, потому что там есть зимний сад на крыше, и мы могли смотреть на город и болтать о всякой всячине — например, о людях, что идут внизу, кто они и как живут. Теперь-то я понимаю, что все делал неправильно. Я вел себя в точности как те, другие парни, судил о ней по внешнему виду. Вы думаете, — он посмотрел на меня, и его глаза внезапно расширились, — вы думаете, поэтому она…

— У меня недостаточно информации, чтобы ответить, — сказала я. — На ваш взгляд, ей там понравилось?

— Да. То есть… — Тень упала на лицо Рори. — Да, ей было хорошо. По-настоящему хорошо. Но меня не оставляло ощущение, что ее что-то тревожит, она была напряжена. Вот вроде бы все чудесно, мы болтаем, смеемся, и вдруг Ашлин будто вся сжимается и затихает. И приходится начинать все заново, нащупывать интересную тему. Во время того ужина мне впервые и пришла в голову мысль, что Ашлин от меня что-то скрывает, про семью, например, или…

— Или, — подхватил Бреслин, — может, она уже тогда сообразила, что не так уж и влюблена в тебя. И каждый раз, когда тебе казалось, что все на мази, она начинала волноваться по той причине, что она-то считала это свидание адовой мукой, но не знала, как это до тебя донести.

Это замечание наконец-то вывело Рори из себя.

— Это не была адова мука! Если бы это было так, я бы сказал вам! — Бреслин открыл рот, но Рори уже почти кричал, и откуда что взялось. — Я был там, и я не обманываю себя. Большую часть времени нам было чудесно.

— Как скажешь. — Бреслин скривил губы. — И чем закончился тот вечер?

— Мы снова поцеловались. Вас ведь это интересует?

Передние ножки стула Бреслина с грохотом опустились на пол.

— Поцеловались? И она не пригласила тебя зайти к ней? Ты почку заложил, чтобы повести ее в «Пестик», а все, что получил, — поцелуй под фонарем, как какой-нибудь прыщавый недоросль? Если ты так представляешь себе удачное свидание…

— Через два дня она пригласила меня к себе домой на ужин! Можете проверить в моем телефоне. Она мне прислала сообщение. Сделала бы она это, если наше свидание было для нее адовой мукой?

Бреслин сально ухмыльнулся, он явно наслаждался. Как и я. Мы крепко вцепились в Рори, мы знали, как его обработать, уж теперь-то он весь наш, можем дергать его как угодно, сплетать в какие угодно узлы, отныне он наш живой йо-йо. Но я не хотела пока дергать слишком сильно. Кинув на Бреслина предупреждающий взгляд, я сказала:

— И ужин должен был состояться вчера.

— Да.

У Рори будто сломался позвоночник, его минутка славы миновала.

— Она сначала пригласила на прошлую неделю, но в последний момент что-то у нее стряслось, и мы перенесли на вчерашний вечер.

Бреслин заглянул в блокнот:

— Ты сообщил, что до дома Ашлин доехал на автобусе — на случай, если вы будете пить, а потом тебе придется добираться домой. То есть ты не был уверен, проведешь ли ночь в квартире Ашлин. Верно?

Рори снова залился краской.

— Естественно. Поэтому я и не приехал на машине. Я не хотел дать понять Ашлин, что считаю себя приглашенным остаться на ночь. Или что я давлю на нее.

Я восхищалась способностью этого парня вставать каждое утро с постели и не впадать в панику при мысли, что он может поскользнуться на кафеле в ванной и упасть лицом на торчащую зубную щетку, а это, в свою очередь, приведет к хроническому тику лицевого нерва, который помешает ему взять на себя управление самолетом, пилота которого хватил инфаркт, и только Рори может спасти сотни пассажиров от неминуемой гибели.

Обычно я только закатываю глаза, когда встречаю таких зануд, но сейчас это его свойство сыграет нам на руку, если мы решим надавить. Вся эта если-вдруг-чушь — для слабаков, для тех, у кого не хватает сил развернуть ситуацию нужным образом, вот они и витают в мечтах, вместо того чтобы контролировать реальность. И от того делаются еще слабее. Каждый такой «если-вдруг» — подарок для тех, кто хочет им управлять, то есть для всех остальных, в том числе и для нас. Если парень накрепко привязан к реальности, это значит, что добраться до него можно только через реальность. Но если парень позволяет своему воображению сооружать башни из сказок, то каждая из них может оказаться дверью, которую нам удастся взломать.

— Но ты ведь надеялся, что вчерашний вечер может стать Тем Самым вечером? — спросил Бреслин.

— Нет, я не строю планов.

— Да ладно тебе, Рори, не трахай мне мозги. Это ваше третье свидание, так? В предыдущее ты выложил целое состояние. Любой нормальный парень на твоем месте ожидал бы…

— Я ничего не ожидал. То, сколько я заплатил в ресторане, не имело никакого отношения к Ашлин, ни капельки.

Когда Рори злится, он становится ужасно смешным, этакий маленький пушистый боевой хомячок.

— Ладно, зайдем с другого бока. Ты прихватил с собой презервативы?

— Я не понимаю, как связаны…

— Рори, поздновато для стыдливости. Здесь все взрослые. Когда вчера ты постучал в дверь Ашлин, у тебя в кармане были презервативы, да или нет?

После секундного размышления Рори ответил:

— Да. Они лежали у меня в кармане пальто. На всякий случай.

— Теперь мне ясны приоритеты, — радостно ухмыльнулся Бреслин. — Ты можешь забыть купить цветы, но резинки? Резинки — никогда.

— Нет, Бреслин, это нам ясно, что ты старпер, — нежно сказала я и ухмыльнулась даже еще радостнее, — ваше поколение не очень-то задумывалось о безопасном сексе. А наши с Рори ровесники из дому не выходят без двух-трех упаковок на тот случай, если удача улыбнется.

Бреслин одарил меня сердитым взглядом, лишь отчасти деланым.

— Я права, Рори? Они ведь и сейчас у тебя в кармане?

Если они при нем, значит, пальто, в котором он пришел, то самое, в котором он был накануне вечером. Но Рори покачал головой:

— Я выложил их. Когда вернулся домой и снял пальто, оставил их в кармане, а потом… — Его дыхание сбилось. — Я решил, что должен осознать и принять: этого никогда не произойдет. Как вы и сказали, — он смотрел на Бреслина, — я решил, что единственная причина, по которой Ашлин согласилась встречаться со мной, это розыгрыш, и пока я стучал, звонил и писал как идиот, она пряталась за дверью с друзьями и давилась от хохота над растяпой, который осмелился предположить, что у него с ней может что-то выйти.

Эмоции были неподдельные, они захлестнули его целиком — вот-вот схватят за загривок и шмякнут мордой об стену. Но история от этого не становилась правдивее, унижение могло накрыть его и раньше — когда он заявился к Ашлин и получил совсем не тот прием, какого ожидал. Или еще раньше — когда она сообщила ему, что у нее есть еще кто-то, или когда они вышли из «Пестика», а она не пригласила его к себе, и он решил ей отплатить.

Рори все продолжал говорить:

— Я запустил упаковкой презервативов через всю квартиру, я чувствовал себя нелепым, отталкивающим, ничтожным и… Они валяются где-то в гостиной, надеюсь, что пропали навсегда.

Я констатировала факт, но произнесла это с симпатией, Клевая Девчонка очень хороша в таких доброжелательных ремарках:

— Если Ашлин и вправду была дома и не открыла вам дверь, она поступила очень дурно.

Рори пожал плечами, обхватил себя руками, сжался, рассказ лишил его сил. Он даже будто уменьшился в размерах.

— Наверное. Я не знаю, что произошло.

Бреслин шевельнулся. Рори поднял глаза как раз вовремя, чтобы уловить усмешку. И тут же отвел глаза.

— Я серьезно, — продолжала я. — Вы имели полное право выйти из себя.

— Но я даже не вышел из себя. Я просто хотел понять. — Он снял очки и принялся протирать их манжетой. Теперь, когда он не мог отчетливо видеть, ему было легче смотреть на меня, незащищенные глаза выглядели трогательными, как у щенка. — Понять, чтобы перестать прокручивать бесконечные сценарии. Это все, чем я был способен заниматься ночью, никак не мог заставить себя остановиться. Думаю, я спал не более двух часов.

А вот это хорошо. Кто-то мог слышать, как он расхаживал ночью по квартире, или видеть зажженный свет.

— Я просто хотел понять. Вот и все.

— Как вы думаете, почему вы здесь?

— Я не знаю. — Рори напряженно выпрямился. Почувствовал: сейчас все только начнется. — Ясно, что-то случилось. Наверное, поблизости от дома Ашлин, поскольку вы задаете мне вопросы о… Но я не могу… Слишком много, ну, то есть, я надеюсь, что это не…

— Ашлин мертва, — отрывисто сказала я.

Я ударила Рори, как луч прожектора ударяет в глаза. Его отбросило назад, руки свело судорогой, очки полетели по столу. На мгновение мне показалось, что у него какой-то приступ, у таких типов часто припасен ингалятор, но Рори уже вернул себе самообладание. Схватил очки, водрузил на нос, ему пришлось повторить эту попытку трижды, они все слетали, и он цеплял их на лету, пытаясь не хвататься за линзы. Затем зажал рот ладонями и сквозь пальцы судорожно втянул воздух, взгляд у него был невидящий.

Мы ждали.

Рори произнес сквозь пальцы:

— Как? Когда?

— Вчера вечером. Ее убили.

Тело его сотрясла судорога.

— Боже, о боже. Поэтому она, она… когда я стучал, она была, она была еще…

— Теперь вы понимаете, почему нам надо было с вами поговорить?

— Да. Я… Боже!

Взгляд Рори внезапно прояснился и резко сфокусировался на мне. То ли до него только сейчас дошло, то ли он решил, что так правильнее всего реагировать.

— Вы же не думаете… Погодите. Вы же не подозреваете меня?

Бреслин издал холодный смешок.

— Что? Что? Что смешного?

— Посмотри на него, — сказал Бреслин, обращаясь ко мне. — Только что он нам тут разливался, как Ашлин была ему дорога и какой она была замечательной, и все это ровно до тех пор, пока ему не сказали, что бедная девушка мертва. Раз — и он думает только о себе. До нее теперь дела нет.

— Мне есть до нее дело! Я просто, это не… — Рори ловил ртом воздух. Выглядел он ужас как погано, белее белого, весь какой-то обтрепанный, глаза бегают, надеюсь, он не забыл свой ингалятор. — Я подумал — ограбление. Или на кого-то напали. Я никогда… — Он обхватил голову руками, сжал виски, дыша точно помирающая лошадь.

Все выглядело натурально. Шок и горе — это не аккуратные слезки, утертые чистеньким платочком, они неуклюжи и уродливы. Но у Рори была целая ночь на то, чтобы изготовить доспехи и облачиться в них, а поскольку он очень внимательно относился не только к тому, что происходило в действительности, но и к тому, что может произойти, с него сталось бы отнестись к выдуманной истории как к реальной. Только в одном месте его рассказа наметилась трещина: те полчаса с момента, когда он вышел из автобуса, и до того, как позвонил в дверь Ашлин. Что-то там случилось. Все остальное можно трактовать в его пользу. Но эти полчаса решали все, они не были случайностью. Шок мог быть подлинным, но это не исключало, что, Рори — тот, кого мы ищем. Известие об убийстве стало для него неожиданностью, если он просто ударил ее и не знал, что она умерла.

— А почему вы решили, что речь идет о грабеже или разбойном нападении?

— Могу я… — с трудом выговорил Рори. Он тяжело сглотнул, но подбородок все подрагивал. — Могу я попросить на минуту остаться один?

— Для чего? — спросил Бреслин.

— Я только что узнал… — Он мотнул головой, будто отгоняя мух. — Мне просто нужна минутка.

— Вы просто молодец, — сказала я. — Нам немного осталось. Потерпите, пожалуйста.

— Нет. Я не могу.

— Мы просим тебя помочь нам, — сказал Бреслин. — Ты можешь объяснить, почему ты отказываешься?

— Мне нужно прочистить голову. Мне просто… Я обязан быть здесь? Я могу уйти? — Голос Рори становился все выше и громче.

Бреслин откинулся на стуле и, скривив губы, процедил:

— Рори, возьми себя в руки.

Но Рори было уже не пронять пинками и насмешками.

— Это обычная рутина. Наша беседа направлена не против тебя. У нас состоятся такие же беседы с каждым, кто хоть как-то соприкасался с Ашлин. И я готов биться об заклад, что каждый из них сделает все, чтобы помочь нам. Ты не хочешь помогать?

— Я хочу. Но я же… Я же не под арестом? Могу я выйти прогуляться? А потом вернуться?

Все-таки он не совсем размазня, пушистик Рори умеет сопротивляться, если надо. Он, конечно, никуда не уйдет. Как только он окажется за дверью этой комнаты, я должна буду сделать одно из двух: или арестовать его, или отпустить. Мне не хотелось делать ни того ни другого.

— Господи, да посмотрите в окно, — сказала я непринужденно, — там ливень. Вы весь вымокнете. И мы потеряем эту комнату, а пока найдем другую, пройдет еще несколько часов.

Рори растерянно уставился на меня, он был слишком сбит с толку, чтобы проанализировать, насколько мои слова — чушь.

— Давайте сделаем вот что. Мы дадим вам несколько минут, чтобы прийти в себя, отдышаться. Вам сегодня крепко досталось.

Бреслин резко повернулся на стуле, но я не смотрела на него. Я улыбалась Рори, и в улыбке Клевой Девчонки было достаточно тепла и симпатии, но без приторности.

— Мы сходим за чаем и вернемся. — И я встала до того, как он успел принять решение. — Могу и вам сделать свежего чаю, раз уж все равно собираюсь затевать возню.

— Нет. Спасибо. Все, что мне нужно, это…

Рори зажал себе рот ладонью.

Бреслин не сдвинулся с места. Его светлые глаза уставились на меня, и говорили они столь же отчетливо, как если бы он схватил меня за руку: Немедленно сядь на место.

Глядя на него в упор, я проговорила:

— Увидимся через несколько минут, Рори. Держитесь.

Развернулась, направилась к двери и вышла, оставив ее открытой и не оглянувшись. На полпути к наблюдательной комнате я услышала противный скрежет. Это Бреслин проехался стулом по старому линолеуму.

Стив приник к одностороннему стеклу, рукава рубашки закатаны, рыжие волосы дыбом. Он весь выложился, наблюдая за нами. Я встала рядом, чтобы посмотреть, чем займется Рори, оставшись один. Мой взгляд встретился со взглядом Стива только на миг, единственный сигнал: не сейчас.

Рори положил руки на стол и уткнулся в них лицом, плечи тряслись в беззвучном плаче. Я не видела, действительно ли у него льются слезы.

— Так, так, так, — произнес Бреслин позади, со стуком закрывая дверь. — Я думаю, на первый раз неплохо. Хорошая работа, Конвей.

Снисходительный ублюдок.

— Ты тоже неплохо справился, — парировала я.

— Я не уверен, что мы поступили правильно, дав ему передышку, как раз когда он почти сломался. В такие моменты легче всего получить признание. — Бреслин расстегнул воротник рубашки и расправил плечи. — Но хей! Мы прижали его один раз, значит, сможем прижать снова. Я прав?

— Конечно. Итак, твои ставки?

Бреслин вскинул голову, как будто не веря своим ушам:

— Какие ставки?

— На подозреваемого, детектив. Виновен или нет. Меня интересует твое мнение.

Брови Бреслина почти доползли до края челки.

— Ты это серьезно?

— О твоем мнении? Более-менее.

Стив склонился над кулером и смотрел на нас, пока стаканчик наполнялся водой. Бреслин поднял руку:

— Стоп. Давайте все успокоимся. Ты хочешь сказать, что сомневаешься?

— Я хочу сказать, что готова выслушать твое мнение. Если это для тебя проблема, обойдусь без него.

Мне снова захотелось дать этому мудаку в зубы. Связующая нить, которая протянулась между нами в комнате для допросов, вне ее не продержалась и тридцати секунд.

— Поговори со мной, Конвей. Ты просто осторожничаешь, да? Хочешь убедиться, что подчистила все хвосты? Ты сейчас об этом?

Хорошая техника — заставить другого объяснять свои действия, вы сразу ставите соперника в невыгодное положение. Вот только именно это я и имею в виду, когда говорю, что Бреслин не такой умный, каким себя воображает. Он минуту назад продемонстрировал свою технику на Рори и мог бы сообразить, что я тоже детектив и все эти приемы известны мне не хуже, чем ему. Я плечом прислонилась к стеклу, чтобы одним глазом следить за Рори, и засунула руки в карманы.

— Ты думаешь, нам стоит осторожничать?

Бреслин вздохнул:

— Ладно. Думаю, пришло время поговорить начистоту. Последнее, в чем вы двое нуждаетесь, так это в репутации ковбоев, по каждому поводу хватающихся за пушки. Но нет ничего хорошего и в том, чтобы прослыть рохлями, которые, опасаясь риска, готовы дать виновному спокойно уйти. Следите за моей мыслью?

Стив произнес, делая вид, будто сбит с толку:

— Погоди. Ты хочешь сказать, что полностью уверен, что это его рук дело?

Бреслин испустил еще один раздраженный вздох и аккуратно пригладил остатки волос, постаравшись не повредить тщательную укладку.

— Именно, Моран. Я уверен. Этот парень обхаживал нашу жертву. Первый страйк. Он действительно был на месте преступления — именно в то время, когда оно произошло, и он даже не пытается это отрицать. Второй страйк. У него перчатки, изготовленные не из шерстяных волокон, именно в таких был убийца. Третий страйк. У него черное шерстяное пальто, а у нас есть несколько черных шерстяных волокон. Четвертый страйк. И он, в общем и целом, признает, что начал терять терпение во всей этой истории, извел на девушку немало денег и времени, а она и не думала просигналить, что он близок к цели. Пятый страйк. Я не фанат бейсбола, но вполне уверен, что этого достаточно, чтобы отправить нашего парня в аут надолго.

Стив цедил воду и кивал в такт отсчету Бреслина.

— Да, я бы сказал, что этого достаточно, — согласился он, акцент звучал сейчас отчетливее обычного. Иной раз я тоже веду себя как полная дура, но припасаю это для подозреваемых, а не для коллег. Иногда меня тошнит от Стива. — Но я бы пока воздержался от окончательных выводов.

Раздражение Бреслина подросло на пару градусов.

— Выводов о чем? Тут больше ничего нет, Моран. От чего ты хочешь воздерживаться? Вот сидит наш парень Феллон, у нас на него чертова уйма косвенных улик, только он мог это сделать. Что еще надо? Чего вы будете ждать? Пришельцев? ЦРУ?

Стив сел на шаткий стол и приготовился к долгой беседе. Я ждала.

— «Только он мог это сделать», — повторил он. — А как конкретно он это сделал?

— О чем ты говоришь? Он ударил ее, она упала, стукнулась головой и умерла. Вот как конкретно он это сделал.

Стив думал, нахмурив лоб, с трудом постигая сказанное, как и полагается нам, истинным придуркам.

— Но зачем? — спросил он тупо.

Бреслин откинул голову и показал зубы так, чтобы получилось нечто среднее между улыбкой и оскалом.

— Моран, Моран. Я что, похож на долбаного Пуаро?

— Хм. Да вроде нет.

— Прекрасно. Потому что сегодня не вечер субботы и мы не сидим перед телевизором с чашечкой чая в одной руке и бисквитом в другой. Поэтому на мотив мне плевать. И вам должно быть плевать.

Cтив почесал нос.

— Наверное, ты прав, старина. Я бы сказал, почти наверняка прав. Просто я этого пока не вижу. Я как бы могу вообразить разное у себя в голове, понимаешь, о чем я? Как кино. — Он сложил из пальцев рамку и заглянул в нее, чтобы Бреслин уловил аллюзию на кинематограф.

Бреслин набрал в грудь побольше воздуха и медленно выпустил его — дабы мы поняли, чего ему стоит сдерживать себя.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, давайте потратим какое-то время и поиграем в эту игру.

— Спасибо, — Стив смущенно улыбнулся, — я очень это ценю.

— Рори является со своим зачуханным букетом из «Теско». Ашлин, которая явно не из зачуханных, не в восторге. Ведет себя высокомерно. Рори это не нравится. Он выпотрошил свой счет, поменял планы, галопом проскакал через весь Стонибаттер, чтобы доставить ей удовольствие, но всего этого оказывается недостаточно для несравненной принцессы. Он выдает какую-нибудь цитату из Джейн Остин о сучках из высшего общества, или о динамщицах, или еще что-нибудь, что там недотыкомки говорят о таких девушках. Ашлин тут же затыкает ему рот и доходчиво объясняет, почему он недостаточно хорош для нее, почему она до сих пор не дала ему залезть к ней в трусы и почему этого не случится в дальнейшем. Она заходит чуть дальше, чем следует, в своих объяснениях, — и бац. — Бреслин изобразил вялый удар, даже не потрудившись вложить в него хоть сколько-нибудь энергии. — Так мы и очутились здесь. Теперь ты все представил?

— Все могло произойти именно так, — кивнул Стив. — Вот только как ему удалось сохранить букет в неприкосновенности? Он же должен был его выронить или еще что. Но мы не нашли на полу ни одного лепестка.

— Значит, ни один лепесток не упал. Или у Рори хватило мозгов подобрать их и унести. Мы же толкуем не о драке. Был только один удар. — Бреслин прищелкнул языком. — Один удар и несколько секунд черт-что-я-наделал. Пара лепестков нам точно не помешала бы, но в нашей работе нельзя быть слишком уж привередливыми. Надо работать с тем, что есть, а не сетовать на то, чего нет. — Бреслин выдал Стиву намек на улыбку, весь из себя готовность к поцелуям и объятиям. — Я прав или ошибаюсь?

Стив охотно подхватил:

— Конечно, прав. Я только хотел бы еще немного потрясти другие деревья и проверить, не упадет ли с них чего. — А когда Бреслин отпрянул назад, играя желваками, промямлил: — Я же новенький, сам понимаешь. Мне еще учиться и учиться. Вот я и практикуюсь на чем только могу.

— Вы, черт возьми, не такие уж и новенькие. И занимаетесь этим уже достаточно, чтобы научиться обходиться без няньки. Вот из-за такой канители шеф меня к вам и приставил.

— И мы очень признательны за то, что ты взялся помочь нам. Без дураков. Но пока это занимает у меня больше времени. Понимаешь? Иначе я никогда ничему не научусь. А с другой стороны, какой от этого вред?

— Моран, прекрати. Вред в том, что вы выставляете себя в дурацком свете, а, говоря откровенно, вы не можете себе этого позволить. Если действительно дадите этому парню уйти отсюда, а сами пойдете околачивать какие-то другие деревья, вы будете слабаками и болванами. Неуверенными в себе, и не только в глазах коллег. Чем дольше вы будете с этим копаться, тем легче придется защите. «Дамы и господа присяжные, даже полиция не уверена в том, что мой клиент виновен. Как вы можете не разделять это обоснованное сомнение?» Вам это совсем не мешает?

В комнате для допросов Рори поднял голову и вытер лицо ладонями. Он весь пошел красными пятнами. Слезы были пролиты, что бы это ни значило.

Стив отсалютовал Бреслину стаканчиком:

— Не волнуйся, старина. Шеф обязательно узнает, что ты сделал все от тебя зависящее, чтобы сыпануть нам перцу под хвост.

— А ну-ка погоди. Вы думаете, мне это надо? — Бреслин весь обратился в идеально отмеренное сочетание изумления и оскорбленности. — Вы всерьез думаете, что меня беспокоит исключительно моя репутация?

— Господи. Нет, конечно! — Стив мило улыбнулся. — Твоя репутация и так идеальна, я бы даже сказал, что ты суперзвезда. Нужно что-то куда солиднее, чем мы, чтобы пошатнуть ее. Я только хочу сказать, чтобы ты не волновался, награда найдет своего героя.

— Речь не обо мне, но и не о вас. Если бы на кону были только ваши репутации, тогда, конечно, я бы попытался вас остановить, пособачился бы с вами ради вашей же пользы, но в конце концов позволил вам самим принимать решения. Но сейчас мы говорим обо всем отделе. Если вам потребуется месяц, чтобы выдвинуть обвинения против мистера Очевидного, то газеты развопятся не о том, как работают детективы Конвей и Моран, а о том, что хорошо бы Убийствам начать наконец защищать общество от разных подонков. Я надеюсь, у вас хватит лояльности, чтобы хоть на это не наплевать.

Бреслин вырабатывал столько праведных слюней, что я уже засомневалась, уж не верит ли он сам в эту ахинею.

— А как будет выглядеть отдел, если выяснится, что мы взяли не того? — спросила я.

— И придется снять обвинения, — добавил Стив, изобразив досаду, — да еще приносить публичные извинения. Газеты будут вопить, что в Убийствах работают некомпетентные остолопы, которым неважно, кого засадить, лишь бы галочку поставить. Свидетели будут бояться приходить к нам, того и гляди сами окажутся в наручниках, потому что мы так торопимся наложить лапу на первого попавшегося… — Он покачал головой. — Старина, ничего хорошего из этого не выйдет. Для отдела, я имею в виду.

Бреслин снова вздохнул.

— Конвей. Моран. — Он в очередной раз сменил пластинку, выбрав на этот раз деликатность. — Этот парень виновен как первородный грех. Послушайте того, кто ловил преступников, когда вы еще в первый класс ходили, — это наш парень. Вопрос только в том, способны ли вы сделать то, что должны.

— Значит, всем нам стоит скрестить пальцы на удачу, — выдала я. — Мы же справимся, да?

— Хорошо. Слушайте сюда. — Бреслин прислонился к стене и одарил нас улыбкой, которая растопила сердце не одного свидетеля. — Ребята, вам, конечно, пришлось нелегко. Может, вы думаете, что я не знаю ничего или мне безразлично, но вы удивитесь, поняв, насколько за вас тут переживают. Я всегда говорил, что из вас выйдут прекрасные детективы, вам нужно только немного освоиться.

— Спасибо, старина! — сказал Стив. Вообще-то у Стива не было никаких проблем, за исключением тех, которые он подцепил от меня. Бреслину просто требовалось, чтобы мы оба почувствовали себя параноиками. — Для нас это много значит.

— Да не за что. Вы просто проходите дурацкий начальный этап, который всем выпадает. На новеньких всегда воду возят. Так уж заведено. Тут ничего личного.

Неужто скользкий недоносок не соображает, что ровно пять минут назад он говорил ровно те же слова Рори Феллону, он что, считает, будто то дерьмо, которое мы хлебаем каждый день, — обычная рутина новичков?

— Парни просто проверяют, насколько вы можете держать удар. А это, — Бреслин указал на непроницаемое стекло, — это ваш шанс показать им себя во всей красе. Знаю, то, что вам пришлось проглотить, любого лишит уверенности в себе, но если все эти подколки способны довести вас до состояния, когда вы сомневаетесь настолько, что не можете составить обвинительное заключение даже в подобной двухходовке, то, может, вам действительно лучше снова надеть форму. Понимаю, звучит неприятно, — он поднял руку, как будто кто-то пытался его перебить, хотя ничего подобного, конечно, — но вам следует это услышать.

Я знала, о чем думает Стив. Краем глаза я видела, как он болтает ногами и попивает воду, но он явно думал о том же, о чем и я.

Бреслин хочет, чтобы мы выдвинули обвинения против Рори Феллона, очень хочет. Может, потому, что ему надоело возиться с этим простеньким делом, не терпится избавиться от него и вернуться к своему другану Маккэнну и к своим хитроумным преступлениям и убийствам главарей мафии. Или просто решил выслужиться перед О’Келли — этим придуркам понадобилось бы два месяца, чтобы раскрыть обычную бытовуху, а стоило мне подключиться, как мы уложились в один день, так что давай поласкай чуток мое эго и поставь меня в список на повышение. А может, он так привык выкручивать руки окружающим, что и дня без этого прожить не может. Но…

Я была уверена, что Краули меня слили просто для развлечения — ну как тогда, когда мой телефон сунули в стакан с кофе, в те времена, когда я еще оставляла телефон на столе. Но теперь мне пришло на ум, что за этим может крыться нечто большее. Козел Краули лепит из этой истории что-то из ряда вон выходящее, и кто-то намеренно науськивает его на меня. Если я эффектно провалю это расследование — например, передам дело Феллона в суд, а потом каким-то образом у меня на столе объявятся улики, доказывающие его невиновность, и если эти улики каким-то образом станут достоянием гласности, — то земля подо мной заполыхает. И это окажется тем самым предлогом, который всем давно не терпится найти. Со мной будет покончено.

В записи допроса зафиксирован момент, когда я встала со стула и нажала на «стоп»: Допрос прерван в 14:25. Детективы Конвей и Бреслин выходят из комнаты для допросов. Мы в любом случае должны туда вернуться. И чем скорее, тем лучше. Я безразлично смотрела на Бреслина, ожидая продолжения.

— Вот что мы теперь сделаем, — сказал Бреслин. — Моран, ты пойдешь просматривать записи камер видеонаблюдения. Попытайся обнаружить, как Рори покинул дом жертвы вчера вечером, и проследить его путь по городу. Может, удастся выяснить, куда он дел перчатки. Тем временем мы с Конвей еще разок навестим Рори и попытаемся выжать из него признание. Это не должно составить большого труда. Правда ведь? — Он приятельски улыбнулся мне и, богом клянусь, похлопал меня по плечу. Я ему чуть по морде не заехала. — Даже если нам не удастся добиться признания, не страшно. У нас на него уже и так выше крыши. Мы арестуем его, составим обвинительное заключение, а я скажу ребятам, что с вами вполне можно иметь дело, и обещаю, у вас не будет больше проблем в общей комнате. Так все будут счастливы.

Он был на волосок от того, чтобы сказать: «Вы делаете то, что я вам говорю, а я уберу ребят с ваших загривков».

Ему не просто хочется назад к Маккэнну и не просто хочется хорошо выглядеть в глазах шефа, ему хочется засадить Феллона. И он уверен, что мы легко пойдем на сделку.

Он поправил галстук и шагнул к двери, и тут я сказала:

— Вот что мы сделаем. Дэйзи и Стэнтон составят список всех друзей и знакомых Феллона. Если Рори наш парень, тогда тот, кто звонил нам, точно будет в этом списке. А тебя я попрошу побеседовать с каждым из них и попытаться выяснить, кто нам звонил. Начни с братьев и ближайших друзей, если таковые имеются. Если не повезет, продолжишь далее по списку.

Бреслин развернулся, впился в меня глазами, но сумел сохранить благовоспитанность — коллега, всегда готовый прийти на помощь, если ему только дадут такую возможность. Убедившись, что я закончила, он коротко спросил:

— Почему?

И я ответила:

— Потому что дальше вести Феллона будем мы с детективом Мораном.

Взгляд Бреслина заметался между нами. Он походил на огромного пса, который долгое время терпеливо возился со слепыми щенками, но теперь это занятие ему слегка поднадоело.

— Я бы хотел получить некоторые объяснения.

Я уже почти открыла рот, чтобы сказать: «Потому что это наше чертово дело, и в следующий раз, когда попытаешься мне приказывать, получишь коленом по яйцам», но успел вмешаться Стив:

— Ты совершенно прав, старина. Мы обязаны заслужить уважение ребят. Но этого не произойдет, если дело это раскрутишь ты. Мы очень благодарны тебе за предложение помощи, но мы должны сами управиться.

Должна признать, этот ответ был гораздо удачней того, что вертелся у меня на языке. Секунда замешательства на лице Бреслина позволила мне овладеть собой.

— Детектив Бреслин все отлично понимает, дурачок. Он же не первый день служит. Он просто проверял нас. Хотел убедиться, что мы не поддадимся соблазну свалить всю тяжелую работу на кого-то другого при первом же удобном случае.

Стив разинул рот. А потом захохотал.

— Господи, а я стою тут как идиот, толкаю речугу насчет того, что нам надо заслужить уважение. Старина, ну ты молоток. Лихо провел, поделом мне.

Губы Бреслина растянулись в слабом подобии улыбки, но глаза оставались холодными и подозрительными. Он так и не понял, верить нам или нет.

Я позволила себе полуулыбку.

— Сначала он и меня провел. Видать, не зря заслужил свою репутацию. Спасибо, Бреслин. Мы получили твое послание, ясное и четкое. Мы сделаем свою работу. А когда закончим, встретимся в оперативном штабе. Совещание по делу назначено на четыре.

Я кивнула ему и повернулась к стеклу. Наложившийся на Рори отраженный Бреслин все смотрел на меня. По спине побежали мурашки. Наконец отражение пожало плечами.

— Я очень хочу думать, что вы знаете, что делаете. Увидимся в четыре.

Отражение развернулось и исчезло. Дверь в комнату наблюдения со щелчком закрылась.

Мы со Стивом чуть подождали, прислушиваясь и наблюдая, как Рори вытаскивает из кармана салфетку и пытается привести в порядок опухшее лицо. Затем я подошла к двери и быстро ее распахнула. Коридор был пуст.

— Мне это не нравится, — сказал Стив. Ни следа от акцента не осталось.

— Мне тоже, — ответила я.

— Что это у него за игры?

— Не знаю.

Я оставила дверь открытой. Попытка пометаться из угла в угол провалилась, комната наблюдения была слишком мала, и через каждые два шага я упиралась в стену. Все это дело невыносимо воняло. Не хочешь, да подумаешь, будто нас намеренно подставляют.

— Слышал его? «Гарантирую, что у вас не будет больше проблем в общей комнате». Да это же взятка, нахер, была.

— Почему он хочет, чтобы Феллона посадили? И так сильно хочет.

— Без понятия. Я не подозревала в нем одного из тех, кто пытается мне нагадить.

Стив, конечно, видел, что происходит, он же не в коматозном состоянии работает, но душевных излияний я ему не устраивала. Тема всплыла впервые столь откровенно, и мне это совсем не нравилось.

— Если мы поспешим с обвинениями против Феллона, а потом они рассыплются и Краули разнесет это по всей стране…

Одна только мысль о взрыве аплодисментов в общей комнате, ухмылке на лице Роше и откровенном облегчении в голосе О’Келли, когда он будет объяснять мне, что я не могу здесь работать, красной молнией впивалась в мозг.

— Прекрасный способ выставить меня за дверь.

Стив расплющил пластиковый стаканчик и сгибал его теперь так и эдак.

— Возможно, тут совсем другое. Он хочет, чтобы мы запороли дело.

«Мы» — это очень мило. Никто не собирается подставлять Стива, но мне все равно на секундочку стало теплее.

— Но я ни разу не ощущала с его стороны таких вибраций. Мне всегда казалось, что ему просто на нас наплевать. И если бы он всерьез захотел от нас избавиться, то не стал бы действовать так открыто. Бреслин не гений, но давно варится тут и хорошо умеет скрывать истинные намерения.

— Или, если вспомнить про гангстерскую версию…

Он не договорил. Скрежет сминаемого пластикового стаканчика полоснул по ушам.

Продажные копы существуют. В жизни реже, чем на экранах телевизоров, но они есть. Разные. От парня, который отменяет штрафы за превышение скорости в обмен на билеты на футбол, до тех, кто продал тело и душу главарям мафии.

Если любовник-гангстер убил Ашлин, то первое, что он или его люди сделают, — позвонят своему мальчику на побегушках и прикажут разобраться с этим. Лучший способ разобраться — посадить Рори Феллона и закрыть дело. Концы в воду.

— Бреслин, — проговорила я, останавливаясь и почти прекратив дышать. — Бреслин. Думаешь? Серьезно?

Стив дернул плечом.

— Нет. Я не верю. Он же почти герой. Он бы не смог себя увидеть в роли прикормленного копа у плохих ребят. У него бы мозг разорвало.

Стив возразил:

— Бреслин извернулся бы, чтобы считать себя героем, в любом случае. Именно в этой точке все и начинается. С идеи, что он хороший парень, и все, что он делает, — правильно. Это его отправная точка, а дальше он под нее все подгоняет.

В этой слегка парадоксальной идее что-то было, но в таком ключе я никогда не думала. Я вообще никогда особо не думала о Бреслине. Мне не понравилось, что мысль эта будто обручем сжала голову. Ведь не только Бреслин мыслит, как описал сейчас Стив, все мы так думаем. Когда ты клещами вытаскиваешь заявление у напуганного свидетеля или обманом заставляешь мать дать показания, которые отправят ее сына за решетку, ты наслаждаешься ощущением победы и не сильно мучаешься из-за нарушения этики, потому что уверен: ты на стороне добра. Слова Стива обращают эту уверенность в прах, в нечто темное, размытое и опасное.

— И кроме того, Бреслин из тех, кого легко взять на крючок. Жена, дети, ипотека…

Ребята из банд не станут связываться с такими, как я или Стив, с одиночками, прокладывающими себе путь наверх. Если, конечно, эти одиночки не подсели на азартные игры или наркотики. На нас нечем надавить. А у Бреслина — роскошная блондинка жена и трое белокурых деток с брекетами, как будто сошедшие с рекламы, да еще дом в шикарной части Темплоуга. Ему много чего надо, и ему есть что терять, — если уж такой однажды попался, ему никогда не выбраться.

Бреслин и Маккэнн давно занимаются гангстерскими делами. Они провели кучу времени, толкуя с очень серьезными ребятишками. Было бы чудом, если за все это время никто не предложил бы Бреслину поработать на них. Тот же запах близкой добычи, который я почувствовала в общей комнате, снова накрыл меня. Прямые линии начали изгибаться на периферии зрения, сердце забилось сильнее.

— Да. Похоже на то, — проговорила я.

— Он точно подходит. И детектив из Убийств всегда отработает пару лишних фунтов.

Бреслин носит дорогие костюмы, но мы все их носим. Он водит «БМВ» последней модели, он не скрывает, что его дети ходят в частные школы, потому что он не допустит, чтобы их окружали иммигранты и гопота, которая и на английском толком-то не говорит. В смысле английского это я про гопоту, ха-ха-ха, без обид, Конвей, Моран. Я всегда считала, что это папочка с мамочкой подкидывают Бреслину деньжат — в отпуск они всем семейством уматывают на Мальдивы, — но если бы однажды дала себе труд подумать, то наверняка бы предположила, что он аннулировал несколько штрафов управляющему банком в обмен на кредитный безлимит с очень щадящими условиями выплаты.

Мы со Стивом мечтали заполучить интересное дело. Это могло оказаться интересней, чем все, что мы только могли себе вообразить.

— И если именно он слил Краули информацию, то тогда понятно зачем, — сказал Стив.

Взбаламуть побольше ила со дна, и мутный ручеек быстро проторит путь сомнениям. Если Стив прав, то нас поджидают гигантские опасности, причем сразу со всех сторон. Бандиты не убивают полицейских, слишком много проблем это повлечет, но они легко взорвут твою машину — намекнут, что тебе стоит немного ослабить натиск. И это всего лишь мелкие неприятности по сравнению с тем, что начнется в отделе, если мы сдадим Бреслина в лапы Внутренних Расследований.

Я уже не могла дождаться, когда это все закрутится. Опасности меня не пугают, готова жрать их большими ложками. Этот надутый пингвин Бреслин пытался провести меня как последнюю лохушку, заставил чувствовать себя буйнопомешанной, которая вся извивается в смирительной рубашке от желания врезать ему. Но он продажный полицейский, и вызов он мне бросил, находясь в очень невыгодной позиции, в которой никто не хотел бы оказаться, а я всегда принимаю вызовы.

Стив смотрел на меня, будто я окончательно съехала.

— Что? Чему ты улыбаешься?

— Ничему. Просто я люблю трудности.

— Так ты считаешь, что я прав. Ты думаешь, он…

Стив не договорил. Его слова меня немного отрезвили.

— Я не знаю. Пока все это только гипотетические предположения. — Я куснула себя за палец, чтобы выйти из эйфории. — Наверняка мы знаем только одно. Бреслин хочет, чтобы мы выдвинули обвинения против этого парня и по-быстрому закрыли дело. Мы должны притихнуть, пока не поймем, что к чему. Ты отлично выступил насчет того, что мы сами должны делать грязную работу. Это поможет нам выиграть время.

Судя по тому, как скривился Стив, мои слова его не очень убедили.

— Ты думаешь, он нам поверил?

— Я так полагаю, вернее, надеюсь.

Воспоминание о холодном взгляде, напоследок брошенном на меня Бреслином, заставило прикусить язык.

— В любом случае держимся такой линии поведения: мы — два дурачка-новобранца, не имеющих представления, как надо вести дело, и мы хотим все делать по-своему. Как тебе такое?

Какая-то часть меня ожидала, что Стив на это не подпишется. Ведь он оказался в дерьме со мной за компанию, и если будет вести себя правильно, не подставляться, то спокойно впишется в отдел, а вот быть моим напарником все равно что жить на действующем вулкане. Начнет выставлять себя идиотом перед Бреслином — может забыть о своих шансах оказаться в струе.

— Изобразить из себя дурачка-новобранца? Да легко. — И Стив улыбнулся.

— Проборчик расчеши, — сказала я. Волна облегчения оказалась сильнее, чем я ожидала. — И тебе даже притворяться не придется.

— Эй! Каждый использует то, что у него есть. — Стив указал большим пальцем на стекло: — А с этим что делать?

Рори уже завязал со слезами и проявлял беспокойство — озирался, вертел головой, как испуганный сурикат, удивляясь, куда это мы запропастились. Он должен был стать главным событием дня, а мы почти забыли о его существовании.

— У нас есть еще один заход. Мы его сделаем, как и обещали Бреслину.

— Но это значит оставить Бреслину друзей Рори. Думаешь, это правильно?

Если Бреслин действительно хочет подставить меня или Рори, то список, который я ему вручила, может оказаться настоящей золотой жилой.

— Наверное, нет, но какого черта, пришлось рискнуть. Я не смогла придумать ничего лучшего, чтобы избавиться от него. И я ни минуты больше не хочу видеть его рядом с Феллоном. Парень не перенесет такого обращения. Если Бреслин еще немного его попинает, он просто встанет и уйдет. И вне зависимости от того, наш это парень или нет, я не хочу, чтобы он думал, что мы стая злобных бульдогов. Не сейчас, по крайней мере.

— Наш или нет, — повторил Стив. — Ты уже не так уверена?

Я пожала плечами:

— Выходя оттуда, я была уверена. Не на сто процентов, но почти. Есть что-то скользкое в его раннем появлении в Стонибаттере. И ему не хотелось в это углубляться. Ты заметил?

— Заметил. Но его реакция на известие о смерти Ашлин… мне она показалась натуральной.

— Мне тоже. Но это не значит, что он невиновен.

Рори, комкая влажные салфетки, пытался найти, куда бы их выбросить, и в конце концов просто сунул в карман.

— Он мог не знать, что убил ее. Ткнул кулаком, она упала, но, когда он проверял ее пульс или дыхание, она была еще жива. Потом он выключил печь, чтобы пожара не случилось. Решил, что Ашлин просто в нокауте. А когда узнал, что она мертва, и представил, что ему светит за убийство, то чуть в штаны не наложил.

— Может быть, — согласился Стив.

— Выходя из допросной, я готова была деньги на это поставить. Но теперь…

Рори привстал, потом опять сел, как будто вставать было запрещено.

— А ты?

Стив водил большим пальцем по краешку пластикового стакана и смотрел, как Рори пытается усидеть на месте.

— Вся штука в том, что даже если Рори наш парень, это не значит, что у Ашлин не было дружка-гангстера и что Бреслин чист.

Его голос стал тише. Мы оба автоматически посмотрели на дверь. В коридоре никого не было.

— Давай представим, что гангстер существует. Пусть он ничего Ашлин и не сделал, ему совсем не хочется, чтобы мы копались в его делах, проверяли его передвижения и рассказали его миссус о шалостях мужа на стороне… Если он заскакивал к Ашлин накануне на перепихон, то в ту же секунду, как ему стало известно о ее смерти, он позвонил своему человеку у нас и попросил быстро со всем разобраться.

— И чем медленнее мы будем со всем разбираться, — подхватила я, — тем больше у нас будет времени, чтобы выяснить, нет ли тут чего-то еще.

От одних только этих слов у меня участился пульс.

— Поэтому мы заглушим двигатели, — сказал Стив.

— Не заглушим. Бреслин прав, нам не нужна репутация людей, которые не могут ничего довести до конца. Мы просто будем тихо и спокойно работать. И неважно, что происходит, я не хочу видеть здесь Рори до тех пор, пока мы не будем знать об этом деле абсолютно все. Если мы собираемся снова на него наехать, то сделаем это с таким количеством доказательств, что сможем стереть его с лица земли.

— Хорошо. А сейчас?

Я посмотрела на часы. До совещания оставалось менее часа.

— А сейчас мы снова выслушаем его историю, может, он еще что-то захочет нам рассказать, заберем его пальто, перчатки и попробуем убедить его позволить нам взглянуть на квартиру. Потом отправим домой и пойдем на совещание. А потом…

— А потом мы наконец-то немного поспим. Я почти труп.

И у Стива случился приступ неостановимой зевоты. Я попыталась не последовать его примеру, но не получилось. Я тоже была полуживой, глаза отказывались служить, я никак не могла сообразить, как далеко от меня находятся стены.

— Но Бреслин-то спать не пойдет, — сказала я. — Если мы уйдем домой, а его оставим за старшего, он тут бог знает что наворотит.

— А не уйдем, так он сразу насторожится.

Стив прав. Когда убит ребенок или полицейский, ты вкалываешь сутки напролет, потом принимаешь душ, дремлешь немного — и снова на целые сутки. Будешь работать так над каждым делом, тебя хватит не более чем на три месяца.

Над обычным убийством ты работаешь восемь часов — свою смену, ну от силы двенадцать или четырнадцать, если попалось что-то незаурядное. Начни мы со Стивом впахивать двадцать четыре часа подряд, то это все равно что объявить Бреслину, что тут дело нечисто.

— И как же нам быть? — спросила я.

— Завали его на совещании какой-нибудь бесполезной работой. Не давай ему подобраться к делу.

— Ну да. Он так и запрыгает от восторга. Такая выдающаяся личность…

Стив ухмыльнулся.

— Он же выше самолюбия, помнишь? Сам так заявил. Все сделает ради команды. Всех пассажиров на маршруте 39А проверит, если речь о команде.

Я тоже ухмыльнулась.

— Бреслин, будь добр, проверь все урны от Стонибаттера до Раннелах, ради команды. Ты был на вскрытии? Бреслин, это же ради команды. Быстро напечатай протоколы. Ну-ка сбегай за пиццей, Бреслин, для команды.

Мы едва сдерживали хохот. Если я смогла настолько расслабиться, значит, смогу и уснуть — стоя и прямо сейчас.

— Ладно, попробуем натравить его на Феллона, — сказала я. — Когда пройдется по всему списку, пусть начинает опрашивать его бывших подружек. Может, Рори в прошлом уже бил кого-то.

— Нет, не бил.

Стив смочил ладонь под кулером и провел ею по лицу, пытаясь хоть немного взбодриться.

— Скорее всего. Но если Бреслин так хочет этого обвинительного заключения, то он охотно примется искать любую грязь на Рори, правильно? И будет слишком занят, чтобы нам мешать, по крайней мере до вечера. Приставим к нему практиканта. Тогда он дважды подумает, прежде чем укрыть важные факты, противоречащие его версии.

Стив внимательно посмотрел на меня, явно привлеченный нотками в моем голосе.

— У тебя уже что-то пропадало? Как с тем свидетелем по делу Петреску?

— Да нет. — Не собираюсь плакаться ему в жилетку и жаловаться на проказников, что стянули мой любимый лист протокола. — Но это не значит, что такого не случится в будущем. Мы должны быть очень осторожны.

Стив все еще смотрел на меня, поглаживая щеку мокрой ладонью, на обдумывание ответа у него ушло чуть больше времени, чем нужно. И все же голос его прозвучал вполне непринужденно:

— Практикант не сможет помешать Бреслину скармливать информацию Краули, если это делает именно он.

— Да знаю я. А что ты предлагаешь? Будешь ходить с ним в сортир, чтобы проверить, не печатает ли он одной рукой сообщения Краули, пока другой за свой шланг держится?

— Ладно. Практикант — неплохая идея. Скажем, что молодежь нуждается в наставниках.

Я фыркнула.

— Он это точно проглотит. Конечно, все это пустая затея, Бреслин легко обведет пацана вокруг пальца. Но все же лучше, чем ничего.

— И нужно держать Бреслина подальше от всей электроники Ашлин. Телефон, электронная почта, аккаунты в социальных сетях. Все, что может навести нас на след гангстера, если только он существует.

— Но на совещании надо сообщить, что они у нас, — сказала я. — Бреслин наверняка уже покопался в ее телефоне, когда осматривал место происшествия, но там, насколько я могу судить, ничего интересного.

— Вот что еще нам надо сделать. Раскрутить Бреслина, как только представится возможность. Или, вернее, позволить ему попытаться раскрутить нас.

— Иисусе. Лучше пристрели меня немедленно.

— Надо его разговорить. Кретином его не назовешь…

— Но ему нравится звук собственного голоса, — закончила я. — Да. Позволим ему выкопать себе могилу, просвещая нас. Никогда не знаешь, что сорвется с языка. И при случае поболтаем с Маккэнном.

Маккэнн и Бреслин уже десять лет работают вместе, их водой не разольешь. Если Бреслин хочет покончить с Феллоном, неважно почему, или он хочет, чтобы это дело взорвалось у нас в руках, Маккэнн должен быть в курсе.

— Не то чтобы Маккэнн любитель поговорить, но заранее не угадаешь.

— Это лучшее, что мы можем сделать. Мы ведь не собираемся обращаться в Оргпреступность. Во всяком случае, не напрямую.

Стив покусывал заусеницу на пальце, уставившись на Рори невидящим взглядом.

— У тебя там вроде приятель работает? Поговори с ним. Может, он что-то слышал?

— Да. Только это не так просто. — Я тоже смочила руку под кулером и провела ею по шее. — Посмотрю, что можно сделать.

— И мы не ведем никаких записей.

— Боже сохрани. И не оставляем ничего на столах.

Я подумала о показаниях, запертых у меня в ящике. Никто не собирается возиться и взламывать его, в первый раз и сделано-то это было, только чтобы я бдительности не теряла, но хлипкие замочки вдруг показались мне издевкой.

— И в ящиках. Все наши записи всегда будут с нами.

— Господи, — вздохнул Стив.

Все это пока что эфемерные тени, даже неясно, огромны они или ничтожны, но адреналин уже шпарил во мне, и я ничего не могла поделать с тем, что мне это нравится. Я чуть не брызнула водой в Стива.

— Нюни подбери. Держись бодрее, дружок. Может, это самое крутое дело, которое нам когда-либо выпадало.

— Мне не нравятся такого рода вестерны, когда нужно таиться от своей же команды.

— Расслабься. Вероятнее всего, это просто куча мусора, но надо быть осторожными.

В коридоре что-то промелькнуло. В два огромных шага я оказалась у двери, но это Винтерс вел какого-то бесцветного маленького недоноска в соседнюю допросную.

— Пора двигать, — сказала я. — Пока Бреслин не вернулся, чтобы посмотреть, что здесь происходит.

Стив кивнул и выбросил смятый стаканчик в корзину. Я еще раз взглянула на Рори, который корчился на стуле, словно его било током.

Допросная провоняла потом и слезами.

— Детективы Конвей и Моран зашли в комнату для допросов, — сказала я, глядя в видеокамеру.

— Привет. — Стив сел за стол и сочувственно улыбнулся Рори. — Детективу Бреслину пришлось отлучиться. Я вместо него. Детектив Моран.

Рори едва кивнул. Я спросила, пододвигая стул:

— Как вы?

— В порядке. — Голос гнусавый, сдавленный. — Прошу прощения…

— Ничего страшного. Говорить сможете?

Рори укоризненно посмотрел на меня покрасневшими от слез глазами:

— Вы все знали с самого начала. Что я должен был встретиться с Ашлин. Что я был прошлым вечером у ее дома. Вы все знали.

Господи, благослови эту маленькую душу из среднего класса. Он искренне верит в то, что полиция за ним следила.

— Да. Мы все знали. Я сознаю, что поступила с вами некрасиво, но мы расследуем убийство, и иногда единственный способ получить информацию — позволить себе шаг в сторону. Если бы вам сразу сказали, в чем дело, вы бы тут же замкнулись, а мы не могли так рисковать. Вы можете обладать какой-то важной информацией, сами того не ведая.

— Я рассказал вам все, что знаю.

Он действительно обиделся. Я откинулась назад на своем стуле и взглянула на Стива, предлагая ему вступить в игру.

— Вам кажется, что все рассказали, — подхватил Стив, — однако рассказывали вы до того, как узнали, что произошло. Но известно, что шок способен подстегнуть память. Давайте пройдемся еще раз по событиям предыдущего вечера. На всякий случай.

Рори подозрительно глянул на него, но симпатяга Свой Парень ответил ему открытым взглядом, и Рори явно решил, что Стив не имеет отношения к моим подлостям, он проникся к Стиву симпатией уже за то, что тот не Бреслин.

— Я понимаю, но я уверен, что ничего не…

— Прекрасно. Малейшая деталь может оказаться зацепкой. В Стонибаттере вы не заметили кого-то? Может, слышали какие-нибудь странные звуки? Что-то показалось вам необычным?…

— Нет. Я и так не отличаюсь большой наблюдательностью, а вчера вечером целиком сосредоточился на… на Ашлин, ничего вокруг не замечал.

— Ну конечно. Знакомая ситуация. Когда отношения только начинаются, особенно такие захватывающие, всего остального просто не существует.

Стив улыбнулся, и губы Рори скривились в ответной почти улыбке.

— Вот именно. Вы же знаете, что за погода была вчера, промозгло, ветер, я промерз до костей, с деревьев капало прямо за шиворот, но все равно мне казалось, будто я в сказке. Легкий запах торфяного дыма, посверкивающие в свете фонарей нити дождя…

— Видите? Об этом я и говорю. Вы помните больше, чем вам кажется. И вы провели в Стонибаттере час с лишним, верно? С начала восьмого примерно до половины девятого. Вы должны были встретить хоть кого-то.

Голова Рори конвульсивно дернулась, очки на носу подпрыгнули — Стив явно задел что-то, и Рори игра тут же разонравилась. Запах крови снова ударил в ноздри, Стив резко поднял голову — он тоже ощутил этот запах. А к Рори вдруг вернулась память, он был готов на все, только бы отвлечь нас.

— Вообще-то говоря, да. По пути в «Теско» на Пруссия-стрит я встретил трех женщин. Нарядно одетые, у двух волосы как у Ашлин, длинные, гладкие, светлые, я поэтому их и заметил. Шли все трое под одним зонтом и смеялись. Когда я вышел из автобуса, там группа мальчишек в толстовках гоняла мяч на Астрид-роуд, прямо за углом дома Ашлин. На меня они внимания не обратили, и мне пришлось сойти на проезжую часть, чтобы их обогнуть. Но я не понимаю, как кто-то из этих людей может…

Стив кивал, словно Рори выдал критически важную информацию.

— Это очень интересно. Любой из них мог что-то видеть. Никогда нельзя знать.

Я черкала в своем блокноте с такой сосредоточенностью, будто торопилась занести каждую деталь услышанного. Почти наверняка Рори только что выдумал всех этих людей.

— Еще что-нибудь?

Рори покачал головой. Стив помолчал, выжидая, но Рори молчал.

— Хорошо, — сказал Стив. — Вернемся к вашим беседам с Ашлин. Подумайте хорошенько, она никогда не упоминала о том, что ей кто-то досаждает? Может, на работе некто был слишком навязчив? Бывший ухажер, не смирившийся с разрывом?

Рори снова покачал головой.

— Ладно. Может, была некая тема, от которой ей становилось не по себе? Например, вы заговаривали о чем-то и она вдруг делалась уклончивой.

— Вообще-то, — Рори снова расслабился, как только мы отступили от горячих вопросов, — когда мы заговаривали о ее родителях, Ашлин сразу… Там было что-то странное. Она сказала, что они умерли. Отец погиб в аварии, когда она была еще маленькой, а мать долгое время страдала рассеянным склерозом и умерла несколько лет назад… — Он поочередно посмотрел на меня и Стива, будто ожидая подтверждения, мы промолчали. — Но мне показалось, что ей неприятно об этом вспоминать, она сразу заговорила о другом. Может, потому, что мы еще были недостаточно хорошо знакомы, но мне все равно показалось, что в этом есть нечто большее, что кто-то из родителей жив, но с ним что-то не так. Напрямую я не спрашивал, но ощущение такое осталось.

Это было не то, к чему клонил Стив.

— Интересно. Мы обязательно это проверим. Что-то еще?

— Это единственное, что всплывает в памяти.

— Вы уверены? Я не шучу, любая мелочь может быть решающей. Любая.

Повисло молчание. Рори уже было собирался что-то сказать, но передумал, на Стива он больше не смотрел. Стив ждал, глядя на него с дружелюбным интересом, как на приятеля за беседой в пабе. И Рори вдруг проговорил, как бы против воли:

— Я очень хотел бы знать, что еще вы не сказали.

— Конечно, хотели бы, — согласился Стив. — Но я могу лишь ответить, что мы придерживаем факты не просто от нечего делать, а только для того, чтобы поймать убийцу Ашлин.

Рори через силу поднял глаза и посмотрел в глаза Стиву:

— Меня подозревают? — И весь напрягся в ожидании ответа.

— Пока каждый, кто так или иначе был связан с Ашлин, является потенциальным подозреваемым. Я не стану оскорблять ваш интеллект, притворяясь, что вы — исключение.

Рори, понимавший это, все же побледнел.

— Я даже не видел ее вчера. И она много значила для меня. Я же думал, что у нас… Так зачем же мне…

Что бы он ни собирался нам сказать, произнесено это не было.

— Логично, — сказал Стив рассудительно, — но думаю, что каждый, с кем мы будем беседовать, скажет нам то же самое. И кто-то солжет. Мы будем рады вычеркнуть вас из списка, поскольку чем быстрее мы сузим круг, тем лучше, но мы не можем сделать это, полагаясь только на ваши слова, вы же понимаете.

— Но что для этого надо?

— Улики. Отпечатки пальцев, а в этом деле — еще пальто и перчатки. Естественно, я не могу сказать вам зачем, но это поможет убрать вас из нашего списка. Вы же не будете возражать? Мы можем рассчитывать? — Стив кивнул на пальто Рори.

Тот явно был ошеломлен, но Стив не оставил ему выбора.

— Наверное… То есть… да. Ладно. Я же получу их обратно?

— Непременно. — Стив привстал и кончиком ручки подцепил перчатки. — Думаю, нам понадобится несколько дней. Ничего, если мы заглянем к вам домой и посмотрим, не завалялось ли еще чего-нибудь, что поможет нам исключить вас?

— Я не… — Рори часто заморгал. Все напряжение, вся духота комнаты вдруг камнем обрушились на него, он уже не мог сдерживаться. — Вы не могли бы взять только эти? Я в них был прошлой ночью, если…

— Видите ли, мы хотим исключить не эти конкретные пальто и перчатки. Мы хотим вычеркнуть из списка вас, а значит, нам нужно все, во что вы были вчера одеты. Понимаете?

Рори снял очки и прижал пальцы к уголкам глаз.

— Хорошо. Ладно. Делайте что хотите. Но я же буду присутствовать? Я не люблю, когда копаются в моих вещах. Я же имею право?

— Ну конечно, — легко подтвердил Стив. — Ребята, которые подвезут вас обратно, просто осмотрятся там по-быстрому. Мы все хотим поскорее покончить с этим. Оставьте нам только свои отпечатки, и вы свободны, занимайтесь своими делами.

Все еще прижимая пальцы к уголкам глаз, Рори зажмурился.

— Да, — пробормотал он. — Мне бы очень этого хотелось.

Я засунула его перчатки и пальто в пакеты для улик, чтобы послать их Софи, пока он не передумал. Затем отправилась в общую комнату, быстро набрала показания Рори, не обращая внимания на всех этих козлов, которые, в свою очередь, не замечали меня. В это время Стив распечатал карту, чтобы Рори смог указать на ней свой вчерашний маршрут — как он его помнит или как хочет представить нам. Потом мы со Стивом снова прошлись по его показаниям. Я решила не мозолить глаза Рори, вдруг он до сих пор на меня обижен, но когда спустя какое-то время зашла в допросную, Стив, уже сидевший там, слегка качнул головой.

— Вот. — Рори подтолкнул карту через стол. Взъерошенный, губы потрескались, мышиного цвета волосы прилипли ко лбу, будто он марафон по жаре пробежал. — Так хорошо?

Извилистая линия от Стонибаттера до Раннелах и крошечный крестик с пометкой «Цветы» в районе пристаней.

— Просто прекрасно, — одобрил Стив. — Огромное спасибо.

— Прочтите это, пожалуйста, — сказала я, протягивая листы с показаниями и ручку. — Если там все правильно, поставьте свое имя на каждой странице и распишитесь в конце.

Рори не притронулся к показаниям.

— Вы думаете… — он удержал долгий вздох, — если бы я тогда не ушел, если бы я продолжал стучать в дверь, если бы я вызвал полицию или взломал бы дверь, вы думаете, я мог бы ее спасти?

Я чуть не сказала — да. Если он не наш парень, то тогда просто неописуемый болван, из тех, кому надо раз в час давать затрещину только для того, чтобы они не испарились через дырку в собственной заднице, и к тому же именно из-за него мы разбазарили полдня — исключительно потому, что он оказался в неправильном месте, а сейчас сидит здесь и корчит из себя виноватого. Достаточно мне было ответить «да», и он бы до конца жизни терзался все более и более изощренными фантазиями о том, как штурмует дверь и в последнюю минуту спасает Ашлин от диких байкеров, а потом они живут долго и счастливо, даже наплодив выводок детей-болванов. Устоять против такого соблазна было нелегко, но если Рори — наш парень, то он далеко не болван и уж постарается использовать мой ответ себе на пользу.

— Как знать, — сказала я. — Вот здесь, — и подсунула показания прямо ему под нос.

Он прочел каждый лист или просто притворился, будто читает, затем все-таки расписался, но как-то безразлично, я даже подумала, что позже он и не вспомнит, как это происходило.

Время близилось к четырем. Мы связались с практикантами Каллахером и Райли, собиравшими записи с камер наблюдения, велели возвращаться и разъяснили, что надо сделать с Рори и его квартирой. Стив достал старую толстовку из своего шкафчика, чтобы Рори, не дай бог, не застудил свой деликатный организм по дороге домой. Затем мы поочередно сказали, как он здорово нам помог, и распрощались с ним.

— Ты должна мне десятку, — сказал Стив после того, как Каллахер и Райли вывели Рори в коридор.

Со спины, зажатый меж квадратными полицейскими телами, Рори выглядел настоящим ботаном-задохликом, которого школьные хулиганы ведут на зады школы, чтобы как следует отмудохать.

Я убедилась, что все листы показаний на месте.

— Отвали. Ты что, не видел, как он там рыдал в три ручья? Плати давай.

— Нет, не считается. Он должен был расплакаться потому, что мы его напугали, а не от внезапно свалившегося известия о смерти подружки.

— Это с какого перепугу? — Стив был прав, но мне нравилось его подзуживать. — Не-не-не, нельзя каждый раз выдумывать новые правила.

— А с такой. Как только я пытаюсь соскочить…

— Ага, как только тебе перестают нравиться условия…

Рори с практикантами уже исчезли, но мы еще слышали эхо шагов из мраморного лестничного пролета.

Я захлопнула дверь в допросную, и мы двинули в оперативную комнату, пора было устроить сбор. Коридор по-прежнему перекрывали волчьи ямы и капканы, но теперь они меня пугали куда меньше.

5

Когда-то я очень любила первые совещания, мне нравилось в них буквально все. Пульс оперативного штаба; все напряжены, как гончие, рвущиеся с поводка; ответы, опережающие вопросы; предельно сосредоточенные взгляды. Поручения разлетаются со скоростью пулеметной очереди: Мерфи собирает все записи камер наблюдения, Винсент проверяет все золотистые «тойота камри», О’Лири побеседует с подружкой — бах-бах-бах. Когда я закрываю свой блокнот и говорю «поехали», все уже на полпути к двери еще до того, как я успеваю закрыть рот. Я всегда уходила с этих совещаний с чувством, что у сукина сына, которого мы ищем, нет ни одного шанса ускользнуть. Но сейчас сама мысль о совещании, о практикантах, которые будут рассматривать меня и гадать, какой из слухов обо мне — правда, о том, как я сама буду пялиться на них и думать, кто из них станет ловить каждый мой просчет, раздувать его до размеров слона и обменивать на смех и похлопывание по плечу, — все это отзывалось внутри похмельной тошнотой.

Но это же комната С. Я не бывала в ней с тех пор, как сама практиканткой отрабатывала никуда не ведущие следы для больших дядей, все забылось. Мягкий свет, струящийся с высокого потолка, отражался от белой доски, от стекол высоких окон, компьютеры выстроились рядком, готовые к действиям, экраны нервно мерцают. Столы отполированы так, что наверняка можно порезаться, проведя пальцем по кромке. Один шаг в дверной проем — и всю мою усталость как рукой снимет, я начну потрескивать и искриться, как воздух, полный статики. Войди туда — и ты сможешь поймать самого Джека Потрошителя. И я больше не практикант, не должна вскакивать по щелчку пальцев какого-то большого дяди, теперь я сама большая тетя, и каждая частичка этого пространства принадлежит мне. На одно мгновение эта комната возвращает любовь к моей работе, тяжкую, болезненную любовь, которая, как упорная трава, снова пробивается сквозь асфальт.

Задранное вверх лицо Cтива, губы, раздвинутые в полуулыбке, как у ребенка на кукольном представлении, показывали, что и он чувствует нечто подобное. Ко мне мигом вернулся здравый смысл. У Стива башню сносит от всякой красоты, и мыслями, откуда все взялось и что за этой красотой стоит, он себя не утруждает. Я не такая.

Я припечатала стопку бумаг к столу ведущего детектива, самому длинному, у входа.

— Джентльмены, — громко сказала я, — начнем. Это чье? — И цапнула чашку с кофе, забытую кем-то на столе.

Бреслин, прислонившись к доске, обсуждал что-то с Дэйзи и Стэнтоном, практикантами, которые привезли Рори, а затем отправились опрашивать соседей. Компанию им составляли нервный чернявый Миихан, с которым я уже когда-то работала, и он мне нравился, и Гэффни, совсем зеленый новичок с чопорным лицом, практически незнакомый мне, выправка у него была такая, что пиджак сидел как идеально подогнанный мундир. Бреслин — а вернее кто-то, кому он приказал, — уже потрудился над доской, приклеил фотографии Ашлин, места преступления, Рори, карту Стонибаттера и положил рядом стопку блокнотов, в которые мы записываем, что должно быть сделано и кто за это отвечает. Тут даже имелся электрический чайник.

— Это мое, — сказал Гэффни, выпрыгивая вперед, чтобы подхватить чашку, и, покраснев, тут же быстро ретировался назад. — Прошу прощения.

— Миихан, — я бросила ему блокнот, — записываешь задания, окей?

Он поймал блокнот и кивнул. Стив пристроил свои бумаги рядом с моими и начал раздавать фотокопии. Начальный отчет о месте преступления, отчет местной полиции, показания Рори. Я подошла к доске и набросала временну2ю шкалу прошлого вечера. Практиканты быстренько расселись, разговоры утихли.

— Жертва, — начала я, указывая маркером на фото, — Ашлин Мюррей, двадцать шесть лет, работала секретаршей в фирме по продаже санитарных принадлежностей. Криминальное прошлое и обращения в полицию отсутствуют. Вчера вечером подверглась нападению у себя дома. Согласно предварительному заключению Купера, ей был нанесен удар в лицо, она упала и ударилась затылком о приступок камина за ее спиной. Сообщения на ее телефоне позволяют сузить временной промежуток от 19:13 до 20:09. — Я передвинулась к фотографии Рори. — Парень на снимке — Рори Феллон, встречался с ней пару месяцев. Он был приглашен к ней на ужин к восьми вечера.

— Вот же тупой придурок, — ухмыльнулся Дэйзи, — прежде чем убивать такую куколку, хоть бы трахнул ее.

Раздались смешки. Бреслин прокашлялся и с извиняющейся улыбкой кивнул головой в мою сторону, смешки тут же стихли.

— Вижу, ты слегка озабочен, Дэйзи? Ну так помоги ему в следующий раз, когда мы его вызовем, отведи в туалет и доставь ему удовольствие.

Дэйзи дернул себя за поросль над губой и скуксился. Снова раздались смешки, колючие и двусмысленные.

— Я, Моран и Бреслин уже побеседовали с Феллоном. Он утверждает, что ровно в восемь часов стоял у дверей Ашлин, но она ему не открыла. Он решил, что его продинамили, и помчался домой рыдать в подушку.

— Странно, — протянул Бреслин, вертя в руках карандаш, — но мы ему не поверили.

— Наша рабочая версия, — продолжила я, — заключается в том, что Феллон оказался в квартире у жертвы где-то около половины восьмого, что-то там пошло не так и он ее ударил. Мы полагаем, он решил, что она просто потеряла сознание, и смылся, надеясь, что она не подаст жалобу в полицию или же попросту не вспомнит, что случилось.

Тут Бреслин одобрительно закивал, благословляя гипотезу, и сказал:

— Больше походит на непредумышленное убийство, чем на предумышленное, но это уже не наша проблема.

— Сегодня ранним утром то ли в Феллоне совесть пробудилась, то ли он излил душу приятелю, а тому захотелось творить добро, но в участок Стонибаттера поступил анонимный звонок. Звонивший сообщил, что по адресу Викинг-Гарденз, 26 находится женщина с травмой головы, и потребовал вызвать «скорую».

— Ставлю на Феллона, — снова подал голос Бреслин. — Он из тех типов, до которых несколько часов спустя доходит, что натворили, и они начинают пытаться собрать пролитое молоко.

— Звонок был анонимный, номер не определился, — сказал Стив. — Кто хочет этим заняться?

Все подняли руки.

— Спокойно, ребята, — усмехнулся Бреслин, — дел для всех хватит.

— Гэффни, телефонный номер на тебе, — распорядилась я. Надо было подкинуть мальчику сладенького, успокоить его после истории с чашкой.

Миихан застрочил в блокноте.

— Стэнтон, Дэйзи, вы составляли список окружения Феллона. Как успехи?

— Ничего сверхъестественного, — заговорил Стэнтон. — Мать, отец, два старших брата, сестер нет. Несколько однокашников по школе и колледжу, несколько бывших соседей по квартирам, длинный список коллег и приятелей, в основном учителя истории, библиотекари и все такое. Я скину список по электронной почте.

— Валяй. Детектив Бреслин, вы ведь уже начали шерстить окружение Феллона, не так ли?

— Оба брата потрясены, — сказал Бреслин. — Говорят, что знали о важном свидании Рори, но и все. Они ждали, что он поделится всякими грязными подробностями. Заявили, что не звонили в Стонибаттер ни этим утром, ни когда-либо еще, но с чего бы им утверждать иное? Я планирую вызвать их сюда побеседовать с каждым по отдельности.

Итак, Бреслин намерен растянуть свою смену ради весьма заурядного дела.

— Если с братьями ничего не выйдет, продолжайте двигаться по списку, — сказала я. — Начните с тех, кто живет поблизости от вчерашнего маршрута Феллона. Он мог заявиться неожиданно. И раз вы этим занимаетесь, сделайте запись голосов братьев и ближайших друзей. Дадим прослушать дежурному в Стонибаттере, который принял звонок. Сможете это сделать?

На какую-то долю секунды мне показалось, что Бреслин сейчас объявит, куда я могу засунуть свои распоряжения, но он ответил:

— Конечно, — хотя рот у него и перекосило.

— Прекрасно. Нужно, чтобы кто-то просмотрел все записи видеонаблюдения. Каллахер и Райли, достаньте записи со всех местных камер, а потом займитесь просмотром.

Миихан кивнул, записывая.

— И кто-то должен просмотреть видеозаписи вчерашнего вечера с автобусного маршрута 39А. Разыщите все автобусы, которые останавливались на Мохэмптон-роуд около семи, проверьте, нет ли на записях Рори Феллона, надо выяснить, когда он сел в автобус и когда вышел в Стонибаттере.

Качок поднял палец. Вот тот ритм, который я так люблю, он действует на меня не хуже тройного эспрессо.

— Стэнтон, займешься этим. Так, еще нужно, чтобы кто-то выдвинулся в Стонибаттер и проверил по минутам маршрут Феллона от автобусной остановки на Астрид-роуд до вершины Викинг-Гарденз. Миихан, ты примерно такого же роста, что и Феллон, и такого же телосложения. Сможешь прикинуть? Проведи двойной хронометраж. Один — в своем обычном темпе, а второй — быстро, как только сможешь.

Миихан кивнул.

— Нашли цветы Рори у пристаней? — спросил Стив.

— Я искал, — ответил Миихан, — пока Гэффни обходил соседей. Осмотрел все урны. Судя по содержимому, мусор со вчерашнего вечера не вывозили. Но я не нашел никаких ирисов. Возможно, подобрал какой-то парень для своей подружки.

— Или, — сказал Бреслин, — никаких цветов в урнах не было. Малыш Рори швырнул их в реку, потому что не хотел, чтобы мы обнаружили на них кровь Ашлин, или волос, или волокна с коврового покрытия. А что у нас с ее кругом знакомств?

— Близких родственников нет и нет широкого круга друзей, — сказала я. — Ее подруга Люси дала нам несколько имен и номеров телефона. С них и начнем. Пусть кто-нибудь сходит к Ашлин на работу и привезет ее босса на опознание, а затем побеседует с ее коллегами. Я хочу знать, рассказывала ли она о Рори, и что именно.

— И надо узнать, не точил ли кто зуб на Ашлин, — добавил Стив. — На случай, если Рори говорит правду.

Бреслин фыркнул.

— Для кого-то могло стать неприятным сюрпризом, что у Ашлин завелся бойфренд, — невозмутимо продолжил Стив. — А с коллегами она проводила больше всего времени.

Хорошая мысль. Если еще чьи-то действия, а не только Рори, покажутся нам подозрительными, вот вам и потенциальный преследователь. Это даже может оказаться правдой.

— Почему бы тебе самой не проверить, не закрутила ли она романчик на работе? — вопросил Бреслин. — Женская интуиция и все такое.

— Моя в ремонте, — ответила я, — трансмиссия полетела. У нас хватает нормальной работы. Дэйзи, Стэнтон, займетесь этим завтра, прямо с утра.

— Ашлин посещала вечерние курсы, — сказал Стив. — Там тоже мог появиться настырный ухажер. Нужно проверить, на какие курсы она ходила, раздобыть список ее тамошних знакомых и всех обзвонить.

— Гэффни, возьми это на себя, — сказала я, — а мы с Мораном займемся телефоном Ашлин, ее электронным ящиком, соцсетям и прочим.

— Я могу начать разбираться с этим уже сегодня вечером, — вызвался Бреслин. — Готов задержаться на несколько часов, если это поможет поскорее отправить дело на боковую, но заявляться домой к приятелям Рори в девять вечера не шибко складно. Кроме того, я готов помочь разобраться с кругом общения жертвы.

На какую-то долю секунды наши со Стивом взгляды сцепились, но он тут же опустил голову и уткнулся в свои записи. Возможно, Бреслин старается подкачать свою репутацию звезды, поскольку носители информации жертвы — всегда самый лакомый кусок, именно там обычно обнаруживается нечто стоящее, а возможно, мечтает выставить меня лохушкой, не способной разобраться с уликами. Или же хочет первым найти нечто, указывающее на дружка-гангстера, и уничтожить это.

Миихан прекратил писать и нерешительно посмотрел на нас.

— Мы с Мораном уже занимаемся этим, — сказала я. — Мы на работе со вчерашнего вечера, нам надо вздремнуть пару часов, но с утра пораньше примемся за аккаунты Ашлин. Вы уже погрузились в историю Рори Феллона, детектив Бреслин, думаю, не стоит распыляться. Необходимо составить список всех его бывших, вдруг им есть что сказать, выяснить, как он себя ведет, когда его гладят против шерсти. Если вы готовы задержаться сегодня вечером, почему бы не закатить этот шар в лузу?

У Бреслина на лице появилось такое выражение, будто он нашел волос в тарелке с супом.

— Действительно, почему бы мне не заняться этим.

— Прекрасно, — сказала я.

Миихан снова застрочил.

— Детектив Гэффни, это твое первое убийство, да?

— Так и есть.

До этого наверняка расследовал покражу овец.

— Тогда, — сказала я, мысленно рассыпаясь в благодарностях шефу за то, что не потрудился прикомандировать к нам людей хоть с каким-то опытом, — держись поближе к детективу Бреслину. Он обучит тебя азам.

Бреслин мило улыбнулся Гэффни, не выказав никакого недовольства, но это ничего не значило.

— Сможешь задержаться сегодня?

Гэффни еще больше выпрямил спину.

— Конечно!

— Есть такие, кто не сможет?

Никто не шевельнулся.

— Хорошо. Кто-то должен заняться финансами Ашлин. Гэффни, начни с этого. Все равно надо будет с этим возиться, чтобы понять, как она оплачивала свои вечерние курсы.

Бреслин вздохнул достаточно громко, чтобы всем стало ясно, что я разбазариваю время и ресурсы.

— У нас пока что нет мотива, — заговорил Стив. — Неудачно завершившийся роман — очевидная версия, но мы не можем исключать и финансовые проблемы. Рори упомянул, что его книжный магазин переживает не лучшие времена. А подруга Ашлин, Люси Риордан, намекнула, что у Ашлин было кое-что припрятано в кубышке. Рори мог попросить ее вложить пару тысяч в его лавку и разозлиться, когда она его послала.

Бреслин пожал плечами, что-то черкая в блокноте.

— Так, еще нужно связаться с телефонной компанией и проверить все звонки Феллона прошлой ночью. Дэйзи, у тебя есть свой человек в «Водафоне»? Хорошо. И пусть кто-то проверит алиби Люси Риордан и всей ее компании из театра «Фонарь». Стэнтон, это на тебе. Так, теперь официанты в баре «Маркет» и в «Пестике», надо проверить, вдруг они вспомнят что-то про свидание Ашлин и Рори. Миихан, ты? Отлично. Кто-то из местной полиции должен по протоколу присутствовать на вскрытии. Дэйзи, займись этим. Вскрытие назначено на завтрашнее утро, проследи, чтобы парень не опоздал, иначе Купер откусит нам головы.

Все, кто хоть однажды сталкивался с Купером по работе, дружно фыркнули.

— Мы с Мораном на связи с экспертами, они будут держать нас в курсе новостей. Завтра новая порция дел, а на сегодня достаточно. Вопросы есть?

Вопросов не последовало. Все били копытами на стартовой линии.

— Хорошо, тогда за дело.

Миихан захлопнул блокнот, все развернулись к своим столам, телефонам, к показаниям Рори, рванули вперед, чтобы быть первыми на финише. Комната С задрожала от энергии, рикошетом отскакивающей от столов и разбивающейся об окна.

А в глубине моего сознания — наверное, и Стива — бился потаенный дребезжащий осколочек мысли, умоляя выпустить его на волю. Бреслин казался целиком погруженным в свои записи, но, почувствовав мой взгляд, поднял голову и послал мне роскошную широченную улыбку.

Стив отпечатал отчет для шефа, пока я проглядывала то, что успели сделать практиканты. Все они были достаточно профессиональны, если не считать того, что Дэйзи писал с ошибками, а Гэффни имел склонность описывать мельчайшие детали, и неважно, имеют они отношение к делу или нет. Свидетельница заявила, что она вместе со своей дочерью Эвой, восьми лет, шла навестить дедушку в больнице и видела Мюррей, выходящую из машины… Обход близлежащих домов не дал ничего интересного. Ашлин была в хороших отношениях с соседями, никаких ссор из-за шума, парковочных мест или чего-то другого, но близко ни с кем не сходилась; многие видели женщину, подходящую под описание Люси, входившую и выходившую из ее квартиры; никто ни разу не видел других визитеров. Ашлин никогда не упоминала о бойфренде. Иногда видели, как вечером она выходит принаряженная, но никаких сплетен о ней не курсировало, и куда она направлялась, осталось неизвестным. Пожилая пара из дома 24 была глуховата, старики не слышали ничего вчера вечером. Молодая пара из дома 28 слышала, как у соседки поет Бейонсе, но незадолго до восьми, по их словам, Ашлин то ли сделала тише, то ли совсем выключила музыку. Молодые родители хорошо запомнили время, потому что в восемь обычно укладывают ребенка, и были благодарны, что звук приглушили. После этого со стороны дома 26 не доносилось ни звука.

Старичок из дома 3 подтвердил рассказ Рори — по крайней мере, частично. Он вышел прогуляться с собакой (белый терьер, кобель, кличка Хэролд, согласно отчету Гэффни) чуть раньше восьми вечера и видел парня, подпадающего под описание Рори, который сворачивал на Викинг-Гарденз. Когда собачник возвращался, пятнадцатью минутами позже, парень был все еще там, в конце улицы, и возился со своим телефоном. Никто другой из соседей не выходил из дому в течение этих пятнадцати минут. На Викинг-Гарденз живут в основном пожилые люди или молодые семьи, субботние гулянки не для них, а это значит, что Рори вполне мог зайти в дом, убить Ашлин, выскочить наружу и начать строчить свои сообщения уже в десять минут девятого. Но мне не это казалось важным. Подозрительна другая часть его истории — до того, как он направился в «Теско». Никто из соседей не находился в это время на улице и не мог подтвердить или опровергнуть его появление.

Стив все еще печатал. Бреслин ушел беседовать с братьями Рори, прихватив с собой Гэффни и скармливая ему крохи мудрости из своих закромов; Миихан застегивал куртку, собираясь в Стонибаттер; Дэйзи перешучивался со своим человеком в телефонной компании; Стэнтон объяснял букву закона кому-то из автобусной компании. Их голоса блуждали по комнате, затухали в углах. За окнами была тьма.

Ожил мой телефон.

— Конвей.

— Вы с Мораном немедленно ко мне, — сказал О’Келли. — Я жду отчет.

— Уже идем.

Стив, откинувшись на стуле, пробегал глазам рапорт на экране.

— Шеф хочет нас видеть.

Стив поднял голову и моргнул. Каждое из этих действий заняло у него несколько секунд. Он фактически спал. И больше не выглядел сопливым юнцом.

— Зачем?

— Требует отчет.

— Ого.

Шеф желает, чтобы ему лично отчитывались только по крупняку, но у нас-то заурядное дело. Или когда расследование тянется слишком долго. Но даже если мы у него на очень плохом счету, прошло меньше суток. В общем, ничего хорошего вызов не сулил.

Ходили слухи, что в отдел я попала исключительно потому, что О’Келли требовалось взять кого-то во имя политкорректности, а что может быть политкорректнее меня? И это еще приятные слухи. Все прочие — такая же чушь собачья. Когда шеф взял меня в отдел, у него не хватало детектива, один из его лучших парней ушел на раннюю пенсию, а я была восходящей звездой Пропавших без вести — с огромной кипой раскрытых дел в каждой руке. Я вся из себя была из газетных заголовков — дескать, без соли сожрала все виды детективной работы от слежки и взламывания компьютерных паролей до запугивания друзей, для того чтобы отыскать папашу, который вышел на пробежку с двумя детьми и исчез, а потом еще несколько часов уговаривала его выйти с детьми из машины, вместо того чтобы разогнаться как следует и всем вместе рухнуть с пирса в воду. Тогда я была горячей штучкой. У нас с шефом имелись веские основания полагать, что все пойдет как по маслу.

О’Келли прекрасно знал, что происходит в отделе, а я знала, что он знает, но он ни разу даже не заикнулся об этом, просто наблюдал и ждал. Ни один начальник не хочет перебранок по углам и серого ядовитого смога, ползущего по общей комнате. Любой на его месте стал бы размышлять, как избавиться от занозы в заднице отдела.

Стив послал отчет на печать, и принтер принялся за работу с довольным урчанием, столь непохожим на полузадушенный визг развалюхи в общей комнате. Мы вытащили расчески и привели в порядок волосы, почистили пиджаки. У Стива на рубашке было какое-то синее пятно, но у меня не хватило духу сказать ему об этом, потому что на возню с пятном у Стива сил уже не оставалось. У меня на лице вроде бы виднелись следы маркера или что-то такое, но Стив тоже воздержался от замечаний.

Одна из причин, по которой я не доверяю О’Келли, — это его кабинет. Он буквально набит всяким хламом. Детский рисунок в рамочке с надписью «Лучшему в мире дедушке», какие-то смехотворные награды за матчи в гольф на местном поле, дареные офисные игрушки — на случай, если ему срочно захочется послушать звук сталкивающихся металлических шариков, стопка пыльных папок, к которым никто никогда не прикасался. Вся комната говорит вам, что это берлога замшелого старпера, чьи дни проходят между отработкой ударов клюшкой для гольфа, полировкой таблички с собственным именем и изобретением хитроумных способов выяснить, не трогал ли кто его заветную бутылку скотча. Но если бы О’Келли и вправду был таким, он бы не руководил Убийствами последние двадцать лет. Вся эта декорация нужна только для того, чтобы вывести человека из равновесия. А в кабинет шефа заходят лишь сотрудники отдела.

О’Келли сидел, откинувшись на спинку своего модного эргономичного кресла, положив руки на подлокотники — ни дать ни взять диктатор банановой республики, принимающий подданных.

— Конвей, Моран, — провозгласил он, — расскажите мне об Ашлин Мюррей.

Стив выставил перед собой отчет с таким видом, будто протягивал кусок сырого мяса голодному псу. О’Келли указал подбородком на стол:

— Положи сюда, прочту позже. Сейчас я желаю послушать вас.

Он не предложил нам сесть, и это было добрым знаком — не займет всю ночь. И мы остались на ногах.

— Завтра ждем отчета о вскрытии, — сказала я. — Но по предварительной оценке Купера, Ашлин нанесли удар в лицо, при падении она ударилась затылком о каминный приступок. Она ждала к ужину парня по имени Рори Феллон. Он признает, что прибыл в означенное время, но утверждает, что она не открыла ему дверь и он понятия не имел, что она мертва, пока мы не сообщили ему об этом сегодня днем.

— Хм… — Настольная лампа освещала лицо О’Келли только с одной стороны, вторая терялась в тени, так что вид у него был вполне зловещий. — Вы ему верите?

Я пожала плечами.

— Отчасти. Наша основная версия заключается в том, что она открыла ему дверь, они повздорили и Феллон нанес удар. Однако он действительно мог не знать, что она мертва.

— У вас есть какие-нибудь веские улики?

Двенадцати часов не прошло, а мне уже устраивают выволочку за то, что у меня на руках нет отчета о совпадении ДНК. Я засунула руки в карманы пиджака — чтобы не расшвырять все горшки с цветами с его стола.

Стив вмешался до того, как я успела ответить:

— Мы отправили на экспертизу пальто и перчатки Феллона, в которых, по его утверждению, он был вчера, и теперь обследуем весь его маршрут до дома на тот случай, если он что-то выбросил. Он дал согласие на обыск своей квартиры, и мы можем взять любую одежду, если она нас заинтересует, этим уже занимаются. Эксперты утверждают, что если он наш парень, то, вероятно, мы обнаружим кровь, или частицы эпителия, или волокна, идентичные тем, что найдены на теле жертвы.

— Я попросила приятеля из лаборатории проверить эти предметы как можно быстрее, — сказала я по возможности спокойным голосом. — Предварительное заключение у нас должно быть уже завтра. Мы оповестим вас.

О’Келли соединил кончики пальцев, не отрывая от нас взгляда.

— Бреслину кажется, что вам бы хорошо прекратить разбазаривать время, и свое, и остальных парней, и арестовать этого мелкого гаденыша.

— Это дело вы поручили не Бреслину.

— Что ты хочешь сказать? Что у тебя есть сомнения? Или желаешь всем показать, что Бреслин тебе не начальник?

— Если кому-то не хватает ума понять, что Бреслин нами не командует, я не собираюсь разбазаривать свое время, объясняя ему, что это не так.

— Значит, сомнения.

За черным окном завывал ветер, он надрывался так, будто прилетел из далеких полей, мчался мили и мили, не встречая препятствий, и наконец добрался до одинокой горы, на вершине которой стоит наш отдел.

— Мы проведем арест, когда будем готовы.

— Сомнения насчет того, достаточно ли доказательств? Или сомнения в его виновности?

Он смотрел только на меня.

— Сомнения насчет того, готовы ли мы его арестовать.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Тишина. Глаз О’Келли, отливающий металлическим блеском в свете лампы, немигающе глядел на меня.

— Вероятно, он наш парень. Но я не арестую его, основываясь только на собственных ощущениях. Если у вас есть с этим проблемы, то заберите дело у нас и передайте его Бреслину. Будем рады.

О’Келли еще с минуту сверлил меня единственным глазом, второй так и терялся в тени. Я не отвела взгляда. Наконец он сказал:

— Держите меня в курсе. Я хочу полный отчет у себя на столе каждый вечер. Если вылезет что-то важное, вы не ждете вечера. Вы немедленно сообщаете мне. Все ясно?

— Ясно.

Стив молча кивнул.

— Хорошо.

О’Келли повернулся к одной из груд своих папок и принялся что-то листать. Пыль закружилась в круге света.

— Идите поспите. Выглядите даже хуже, чем утром.

Мы со Стивом вернулись в комнату С, плотно закрыли дверь и только потом позволили себе переглянуться.

— Что это было? — спросил он.

Я стащила свое пальто со спинки стула и влезла в него. Когда мы вошли, практиканты были погружены в работу. В комнате стоял шелест бумаг и щелканье клавиатур.

— Это было явление шефа, поджаривающего нас на медленном огне.

— Это я понял. Но зачем? До этого наши дела были ему до лампочки, выволочки устраивал, только если мы тянули резину.

Я обмотала шею шарфом. Темнота за окном наглядно указывала, какая там холодрыга. О’Келли слегка приглушил сияние наших грандиозных замыслов. Гангстеры и продажные полицейские вдруг показались легкой разминкой по сравнению с коллегами, что ждут, когда можно будет напакостить мне по-крупному.

— Именно. Но даже после всех выволочек я еще здесь. Может, шеф решил, что пришло время поднять ставки?

— Или… — очень тихо сказал Стив. Он и не думал одеваться, так и стоял у своего стола, барабаня по нему. — Или он думает о том же, что и мы, может, уже давно думает, но не хочет ничего говорить, пока не убедится окончательно…

— Я пошла домой.

Снаружи мое жилище — близнец домика Ашлин Мюррей. Викторианский, одноэтажный, с террасой, массивными стенами и низкими потолками. Мне одной вполне хватает. Когда я позволяю кому-нибудь остаться у меня на ночь, а это бывает нечасто, то по утрам с раздражением начинаю чувствовать, что мы натыкаемся друг на дружку. Перепись населения 1901 года утверждает, что в таких домах обычно проживали семейства с семью детьми.

Внутри же моя квартира не имеет ничего общего с гнездышком Ашлин. Полы у меня старинные, я сама их чистила и циклевала, камин тоже настоящий, а не эта газовая дрянь, стены я отскребла до кирпичей, а потом сама же оштукатурила. Выплаты за дом и машину съедают изрядную часть жалованья, поэтому вся мебель куплена в «Оксфам» или на распродажах в «Икеа», но голубков и розочек у меня точно не водится.

Я швырнула сумку на диван, отключила сигнализацию и включила кофемашину. Тренькнул телефон — сообщение от подруги Лизы: Мы в пабе. Приходи! Я настучала: После двойной смены. Умерла. Это было недалеко от истины: я на ногах почти двое суток, глаза уже не способны сфокусироваться. Можно, конечно, пропустить стаканчик и посмеяться в компании людей, не считающих меня токсичной. Но есть причина, по которой я останусь дома. Если ты проводишь достаточно много времени с надписью «Я ДЕРЬМО», вытатуированной на лбу, то начинаешь опасаться, что эта надпись заживет собственной жизнью и каждый, с кем ты говоришь, сможет ее разглядеть. Для моих друзей я — крутой коп Антуанетта, умная и успешная Антуанетта, которая любому надерет задницу, так что задевать Антуанетту себе дороже. Хочу, чтобы так это и осталось. Я упустила массу возможностей выпить пинту за последние месяцы.

А кроме того, готова биться об заклад, что в компании в пабе меня поджидает мой приятель из охранной фирмы. И сейчас мне совсем не хочется выслушивать очередное предложение перейти к нему на работу. Я не приму его предложение — не сегодня, во всяком случае, не когда мне бросили вызов. Но и чтобы предложение отменили навсегда, мне тоже не хочется.

Мне бы закинуть что-то в желудок и рухнуть в постель, но я ненавижу тратить время на сон еще больше, чем на всякие обеды-ужины, потому сунула порцию готовой пасты в микроволновку. Пока она разогревалась, позвонила маме. Я звоню ей каждый вечер, понятия не имею почему. Моя ма не из тех, кто жалуется на боли в спине или начинает рассказывать, дочь которой из подруг залетела и скоро родит, или что она нашла в мусорной корзинке средней руки начальника, поэтому у нас не особо много тем для разговоров. Когда я в хорошем настроении, то в общих чертах рассказываю, как прошел мой день. Когда в плохом, пускаюсь в подробностях описывать, как выглядел потерпевший и как рыдали его родители. Иногда я ловлю себя на том, что специально фиксирую в уме на местах преступления детали поужаснее, надеясь, что пройму ими ма, у нее прервется дыхание или она заорет, чтобы я прекратила. Но этого никогда не происходит.

— Привет, — сказала ма.

Щелчок зажигалки. Она обязана курить, пока мы разговариваем. Я нажала на кнопку «эспрессо».

— Привет.

— Какие новости?

— Мы с Мораном выезжали на уличную драку. Парочка пьяных ребятишек взяла в оборот третьего и немного поскакала у него на голове. Глазные яблоки катались по асфальту.

— Хм. Больше ничего интересного?

Мне не хотелось рассказывать про Ашлин. Слишком много дерьма вокруг, и слишком со многим я еще не разобралась. Я никогда не рассказываю маме то, чего сама не понимаю.

— Не. Лиза зовет выпить с ее компанией, но я просто мертвая. Валюсь с ног.

Ма немного помолчала, исключительно для того, чтобы дать мне понять: моя ложь от нее не укрылась. Затем сказала:

— Мэри Лан говорит, что про тебя сегодня в газетах писали.

Ну конечно. С этой коровы станется.

— Так и сказала?

— И не в связи с уличной дракой. А в связи с какой-то девушкой, убитой прямо у себя дома. В газете из тебя сущее чудище сделали.

Я заменила кофейную капсулу и снова нажала кнопку. Кофе мне требовался двойной крепости.

— Обычное дело. В газеты оно попало только потому, что девушка была блондинкой и на ней был слой макияжа в два пальца. Кроме того, этот репортер меня терпеть не может. Конец истории.

Большинство мамочек, почуяв слабину, принялись бы ковырять у своего дитяти дырку в голове и высосали бы по капле весь мозг. Моя ма не из таких. Для нее главное — указать, кто тут босс, и не надо пытаться морочить ей голову. Но указав на это, она тут же успокаивается.

— Ленни снова просится переехать ко мне.

Ленни и ма вместе уже девять лет, с перерывами. Нормальный мужик.

— И?

В трубке раздался смех, потом шорох выпускаемого дыма.

— Сказала, что он, должно быть, шутит. Если бы мне требовались его грязные труселя в моей спальне, то они давно бы уже там поселились. В общем, несет сам не знает что. Ему больше не нравится, как я готовлю, да и на расстоянии он дешевле обходится…

Она еще немного прошлась насчет Ленни, докурила и попрощалась. Звякнула микроволновка. Я вытащила имитацию пасты, взяла кофе, села на диван и включила ноутбук.

Зашла на сайты знакомств. Я скорее умру, чем стану заниматься этим на работе, один взгляд через плечо — и вот они, восторженные вопли: Господи, братцы, Конвей ищет свидания по интернету! — Что-что за сайт? Ну конечно, фригидныесучки. В наши дни на все найдется покупатель, ребята. — На нее? Ты шутишь? — Эй, мы-то знаем, что за щеку она берет будь здоров как, иначе бы ее здесь не было, наверняка у нее в профиле это все расписано. Но если мистер Любовник существует, должна же была Ашлин как-то с ним познакомиться. Проверка ее связей на работе не покроет криминальный сектор, а судя по ее телефону и по словам Люси, новые знакомства давались ей нелегко. Если только она не нашла себе гангстера на курсах кройки и шитья, но я все-таки думаю, что она подцепила его в интернете.

Я завела аккаунт, используя фиктивный электронный адрес, описание Ашлин и фотографию какой-то улыбающейся блонды из «Гугла» на случай, если наш проказник предпочитает определенный типаж и уже ищет себе новую подружку взамен старой, и немного покопалась в анкетах. На сайтах в основном используют ники, а не имена: джей-вау79, футболист12345. Описание Ашлин подходило здесь половине девушек, я отфильтровала по возрасту и листала селфи блондинок — губки гузкой, пока у меня не пошли круги перед глазами, но Ашлин среди красоток я так и не нашла. Я верю, что в жизни главное позитив и то, что предназначено, всегда нас найдет ЛОЛ… Мне нравится романтика, спонтанность, уважение, искренность, честность, интересные собеседники… Хочу просто поболтать, а потом просто плыть по течению. Напиши мне, ведь никогда не знаешь, что из этого может выйти!!!

Фальшивая паста остыла и подернулась пленкой жира, но я все-таки запихнула ее в себя. Улица за окном тонула в ночи, только фонарь боролся с темнотой, но силенок ему явно недоставало. Ветер гнал бумажный пакет из какой-то забегаловки, швырял о стену, поднимал в воздух и снова кидал на проезжую часть. Мимо окон торопливо проковыляла старуха из дома 12, плотно закутанная в шаль, перед собой она толкала магазинную тележку.

Я переместилась в раздел жеребцов и начала выискивать лица, знакомые по работе или из выпусков новостей. Пусто. Не то чтобы известные гангстеры обычно развешивают свои снимки на сайтах знакомств. Я впервые на подобном сайте. Даже не знаю, что сказать, ищу человека, легкого на подъем, без драм, с хорошим чувством юмора… Все говорят, что я немного сумасшедший и бешеный. Башню мне снесло в глубоком детстве. Но если думаешь, что сможешь удержать меня в руках, пиши!!!

Эти люди выводят меня из себя. Все они отчаянно нуждаются во внимании, подпрыгивают, машут ручками и принимают самые соблазнительные позы, только бы вызвать интерес. Эй, посмотри на меня, я хочу тебе понравиться, пожалуйта, ну пожалуйста, желай меня!!! Жалобная песня «потому-что-я-этого-стою» (ищу высокого, стройного, спортивного, некурящего, не употребляющего наркотики, без детей, без домашних животных, с постоянной работой и собственной машиной, любящего кухню фьюжн, говорящего минимум на трех языках, любителя йоги и эйсид-джаза…) угнетает не меньше. Заказ отношений из онлайн-меню, потому что ты же обязан иметь отношения, с таким же, как ты, с такой же современной аудиосистемой и с таким же навороченным автомобилем, и очень важно убедиться, что ты получил именно то, чего хотел. Мое уважение вызывают только те, для кого это бизнес. Супердевочки из Украины, ищущие папиков в глубинке, надеющиеся охомутать их. Всем остальным надо дать хорошего пинка и выписать двойную порцию самоуважения.

Никто не нуждается в отношениях. То, что действительно нужно, — немного здравого смысла, чтобы это понять, немотря на всю чушь, которую вываливают масс-медиа, взахлеб кричащие, что сами по себе вы ничего не значите и если вы с этим не согласны, то вы урод. Правда заключается в том, что если вы ничего из себя не представляете без кого-то другого, то вы вообще ничего из себя не представляете. И это относится не только к романтическим отношениям. Я люблю мою ма, я люблю своих друзей, люблю искренне и сильно. Если ради кого-то из них мне нужно будет отдать почку или свернуть несколько шей, я сделаю это, не задаваясь лишними вопросами. Но если все они завтра уйдут из моей жизни, помахав на прощанье, я останусь такой же, какой и была.

Я живу внутри собственной шкуры. Ничто из того, что происходит снаружи, не может изменить того, что у меня внутри. И как по мне, так это не причина для гордости. Насколько я понимаю, это базисное требование, чтобы называться взрослым человеком, где-то между умением чистить зубы и знанием, как поменять рулон туалетной бумаги. Все эти идиоты с сайтов, которые молят, чтобы пришел кто-то и подтянул им штанишки, вызывают у меня приступы тошноты.

В ящик уже упало два сообщения. Привет! Как ты, ничо? Просмотри мою страничку и напиши если хочешь общаться. Парню 23 года, айтишник, так что на роль тайного ухажера Ашлин не годится. Приветствую, прекрасная леди. Я бы очень хотел узнать, что скрывается за этой ошеломительной внешностью. О себе: очень духовная личность, очень творчески развит, путешествую по миру. Обо мне говорят, что мне следовало бы написать роман о своей жизни. Заинтригована? Давай поболтаем. Я узнала парня на фото. В те дни, когда еще носила форму патрульной, я арестовала его за то, что мастурбировал прямо в автобусе. Дублин — маленький город. Я отметила для себя, что в свободную минутку стоит проверить, чем он занимался в последнее время. Но это не к спеху. Вряд ли Ашлин сошла с ума из-за такого мелкого урода. Я вышла с сайта, когда экран начал расплываться и двоиться перед глазами. Допила остатки холодного кофе. Затем залогинилась в своем обычном почтовом ящике. В папке «исходящие» письмо.

Привет, дорогуша, что новенького? Давно не виделись. Хотелось бы поболтать, как будешь свободен. Дай мне знать. Увидимся. Рэч. ХХ.

В строке «отправитель» стоял адрес «рэйчелводкасколой». Я перечитала снова, подвела курсор к кнопке «отправить», но не нажала. Освещение в комнате изменилось. На террасе зажглась лампа, подключенная к датчику движения. Я встала, потушила свет в комнате и подошла к кухонному окну. Ничего. Просто дворик. Яркий свет и пляшущие тени придавали ему зловещий вид. Голая брусчатка, высокие стены с плетьми плюща и темнота, нависшая над всем этим. На секунду мне почудилось какое-то движение поверх стены. Чья-то макушка высовывается со стороны переулка. Я моргнула, и все исчезло.

Сердце билось учащенней. Я подумала об Ашлин: молодая одинокая женщина, коттедж в Стонибаттере. К дому можно подобраться сзади, со стороны переулка. Подумала о злоумышленнике, который сбежал через стену заднего дворика, когда его засекли. Подумала об этом недоноске Краули, который размазал мое фото на целый газетный лист — вдруг кому-то захочется подкараулить меня у Дублинского замка и проследить до самого дома.

Я выключила свет во дворе и проверила пистолет. Затем распахнула заднюю дверь, метнулась к стене, вскарабкалась на нее и заглянула вниз, готовая встретиться лицом к лицу с любой опасностью — от обдолбанного наркомана до Фредди Крюгера. Но я увидела лишь узкий проулок, еле освещенный далеким уличным фонарем и совершенно пустой. Тени и пакеты от чипсов метались вдоль стен, какой-то детский рисунок намалеван на противоположной стене. Я прислушалась. То ли удаляющиеся шаги, то ли ветер играет черепицей.

Гнев слегка поутих, теперь я уже злилась на себя за глупость. Сама ведь ввязалась в эту историю, но даже если бы это дело каким-то чудом превратилось в расследование серийных убийств, то маньяк сегодня вечером сидел бы дома и резался в компьютерную приставку, а не искал приключений у меня во дворе. Макушка, которую я заметила, была или обманом моего переутомленного зрения, или принадлежала алкашу, который решил отлить в переулке. А датчик движения включился или от порхающего мусора, или от пробегавшего уличного кота. Я вернулась к компьютеру и долго сидела, положив палец на тачпад, слушая, как ветер мечется снаружи, и одним глазом следя за игрой теней на заднем дворе. Затем нажала «отправить».

6

Первым делом в понедельник утром я снова отловила моего свидетеля с дискотеки подонков, выдернула его из постели и уговорила прийти в отдел и дать показания заново, на этот раз он позволил себе едкие замечания, что он, дескать, платит мне зарплату (хотя сам отродясь не работал) и как я должна это ценить, а не разбазаривать его время. Мы оба знали, что если я прикажу ему заткнуться, у него тут же разовьется тяжелая амнезия, касающаяся всех обстоятельств прошлой ночи. Даже этот маленький гаденыш чувствовал мою слабость. Парочка крепких оплеух наверняка уладила бы все дело, но я решила приберечь их для кого-нибудь поважнее.

В любом случае, я была сосредоточена на нем не слишком. День начался странно. Было еще темно, когда я вышла из дома, густой холодный туман накрывал улицу, возвращая ее к викторианским истокам. Автомобили расплылись кляксами, а освещенные окна и уличные фонари будто висели в пустоте.

Мужчина в конце улицы просто стоял — утром, в час, когда ни один нормальный человек не будет просто так там стоять. Он был слишком далеко, чтобы я могла как следует его разглядеть. Высокий, лицо обращено в мою сторону, темное пальто, темная шляпа, сутулые плечи выдают возраст. Прилив адреналина напомнил мне о ночи. В голове всплыли строки из отчета о неизвестном, пытавшемся перебраться через стену Ашлин: телосложение среднее, темное пальто; по предположению соседей, среднего возраста… Но пока я маневрировала, пытаясь выехать с парковки на улицу, он исчез.

Я была на взводе и все время посматривала в зеркальце заднего вида по дороге на полицейскую стоянку, затем к подонку домой и обратно в офис с подонком, канючившим на заднем сиденье, и покоя мне не давало это черное пальто. Стив прав. Каждый второй носит темное пальто. Включая почти всех детективов, с которыми я знакома. Есть несколько возможных причин, почему детектив мог торчать на моей улице. Некоторые были забавными, некоторые — совсем нет.

Чтобы мой день засверкал еще более яркими красками, козел Краули продолжил раздувать дело Ашлин в сенсацию года. Он нарыл еще парочку ее фотографий, все после преображения. Краули и его читатели не пускают слюну при виде полноватых брюнеток в костюмах из полиэстра, а вот стройная блондинка, в которую преобразилась Ашлин, сподвигла его разлиться сладким сиропом и набившими оскомину клише по всей первой полосе «Курьера». Значительная часть материала была посвящена полицейским — вернее, мне, — не принимающим это дело всерьез, потому что стражи закона заняты защитой политиканов и всяких шишек, вместо того чтобы заниматься делами рядовых граждан. Краули раздобыл где-то мою размытую фотографию — в форме, на демонстрации. На той демонстрации пара сотен жителей района собрались, чтобы выразить возмущение закрытием травмпункта, не было зарегистрировано ни единого инцидента, но вот она я — в бронежилете и с дубинкой, а этого Краули достаточно, чтобы доказать свою правоту. Если мы в ближайшее время не наденем ни на кого наручники, на высокое начальство начнут давить, а оно начнет давить на шефа, а шеф размажет меня.

Я проводила подонка-свидетеля до двери под его скулеж, что я испортила ему безделье, и посмотрела, как он закурил и свалил домой. Было уже почти десять утра. День разгорался в меру своих убогих возможностей — хиленький серый свет, ежеминутно перебиваемый тучами. Я притулилась у внешней стены здания, не обращая внимания на холод, пробиравшийся под жакет, и позвонила Софи, пока меня не взяли в оборот. Жирные отпечатки пальцев наркобарона в спальне у Ашлин или отчетливое пятно крови на перчатке Рори вернули бы мой день в правильное русло.

— Привет, — сказала Софи. — Ничего, если я включу громкую связь? Эту вазу нужно доставить в целости обратно в Голоуэй по делу О’Флаерти, а я готова поклясться, что недоумки из транспортировки улик используют такие вещи для игры в футбол, поэтому я сама ее упакую. В годовой запас пузырчатой пленки. Я у себя в кабинете, никто нас не слышит.

— Конечно. Ты получила вещи нашего подозреваемого?

— Да. Серые нейлоновые перчатки, черное шерстяное пальто, а также брюки цвета морской волны, две льняные рубашки, бледно-голубой пуловер, красные шерстяные перчатки, вязаные шерстяные варежки, серьезно, и черный шерстяной шарф из его квартиры. И отпечатки пальцев.

Судя по звукам, Софи пустила в ход клейкую ленту.

— Для информации: Бреслин приперся ко мне вчера вечером. Хотел получить все отчеты с места преступления и всю электронику Ашлин.

Камень впился мне в спину сквозь жакет.

— И ты ему дала?

— А как ты думаешь? Выкусить я ему дала. Ввалился, этакий охотник за головами, рассказал, как он счастлив, что именно я работаю над этим делом, что ни один другой эксперт даже не приближается к моему уровню, это каким же идиотом надо быть, чтобы подумать, что, оскорбляя моих коллег, он сможет наладить со мной отношения?

Снова заскрежетал скотч.

— Я сказала, что результаты пока не готовы и что это дело не единственное на всем белом свете, а компьютерщики еще даже не начали проверять ее электронику. И это правда. Ну, почти что. Бреслин не обрадовался, но продолжал подбивать клинья. В конце визита я думала, что он сейчас откуда-нибудь выдернет корзину с цветами.

— У меня намечается душевная беседа с Бреслином, — сказала я. Мне хотелось расцеловать Софи. — А насколько далеко вы продвинулись на самом деле?

— Отчеты готовы, и ты можешь получить их в любую минуту. Я попросила своих ребят поработать допоздна. Но если хочешь, чтобы этот жополиз не добрался до отчетов прежде тебя, то лучше, чтобы он думал, будто ты на пару шагов позади от того места, где находишься сейчас.

— Это непременно. — И я мысленно показала Бреслину средний палец. — Ты просто лапочка. Нашли что-нибудь интересное?

Софи издала неопределенный звук.

— Черные волокна на теле жертвы подходят к пальто подозреваемого, но это не так ценно, как может показаться. Таких пальто полно, и волокна подойдут к половине черных шерстяных пальто в этом городе. Нет совпадений по шарфу. Никакой крови на его вещах, а это значит, что даже если это ваш мальчик, то перчатки на нем были другие. Извини.

— Ну что есть, то есть, — сказала я. Неудивительно. Даже у Рори хватило бы мозгов найти урну и выбросить окровавленные перчатки. — Продолжим искать. Есть что-то новенькое с места преступления?

— Все найдешь в отчетах. Куча неопределимых волокон и все такое. Мы проведем перекрестную проверку с волокнами из квартиры подозреваемого на случай вторичного переноса — волокно с его ковра попало ему на пальто, а оттуда на ее диван или куда-то еще, и проверим одежду подозреваемого на волокна из квартиры жертвы. Но до этого мы пока не дошли. Черт! — Шуршание, глухой стук: Софи боролась с рулоном пузырчатой пленки. — Но есть одна странная штука. Квартира чистая.

— Она пригласила кавалера на ужин. И убрала квартиру.

— Нет. Это не та уборка. То есть и это тоже, конечно. Начнем с того, что она явно была прилежной хозяйкой, наверху платяного шкафа ни пылинки, как в «Степфордских женах». Ну и конечно, она еще раз прошлась по дому тряпкой, поджидая своего Ромео. Но я говорю об отпечатках пальцев. Помнишь, Моран просил меня поискать там, где могли остаться отпечатки бывших? На внутренних поверхностях дверец, на изнанке сиденья унитаза?

— Помню.

— Ничего. Ни единого отпечатка, даже пальцев жертвы. А там акриловая краска, она прекрасно удерживает отпечатки. Дверные ручки, душевая, сиденье унитаза, дверца холодильника, упаковка с презервативами на прикроватной тумбочке. Все смазано.

— Кто-то протер всю квартиру.

Призрак гангстера-ухажера уже вовсю отбрасывал тень. Ребята из мафии хорошо знают, где следут вытирать пальчики. Рори, который никогда не бывал там прежде, незачем было это делать.

Софи неопределенно хмыкнула:

— Возможно. Или миссис Степфорд прибралась чуть тщательнее обычного. Подходит любое предположение. Насколько я понимаю, мне удалось тебя заинтересовать.

— Еще как, — сказала я. — Какие-нибудь жидкости на кровати?

— Да. Простыни свежие, но мы обнаружили пятна на матрасе. Это может быть ее собственным потом, ты же была там, в квартире тропическая жара. Но если нам повезет, некоторые пятна окажутся следами спермы или, на худой конец, потом другого человека. — Энергичное шуршание. Софи обматывает свою вазу еще одним слоем пленки. — Но даже если мы получим ДНК, узнать, когда ее там оставили, мы не сумеем. Установишь, когда она купила матрас, — определишь лишь нижнюю границу, но все, что после этого…

— Держи меня в курсе насчет ДНК, — сказала я. Больших надежд я не питала. Упаковка презервативов намекала, что нам очень повезет, если хоть капля чьей-то спермы попала на матрас. — Спасибо, Софи. А что с гаджетами Ашлин? Есть что-то интересное?

— По большей части, чепуха. На ее мобильном ничего, какие-то запросы по магазинам одежды и ночным клубам, девчачьи игровые приложения, полные пухленьких феечек. На фото нет никого, кто бы нас заинтересовал, но я тебе вышлю копии, чтобы ты могла сама посмотреть. Фейсбук — сплошные селфи, тесты типа «какой-ты-герой-из-Голодных-игр» и «репостни это, если ненавидишь рак», ну что за галиматья? Рак увидит лайки, поймет намек и вымрет?

— Вышли нам пароль, ладно? Нужно проверить ее фейсбучных френдов.

— Без проблем. Но нет ощущения, что там собрались ее ближайшие друзья. Приватных чатов или чего-то в этом духе нет. Скорее, это коллеги и одноклассники из тех, кому ты раз в год пишешь поздравления с днем рождения, но посмотри сама.

Если гангстер-любовник существует, то ему пока неплохо удается оставаться невидимым. Впрочем, у него это давно вошло в привычку.

— А что насчет электронной почты? Какие-нибудь любовные послания, разговоры о сексе, назначение свиданий и прочее в том же духе? От Рори Феллона или кого-то другого?

— Ничего. Ее ящик на Гугле, привязанный к телефону, переполнен подтверждениями заказов и специальными предложениями из магазинов модных тряпок. Самое розовослюнявое — письма от какой-то кузины из Австралии, она рисовала котиков в конце сообщений. Ты все еще интересуешься бывшими?

— Я ничего не отбрасываю.

Толпа туристов брела мимо, задрав головы и отвесив челюсти — они озирали строения Замка. Один наставил на меня камеру, но я бросила на него такой взгляд, что у него все линзы в объективе трещинами пошли и он торопливо отвалил.

— Мы видим только то, что она решила сохранить, — сказала Софи, — она могла просто стереть всякие упоминания о бывшем. Почту, сообщения, фотографии.

— Знаю. — Или это мог сделать кто-то другой вечером в субботу. — Мы обратимся в телефонную компанию и получим список всех ее звонков и сообщений. Я прямо сейчас скажу Стиву. Перешли мне данные ее почтового ящика, с копией Стиву, и поговори с ее провайдером. Получи учетный журнал, и мы сравним с тем, что осталось у нее в почтовом ящике.

— У моего компьютерщика есть друзья среди этих ребят. Поручу ему, как только закончу с чертовой вазой. Ты бы видела ее. Четыре фута в высоту, фарфоровые мопсики налеплены повсюду, и вся забрызгана кровью. Но это ей, скорее, к лицу.

— А что там с ее ноутбуком? Хоть там есть что-то аппетитное?

Я замерзла. Отвратный растворимый кофе в общей комнате представлялся заманчивым.

— Если тебе нужны интересные улики, дай мне интересную жертву. Эта женщина жила очень скучной жизнью. Она проводила кучу времени онлайн, но не совалась ни в какие темные углы интернета — по крайней мере, насколько мы видим. Мой компьютерщик тщательно прошелся по последним месяцам ее истории. Не вылезала с сайтов туристических агентств. Читала об Австралии, Индии, Калифорнии, Португалии, Хорватии… Искала вечерние классы в Дублине, просматривала курсы по искусству в университете, накупила целый шкаф дизайнерской одежды на распродажах и прочитала все, что можно, о паре судов над гангстерами. Искала острых ощущений. Хрена бы она получила их откуда-то еще в своей скучной жизни.

Именно это я и подумала, разглядывая маленькую библиотеку Ашлин о настоящих преступлениях. Кофе мигом вылетел из головы.

— Интересно, — сказала я как можно более ровным голосом. — Ты можешь припомнить, какие конкретно суды?

— Френси Хеннон и еще этот, Как-его-там, которому отрезали язык. Уже не вспомню той волнующей даты, когда газеты вышли с этими заголовками. Репортеры тогда всласть порезвились, еще бы — такой жесткач.

Оба парня были из одной банды, мерзкая свора ребятишек с Норс-сайд, которую возглавлял полный псих по прозвищу Биток Ланиган. Обоими случаями занимались Бреслин и Маккэнн.

— Похоже, наша жертва очень этим интересовалась. — Если Ашлин спуталась с парнями Битка, ее легко могли стереть в порошок. — Что-то еще на ноутбуке?

Энергичное шелестение на линии.

— Она прочла кучу фанфиков. Сентиментального содержания, а не эротического. Мой парень даже расстроился. Он сказал, что остановился на том, как Джульетта проснулась поутру, и жили они с Ромео долго и счастливо.

— Как мило. А какие-нибудь сайты знакомств?

— Не-а.

— Доски объявлений?

— Ничего. И никто не трогал историю в компьютере.

— Ты сможешь это перепроверить чуть позже? Нам нужна вся ее история, как минимум за полгода. А лучше за год.

Софи с шумом выдохнула.

— Ты уверена? Мой компьютерщик будет вне себя, он тебе пошлет список всех сайтов, на которые она когда-либо заходила. Ты потратишь остаток жизни на то, чтобы проверить каждую страничку всех аутлетов всех дизайнеров в мире.

— Для этого Бог создал практикантов, — сказала я. — Это все по ноутбуку?

— Не торопи меня, — пропыхтела Софи сквозь шуршание. — Я как раз собиралась перейти к хорошим новостям. Есть еще папка «документы». Хоть какой-то интерес представляло только ее резюме, составленное несколько месяцев назад. Похоже, она собиралась искать работу. Фото, как правило, те же, что в телефоне, — селфи в ночных клубах. Но там есть одна папка, защищенная паролем. Ее создали в прошлом сентябре, и она называется ИПОТЕКА, но кто станет запирать такую папку паролем?

Мне больше не требовался кофе. Сонливость как рукой сняло. Сентябрь. Задолго до того, как Ашлин встретила Рори, и совсем скоро после того, как, по словам Люси, Ашлин завела секретную интрижку.

— Название для отвода глаз, — сказала я. — Чтобы не привлекать внимания, если кто-то решит порыться в ее компьютере. Как продвигается взлом пароля?

— Пока никак. Мой парень засунул туда целый словарь, пробовал разные вариации на тему имени Ашлин и дня ее рождения, и по нулям.

— Ты пробовала воспользоваться паролем с ее фейсбука?

— У нас его нет. Фейсбук и Гугл были уже открыты в ее телефоне. Мы ответили на секретный вопрос — девичья фамилия ее матери, прости господи, и переустановили пароли. Теперь можем заходить на ее аккаунты с любых гаджетов, но оригинальных паролей у нас нет. Их нет и у провайдеров. Они заскриптованы.

— Твой парень работает над этим?

— Да. И он наверняка туда проникнет. Эта девушка все-таки не Джейсон Борн. И наверняка не так хороша, как мой парень. Но она всерьез пыталась сохранить содержимое этой папки в тайне.

— Я верю в тебя и в твоего парня, — сказала я. Уровень адреналина все рос. И как я ни пыталась это подавить, какая-то часть меня уже представляла, как парень Софи взламывает пароль и заходит к нам, размахивая кипами фотографий, на которых Ашлин в позе наездницы сношается с Битком Ланиганом, а на заднем фоне стоит Бреслин и считает деньги.

— Сообщите мне, когда взломаете, хорошо?

— Как только, так сразу. — Софи оторвала еще одну полосу клейкой ленты. — Ну вот и все. Клянусь, эта штука просто уродливая, и где-то внутри себя я надеюсь, что ребята из перевозки ее покоцают. Мир без нее станет лучше.

Я отправилась на поиски Бреслина. Бернадетта сообщила, что он где-то здесь, но в общей комнате его не оказалось. Разговоры сменились пустыми взглядами, как только я открыла дверь, и снова возобновились, перемежаемые смешками, едва я вышла. В буфете Бреслина тоже не было. Я решила проверить в комнате С и была на лестничной площадке, когда услышала голос из рекламного ролика, доносящийся сверху. Прямо надо мной Бреслин с кем-то тихо разговаривал.

Я замерла. Потом осторожно двинулась наверх. Широкие ступени белого мрамора были частью старого замка, и каждое движение отдавалось эхом. Наконец я смогла выглянуть из колодца между перилами. Бреслин и Маккэнн стояли почти вплотную друг к другу. Маккэнн будто утонул в собственном костюме, руки глубоко в карманах. Бреслин стоял спиной ко мне, привалившись к перилам. Судя по напряженной позе, ему было нелегко поддерживать видимость дружеской болтовни.

Маккэнн пробормотал что-то, я разобрала только «эта сучка».

— Я этим занимаюсь, — сказал чуть громче Бреслин. — Ты сиди тихо и предоставь это мне. Окей?

Маккэнн стоял в такой скованной позе, будто его костюм обмазали клеем.

— Она не любит, когда ею помыкают. Если попытаешься…

— Я не собираюсь ею помыкать. Я только хочу, чтобы она поняла, что у нее есть только один вариант.

Маккэнн хлопнул пальцами себя по щекам, голова его дернулась назад.

— Я все устрою, — сказал Бреслин. — Очень скоро все станет как раньше.

Маккэнн опустил голову и заметил меня — черное пятно на белом фоне лестницы.

— Брес, — только и сказал он.

Бреслин тоже посмотрел вниз, взгляд его ничего не выражал.

— Детектив Конвей. Хорошо, что ты пришла.

— У меня с субботней ночи осталась пара недоделанных дел, — ответила я. — У нас же не покушение на Джей Эф Кей. Я не собираюсь ради него бросать все остальное. Мне надо перекинуться с тобой парой слов.

— Конечно. Пойдем. Мак, чуть позже, хорошо?

Маккэнн кивнул, не глядя на меня. Бреслин хлопнул его по плечу и пошел за мной вниз. Я шла впереди. Когда подняла голову, Маккэнн так и стоял на лестничной площадке, уставясь в пустоту.

— Маккэнн со своей миссус переживают нелегкие времена, — доверительно сообщил мне Бреслин под цоканье наших шагов. — Ты, вероятно, слышала телефонные разговоры?

Я издала звук, который мог означать все что угодно. Мы все слышали. Маккэнн цедил в трубку сквозь сжатые зубы, что придет домой пораньше, и голова его при этом склонялась над столом все ниже и ниже под довольные смешки парней.

— Ей не нравится то, чем он занимается. Не нравятся поздние возвращения домой, не нравится, что мысли у него заняты убитыми маленькими детьми. Все как обычно, в общем. Трудно ее в этом винить, верно? Маккэнну кажется, что скоро ему предъявят ультиматум: или он уходит из отдела — или она уходит от него.

Я кивнула. Все это собачья чушь. В этом отделе сплетни разлетаются быстрее, чем в зале для бинго, пусть меня в них и не посвящают. Эта парочка явно говорила обо мне. Или о том, как заставить меня закрыть это дело, или о том, как заставить меня покинуть отдел. Весь вопрос — зачем?

— Хм. И что же он собирается делать? — спросила я.

— Ему не нравится ни то ни другое, естественно. Я сказал, что побеседую с его миссус, успокою ее. Мы уже много лет дружим. Она знает, что я всегда ношу их в своем сердце. — Бреслин улыбнулся мне улыбкой человека, который всегда носит всех в своем сердце. — Только пообещай мне, Конвей, что никому об этом не расскажешь. Маккэнн не хочет, чтобы его личная жизнь растеклась по всему отделу. Ты не должна была этого знать. — Укоризненно поднятый палец прекрасно вписался в эту сцену. — Но коли уж узнала, постарайся отнестись к этому с уважением.

— Я не распускаю сплетен, предоставляю мужчинам.

— Если отбросить всю эту шелуху, они жить друг без друга не могут. Все устроится, просто Маккэнн переживает.

— Это да. Вы оба выглядели очень напряженными.

Бреслин остановился и взглянул на меня:

— Я? Что ты имеешь в виду?

Я развела руками:

— Да просто сказала.

— Я показался тебе напряженным? — Губы у него скривились в улыбке недоверия. — Тебе срочно нужно откалибровать радары, Конвей. С чего мне напрягаться?

Я пожала плечами:

— Откуда мне знать?

Бреслин не сдвинулся с места.

— Нет. Ты не можешь так заявлять, а когда я прошу объяснений, давать задний ход. С чего мне быть напряженным?

Напряженный и к тому же до чертиков обороняющийся. Интересно. Я решила не акцентироваться на этом.

— Да с чего угодно. Обычные дела. Работа. Деньги. Жизнь.

— У меня прекрасная жизнь. Спасибо, что поинтересовалась. Я люблю свою работу, не то что некоторые, и если ты думаешь, что нескольких дней, проведенных с тобой и твоим рыжим, достаточно, чтобы изменить это, то заблуждаешься. С финансами у меня все в порядке, и более чем. Никаких вообще проблем, я счастлив. Ясно?

— Эй, старик, — сказала я, — это же светская болтовня.

Бреслин долго изучал меня взглядом. Затем буркнул «хорошо» и зашагал вниз по ступенькам.

— Маленький совет, Конвей. У каждого из нас есть свои сильные стороны. Светская болтовня к твоим сильным сторонам не относится.

— Может, и так, — покладисто согласилась я. Хороший у нас с Бреслином получился разговор по душам. — Есть что-то, что ты хочешь рассказать мне о вчерашнем вечере?

— Старшие братья Рори согласились побеседовать у нас. Отчеты у меня на столе, можете с Мораном взглянуть на них, если хотите, но там ничего интересного. Оба твердят, что Рори — «современный мужчина», что он уважает женщин и никогда никого, боже сохрани, не бил. Несколько раз его динамили — правда, не верится? — но он никогда из-за этого не впадал в ярость, только в депрессию. Они знают, что дела у книжного магазина так себе, но если бы Рори понадобились деньги, то он обратился бы к ним, а не к своей новой подружке. Однако у них самих нет ни гроша, так что я не понимаю, с чего бы ему просить у них. Обоих я записал на аудио, так что мы можем прокрутить запись тому парню в Стонибаттере, но, откровенно говоря, я удивлюсь, если он опознает их голоса.

— Прекрасно. Ты обращался к Софи Миллер и интересовался электронными устройствами Ашлин?

Лицо Бреслина обернулось ко мне, брови предостерегающе приподнялись.

— Да. А что?

— Я же сказала, что мы со Стивом займемся этим.

Он остановился, чтобы как следует рассмотреть меня.

— Да ладно тебе, Конвей. Я понимаю, что все интересное вы хотите оставить себе, но тут не детский сад. Вы не можете застолбить свои любимые игрушки. Здесь реальный мир. Важно только то, что работа выполнена.

— Да. И мы вполне в состоянии ее выполнить.

— Вчера вечером вы не могли ее выполнить. Вы оба ушли домой поспать. Знаю-знаю, двойная смена, но факт остается фактом: вас тут не было. А я был. Я закончил с братьями Рори, назначил встречи всем его знакомым, а потом у меня оставалось еще немного времени. Я решил его использовать. Вы должны быть мне благодарны, а не злиться на меня.

— Нашел что-то полезное?

— У Миллер не было ничего готового.

— Именно. Поэтому я и не благодарю тебя. А еще потому, что я люблю точно знать, кто чем занимается в моем расследовании. Поэтому мне не нравится, когда я пытаюсь что-то сделать, а мне говорят, что кто-то уже меня обскакал.

Бреслин скрипнул зубами.

— Конвей. Тебе бы немного успокоиться. Прими во внимание, что у меня гораздо больше опыта. Если я что-то делаю, то можешь быть уверена, что это только в интересах следствия.

— Нет, — сказала я. Голос Стива в моей голове произнес: «Нам еще с ним работать», но меня уже несло. — Я ничего не буду принимать во внимание. Если только я не пропустила твое повышение, то мы в одной должности, и это мое расследование. А это значит, что ты наглый пиздюк, который слишком много на себя берет, хотя должен помнить, кто есть кто в этом деле.

На мгновение мне показалось, что я зашла слишком далеко, но Бреслин изобразил на лице усталое смирение — учитель, не ждущий ничего путного от нерадивого ученика.

— Ладно, Конвей. В следующий раз я дважды подумаю, прежде чем делать что-то сверх положенного в твоем расследовании, и только после того, как посоветуюсь с тобой. Теперь ты себя лучше чувствуешь?

— Да. Значительно.

— Прекрасно. Тогда можешь немного сдуться.

— Я… Господи. — Я отыграла назад, мигом обратившись в кроткую овцу: — Я не хотела… — Я оглянулась на коридор, проверяя, не слышит ли меня какой-нибудь проныра. — Мне нелегко. Ты же понимаешь? Когда такой, как ты, участвует в расследовании. Это напрягает. Я не всегда справляюсь… Ну… и не всегда правильно себя веду.

— Ясно. — Бреслин помолчал, явно намеренно растягивая паузу, но вскоре самодовольно улыбнулся. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Но сразу нападать не стоит. Мы же одна команда.

— Да, я знаю. Прошу прощения. Я не стану лизать задницы, только чтобы понравиться всяким придуркам, но иногда сама веду себя как придурок. И очень ценю помощь и дельный совет. Даже если не очень способна это выразить.

Бреслин кивнул, так и лучась великодушием.

— Хорошо, не стоит об этом больше говорить.

— Спасибо. Ты сейчас куда?

— На свидание с выводком приятелей Рори. Если ты, конечно, не возражаешь. — Он улыбался, но в улыбке сквозил металл.

— Здорово. Тысяча благодарностей. Увидимся позже.

Я смущенно кивнула ему, развернулась и снова начала подниматься по лестнице к комнате С. Маккэнна на лестничной площадке уже не было. Я дошла до самого верха и уже свернула в коридор, когда услышала неторопливые шаги Бреслина пролетом ниже.

Оперативный штаб прекрасно работал и без меня, что, наверное, хорошо. Практиканты трудились, как пчелки, и изо всех сил старались показать свою незаменимость. Гэффни что-то энергично строчил, Миихан говорил по телефону, Каллахер и Райли прильнули к экранам компьютеров, просматривая записи камер видеонаблюдения. Стэнтона и Дэйзи не было — по-видимому, пошли опрашивать коллег Ашлин. Стив полностью прибрал к рукам наш командирский стол, завалив его отчетами вперемешку с батончиками «Киткат». И мирно насвистывал что-то, пробираясь сквозь залежи бумаг. Выглядел он счастливым.

— Всем доброе утро, — сказала я, кидая сумку на стул.

Практиканты изобразили широкие улыбки, демонстрируя, до чего же они меня любят. Если с ними кто-то поговорил, а это почти наверняка, ведь что бы Бреслин ни задумал, ему нужен свой человек среди практикантов, то не стоит мне выдавать свои подозрения.

— Привет, — сказал Стив. — Управилась?

— Да.

Я не вдавалась в детали, просто сказала ему, что мне нужно вытянуть кое-что из одного мерзкого свидетеля, а он не расспрашивал.

— Есть что-то, что мне нужно знать?

— Софи прислала, пару минут назад. — Он указал на листы перед собой.

— Да, я с ней уже поговорила. — Я повесила пальто на спинку стула. — Ты получил журнал телефонных звонков?

— Да. Мой парень в «Метеоре» уже все сделал. — Стив посмотрел на кучу бумаг, потом похлопал по стопке справа. — Бреслин прошелся по звонкам Рори. Говорит, там ничего интересного. Рори не звонил никому, кроме Ашлин, в субботу вечером. И не звонил в Стонибаттер вчера утром. И нет никаких связей с Люси Риордан. Бреслин хочет раздобыть сообщения, чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь любопытного.

— Гэффни, как насчет телефона, с которого звонили в участок?

Гэффни подскочил.

— Номер установлен, но он нигде не зарегистрирован.

— Я не вижу ни одной причины, по которой Рори мог иметь незарегистрированный мобильник, — сказал Стив. — И мы не нашли ничего такого при обыске его квартиры.

А вот у ребят из банд незарегистрированных мобильников полным-полно.

— Никогда нельзя знать наверняка, — сказала я. — Но да. Не похоже, чтобы в полицию звонил сам Рори. Надо прошерстить все звонки с неопознанного номера, может, это даст нам ключ к владельцу. Моран, займешься?

Cтив кивнул, не отрываясь от бумаг. Гэффни выглядел обиженным, но у меня не было выхода. Если с этого телефона звонили известным нам дилерам, мы со Стивом должны знать об этом первыми.

— Миихан, ты просчитал время, которое понадобилось бы Феллону на его предполагаемый маршрут по Стонибаттеру? Что получилось?

— Согласно заявлению Феллона, — начал Миихан, разворачиваясь к нам лицом, — он вышел из автобуса около половины восьмого, это подтверждается свидетелем, который выгуливал там свою собаку. Таким образом, у него было полчаса, чтобы пройти от остановки до верха Викинг-Гарденз, зайти в «Теско», купить цветы и вернуться к дому жертвы. Я прошел сначала спокойным шагом, это заняло двадцать семь минут. Быстрым шагом, но не переходя на бег, у меня получилось на шесть минут меньше.

— То есть у Рори оставалось еще почти десять минут!

— Больше, — сказал Стив. — Тут интересный момент. Стэнтон получил материалы с камер маршрута 39А. Рори вошел в автобус без десяти семь, а не «почти в семь», как он говорит, а вышел из него в четверть восьмого, а не в половине. Может быть, он ошибся или определял время навскидку, но…

— Но он же боялся опоздать к Ашлин, — возразила я. — А вдруг она обидится на него и бросит, а его жизнь будет разрушена и все такое. Нет. Он ничего не делал приблизительно и не ошибался. Он чем-то был занят в течение этих неучтенных двадцати пяти минут, и он врет нам, потому что не хочет, чтобы мы знали, чем именно.

И снова в нос мне ударил запах близкой добычи. Это было так заманчиво — Рори, весь такой с большими глазами, белый и пушистый, просто просился на роль убийцы. Мне бы доставило огромное удовольствие вломиться к нему в квартиру, притащить сюда и сунуть ему под нос съемки видеокамер.

— Прекрасно. Когда мы снова приведем его сюда, хорошо бы ему иметь убедительное объяснение, чем он занимался все это время. У нас уже есть материалы наблюдения с уличных камер?

— Да, — сказал Каллахер, отрываясь от монитора. Высокий, веснушчатый, спокойный, он эффективен настолько, что рано или поздно наверняка окажется в Убийствах. — Плохие новости заключаются в том, что между остановкой 39А и Викинг-Гарденз, а также между Викинг-Гарденз и «Теско» нет никаких камер. Поэтому мы не можем проверить утверждения Феллона относительно времени. Но на записи есть момент, когда он расплачивается на кассе за цветы. Это произошло в 19:51, что подтверждает его показания.

— Ничего странного, — сказала я. — Он должен был знать, что в «Теско» есть камеры, и не стал бы в этом лгать. Нужно просмотреть камеры с более широкой площади Стонибаттера. Чем бы ни занимался Рори в это неучтенное время, он мог отклониться с маршрута, о котором нам рассказал. Райли, займись этим.

Миихан потянулся к журналу поручений. Райли выглянул в окно, там собирался дождь, и снова повернулся к монитору.

— Я еще не закончил просмотр тех материалов, которые у нас уже есть.

Райли учился в тренировочном центре годом позже меня. Он значительно менее способный, чем Каллахер, но, думаю, в отделе окажется раньше. Судя по тому, как изящно он хочет спихнуть на кого-то другого прогулку под проливным дождем.

— Каллахер закончит это за тебя, — распорядилась я. — Имея двадцать минут в запасе, Феллон мог отдалиться где-то на полмили от заявленного маршрута. Очерти радиус в полмили и начни с него. Вперед.

Райли дернул подбородком и посмотрел на меня, как подопытная свинка, но стащил себя со стула и начал натягивать пальто.

— Каллахер, ведь у тебя есть и хорошие новости?

— Есть чуток. Мы засекли Феллона в четырех точках по дороге из Стонибаттера к его дому. Я обозначил их на карте. — Он указал на новенькую карту, прикрепленную к доске, дополненную крестиками, стрелками и зернистыми фотографиями с указанием точного времени. — Все совпадает с его показаниями.

Я принялась рассматривать снимки. Парень небольшого роста в черном пальто с опущенной головой пробирается сквозь дождь в неудавшийся вечер. Это точно Рори. На более ранней фотографии, сделанной у северных пирсов, можно рассмотреть смятый букет у него в руках. К тому времени, как он шел по мосту, букета уже не было.

— На какой-нибудь фотографии видны его руки? — спросила я.

— Нет. Руки всегда в карманах.

— Миихан, проведи хронометраж дороги Феллона домой. Я хочу проверить, мог ли он отклониться от маршрута и выбросить перчатки или позвонить кому-нибудь. Каллахер, судя по камерам наблюдения, каким шагом он идет?

— Довольно живо, — сказал Каллахер, рассматривая снимок с моста, на котором Рори расталкивал толпу каких-то придурков, напяливших на себя пластмассовые сиськи и размахивающих пивными бутылками. — Не бежит и не несется, но очень хочет домой. Точно, довольно живо.

— От Викинг-Гарденз до книжного магазина быстрым шагом, и записывай точное время каждый раз, когда оказываешься в поле зрения камер, которые засекли Рори.

— Я на этом деле наберу отличную форму, — сказал Миихан, вскакивая.

— Если пойдешь достаточно быстро, даже дождь опередишь, — приободрила я. — И спасибо. Каллахер, сколько записей тебе осталось просмотреть?

— Не так много.

— Как закончишь, побеседуй с людьми, которые были на презентации книги, где встретились Ашлин и Рори. Выясни, как это происходило. Может, кто-то наблюдал за ними, может, кто-то слышал что-нибудь интересное. Все, что сможешь узнать. Хорошо?

Миихан, уже выходя из дверей, записал это в блокнот. Каллахер показал мне большой палец и включил запись с очередной камеры на быструю перемотку. Маленькие серые фигурки прыгали и катились по улице, как резиновые мячики. Я вернулась к нашему столу и заглянула за плечо Стиву.

— Журнал звонков Ашлин, — сказал он, похлопывая по стопке бумаг. — А это то, что мы получили от Софи, обнаруженное в телефоне. Хочу сделать перекрестную проверку. Может, что-то стерто.

— Великие умы мыслят одинаково, — сказала я. — Именно это я и хотела тебе предложить. — И добавила тише: — Нам нужно поговорить. Не здесь.

Конечно, то, что в собственной рабочей комнате невозможно говорить свободно, — очень плохо, но мы не знаем, кто из практикантов — человек Бреслина.

— Нам в любом случае надо снова осмотреть квартиру Ашлин.

— Отлично. Поехали.

Он выкинул обертки от «Киткат» в корзину, вот оно, хорошее воспитание.

— Когда будем в Стонибаттере, устроишь мне экскурсию по тамошним пабам?

— Зачем?

— Может, они иногда заходили выпить пивка.

Практиканты были погружены в работу, но я все равно говорила тихо, это становилось привычкой.

— Кто? Ашлин и ее дружок? У парня роман на стороне. Ты думаешь, он станет водить свою тайную зазнобу по пабам?

— Они встречались шесть месяцев, судя по словам Люси. Ты думаешь, они все шесть месяцев сидели взаперти и трахались?

Стив пошуршал бумагами на столе, нашел фотографию Ашлин и засунул ее в карман пальто.

— Пабы скоро откроются. Пошли.

Я не двинулась с места.

— Даже если он существует, они не пошли бы в местные забегаловки. Люси говорит, что Ашлин любила модные клубы. Пабы в Стонибаттере не подходят под это определение, и это мягко говоря.

— Значит, меньше шансов попасться. А если он женат, то они трахались у Ашлин, но когда одолевала жажда или скука, могли пропустить по пинте где-то неподалеку. — Стив накинул пальто и посмотрел в окно. — Свежий воздух пойдет нам на пользу.

— В Стонибаттере нет никакого свежего воздуха, а мы с тобой слишком изысканны для этой деревни. Кроме того, думаешь, бармен вспомнит какую-то фифу, которая выглядит в точности как половина женских особей в Дублине?

— Ну ты же ее запомнила. А у барменов прекрасная память на лица.

Стив стянул мое пальто со стула и теперь держал его, точно швейцар.

— Сделай одолжение.

— Дай сюда, — я вырвала пальто у него из рук, — и прибери тут. — Я указала подбородком на распечатки.

Стив принялся сгребать бумаги. Гэффни посмотрел в нашу сторону.

— Гэффни, передай остальным, совещание в половине шестого. И найди Бреслина. Ты не должен отходить от него ни на шаг, помнишь? Что ты вообще здесь делаешь?

— Ну, то, что он велел. — Гэффни оцепенел, бедный сукин сын вдруг увидел, как вся его карьера растекается лужей по ковру. — Я и не отходил от детектива Бреслина ни на шаг весь вчерашний вечер и все утро. Я вел его записи, и он объяснял, как вы работаете и все такое… А потом ему понадобилось уйти, и мне он сказал, что теперь я вполне могу работать самостоятельно и вам я, вероятно, нужнее, чем ему, поэтому…

Бреслин, конечно, прав. Гэффни вполне способен рыться в финансовых документах и звонить по телефону, без того чтобы кто-то держал его за руку, иначе он бы попросту не оказался в списке кандидатов на место в Убийствах. Но он также способен вести записи во время допросов, а Бреслин не из тех, кто отказывается от помощников, когда их предлагают. Если только ему не надо втихую надавить на свидетеля. Гэффни выглядел как загнанный пони и смотрел на меня умоляюще. Нет никакой пользы в том, чтобы он таскался с Бреслином, тот все равно придумает, как избавиться от чужих ушей.

— Все в порядке, — сказала я. — Не парься и займись работой, у тебя ее предостаточно.

Гэффни что-то благодарно мямлил, но я уже вышла из комнаты; сзади раздался скрежет ключа — Стив запирал ящики стола. Не знаю, насколько это могло помочь.

7

Мы со Стивом вышли из здания и направились к нашему зачуханному «кадетту». В переулках вокруг Дублинского замка царила пестрая суета: студенты, волочащие свое похмелье в Тринити-колледж; бизнесмены, слишком громко орущие в свои слишком большие телефоны, ведь все должны быть в курсе их сделок с недвижимостью в Болгарии; мамаши, дорвавшиеся до шопинга; гопота всех мастей. Словом, приятно было на улице, опасности, подстерегающие нас здесь, не были направлены лично на меня, и это бодрило.

— Итак, — сказала я, когда мы влились в людской поток, — сегодня Бреслину не нужна компания, он желает проводить эти беседы без свиты.

— Проводить беседы, — сказал Стив, огибая парочку, выяснявшую отношения на русском, — или еще что. Незадолго до твоего появления Бреслину кто-то позвонил на мобильный. Он посмотрел на экран, и лицо у него стало такое… — Стив сжал челюсти и раздул ноздри. — Явно разозлился, но не хотел этого показывать, вместе с телефоном быстро вышел из комнаты. Но я услышал, как в дверях он буркнул: «Не звони по этому номеру».

Он прав. Может, одиночество Бреслину нужно вовсе не для опроса потенциальных свидетелей. У него какое-то другое дело, и Гэффни ему помеха.

— Знаешь, что он сделал вчера вечером? Пытался подлизаться к Софи, чтобы та выслала ему отчеты с места преступления и по гаджетам Ашлин.

Стив приподнял бровь.

— Может, это ничего и не значит. Я с ним поболтала утром, он сказал, что вчера все закончил, время еще оставалось, вот он и искал себе занятие — естественно, такое, что сделало бы из него героя дня. Но…

— Но ему хотелось заполучить отчеты.

— Да. Причем настолько, что он готов был действовать у нас за спиной, прекрасно зная, что нам сразу станет об этом известно.

— Ему удалось выведать что-то у Софи?

— Нет. Да и выведывать особенно нечего. На матрасе в спальне Ашлин обнаружены пятна, но даже если мы получим ДНК и она окажется не ее, то неизвестно, когда эти пятна были оставлены. Им может быть несколько лет. Во всяком случае, на матрас они попали не в субботу вечером, иначе пятна были бы и на простынях, но простыни чистые.

Адреналин пер из меня так, что даже типы с большими телефонами шарахались в стороны, освобождая дорогу.

— Но есть одна странность. Помнишь, ты попросил Софи проверить каркас кровати, изнанку туалетного сиденья и прочие нестандартные места? Так вот, там тоже чисто. Ни одного отпечатка, только смазанные пятна. Софи говорит, что наш парень все там протер.

— Есть! — Стив вскинул кулак в воздух. — Рори незачем протирать раму кровати, он же никогда до этого не был у нее дома.

— Да-да-да, ты гений. Или Ашлин была помешана на чистоте. По мнению Софи, и такое вероятно.

— Что еще? — Стива так и распирало от довольства.

— Ты думаешь, что второй бойфренд Ашлин существует?

— Да.

— В фейсбуке его следов нет, на мобильном тоже, и в почтовом ящике.

Какой-то наркоша припер к стене двух растерянных туристов и клянчил у них денег. Я ткнула пальцем в его направлении и указала на дорогу, даже не потрудившись ускорить шаг или достать удостоверение. Он только взглянул на нас и послушно свалил.

— Если он существует, то свидания они назначали посредством телепатии.

— Или Ашлин стирала все его сообщения, — парировал Стив. — Или он стирал. Я только начал проверять телефон, и мы еще не получили список ее электронных писем.

— А вот на ноутбуке у нее есть кое-что интересное. Давай без оргазмов, но Ашлин интересовали расследования по бандам. Френси Хеннон и тот малый с отрезанным языком.

Стив резко повернулся ко мне:

— Ребята Битка Ланигана! Оба этих дела.

Я почувствовала, что он летит на тех же американских горках, которые подхватили меня сегодня утром, и такие же мысли проносятся у него в голове.

— И оба этих дела вел Бреслин! И если он попал на крючок к Ланигану, а Ашлин встречалась с кем-то из его банды, то первое, что сделает Ланиган…

— Я же просила не возбуждаться. Нужно подключить информаторов. Если Ашлин встречалась с кем-то из банды Ланигана, мы скоро об этом узнаем. В ноутбуке есть еще кое-что. В папке с фото есть папка с паролем, созданная в сентябре. С названием «Ипотека».

Стив так заразительно рассмеялся, что и я не могла сдержать улыбку.

— Ну да, ясно, что никакая это не ипотека. Софи и ее мальчики пытаются взломать пароль, но пока неудачно. Она будет держать нас в курсе.

— Она рассказала об этом Бреслину?

— Нет. И я не рассказала. И не собираюсь.

— Получается, начиная с сентября Ашлин опасалась, что кто-то просматривает ее ноутбук. И это не Рори. С ним она познакомилась в декабре, и он никогда не бывал у нее дома.

— Может, и так, — сказала я. — А может, в этой папке хранятся ее голые селфи, и Ашлин, не опасаясь кого-то конкретно, просто не хотела, чтобы какой-нибудь наркоша, который залезет в квартиру и сопрет ноутбук, загрузил фотографии в сеть.

— Голые селфи? Зачем?

— Забавы ради, для приработка, память о прошлых романах, для того чтобы в старости, когда она вся пойдет складками и морщинами, можно было вспомнить, какой была красоткой. Откуда мне знать.

— Или, — сказал Стив, — там ее фото с тайным любовником. Если так, то ей очень не хотелось, чтобы кто-нибудь, включая его самого, знал об их существовании.

Я думала о том же. Шантаж. Или страховка.

— Если она встречалась с гангстером, у нее могло хватить здравого смысла понять опасность такой связи.

— «Если… если…» С этого момента каждый раз, когда скажешь «если» касательно этого дела, платишь мне фунт стерлингов. Я разбогатею уже до конца недели.

— Я думал, тебе нравятся вызовы, — ухмыльнулся Стив. — Признайся, тебе очень хочется, чтобы я оказался прав.

— Да. Это внесло бы приятное разнообразие в нашу жизнь.

— Итак, ты признаешь.

Мы замедлили шаг, чуть не наткнувшись на шедшую впереди пожилую пару.

— Признаю: очень бы хотела, чтобы так и было.

Я даже голос понизила — боялась сглазить, как глупенькая малышка, как те нытики, что верят, будто мир создали специально, чтобы поиздеваться над ними, и ждут, что он вмажет им под дых. Я никогда такой не была. Это что-то новое, идиотское, возникшее из привычки постоянно опасаться подвоха в отделе. На прошлой неделе я оставила на столе кофе и отправилась в туалет, а когда вернулась и собралась отпить из стаканчика, заметила, что в нем плавает плевок. Я ни за что не расскажу об этом Стиву. Не хочу становиться тем, в кого они пытаются меня превратить. Мне не нравится быть такой.

— Но если… — начал Стив.

— Без «но». Я не хочу слишком хвататься за идею, пока у нас нет веских доказательств. И вот еще, — я обогнала пожилую пару, — помнишь, я говорила, что поболтала с Бреслином насчет Софи?

— Иисусе. Он выживет?

— Да. Только синяки припудрит.

— Ты же хорошо себя вела? Скажи, что хорошо.

— Расслабься, все прекрасно. И это самое интересное. Потому что я вела себя совсем не хорошо. Я ему чуть дверью мошонку не прищемила, а он так и остался сама милота.

— Так, может, он и не морочил нам голову вчера? Может, он искренне считает, что все в порядке?

— Думаешь? Я назвала его наглым пиздюком, который лезет куда не просят, и объявила, что в моем расследовании он будет делать то, что я считаю нужным.

Стив испуганно хохотнул.

— Я думала, он мне голову оторвет. Но знаешь, что он сделал? Вздохнул и сказал, что все в порядке и с этого момента он так и будет поступать.

Стив не рассмеялся.

— Похоже на Бреслина? — спросила я.

Помолчав, Стив ответил:

— Похоже на то, что он желает поддерживать с нами дипломатические отношения.

— Вот именно. Потому что только так он может быть в курсе наших дел. А вовсе не из-за его глубокой веры в нас с тобой. Знаешь, за чем я его застукала? Он беседовал с Маккэнном, но как только они увидели меня, сразу заткнулись. Бреслин наплел мне всякой бредятины насчет семейных проблем Маккэнна, но я убеждена, что они обсуждали, как побыстрее от меня избавиться.

— Думаешь? А что конкретно они говорили?

Я пожала плечами.

— Да мне по барабану, я толком и не слышала. Маккэнн выглядел совсем не радостно, а Бреслин уверял его, что быстренько разберется с какой-то бабой и все снова станет как прежде. Маккэнн хотел, чтобы он поторопился. Примерно так.

— И ты уверена, что речь не про жену Маккэнна?

— Черт его знает. Но вряд ли.

Придурок в костюме, с бейджиком и опросным блокнотом подкатил к нам, счастливо улыбаясь, но, увидев наши лица, мигом испарился. Мои чары снова работали. Еще пару дней назад он бежал бы за мной до конца улицы и клянчил денег на борьбу с псориазом в развивающихся странах, умоляя улыбнуться.

— Хорошо, — сказал Стив. — Итак, мы пытаемся понять, не стал ли Бреслин продажным полицейским.

Даже на таком расстоянии от здания мы оба автоматически оглянулись.

— А вдруг это Маккэнн?

Об этом я даже не думала и на секунду почувствовала себя дурой безмозглой. Паранойя иногда мешает мне увидеть очевидное. Но эту мысль быстро вышибла из головы волна возбуждения — из гнезда продолжали выползать все новые пауки.

— Вполне может быть.

Я прокручивала в голове, что мне известно о Маккэнне. Родился в Дроэде. Жена и четверо детей. Не из денежных мешков. Происхождением совсем не похож на Бреслина. Я вспомнила, как он кисло заметил однажды, что уровень преступности можно было бы свести к нулю, если всех этих испорченных деток со смартфонами в четырнадцать лет отдавать в обучение ремесленнику, как сделал его папаша. У родителей нет жирного банковского счета, и они не могут подкинуть денег, если нужна новая машина, или в доме необходимо поменять кровлю, или пора платить за колледж, а зарплаты детектива на все не хватает. Мафиозному боссу в поисках карманных полицейских очень бы понравился Маккэнн. Или оба.

— Неудивительно, что Бреслин готов был проглотить все, что ты ему преподнесла, — сказал Стив. — Он не может допустить, чтобы мы попросили шефа снять его с этого дела.

— Если что-то из этого существует на самом деле.

— Если, — согласился Стив. — И чем закончился разговор с Бреслином?

— Я извинилась. Сказала, что была слишком очарована его величием и не могла ясно мыслить. Ему понравилось.

— Думаешь, поверил?

Я пожала плечами.

— Да неважно. Если и нет, то наверняка решил, что я просто злобная сука, но он в любом случае так думает. Ему нужно закорешиться со мной, и я предоставила ему такую возможность. Все в порядке.

Мы дошли до полицейской стоянки. За время нашей короткой прогулки я насчитала одиннадцать мужчин в темных пальто. Каждый из них заставлял меня чувствовать себя параноидальной идиоткой, но даже целый выводок темных пальто не мог вытащить занозу, которая давала о себе знать, когда я вспоминала о человеке в конце проулка.

В воротах Стив спросил:

— Что делаем?

Для начала надо раздобыть информацию о финансах Бреслина и Маккэнна и об их телефонных разговорах. Затем вывернуть наизнанку их компьютеры, чтобы узнать, заходили ли они туда, куда не должны были заходить. И все это нам недоступно.

— Продолжим работать над делом. Продолжим общаться с ним. Продолжим держать рты на замке.

Я помахала рукой парковочному охраннику, он помахал мне в ответ и начал искать ключи от «кадетта».

— И я хочу посмотреть, сумею ли заставить Бреслина испортить со мной отношения.

Дом Ашлин обработали как следует. Когда в квартире живет кто-то еще, мы стараемся не очень ее разносить. Стираем порошок для снятия отпечатков, книги возвращаем на полки, если только специально не хотим навести шороху. Но когда в доме больше никого нет, мы не очень утруждаем себя деликатностью. Ребята Софи покрыли полквартиры черным порошком для снятия отпечатков, а в другой половине просыпали что-то белое. Вырезали часть ковра, на котором лежало тело. Отпилили кусок каминного бордюра. Разворотили кровать и продырявили матрас. В уютном беспорядке семейного дома это казалось бы ночным кошмаром, но квартира Ашлин и так не очень напоминала настоящее жилье. А теперь она выглядела как центр обучения Экспертного бюро.

Стив занялся гостиной и ванной, а я — кухней и спальней. Было очень тихо. Только Стив насвистывал что-то да приглушенные звуки доносились с улицы. Какие-то старики радостно жаловались на жизнь, верещали дети, но из соседних домов не доносилось ни звука. Эти старые стены слишком толстые, и чтобы соседи вас услышали, надо кричать, и очень громко. Таинственный любовник, бывавший тут, наверняка это знал.

Поиски не принесли никаких результатов. Стандартные секретные места — упаковки продуктов в морозильнике, жестянки со специями, под матрасом, внутри туфель — были пусты. Ни любовных записочек в туалетном столике с завитушечками, ни мужских трусов в глубине полок. В шкафу ни конверта с купюрами, ни пакета с героином, который не успели передать по назначению. Самое ценное, что я смогла найти — пара альбомов с семейными фотографиями, засунутые на самый верх антресолей за пуховые одеяла. Я их просмотрела, надеясь вспомнить, где же я могла видеть Ашлин, но нет. Она не была красивым ребенком — толстая девочка с туго заплетенными косичками, шишковатым лбом и смущенной улыбкой. Для человека, который до одури надрывался в спортзале и втюхал столько денег в средства по уходу за волосами, чтобы выглядеть так, как выглядела Ашлин, было естественно запрятать эти альбомы куда подальше. По всей квартире развешаны блевотные картинки с цветочками и котиками, но семья отправлена на самый верх антресолей — вот бы психолог порадовался. Ашлин хотела похоронить свою семью, отомстить за то, что та бросила ее. Или же похоронить себя прежнюю, чтобы можно было возродиться куклой Барби для сказочных свиданий. Но меня заинтересовало только то, что никого на этих снимках я не узнала.

Удивительно, но ничего необычного я тоже не нашла. Обыск практически всегда преподносит сюрпризы, потому что у каждого человека есть пара-тройка секретов, которыми он не хочет делиться даже с самыми близкими. Единственный вопрос в том, имеют ли эти сюрпризы отношение к делу, которое расследуешь. Но здесь не было ничего, о чем бы не упоминала Люси, и ни малейшего намека на тайного любовника. А также ни сомнительных таблеток для похудения из интернета, ни секс-игрушек, даже ни одной копии ПРАВИЛ. Самым большим открытием стало то, что Ашлин носила лифчики пуш-ап.

— Бумаги у нее в жутком состоянии, — сказал Стив, появляясь на пороге спальни. — Все скинуто в одну кучу под столиком в прихожей: банковские выписки, счета, чеки. Целая гора.

Я поставила фотоальбомы обратно на антресоль.

— Гэффни занимается финансами, так что мы все это проверим. Но все равно надо забрать, у нас в машине есть ящик. Проглядим чеки. Вдруг у того, кто привез ей диван, были навязчивые идеи. Нашел хоть что-то интересное?

— Ее завещание. Распечатала на бланке, найденном в интернете. Половину имущества завещала Люси, остальное — детским приютам. Неясно, было ли оно нотариально заверено.

— Счастье Люси, что у нее есть алиби.

— Датировано двумя месяцами ранее.

— Может, Ашлин испугалась, что вляпалась в дурную историю, или просто решила, что уже взрослая и нужно составить завещание. Что еще?

— Заполненная анкета на получение паспорта. Готовая к отправке. С прикрепленными фотографиями.

— Может, ей, как и всем нам, захотелось немножко понежиться на солнышке.

— Или знала, что придется скоро бежать из страны.

— Все может быть. — Я захлопнула дверцу шкафа. — Больше ничего? Ни ежедневника с записями об оказании эскорт-услуг? Ни мужского дезодоранта в ванной?

Стив покачал головой.

— А у тебя?

— Аналогично.

Мы посмотрели друг на друга, на ковер с узором из ромашек, на разгромленную кровать.

— Ладно, — вздохнул Стив. — Может, в пабах выловим побольше.

Обыскали мы дом тщательно, но я нутром чувствовала: Ашлин удалось утаить что-то, нечто, лежащее на самом виду, прямо под носом. Но сколько ни ломала голову, ничего путного в нее не шло.

Барменов и Ашлин я недооценила или же переоценила ее кавалера. В первых пабах ответом на наши вопросы были ничего не выражающие взгляды и покачивания головой, а я-то держала блокнот наготове, чтобы записывать информацию, которой не было. Но в пабе «У Гэнли», заведении, спрятавшемся в самой гуще переулков, достаточно отвратного вида, чтобы даже хипстеры, падкие на аутентичность, обходили его стороной, и полагавшемся только на постоянных клиентов — старичье в потрепанных пиджаках, бармен, только взглянув на фото, ткнул пальцем в Ашлин:

— Да. Она здесь была.

— Вы уверены, что именно она? — спросил Стив, бросив на меня торжествующий взгляд.

Бармену наверняка перевалило за семьдесят — лысый, с линялыми глазами, в древних потертых нарукавниках и накрахмаленной рубашке.

— Конечно. Дамочка заказала персиковый шнапс с клюквой. Сказала, что хочет попробовать самые безумные сочетания вкусов, какие только может придумать, чтобы понять, что же ей действительно нравится. Я сказал, что если она ищет необычных ощущений, то ошиблась адресом. Ну и пришлось ей удовлетвориться ромом с элем. — Он поднес фотографию к свету. — Да, точно она. Я ее внимательно разглядел, сам бы за такой приударил. К нам не часто такие красотули захаживают.

— А я что же, недостаточно хорош для тебя? — вопросил старикан, сидевший за стойкой. — Можешь пялиться на меня сколько угодно, денег не возьму.

— Ты сам-то себя давно видел? Именно поэтому предпочитаю смотреть на молоденьких, чтобы твою рожу забыть.

— А когда она приходила? — спросил Стив.

Бармен подумал.

— Несколько месяцев назад. В августе где-то.

— Она была одна?

— Нет. Такая, как она… Вряд ли ей удалось бы одной-то долго оставаться.

Старичок у стойки понимающе хмыкнул:

— Да чего там, с хахалем она была.

Стив метнул в мою сторону еще один счастливый взгляд.

— Помните, как он выглядел?

— Да я его не очень разглядывал, ну вы ж понимаете, когда такая фифа есть. Но точно был старше ее, лет сорок, а то и пятьдесят. Ничего особенного. Не худой, не толстый. Да, и волосы у него были, вполне такая шевелюра. Уже достижение для его лет.

Портрет вполне подходил под описание незнакомца, пытавшегося перелезть через забор Ашлин. И к моему утреннему типу тоже.

— Если увидите его снова, узнаете?

Бармен пожал плечами:

— Может, да, а может, и нет. Не могу сказать наверняка.

— А вы уверены, что это был ее хахаль? — вмешалась я. — Они держались за руки? Целовались? Может, это был кузен? Просто друг, коллега?

Бармен скривил губы, мотнул головой.

— Может, оно и так. Они не нежничали, ничего такого, но если они не пара, то чего так жались друг к дружке? Я еще подумал, ну такая-то красотуля уж могла бы найти кого получше.

— Такого, как ты? — встрял старикан.

— А что со мной не так? Я в прекрасной форме.

— Может, богатый? — предположил Стив. — По виду как?

— Да я же говорю — ничего особенного.

— С чего бы богачу переться в такую дыру? — добавил старикан.

— Чтобы получить настоящую выпивку, — с достоинством указал бармен.

— Если бы он нашел ее здесь, то уж давно бы вернулся.

— А он возвращался? — спросил Стив.

— Нет. Я их больше не видел.

— А как насчет меня? — спросила я. — Я здесь уже бывала?

Бармен сузил глаза и ухмыльнулся:

— А как же. Позапрошлым летом, с кучей друзей-приятелей, сидели вон в том углу и все время смеялись.

— Ничего себе! — восхитилась я.

Я, конечно, выделяюсь в толпе значительно сильнее, чем Ашлин, но ведь и была я здесь намного раньше. Бармен не трепется попусту, лишь бы порадовать нас, он ее помнит.

— А что я за это получу?

— Прочтите это, проверьте, что все записано правильно, и распишитесь внизу, — сказала я, передавая ему блокнот. — Если повезет, сможете получить вызов в полицейский участок, там все повторите под запись.

Старикан изогнул шею, чтобы получше рассмотреть фото Ашлин.

— Фифа в бегах, да? Чего сделала, украла чего?

— Не лезь, Фредди, — буркнул бармен, проглядывая запись. — Я не хочу ничего знать. — Он старательно расписался внизу страницы, протянул блокнот мне и взял мокрую тряпку. — Что-нибудь еще?

Выйдя из бара, Стив аккуратно засунул снимок Ашлин в карман пиджака. Его непроизнесенное «Я же тебе говорил» разносилось по всей улице.

— Итак, — сказал он.

— Итак, — ответила я.

Мысль о том, что в комнате С хозяйничает Бреслин, очень нервировала.

— Все пабы мы обошли. Возвращаемся в отдел?

— Да, конечно.

Ухабистым, в рытвинах, переулком мы вышли на широкую улицу. Припустил дождь со снегом, я понадеялась, что Миихан уже закруглился со своей беготней. На перекрестке толпилось местное пацанье, не спешившее домой, потому что им полагалось быть сейчас в школе. Больше ни души. Шедевр граффити — рожа с оскаленными зубами и выпученными зенками пялилась на нас со стальных жалюзи заброшенного магазина, трепыхались обрывки объявления о пропавшей кошке и реклам летних распродаж. С пожелтевших плакатов неистово улыбались воздушные змеи и брикетики мороженого.

Стив наконец не выдержал:

— Тайный любовник начинает обретать плоть.

Так оно и было, но я возразила:

— Или это был тип с ее работы.

— Она работает в Клондолкине, за мили отсюда. Чего им тащиться выпить в Стонибаттер, если только они не хотели оказаться поближе к постели и не опасались, что их увидят вместе.

— Или парень с ее курсов сомелье или откуда угодно, чем она там занималась в августе.

Машину мы припарковали где-то на расстоянии шести пабов отсюда. Я прибавила шагу.

— Все эти модные пабы, которые ей нравились, набиты симпатичными богатенькими парнями. Ашлин могла заполучить любого. С чего бы ей возиться с каким-то типом среднего возраста, в котором нет ничего примечательного?

— Некоторые девушки предпочитают мужчин постарше.

— Рори одного с ней возраста приблизительно.

— До встречи с ним она могла западать на папиков. Вспомни, что говорила Люси. Отец Ашлин бросил их, и это полностью перевернуло их жизнь. Может, она искала в мужчинах отца. А когда выяснилось, что напрасно, переключилась на парня своего возраста. Иисус! — Я чуть в столб не врезалась, но успела в последний момент подставить руку. — Вот откуда я ее знаю. Вот откуда я ее, мать вашу, помню!

— Что? Откуда?

— Иисусе всемогущий!

Ладонь горела, измазанная краской с фонарного столба. Позади нас раздался мальчишеский гогот.

Пропавшие без вести, два с половиной года назад. Я сидела за регистрационной стойкой в обеденный перерыв. Был солнечный день, накануне моего ухода из отдела. Ветерок, залетавший в окно, пах деревней, словно с приходом лета город убрался восвояси, а вместо него возник воз свежескошенной травы. Откуда-то сверху неслась живенькая попса девяностых, а я жевала бутерброд с индейкой и думала об утренней истории со счастливым концом. Десятилетний мальчишка сбежал из дома, поссорившись с родителями. Мы нашли его, играющего в «нинтендо», дома у лучшего друга. Еще я думала об Убийствах, которые ждали меня через пару недель, у меня было такое чувство, что этим утром весь мир на моей стороне, и это было чудесное ощущение. И тут передо мной возникла какая-то девица в дрянном костюмчике. Я отложила бутерброд в сторону, выдала ей дежурную улыбку и «я могу вам чем-то помочь?», но тепло так сказала, ободряюще. Это сработало — она вывалила всю историю прямо на меня.

Ее отец, такой милый, такой хороший, такой замечательный, научил ее играть в шахматы, возил ее на своем такси к Пауэрскортскому водопаду, смешил ее до икоты. Как-то она спустилась в кухню, одетая в школьную форму, и обнаружила мать, которая в истерике тысячный уже раз звонила отцу на сотовый. «Он не вернулся ночью домой, я не могу ему дозвониться, о господи, святая Мария и Иосиф. Я знаю, он умер…» Детективы, которые приняли заявление, обнадеживающе прогудели что-то о том, что большинство пропавших без вести возвращаются домой в течение нескольких дней. Людям просто нужно иногда побыть одним. Несколько дней превратились в несколько недель, а от суперпапочки никаких известий. Визиты детективов становились все реже, а их обнадеживания становились все туманнее. И как-то один из них погладил ее по голове и сказал: «У тебя сохранились прекрасные воспоминания об отце. Мы же не хотим ничего портить? Иногда стоит оставить все как есть».

— Значит, он что-то знал, вам не кажется? По крайней мере, у него были какие-то мысли, может, только мысли… Вам не кажется, что он знал что-то?…

Она перегнулась ко мне через стол, пальцы сцепились так сильно, что аж косточки побелели. Я пожала плечами с отсутствующим видом:

— Я не стану строить предположения относительно того, о чем думал тот детектив. Сожалею.

Она продолжала говорить. Недели превратились в годы. Подпрыгивать на полметра каждый раз, когда звонит телефон, каждый день рождения ждать, что вот-вот в дверь постучится почтальон с поздравительной открыткой. Каждую ночь слышать, как мать плачет. Все эти случаи, когда ей чудилось, что она видит его на улице. Замирать от счастья и ужаса, задерживать дыхание, впадать в столбняк, пока человек не обернется и не окажется незнакомцем, — снова и снова мир ее обрушивался… Если бы ей пришло в голову хоть разок взглянуть на меня, она бы поняла, что толку никакого, но она все говорила и говорила. Такое бывает в Пропавших. И все эти люди, которым привиделось родное лицо на улице, услышался плач потерянного ребенка, — все они заставляют тебя работать лучше. Иные родители приходят каждый год, в годовщину исчезновения их ребенка, просто спросить, не появилось ли хоть осколочка новой информации. Такое и вправду стимулирует, ты запоминаешь дату годовщины и, когда она приближается, работаешь сверхурочно, выколачиваешь из черта душу, лишь бы раздобыть для них хоть что-нибудь. Но с этой куколкой все обстояло иначе. Я не имела ни малейшего намерения помогать ей в поисках папочки. О чем и сообщила в чуть более тактичных выражениях, размышляя, насколько сильно придется абстрагироваться от нее, прежде чем она исчезнет с глаз моих.

— Я не могу показать вам материалы дела, ничем не могу вам помочь.

И конечно, она пустила в ход слезы. Пожалуйста, дайте мне только взглянуть на них, вы себе не представляете, что значит расти без… и бла-бла-бла, и вся эта голливудская хрень о необходимости знать правду, потому что без нее нельзя выстроить свою жизнь и двигаться дальше. По-моему, она даже использовала слова типа «катарсис» и «правомочность». Не стану клясться, потому что к тому моменту давно перестала слушать, но они бы очень ей подошли. Прекрасное настроение было исковеркано окончательно, мне только хотелось, чтобы эта корова заткнулась и вылетела за дверь.

Ашлин не искала замену папочке. Она искала самого Папочку.

— Ее папаша не просто бросил их. Он исчез. Она пришла в Пропавшие за информацией. В тот день я была дежурной.

— Хм… «Просто ушел», сказала Люси, помнишь? Я как-то не подумал, что это может означать «пропал без вести». И что ты выдала Ашлин?

— Хрена собачьего я ей выдала. Она ныла, просила, чтобы я заглянула в материалы дела и рассказала ей, что там записано… — Я снова почувствовала, как волна злости поднимается от желудка к грудной клетке. Оторвала себя от фонарного столба и пошла дальше. — Я назвала ей имя детектива, одного из старожилов отдела, предложила вернуться в его смену и указала на дверь.

Стив догнал меня.

— И что? Она вернулась?

— Я не спрашивала. Мне было похрен.

— А ты заглянула в дело ее отца?

— Нет. Не заглянула. Какая часть выражения «мне было похрен» тебе не понятна?

Стив проигнорировал мой злобный тон.

— Надо взглянуть.

— Думаешь, есть связь? Папаша пропал без вести, а ее убили?

— Я думаю, что такого количества дерьма в одной семье многовато для простого совпадения.

— Встречалось и покруче.

Мне вдруг расхотелось, чтобы этот случай превращался в интересное расследование.

— Если мы рассматриваем версию о любовнике-гангстере, то…

Казалось, весь Стонибаттер вопит мне прямо в лицо: «МЫ НЕ БУДЕМ ПЛАТИТЬ». Фразой, написанной баллончиком на покореженной двери гаража. Какая-то женщина истерически смеялась над рекламой масла, наклеенной на автобусе, старичок-сосед с моей улицы помахал мне рукой, я помахала в ответ и прибавила шагу, пока он не вздумал заговорить со мной.

— Ты помнишь, что у нас нет никаких доказательств его существования? Это ты его придумал.

— Да. Но если… Представь на мгновение, что это так. Я тебе фунт буду должен.

Я не рассмеялась.

— Предположим.

— Скажем, Ашлин считала, что какая-то банда приложила руку к исчезновению ее отца. И скажем, она не получила никаких ответов из отдела Пропавших без вести.

Стив был убийственно тактичен, но он имел в виду, что одна сука послала ее куда подальше.

— А с чего бы ей так думать? Она и словом не обмолвилась про банды. Она только и расписывала, каким Папочка был чудесным. Да она в обморок бы грохнулась, предположив, что за ним числится пара неоплаченных штрафов за парковку. И зачем бандитам похищать законопослушных граждан?

— Может, ей такое в голову не пришло, мы ведь знаем, что она была наивна. Может, она думала, что гангстеры — это как разбойники в сказках, ходят и высматривают, а кого бы им похитить, просто потому что они такие злодеи. А может, выяснила, что родитель не был таким уж святым, как она считала. На свете хватает законопослушных с виду граждан, которые на самом деле по уши в уголовщине.

— Он вроде водил такси, — проворчала я.

Банды имеют обыкновение держать своего таксиста, поскольку их собственные машины, как правило, известны полиции. Таксист может перевозить наркотики, оружие, деньги, людей, минуя наши радары.

— Вот теперь до тебя дошло. — Стив выглядел как довольный щенок, получивший угощение. — Мужик спутался с плохими парнями, что-то сделал не так и закончил где-то в горах с парой дырок в затылке. Отдел пропавших без вести в курсе дела, но не может ничего доказать. Детектив намекнул Ашлин, она запомнила и, повзрослев, решила провести собственное расследование. Бедная глупышка не понимала, во что лезет.

— Ее книжные полки, — сказала я. Мне бы помолчать и подождать, пока вся эта чертовщина сама собой пройдет, но я решила, что Стив заслужил еще одну конфетку. — Книга о пропавших без вести рядом с книгой об ирландской оргпреступности. Обе буквально испещрены пометками.

Стив даже остановился.

— Видишь?! Понимаешь, что я имею в виду? Она вела расследование.

— Пошел ты на хер, — сказала я, доставая телефон.

Если мне до сих пор кажется, что я вовсе не чудовище, которое только и может, что выкручивать мужикам яйца, и с которым ни один вменяемый человек не захочет работать — в чем меня пытаются убедить все эти крысеныши из Убийств, — то лишь потому, что я прекрасно уживалась в Пропавших. Задушевных друзей я там не завела, но я смеялась шуткам, ходила с ребятами выпить по пинте после работы, на мой счет отпускали средней отвратности шуточки, в которых фигурировал один из парней и писклявый резиновый хомячок. Так что я могла запросто позвонить прежним коллегам и расспросить.

— Я отправила ее к Гэри О’Рурку, вот и спрошу у него.

Я дозвонилась до автоответчика и надиктовала: «Привет, Гэри, это Антуанетта. Можешь сделать мне одолжение? Пинта за мной не заржавеет. Меня интересует одно старое дело. Человек пропал без вести в девяносто седьмом или восьмом. Дело давнее, и в базе данных его, наверное, нет. Так что с меня две пинты. Парня звали Десмонд Мюррей, проживал где-то в Грейстоунсе, водитель такси, возраст от тридцати до пятидесяти. О его исчезновении, вероятно, заявила жена. Ты можешь помнить его дочь, Ашлин. Пару лет назад она приходила в отдел, просила показать ей дело. Мне нужно все, что ты сумеешь найти, и как можно скорее. Курьеру скажи, чтобы материалы отдал только мне или моему напарнику Стивену Морану, ладно? Спасибо».

Я дала отбой. Еще десять минут назад я кайфовала от расследования, а теперь внутренний голос плаксиво предупреждал, что дело это наверняка обернется огромной кучей дерьма.

— Безмозглая сука, — сказала я.

Глаза у Стива расширились.

— Чего?

— Вот знаешь что! Если я распутаю этот чертов клубок, то подамся в психотерапевты. Открою специализированный кабинет для таких, как Ашлин. Буду брать сотню фунтов в час, раздавать подзатыльники и кричать людям в ухо, что пора бы взять себя в руки.

— Потому что путаться с бандитами опасно?

— Да мне плевать, с кем она путалась. И кстати, это еще надо доказать. — Я быстро перешла дорогу, Стиву пришлось почти бежать, чтобы не отстать от меня. Машины пролетали буквально в двух сантиметрах от наших задниц. — Ей же исполнилось двадцать шесть, а она все ждала, что явится Папочка и наладит ее жизнь, эта дура не понимала, что всех воротит от одного ее вида.

— Да ладно тебе. Она же не избалованная девчонка, которая звонит папочке и просит поменять ей пробитое колесо. Исчезновение отца определило жизнь Ашлин, мы не знаем, через что ей пришлось пройти, и не можем…

— Я очень даже знаю. Мой папаша вильнул хвостом еще до моего рождения. Я что, выгляжу так, будто умираю от желания разыскать его и броситься ему в объятия?

Стив молчал. Я тоже заткнулась, мне не верилось, что произнесла такое.

Чуть погодя Стив сказал:

— Я не знал. Ты никогда не рассказывала.

— Не рассказывала, потому что это неважно. В том-то и суть. Он ушел. И значит, ко мне это не имеет отношения. Вот и вся история.

— Ты хочешь сказать, что никогда о нем не вспоминаешь? Серьезно?

— Почему же. Вспоминаю. Я часто о нем думаю.

Часто — это такая степень преуменьшения, для которой даже слова еще не выдумали.

Маленькой я думала о нем непрерывно. Каждую неделю писала ему письма, рассказывала, что у меня все хорошо, что домашку по математике я сделала правильно и заняла первое место в классе по бегу. Я хотела, чтобы когда я найду его адрес и отправлю все эти письма, он понял, что ради меня стоит вернуться. Каждый день, выходя из школы, я искала глазами белый лимузин — он приехал забрать меня и умчать из этого голого бетонного двора, от этих детей с глазами, полными ненависти, половину из которых уже поджидают реабилитационные центры или тюрьма для малолеток. Он заберет меня туда, где сияет зелень, мерцает синева, где меня ждут блистающие вершины другой, красивой жизни. Каждую ночь, лежа в постели, я представляла эту иную жизнь. Я в белом халате, со стетоскопом, перекинутым через шею, в больнице, сияющей белизной и хромом, точно космический корабль. Я спускаюсь по широкой мраморной лестнице прямо в объятия вальса, в платье, сплошь кружево и пена. Я скачу на лошади по морскому берегу, завтракаю экзотическими фруктами в уютном патио или отдаю распоряжения, сидя в кожаном кресле, а передо мной расстилается вид с сорокового этажа.

— Я думаю, Ашлин представляла то же, что и я: вот он вернется — и у нее начнется настоящая жизнь.

Стив, помоги ему бог, пытался найти подходящий уровень сочувствия. Я оглядела его.

— Господи, ну и лицо у тебя. Не надо так таращить глаза, большие и печальные, полный ты козлина. Мне тогда было восемь. Потом я выросла, пришла в себя и поняла, что это и есть моя настоящая жизнь и лучше бы мне самой начать шевелиться, вместо того чтобы ждать, что придет кто-то и все за меня сделает. Именно так поступают взрослые люди.

— А теперь? Теперь ты о нем больше не думаешь?

— Да я годами о нем не вспоминаю, почти забыла о его существовании. Именно это и следовало сделать Ашлин, имейся у нее мозги величиной хотя бы с горошину. Точно так же надо было поступить и ее мамаше.

Стив неопределенно покачал головой:

— Это не одно и то же. Ты никогда не знала своего отца. Ашлин своего любила.

В его словах, конечно, имелась доля правды, но мне было наплевать.

— Он ушел. Ашлин и ее мать могли жить дальше, могли разобраться с ответами позже, если бы они появились. Вместо этого они всю свою жизнь угробили ради того, кого и рядом-то не было. И как бы хорош этот чувак ни был, это какая-то глупая патетика.

— Может, и так.

— Херовая патетика, — отрезала я. — Конец истории.

Стив не ответил. Впереди показалась наша машина, стояла там, где мы ее оставили, очень мило с ее стороны.

Я хотела, чтобы Стив продолжил говорить, я научилась чувствовать перемены в нем — по тому, на каком расстоянии от меня он держится, как наклоняет голову, по его тону. Причина, по которой я помалкиваю об отце, — помимо того, что это никого не касается, — заключается в том, что, услышав эту историю, меня тут же заносят или в Бедных Котяток, или в Шваль. Стив рос примерно в таких же условиях, что и я. Может, чуточку получше, в муниципальном доме, а не в муниципальной квартире, у него имелся папа, у папы имелась работа, мама украшала диваны этими штуковинами с кружавчиками. Но он наверняка ходил в школу, где у кучи ребят не было отцов. Я вовсе не переживала, что он начнет относиться ко мне снисходительно, но Стив — романтик, он любит трогательные истории с драматическими поворотами и со счастливым концом, когда все находят друг дружку и счастливы до усрачки. С него станется вообразить меня бедной брошенной крошкой, что, борясь со своими демонами, прокладывает себе дорогу в светлую жизнь, и тогда я его измордую так, что мало не покажется.

Хорошо еще, не кидает на меня скорбные взгляды и не шагает вплотную, дабы поддержать. Краем глаза я наблюдала за ним, он напряженно размышлял. Спустя некоторое время произнес:

— А что, если она его нашла?

— Ты о чем?

От облегчения мой голос прозвучал жалко.

— Тайный хахаль, о котором Ашлин не рассказывала Люси. Тип из паба.

Стив подошел к машине с пассажирской стороны и, пока я шарила в сумке в поисках ключей, облокотился о крышу.

— Что, если это вовсе не любовник? Что, если это ее отец? Она выследила его, и они попытались восстановить отношения…

— Боже ж ты мой! С меня хватит! — Мне захотелось на всех парах рвануть к Рори Феллону, схватить его за шкирку и законопатить в камеру, пока не выяснилось, что Ашлин тайком бегала на трогательные свидания с Папочкой, и на меня не излился весь этот концентрированный сироп. — Ты мне уже четыре фунта должен. Не так, скажешь? (Стив только ухмыльнулся.) Да я с катушек слечу, если ты будешь продолжать громоздить свои «если». Не желаю даже думать о папаше Ашлин, пока Гэри не позвонит и мы не узнаем, что там происходило в действительности. И ты не сядешь в машину, пока не выдашь мне мои четыре фунта.

Я играла ключами и глядела на него до тех пор, пока он не полез в карман, не достал пятифунтовую купюру и не протянул ее мне через крышу.

— Сдачу гони! — потребовал он, когда я засунула пятерку в кошелек и открыла машину.

— До того как мы доедем до конторы, ты снова мне задолжаешь. Залезай уже.

— Ладно уж. — Стив сел в машину. — Раз так, то растранжирю свой фунт прямо сейчас. А если папочка вознамерился искупить свою вину за годы, проведенные вдали от семьи, и защищал Ашлин от Рори, который ему не по душе…

— Вот же херня, — сказала я, заводя «кадетт» и выслушивая его недовольство по поводу того, что он должен куда-то ехать. — А что, если я стану платить тебе за то, чтобы ты не занимался этой хренью? Может, тогда заткнешься?

— Думаю, тебе стоит попытаться. Я принимаю чеки.

— А «сникерсами» не возьмешь? Пока ты жуешь, твоя пасть обычно помалкивает.

— Прекрасно, — охотно согласился Стив. — Ничего не имею против.

Я выкопала «сникерс» у себя в сумке, бросила Стиву на колени, и он немедля принялся расправляться с батончиком. Было не похоже, что он размышляет, какое трагическое у меня было детство. Мне хорошо известно, что Стив — вовсе не веснушчатый симпатяга-простак, каким он желает казаться, и все же он выглядел так, словно просто наслаждался шоколадкой.

— Чего? — прочавкал он с набитым ртом.

— Ничего, — ответила я. — Молчание тебе очень идет. Вот и все.

И поймала себя на том, что улыбаюсь, поворачивая руль, чтобы влиться в поток машин.

8

Мы вернулись в комнату С, полную суеты. Бреслина еще не было. Наверное, опрашивает приятелей Рори. Практиканты приходили и уходили, притаскивали кучу никчемных данных, вываливали их на наш большой модерновый стол. Стэнтон и Дэйзи ничего толкового не выяснили — на работе у Ашлин не было ни сплетен о романе с боссом, ни слухов о безответной любви, ни офисных свар, ни назойливых клиентов. Миихан вернулся с проверки обратного маршрута Рори и доложил, что его время совпало со временем камер слежения, а значит, Рори практически не отклонялся от маршрута от дома Ашлин до самой последней камеры, на которой его засекли. Однако нельзя было подтвердить время его возвращения домой, а это значит, что он мог свернуть куда угодно прямо перед домом или выйти на ночную прогулку. Гэффни прогонял знакомых Ашлин через компьютер. Нашел кучу штрафов за парковку, пару мелких обвинений в хранении наркотиков и одного чувака, который пылесосом расколошматил ветровое стекло в автомобиле собственного брата. Райли, сгорбившись, изучал записи видеонаблюдения, периодически поглядывая на меня, и издавал какие-то звуки, что-то среднее между рычанием и мычанием — свидетельство того, до чего же ему скучно.

Я было собралась поискать в системе ребятишек Битка Ланигана, но передумала. Во-первых, я себя чувствовала дурой, которая слишком серьезно восприняла всю эту историю с бандами, а во-вторых, мои поиски легко обнаружить, как мы обнаружили, что кто-то интересовался Ашлин прошлой осенью. Потому прошлась снова по опросам соседей, на этот раз тщательно. Я искала какую-нибудь мелочь, за которую можно уцепиться. И ничего не нашла. Гэффни подчеркнул маркером слова одной женщины, которая утверждала, что слышала пару недель назад, как парень из дома 15 угрожал кого-то убить, но, зная, что в доме 15 живут три сопляка, я решила, что шлюпки на воду спускать пока рано.

Стив сличил списки звонков Ашлин в телефоне и в журнале телефонной компании. Там тоже все сходилось. Никто не стирал звонков или сообщений, ни Ашлин, ни наш мифический парень. Ни одного сообщения или звонка с неопределившегося номера. Все исходящие и входящие значились в ее списке контактов, и мы пройдемся по всем, чтобы убедиться, что имена контактов совпадают с именами реальных людей или с центрами обслуживания, из которых звонили. В этом есть и своя положительная сторона. Вся маленькая милая фантазия Стива о трогательном воссоединении Ашлин с Папочкой разлетится, но я бы многое дала за одно-единственное сообщение с незарегистрированного номера, в котором говорится: «Перепихон как обычно в тайнике с героином ровно в 8».

В любом расследовании пустоту можно тянуть неводами. Это неизбежно, без этого не сузить круг поиска. Обычно относишься к пустоте совершенно нормально — отсекаешь мертвые ветки и оставляешь живые, чтобы все важное было лучше заметно.

На этот раз, однако, ничего не отсекалось, просто маленькие частички бесполезной пустоты вываливались на мой стол шариками из жеваной бумаги, а я никак не могла поймать шутника, который мне их подкидывает. Как будто что-то жужжит прямо над ухом, и это назойливое жужжание обращается в зуд, заставляющий то и дело менять позу, растирать колени и мысленно почесывать спину о стул. Мне нужна зацепка, деталь, мелочь, которая разнесет в клочья раздутый Стивом мыльный пузырь, состоящий из одних «если», которая позволит мне ощутить под ногами более твердую почву. Комната С выглядит пустой до смешного, нас здесь всего полдюжины, а она рассчитана человек на тридцать. Высокий потолок и блестящие ряды столов сжимают нас до размеров обитателей кукольного домика. Я начинала подозревать, что Бреслин просто хотел посмеяться над нами, выбрав столь роскошные апартаменты для столь грошового дела, тогда как сгодилась бы и конура, переделанная из раздевалки. В два часа мы послали Гэффни за пиццей. Стэнтон нашел у себя на телефоне какую-то передачу, чтобы отвлечься за ланчем, естественно, в основном говорили об Ашлин, это больше напоминало выплеск праведного гнева на тему, почему законопослушным гражданам становится все опаснее жить в этой стране, а полиция и в ус себе не дует. Закончилось все звонками в студию от всяких старичков и старушек, которых ограбили на улице и оставили умирать в луже собственной крови, в то время как патрульные переступали через них в поисках задницы какого-нибудь политика, которую можно было бы полизать. Они даже Краули пригласили, чтобы он глубокомысленно поразмышлял о том, что наше небрежение убийством Ашлин и жестокая травля таких, как он, гениев репортажа есть симптом болезни общества «почти на мистическом уровне», что бы он под этим ни подразумевал.

На пару минут, помирая от хохота, мы даже забыли, что думаем друг о друге на самом деле.

— Моя двоюродная сестра встречалась с ним какое-то время, — сказал вдруг Миихан.

— У твоей кузины отвратный вкус, — заржал Райли.

— Это точно. Она бросила его, потому что он не хотел пользоваться резинками, дескать, презервативы придумали феминистки, чтобы подавить мужскую сексуальную энергию.

Все снова загоготали.

— Какая прелесть. — Стэнтон потянулся за следующим куском пиццы. — Я просто обязан проверить это утверждение.

— Да ни за что, — сказала я. — Если уж это не получилось у идиотки, готовой переспать с Краули. Я не хочу обижать твою кузину, Миихан…

— Все в порядке. Она и вправду идиотка. Одолжила этому ублюдку три тысячи на публикацию его автобиографии, — при этих словах мы буквально попадали со стульев, — и, разумеется, к ней не вернулось ни пенни.

— А как он назвал свой опус? — спросил Каллахер. — Джонни, я едва тебя узнала?

— Освободите Вилли, — ответила я.

Новый приступ смеха был сдобрен ноткой удивления. Похоже, практиканты и не подозревали, что я на такое способна.

— А вот, — сказал Стив, глядя в смартфон, — «Мученик истины» Льюиса Краули. Нет, послушайте, здесь и рецензия есть. Пять звезд. «Берущее за душу, эпохальное повествование об одиссее, предпринятой одним человеком, чтобы выставить на всеобщее обозрение скрытые тени ирландской юстиции. Если вам не безразлична правда…» Господи, да это длиннее, чем сама книга.

— Кто-то желает поставить деньги на имя автора рецензии? — спросил Стэнтон.

— А как можно представить на обозрение скрытую тень? — поинтересовался Каллахер.

— Да вы же все — часть заговора, — сказал Миихан. — Спорить готов, все вы ходите и пытаетесь натянуть презервативы на бедных, ничего не подозревающих граждан на улице.

Райли простер к нему руки:

— Давай я тебе помогу натянуть.

— Мой один побольше трех твоих будет.

— Вот, — сказал Стэнтон, протягивая Миихану засаленную бумажную салфетку, — сдержи свою мужскую энергию.

Миихан отбросил салфетку, и она угодила прямо в чашку кофе Каллахера. А потом все они начали говорить мне, что мы должны написать коллективную жалобу — за домогательства, создание враждебной атмосферы, ношение дерьмовых галстуков, оперативные машины, в которых портят воздух все кому не лень. На какое-то время это помещение показалось мне не таким уж плохим местом.

— «Я уверен, что в полиции работает много прекрасных людей, — поведал нам Краули из телефона Стэнтона. — Но когда один из них фактически угрожает мне физическим насилием только за то, что я хочу держать вас в курсе их действий в деле об убийстве красивой молодой женщины, то мне кажется, каждый из нас должен задать себе вопрос, почему она или он, неважно, так стремится контролировать то, что нам может быть позволено услышать. Ведь…»

Голос до того торжественный, что Краули наверняка уже все брюки обмарал от удовольствия. Еще бы. Его история обретает свою жизнь в параллельной реальности, и эта реальность гораздо заметнее, чем настоящая.

— Ну хватит, — сказала я. Смех смолк. От Краули меня уже тошнило. — Школьная вечеринка окончена. Идите работать.

Стэнтон выключил радио, и все вернулись к своим компьютерам, украдкой бросая взгляды друг на друга и шевеля бровями — мол, вот же сучка. Оперативная комната обрела свой нормальный вид.

Единственный кусочек стоящей информации нашелся в отчете патологоанатома. Купер людей ненавидит, но меня он любит, наверное, из духа противоречия, но я и не особенно привередливая. Поэтому он позвонил мне, когда закончил писать заключение, вместо того чтобы заставлять ждать его в письменном виде.

— Детектив Конвей, — поприветствовал он. — Сожалею, что не застал вас на осмотре места преступления вчера.

Значит, теперь моя очередь извиняться, что не прибыла туда вовремя.

— Мы тоже сожалеем, что не успели вас вчера повидать, — ответила я и защелкала пальцами, привлекая внимание Стива. — Мы застряли в пробке из-за дорожных работ. Я очень вам благодарна за звонок, доктор Купер.

— Мне только в радость. Уверен, что расследование продвигается хорошо.

— Неплохо. У нас есть подозреваемый, но мне бы хотелось побольше твердых доказательств и поменьше «если» и «наверное». (При этих словах Стив поморщился.) Вдруг вы сможете нам помочь?

— Думаю, я могу твердо обещать обойтись почти без «если» и «наверное», — сказал Купер с намеком на неудовольствие в голосе, словно я выдала пошлятину. — «Если-наверное» не из моего репертуара.

— Это внесет приятное разнообразие, — сказала я и скорчила Стиву гримасу.

Купер издал короткий скрипучий звук, который вполне мог быть смешком.

— Статистика сообщает нам, что в большинстве случаев посмертный осмотр тела не дает новой информации. Наша жертва была абсолютно здорова, перед смертью не имела сексуальных контактов, не была беременна и никогда не рожала. На теле никаких ран, полученных до вечера субботы. — Купер замолчал, покашлял. — Теперь, когда сказано то, что должно быть сказано, мы можем перейти к более интересным подробностям. Как я и предположил еще на месте преступления, жертва получила два вида травм. Одна травма на лице, другая на задней стороне черепа. Травма лица соответствует травмам, которые получают при ударе. Челюстная кость сломана, а два нижних резца полностью выбиты. Для такого удара потребовалась бы недюжинная сила. Я думаю, мы можем с уверенностью утверждать, что удар был нанесен мужчиной, обладающим силой выше среднего и находящимся в хорошей спортивной форме.

Я беззвучно сказала Стиву:

— Очень сильный.

Он в ответ приподнял брови и прошептал:

— В каком месте это напоминает Рори?

— Однако, — продолжал Купер, — не эта травма привела к смерти. Смерть наступила от раны с правой стороны затылка, длиной приблизительно в два с половиной дюйма, нанесенной предметом с прямыми краями, соответствующими каминному бордюру, рядом с которым и была обнаружена жертва. Удар о каменный выступ повлек перелом черепа и внутреннее кровоизлияние. Поскольку медицинская помощь не была своевременно оказана, увеличивающееся давление на мозг привело к смерти.

— Жертва получила удар, отлетела назад и ударилась головой о каминный бордюр, — подытожила я. — Сколько времени прошло от удара до момента смерти?

— Точно определить невозможно. Внутричерепная гематома может привести к смерти через несколько минут или через несколько часов. Учитывая серьезность травмы, я бы сказал, что в данном случае все произошло достаточно быстро. Но насколько быстро, утверждать не берусь. Одним из возможных индикаторов может служить вторая рана с правой стороны черепа.

— Ого, — оживилась я. — Вторая рана?

Брови Стива поползли вверх. Я подтолкнула свой стул поближе к нему, включила громкую связь и приложила палец к губам. Купер еще не составил определенного мнения о Стиве. Одно неловкое слово — и беседа может оборваться. Меня охватило странное ощущение триумфа — точно хулигана внезапно похвалили, а его младшего пай-братика наказали. Я поспешила прихлопнуть это чувство.

— Умерьте свое волнение, детектив, — сказал Купер. — Вторая рана совсем небольшая, даже не рана, а легкий ушиб. Кроме того, она почти идентична первой: линия длиной в два дюйма от предмета с острым краем. Раны параллельны, на расстоянии приблизительно дюйма одна от другой, и это объясняет, почему мы не заметили вторую при первичном осмотре.

Казалось, он был сердит на рану, которая пряталась от него.

— То есть уже после того, как жертва упала, она или сама подняла голову и снова уронила, или же это сделал убийца…

— Эээ, — протянул Купер. Стив что-то быстро писал в блокноте. — Да, обе возможности вероятны. Убийца наверняка мог приподнять жертве голову, чтобы понять, не подает ли она признаков жизни, или она пыталась встать, но смогла только приподнять голову. Я бы сказал, что первая рана должна была привести к потере сознания из-за внутрицеребрального кровотечения, которое обычно ведет к неврологическим последствиям, но, возможно, жертва все-таки ненадолго пришла в себя перед смертью.

Стив передал мне блокнот. Он, наверное, единственный известный мне коп с разборчивым, даже изящным почерком, ясным и полным старомодных крючочков и петелечек. Думаю, он отрабатывает его в свободное время. На листе было написано: «Или сначала ее толкнули, а потом, когда упала, нанесли удар?»

— А могли ли раны быть нанесены в другом порядке? Сначала убийца толкнул нашу жертву, а не ударил. Она упала назад, несильно ударившись о камин. А когда она упала и потеряла ориентацию, он наклонился и нанес удар по лицу?

— Ага! — с торжеством вскричал Купер. — Интересно. И возможно. Вполне возможно. Впечатляет, детектив Конвей.

— Именно поэтому мне так много и платят, — сказала я.

Стив одними губами произнес «Эй!» и ткнул себя в грудь. Я повернула ладонь вверх и ухмыльнулась: что я могу поделать, дружок? Мне это самой не по душе.

— Хм, — я услышала, как Купер шелестит страницами, — в свете этой новой теории я должен под другим углом оценить силу убийцы. Если удар был нанесен, когда голова жертвы уже лежала на каменной ступеньке, а не когда жертва стояла, то подобные травмы потребовали бы значительно меньшего усилия. Известная сила потребовалась бы все равно, но любой здоровый взрослый человек с нормальной мускулатурой смог бы это сделать.

Я шевельнула бровями. Рори Феллон снова в игре.

— Мне жаль, что вам придется переписывать отчет, — сказала я. Купер пишет отчеты от руки. Ни у кого из нас не хватает смелости пригласить его в двадцать первый век, поэтому его отчеты перепечатывают практиканты.

— Я готов простить любые грехи за удовольствие услышать альтернативную версию, так точно вписывающуюся в существующие факты, — сказал Купер. — Исправленный отчет будет у вас так быстро, как только возможно. Желаю вам всего лучшего в вашей охоте за твердыми доказательствами. — И повесил трубку.

Мы со Стивом переглянулись.

— Это не непредумышленное убийство, — сказал он.

— Нет, если все произошло так, как ты думаешь.

Людей нередко сбивают с ног, они поднимаются и дают сдачи. Никто не думает, что такой удар может убить. Но если вы бьете в лицо человеку, который лежит головой на каменной ступеньке с острым краем, то нужно иметь наглость утверждать, что вы думали, будто после этого удара он встанет и пойдет по своим делам.

— А Бреслину очень хочется, чтобы это было непредумышленное.

А ведь Стив прав. Бреслин сразу ухватился за непредумышленный сценарий. Может быть, потому, что он больше подходит Рори Феллону, а Бреслину очень хотелось, чтобы убийцей был Рори, просто это сильно облегчало всем жизнь. Или он точно знал, что это не Рори, и думал, что мы легче проглотим историю про непредумышленное убийство.

— Да, — согласилась я. — Давай посмотрим, что он скажет про версию предумышленного убийства.

— Ты можешь себе представить, что Рори сделал это? — спросил Стив. — В один безумный удар я могу поверить. Но чтобы он стал старательно ее добивать?

— Кто бы это ни сделал, он был в ярости. Человеку крышу снесло. И мы это уже знаем. Мы не ищем Кинг-Конга. Рори без проблем справился бы с этим.

— Справился бы. Но у нас по-прежнему нет хорошего мотива. С чего бы Рори так срываться? Насколько мы знаем, в прошлом у него нет вспышек насилия. Такой удар нанести нелегко, тем более для человека, который и мухи не обидел с тех пор, как в девять лет отвесил подзатыльник брату. Это гораздо естественнее для человека, у которого есть практика в таких делах.

— Не-не-не. — Я оттолкнулась и отъехала на стуле к своему краю стола, даже кресла на колесиках катались в комнате С лучше. — Ты же слышал Рори. Самые бурные события в жизни этого парня происходят в его голове. С такими людьми нельзя полагаться на то, что видишь. Мы не знаем, что он там напредставлял. Насколько нам известно, он годами прокручивал альтернативную жизнь, в которой он боец в боях без правил. Когда уровень давления поднялся, это прорвалось наружу — и ба-бах.

Я представила этот удар, звук, с которым проломилась кость. Стив прав, трудно вообразить себе Рори наносящим его, но, возможно, причина в том, что никто из нас не хотел себе этого представлять.

— Вот поэтому-то я и говорила тебе выкинуть всю эту ахинею из головы. Вредно для здоровья.

— Не волнуйся за меня, — сказал Стив, придвигая к себе гору бумаг. — В моей воображаемой жизни я супердетектив, у которого не бывает нераскрытых преступлений.

— Круто! Теперь все, что нам осталось сделать, это поднять уровень давления в тебе до такой степени, чтобы это прорвалось наружу.

Стив внезапно посмотрел на меня в упор. На мгновение мне показалось, что он собирается что-то сказать, но он только покачал головой и заскользил ручкой по списку телефонных номеров.

Для ясности: я знаю — и Стив, если только он не патентованный дурак, знает тоже, — что мы должны бога молить, чтобы в этом деле не фигурировал никто, кроме Рори Феллона. Если мы найдем хоть какое-то доказательство, что Бреслин скурвился, то мы оба окажемся по уши в дерьме.

Если ты ловишь другого полицейского за нарушением правил, законов или того и другого вместе, лучше всего держать рот на замке. Почти все так и поступают в отношении всяких мелких проделок вроде неоплаченных штрафов и проверок уголовного прошлого, проведенных частным порядком. Ты просто стараешься смотреть в другую сторону, потому что оно того не стоит, да и неизвестно, когда тебе самому понадобится, чтобы кто-нибудь зажмурился. Но даже если следовать таким путем, — а я не уверена, что хочу это делать, — на этот раз все будет не так просто. Наверняка то, что мы накопаем, окажется делом об убийстве.

Другой возможный вариант — тот, что следует выбрать, — это посетить отдел внутренних расследований. Этого я еще не пробовала. Говорят, иногда помогает. Если, конечно, никто не пустит слушок, который превратит тебя в радиоактивные отходы, и ты не проведешь остаток жизни с клеймом стукача.

Третий возможный вариант — побеседовать с парнем, донести до него, что лучше бы ему не делать этого ради собственной совести, или карьеры, или семьи, или чего угодно. Кто знает, возможно, и этот вариант иногда работает. Могу себе представить, каким взглядом одарит меня Бреслин, когда я стану грозить ему пальчиком и говорить, что не надо так плохо поступать. Если я не утону в потоке праведного негодования, то уж точно проведу остаток карьеры, пытаясь оглядываться через оба плеча одновременно.

Четвертый вариант — пойти к начальству, которое, предположительно, потреплет тебя по-отцовски по плечу, потом скажет, как ты все правильно сделала, после чего выберет за тебя второй или третий вариант. Зная, какие отношения у меня с О’Келли и какие отношения у него с Бреслином, я заранее могу предсказать результат. Даже если бы я хотела пожаловаться папочке, этот путь для меня закрыт.

Пятый вариант — слегка намекнуть. Может, тебе доставляет удовольствие наблюдать, как человек корчится, а может, ты хочешь немножко отщипнуть от пирога, который получает другой парень, — в обмен на твое молчание. Но я не настолько люблю деньги, чтобы торговать собой, и мне еще не настолько все наскучило, чтобы связать свою жизнь с подонком, который уже не раз доказывал, что положиться на него нельзя.

Шестой вариант — найти журналиста, у которого яйца размером со страусиные, готового к тому, что каждый божий день его будут таскать в участок по подозрению в вождении в пьяном виде, и слить ему все, что знаешь.

Ни один из этих вариантов не казался мне удачным. Я не хочу участвовать в таких гонках. И мне плевать, если из-за этого я выгляжу плохим человеком. Я твердо знаю: если мы выйдем на то, на что охотимся, то нам обоим головы не сносить.

Я с трудом могла усидеть на месте, поминутно поворачивалась, чтобы глянуть на Стива, сидевшего, точно старательный школьник за партой: одна рука запущена в рыжую шевелюру, вторая ведет ручку по бесконечному бумажному свитку. Я не могла понять, что происходит. Несколько раз я почти уже открыла рот, чтобы спросить: «Если. Что мы будем делать, если?» И каждый раз закрывала и возвращалась к своей работе.

В оперативной комнате, как в любом другом офисе, энергия обычно спадает к середине рабочего дня, но сегодня она била ключом. Отчасти сама комната побуждала каждого из нас доказать, что мы достойны ее высоких стандартов, а отчасти — из-за меня. Настрой всегда идет сверху, а это дело кружило мне голову, как отличнице — ухаживания хулигана. Тщательно прочесав все отчеты, я вскочила и записала на доске, что какой-то неизвестный звонил по горячей линии и утверждал, что видел Ашлин на особом сайте любителей насекомых, — звучит, конечно, так себе, но счастливчику из компьютерного отдела предстоит это проверить. Я проинспектировала, чем занимаются практиканты, раздавая тут похвалу, там — ценные указания. Когда нужно, у меня очень даже хорошо получается справляться со всей этой начальственной мутотой. Посмеялась с Каллахером, сказала Стэнтону и Дэйзи, что они отлично отработали по опросу коллег Ашлин. Бреслин бы мной гордился. Мысль о нем, а он должен был скоро объявиться, заставила меня в который уже раз кружить по комнате.

Стив с головой ушел в работу. Сейчас он висел на телефоне, распекая своего «Метеора», требовал, чтобы тот ускорился и раздобыл нам наконец список звонков с незарегистрированного номера. Мы могли бы выплеснуть наш пыл на допрос оставшихся свидетелей, но я не хотела никуда уходить. Я хотела дождаться Бреслина.

Гэффни закончил составлять список вечерних курсов Ашлин. Если бы я не была в таком возбужденном состоянии, то наверняка впала бы в депрессию от одних названий. Ашлин действительно платила настоящими деньгами за курсы под названием «Измени свой стиль!», а еще за курсы по дегустации вин и за что-то под вывеской «Учебный лагерь для занятых девочек». Гэффни как раз сейчас звонил туда, чтобы получить список учащихся. Я забрала у него финансовую отчетность и прошлась по ней в поисках аномалий, пока Бреслин не подглядывает через плечо.

Никаких необъяснимых сумм на счет Ашлин не поступало и с него не уходило. Единственное, что бросалось в глаза, — и Люси тут права — Ашлин отложила кругленькую сумму. Она открыла сберегательный счет сразу, как начала работать, в 2006-м, и немалая часть ее зарплаты поступала на него. За последние пару лет она потратила небольшую часть сбережений на всяких сайтах шикарных шмоток, но на счету все равно оставалось более тридцати тысяч. Долгов у Ашлин не было, денег от продажи дома в Грейстоунсе хватило на домик в Стонибаттере и на старенький «поло», а расходы по кредитке с лихвой покрывались дебетовым счетом. Надумай она поехать посмотреть мир или поступить в колледж, денег было достаточно. Она могла бы и одолжить пару тысяч, если бы ее попросили.

У Рори с деньгами все обстояло сложнее, чем у Ашлин, а учитывая проблемы книжного магазина, и близко не так гладко. Но и ничего подозрительного не просматривалось даже отдаленно. Если в нашем деле и фигурировали гангстеры, они явно не отмывали свои деньги через книжный магазин, чтобы сделать нашу жизнь увлекательнее. Магазин едва держался на плаву, за те пять лет, что Рори им владел, продажи упали на треть, он вынужден был уволить единственного своего работника. Зарплата, которую Рори платил себе, показалась бы жалкой мальчику из «Макдоналдса». Бреслин был прав: ужин в «Пестике» пробил в его бюджете дыру. Мы уже видели, как плохо Рори переносит унижение. Если он попросил денег у Ашлин, а она его послала, его внутренний Халк мог вырваться из-под нарядного джемпера.

Я уже собиралась подсунуть Стиву эти отчеты, он как раз выбрался из-за стола, как дверь открылась, на пороге стоял тощий пацан с жиденькими волосами и в плохоньком костюмчике.

— Эээ… Детектив Конвей?

— Да, это я.

Он подошел к моему столу с таким видом, словно ожидал, что в любой момент его возьмут на болевой захват.

— Детектив О’Рурк из Пропавших просил передать. Простите, что так долго. Я ждал внизу, потому что один парень, то есть другой детектив… в общем, он сказал мне, что вас нет и что я могу передать все материалы ему, но детектив О’Рурк велел мне вручить лично вам, вот я и ждал… А потом подумал, может, мне стоит проверить на всякий случай…

— Вот она я.

— Тогда сейчас.

И мальчишка вмиг испарился. Я поймала взгляд Стива и дернула головой: «Иди сюда». Никто из практикантов, казалось, не обращал на нас внимания, но деньги на это я бы не поставила.

— Что происходит?

— Материалы по делу отца Ашлин. Веди себя спокойно.

Мальчишка снова объявился, с большим картонным ящиком. На вид ящик весил больше, чем сам пацан. Стив склонился над своей половиной стола и начал шелестеть бумагами, не обращая на паренька никакого внимания.

— Уф… — Мальчишка опустил ящик рядом с моим стулом. — И еще это. — Он вынул из кармана конверт и протянул мне.

— Спасибо, — сказала я. — А тот человек, который думал, что меня нет. Как он выглядел?

Мальчишка попытался раствориться в собственном костюме. Я терпеливо ждала.

— Ну-у-у, — наконец протянул он. — Где-то под пятьдесят? Рост где-то метр восемьдесят? Среднего телосложения? Темные волосы, слегка курчавые, немного седины? Короткая стрижка?

Звучит до чертиков похоже на Маккэнна.

Нет причины, по которой Маккэнну могут быть интересны предназначенные мне материалы.

— Прекрасно. Я передам ему, что я здесь на этой неделе. Спасибо.

Пацан с надеждой топтался на месте, ожидая, что ему что-нибудь перепадет.

— Я скажу детективу О’Рурку, что ты прекрасно справился с поручением, — сказала я. — Пока.

Он ретировался.

— А кто это думает, что тебя нет на работе? — негромко спросил Стив.

— Тот, кто решил перехватить эти материалы. Знаю-знаю, у меня паранойя, но, кажется, это был Маккэнн.

Я наблюдала за тем, как Стив мысленно проходит тем же путем, что и я.

— Бреслин не знает, что мы намерены заняться делом папаши Ашлин.

— Именно. Маккэнн ничего специально не искал. Он пытался получить то, что оказалось у него под носом.

— Скоро вернется Бреслин. Может, унести это куда-нибудь подальше?

— Да нахер.

Если он придет, а ему сообщат, что мы куда-то удалились в обнимку с большой коробкой, набитой бумагами, ничего хорошего из этого не выйдет. И кроме того, это моя оперативная, и я не стану вертеться тут ужом и прятаться по шкафам.

— Прочитаем здесь, но быстро.

Я уже вскрыла конверт. Стив придвинул свой стул ко мне, попутно с небрежным видом проверив сообщения на телефоне. Мол, ничего особенного не происходит.

Внутри конверта была записка.

Здорово, Конвей, вот дело твоего пропавшего мужика. Позволь дружеский совет, не веди себя как водитель на пассажирском сиденье. Если тебе что-то не понравится, молчи и держи себя в руках. Я немного в нем покопался, так что, если будут вопросы, то звони. Г.О’Р

— Хм, — сказал Стив. — Молчать насчет чего?

— Понятия не имею.

Я сунула записку в карман, чтобы позже отправить ее в шредер.

— Может, поймем, когда ознакомимся с делом?

Мы на пару прочли начальный отчет. Краем глаза я следила за комнатой — не интересуется ли один из практикантов, чем это мы занимаемся.

Ведущего детектива звали Финней. Я встречала его имя на старых бумагах, когда работала в Пропавших, но он ушел на пенсию значительно раньше, чем я там появилась. Наверное, он уже умер. Если нам понадобится информация изнутри, останется только надеяться, что Гэри сможет ее раздобыть.

В 1998-м Десмонду Джозефу Мюррею было тридцать три года. Он работал водителем такси, проживал в Грейстоунсе и работал не в центре Дублина. На фото, приобщенном к делу, был запечатлен худощавый шатен среднего роста с аккуратной стрижкой и милой, чуть кривоватой усмешкой. Я едва обратила на него внимание в семейном альбоме Ашлин. Слишком была занята тем, что рассматривала ее саму, надеясь, что лицо Ашлин подскажет, где мы уже виделись, и пропустила то, что было прямо у меня под носом.

К отчету была приложена семейная фотография. Жена — миниатюрная брюнетка, ухоженная и хорошенькая. Очень хорошенькая, с большими глазами и такая беспомощная и трогательная с виду, что блевать хотелось. А вот и Ашлин — со слишком туго заплетенными косичками и широкой улыбкой, уютно устроившаяся в отцовских объятиях.

— Знаешь, кого он мне напоминает? — произнес Стив. — Нашего Рори.

Я вгляделась в фото. Он прав. Они не то чтобы похожи, но типаж один.

— Иисус, — простонала я. — Убожество какое! Эта глупая овца совсем собой не владела?

— Она пыталась. Хоть в этом отдай ей должное.

Тучи начали заволакивать небо, свет за окнами неровно пульсировал. Оперативная вдруг сделалась местом ненадежным и зыбким, как судно в беспокойном море или дом на острове, на который надвигается буря. Был ли виной тому этот колеблющийся свет или слова Стива, но меня вдруг одолела необъяснимая печаль. Мне не хотелось ни в чем отдавать Ашлин должное, вообще не хотелось думать о ней вне профессиональных рамок, но в ту минуту все, что было связано с этой девушкой, будто наполнилось печалью, сдавило меня тисками.

— Неважно, что я о ней думаю.

Пятого февраля около трех пополудни Десмонд отправился на своем такси по обычному маршруту четверга: забрал девятилетнюю Ашлин из школы, отвез ее домой, а потом поехал в Дублин, к часу пик. Ашлин он забрал и отвез домой точно по плану. Больше домашние его не видели.

Около четырех утра его жена Эвелин проснулась, обнаружила, что мужа нет, и встревожилась. У Десмонда имелся мобильный телефон, редкость по тем временам, но на звонки он не отвечал. В шесть она позвонила в таксомоторную компанию, на которую он работал, однако он не отозвался и на радиопозывные. В десять утра Эвелин позвонила в местный участок. В начальном отчете указывалось, что «лицо, подавшее заявление, было взволновано» — официальный код для «напрочь слетела с катушек». Местные полицейские проверили больницы и полицейские участки, никого не нашли и сказали Эвелин, что мужу, вероятно, захотелось побыть одному и он наверняка объявится к вечеру. Когда он не объявился, то лицо, подавшее заявление, было взволновано настолько, что доктору пришлось выписать седативные препараты. После чего лицо обратилось в отдел пропавших без вести.

— Все в точности как рассказала Люси, — заметил Стив.

Он вытащил из коробки стопку пыльных бумаг и положил перед собой, коробку толкнул в мою сторону.

— Поехали, — сказала я. — Но помни: быстро.

Стив стартовал без задержки. Я же закинула ноги на стол и незаметно оглядела комнату, никто из практикантов не обращал на нас внимания. Несмотря на внезапно наступивший полумрак, все были заняты работой, как послушные ученики.

В заявлении Эвелин клялась, что их брак был идеален, что они еще в детстве отдали друг другу сердца, что поклялись быть вместе всегда, по бумагам так и растекалась сладкая карамель: каждый божий день он дарил ей алые розы, каждый день говорил, что она — свет его жизни. Для меня это звучало лживой мутью, но показания соседей все подтверждали. Никто не слышал, чтобы они ссорились, ничего такого. Финансы тоже были в порядке: Десмонда и Эвелин богачами не назовешь, но они точно не нищенствовали, родители оставили им достаточно денег, чтобы оплатить ипотеку и лицензию таксиста, — всего около сотни тысяч. Долгов у них не было. На текущих счетах ни подозрительно больших вкладов, ни странных снятий больших сумм, указывающих на то, что кто-то балуется кокаином или посещает игорные заведения. У Десмонда не было истории психических заболеваний, как и криминального прошлого, лишь несколько штрафов за превышение скорости и за парковку в неположенном месте — обычное дело для таксиста. Друзья утверждали, что он был доволен жизнью, и хотя уставал, но работу свою любил, врагов у него не было, да он и не из тех, у кого они могут появиться. Но вот их версия семейной жизни Десмонда отличалась от версии Эвелин. По утверждению корешей, Эвелин держала Деса на коротком поводке, сама выходить куда-нибудь не любила, а если он собирался встретиться с друзьями, неизменно закатывала истерику; бесилась, если он не отвечал на звонок мгновенно. Но никто из них никогда не слышал от Деса, что тот собирается уйти от жены, хотя большинство считало, что его удерживает только дочка и в тот день, когда она покинет дом, он тут же сбежит. Эта история не выглядела ящиком Пандоры.

— Показания Ашлин, — сказал Стив. — Посмотри.

Показания были написаны круглым детским почерком. В день исчезновения отец с Ашлин почти не разговаривали по дороге из школы, ей задали домашнее задание, которого она не понимала, потому очень волновалась, что не справится, и думала только об этом. В отце она не заметила ничего странного, но, похоже, она вообще мало на него в тот день обращала внимание. Необычным было лишь прощание, когда он остановился у дома и она собралась вылезти из машины. Как всегда, он сказал, что любит ее и чтобы она была хорошей девочкой, а потом вдруг притянул к себе и обнял, хотя никогда так не делал, а затем велел присматривать за мамой. Он подождал, пока она зайдет в дом, и все еще махал ей рукой, когда Ашлин закрывала дверь.

— Вот тебе и ответ, — сказал Стив. — Парень подался в бега.

— Очевидно. А о чем же тогда вся эта мутотень? — Я кивнула на стопку бумаг.

На мой взгляд, на этом дело следовало закрыть. Взрослый человек, никаких причин для самоубийства, без психических расстройств, без врагов, совершенно ясно, что он прощается с дочерью. Можно было выпустить пресс-релиз для газетчиков с сообщением, что исчезнувший, скорее всего, исчез по собственному желанию. Но отдел пропавших этого не сделал. Там прочесали звонки на мобильный Десмонда, что заняло несколько недель. Мобильные телефоны были тогда далеко не у всех, у детективов не было связей в телефонных компаниях, поэтому приходилось пользоваться официальными каналами, но они отследили всех, с кем Десмонд общался в последние месяцы. Большинство звонков было или от его приятелей, или от постоянных клиентов, которые звонили напрямую, а не через диспетчера; все они смогли отчитаться в своем местоположении во время исчезновения. Вопрос в том, зачем их вообще об этом спрашивали. В Пропавших вечно не хватает людей, как и во всех прочих отделах. Обычно все силы бросают на дело, если речь идет о пропавшем ребенке, сбежавшем из-под опеки, или заплутавшем старике с Альцгеймером. Кризисами среднего возраста полицейские не занимаются.

— Тебе не кажется странной эта тщательность?

Стив кивнул:

— Да уж, тщательны они были охеренно.

— Алиби клиентов? Словно речь об убийстве.

— Если бы Дес Мюррей хоть разок засветился в связи с бандами, тогда бы это дело раскручивали до конца. На случай, если он задолжал кому-то и его увезли в горы, где и проделали пару лишних дырок в голове.

— Но я не вижу ничего, что бы указывало на банды. А ты?

Стив покачал головой.

— Тоже. С другой стороны, они могли не занести это в дело.

Вполне возможно. Если Финнею не хотелось передавать это дело в отдел Организованной преступности, он мог попридержать догадки — как и мы сейчас.

— Ладно, читаем дальше.

Такси Деса Мюррея обнаружили в Дун-Лэаре, это подняло версию самоубийства на несколько пунктов. В Дун-Лэаре очень длинные причалы. Но в такси не нашли никакой записки, как и следов борьбы или ограбления. В машине, в отсеке рядом с ручкой переключения скоростей, лежало тридцать четыре фунта, что соответствовало показаниям счетчика. Если Дес и сбежал, все до последнего пенни он оставил жене и дочери.

Зазвонил телефон горячей линии. Стив поднял трубку и объяснил, что Ашлин Мюррей вчера вечером вряд ли заказывала водку с диетической колой в ночном клубе Уотерфорда, по причине ее смерти днем ранее, но спасибо за звонок. Парочка практикантов фыркнула, но глаз никто не поднял.

— Опа, — спокойно сказал Стив, однако что-то в его голосе привлекло мое внимание. — Вот это уже интересно.

Я убрала ноги со стола и развернулась вместе со стулом:

— Дай посмотрю.

Это был отчет об одном из контактов, которые Десмонд Мюррей удалил со своего телефона. Номер мобильного зарегистрирован на Ванессу О’Шоннеси, но у детективов ушло несколько недель, чтобы выйти на нее. Причина была в том, что она покинула страну — шестого февраля морем отбыла в Англию.

— О да, — сказала я. — Готова поспорить, что это привлекло внимание. Мое, во всяком случае, привлекло. Паром до Англии отправляется как раз из Дун-Лэаре.

Стив пролистал несколько следующих страниц. Отчет о Ванессе О’Шоннеси. Мы начали быстро читать. Двадцать девять лет, ассистентка дантиста, снимает квартиру в Дублине еще с несколькими женщинами; с фотографии смотрело рыжее создание с озорной и очень живой улыбкой. Она и близко не была такой хорошенькой, как Эвелин, но я не сомневалась, что на такую легко запасть. За два года до исчезновения она начала звонить и отправлять сообщения Десмонду Мюррею каждую субботу. Согласно показаниям ее соседок, он возил ее к матери, страдавшей Паркинсоном, которая жила в доме престарелых на окраине Дублина, куда не ходили автобусы. Они договорились, что он будет ее постоянным водителем.

Восстановленные сообщения это подтверждали. Привет Дес. Сможешь забрать меня в три часа?… Привет Ванесса, да, я приеду. До встречи.

Спустя несколько месяцев телефонные звонки и сообщения участились: дважды в неделю, трижды, каждый день. Соседки говорили, что матери Ванессы становилось все хуже, поэтому приходилось все чаще навещать ее. Однако в сообщениях не сквозило ничего подозрительного. Привет, наша договоренность на завтра в 7 в силе?… Да, конечно, в семь я буду. И смайлик. Ничего более интимного.

— Только бизнес, — сказал Стив.

— А как же иначе? Жена знала, что у него есть мобильник. И, судя по всему, она из тех, кто проверяет мобильники.

Второго января, за пять недель до исчезновения Десмонда, умерла мать Ванессы. После похорон Ванесса сообщила соседкам и начальнику, что уходит с работы и перебирается в Англию, чтобы начать все заново. Шестого февраля она уехала, а накануне исчез Дес.

Из отчета из дома престарелых следовало, что мать Ванессы умерла внезапно, никакого ухудшения здоровья у нее не наблюдалось и что Ванесса никогда не приезжала к ней чаще двух раз в неделю. Отдел Пропавших обратился за помощью к одному знакомому полицейскому в Англии, и тот выяснил, что Десмонд Мюррей подал запрос на получение лицензии водителя такси в Ливерпуле. Тогда они попросили уже в Ливерпуле об одолжении, человек наведался по новому адресу Десмонда Мюррея и подтвердил, что тот жив-здоров и живет с Ванессой О’Шоннеси. На этом делу конец.

— Сюрприз, сюрприз, — сказала я. — Чуваку надоела его жена, он сменил ее на подругу новой модели. Никаких банд. И ничего общего с нашим делом, насколько вижу.

— Но почему Пропавшие не известили семью? Ашлин понятия не имела обо всем этом. Почему они не сообщили Эвелин Мюррей?

Если ты отследил пропавшего без вести, но он не хочет, чтобы ты об этом сообщал, — а многие не хотят, — то ты должен держать рот на замке. Обычно, правда, ты делаешь так, чтобы передать все в общих чертах, — хотя бы потому, что никому не надо отягощать совесть смертью от передозировки валиума матери, решившей, что ее сынок стал жертвой серийного маньяка, тогда как чадо делает карьеру мальчика по вызову. А это именно такой случай, тут следовало осторожно намекнуть, что-то вроде: конечно, мы не можем сообщать подробности, миссис Мюррей, но я уверен, что у нас нет причин вызывать вас на опознание тела. По какой-то причине Финней и его ребята этого не сделали.

— Или, — сказал Стив, — там была какая-то скользкая история, и детективы хотели защитить семью.

— Или жене они все рассказали, но она не поделилась с дочерью.

— За все пятнадцать лет? Даже когда та выросла? Когда отчаянно хотела узнать, что стало с ее папой?

— Люди бывают странными. Ты слышал Люси. Мать стыдилась того, что ее бросил муж. Может, до того стыдилась, что ничего не рассказала дочери.

Стив лизнул палец и быстро пролистал оставшиеся страницы, выдергивая из стопки то одну, то две и откладывая в сторону.

— Не-а. Вспомни записку своего приятеля, его слова о водителе на пассажирском сиденье. Именно это он имел в виду: детективы ничего не сказали семье, и если ты думаешь, что им следовало это сделать, то придержи комментарии.

— Я думаю, детективы могли сообщить семье. Это сэкономило бы нам херову тучу времени и сил.

— Они должны были сообщить семье, вот в чем дело. Даже если там была какая-то скользкая история, они должны были намекнуть, что он жив. — Стив смотрел в папку.

— Возможно. — Я начала складывать мою половину бумаг, чтобы отправить обратно в коробку. — Позвоню Гэри и спрошу его, что там за история.

— Ты не согласна с тем, что они обязаны были сообщить?

— Не знаю. Я что, похожа на папу римского? Сложные моральные вопросы не по моей части.

— А что бы ты сделала, если бы это было твое дело? Промолчала бы? Честно?

— Я бы перешла в отдел убийств. Там такое дерьмо не всплывает.

— А я бы сообщил, — произнес Стив. Я собралась сунуть бумаги в коробку, он отобрал их у меня, добавил к своим и продолжил листать. — Точно. Это отец Ашлин? Это муж ее матери? Значит, они имели право знать. Если бы они знали, может, их жизнь не пошла бы под откос. По крайней мере, не так радикально.

Я было вытащила свой телефон, но последнее замечание заставило меня повернуть голову.

— Да? С чего бы? Они что, не могли выйти из квартиры и перестать рыдать, пока не узнают, где их папочка? Без этого они не могли просто жить себе дальше?

Это вырвалось с бо2льшим раздражением, чем я ожидала от себя. Стив прекратил ковыряться в бумагах.

— Да ладно тебе. Я не это имел в виду. Просто… Если они провели половину жизни в ожидании, что папа объявится в дверях, а другую половину — представляя, как его пристрелили в горах, то да, они вполне могли умом тронуться.

Я позвонила Гэри, поглядывая на дверь, чтобы не пропустить появления Бреслина.

— Вот и нечего было время на ветер пускать. Детективы точно их к этому не принуждали. Завели бы себе хобби. Макраме там.

— Я не думаю, что это…

Я предупреждающе подняла палец и снова набрала тот же номер. И снова попала на голосовую почту. Беспокоиться из-за того, что Гэри меня игнорирует, я не собиралась.

Привет, Гэри, это Антуанетта. Мы получили материалы. Спасибо. Уже проглядели. Твой парень может забрать их назад в любое время. Я не хочу отдавать коробку нашим практикантам. И позвони мне, когда сможешь, хорошо? У меня есть пара вопросов, и я бы хотела задать их тебе, а не кому-то еще. Созвонимся.

— Если он не хочет, чтобы я начала разыскивать детектива, который вел это дело, он не пропустит мой звонок. И если там было что-то скользкое, даст мне знать, чтобы я не начала копать.

— Тут основное, — Стив приподнял тощую стопку листков. — Мне нужны копии. На всякий случай.

Он сгреб со стола первые попавшиеся бумаги, сунул в середку листки и небрежно направился к копиру.

Я пихнула коробку под стол, пусть ждет там, когда Гэри пришлет своего мальчишку в дрянном костюме. Не было ни одной причины, по которой Бреслину не стоило это видеть, там просто нечего было видеть, и все же не надо, чтобы эти бумаги попались ему на глаза. Это просто здравый смысл, сказала я себе, ведь мне не хочется выслушивать нотации Бреслина на тему попусту растраченного времени. Затем я раскрыла папку с финансами Рори и сделала вид, что увлечена не на шутку, — пусть порадуется прикормленный песик Бреслина, кто бы это ни был.

У меня прекрасно развиты инстинкты. Я не хвастаюсь. У любого детектива, особенно у того, кто добрался до Убийств, они хорошо развиты, и я умею ими пользоваться. Инстинкты просыпаются, когда расследование грозит привести меня прямиком мордой в кирпичную стену, но только не в этот раз, сейчас они бездействовали. Не то чтобы они помалкивали, нет, сирены верещали, мигалка крутилась, колокола звонили, но это, скорее, был шум, ни на что конкретное они не указывали.

Рори чего-то недоговаривает, никаких сомнений, но я не знаю, связаны ли его увертки с убийством. Бреслин крутит нам мозги, но я не понимаю почему. Я чувствовала, что упускаю нечто очевидное, но чем больше я думала об этом, тем больший шум вырабатывали мои инстинкты. Что-то сбивало их с толку.

Детектив поопытнее меня наверняка бы разобрался. Детективы прекрасно умеют использовать свои инстинкты, чтобы раскрутить человека. Подозреваемые совершают ошибки не потому, что они идиоты, по крайней мере не все. Они делают ошибки, потому что мы умеем подтолкнуть их к ошибке.

Кто-то явно хочет, чтобы я совершила ошибку. И я сейчас за две сотни миль от берега, на судне, все системы управления которого сошли с ума.

Но меня это не слишком беспокоило. Не опасность была той штукой, что путала мои сигналы, напротив, именно она помогала сохранять ясность, давала шанс моей навигации вырулить из этой мешанины. Я наблюдала, как Стив, помахивая новенькой голубой папкой с ненужными бумагами, стоит у копира, и надеялась, что у него это работает так же, как у меня.

9

Вскоре, со стуком распахнув дверь, в комнату ворвался Бреслин.

— Иисус всемогущий, ох уж эти кореши подозреваемого. Сплошные хреновы преподы-историки. Кто-нибудь хочет знать о кривой раскрываемости убийств со дня основании Республики Ирландия?

Я ощутила себя малолеткой, которой вдруг явился объект ее обожания, — удар током в грудь и прямо в сердце.

— Привет, — сказала я.

Практиканты выдали Бреслину ожидаемую порцию смеха, но он не обратил на них никакого внимания. Его взгляд был сосредоточен на нас со Стивом.

— Есть новости?

— Купер звонил, — ответила я.

— И?

— Две версии. Или удар жертве нанес качок, она упала назад и размозжила себе голову о каминную ступеньку. Или убийца толкнул ее, она упала, но без серьезных повреждений, тогда он наклонился к ней и ударил уже лежачую.

Бреслин замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение. За этой маской пустоты яростно работал мозг. Как и мы со Стивом, он вряд ли мог представить Рори, работающего в такой жесткой манере, и Бреслину вторая версия явно не понравилась.

— Качок, — сказал он с кривой ухмылкой. — Не хочу обижать Купера, но так говорят все лабораторные ковбои. Окажись он хоть раз на переднем крае, то знал бы, что даже девчонка способна нанести один хороший удар, если ее взбесить.

В общем-то я думала примерно так же, но от Бреслина я не собиралась это проглатывать.

— Все может быть. — И я пожала плечами.

Бреслин покрутился между столами, потрепал Стэнтона по плечу и наконец снова подрулил к нам.

— Мы же спросим об этом Рори? Когда вызовем его на допрос, вот уж вволю развлечемся.

— Он и знать не будет, откуда напасть свалилась, — поддакнул Стив.

Голубая папка растворилась среди других бумаг на столе.

— Не больше, чем она в тот момент, — согласился Бреслин, явно думая уже о чем-то другом. — Я слышал, вам тут принесли что-то. Интересное? Хотите с нами поделиться?

Мы со Стивом удивленно переглянулись.

— Список телефонных разговоров жертвы? — спросил Стив.

— Нет. Если она только не звонила каждую минуту. Маккэнн сказал про большую коробку, которую посыльный не выпускал из своих маленьких горячих ладошек. — Начищенным ботинком он слегка подпихнул коробку, уголок которой выглядывал из-под стола. — Может, это?

Чуть прищурясь, он наблюдал за мной, лицо его при этом выражало безразличие. Никакого смысла вилять не было, я же не могла преградить ему дорогу регбийным приемчиком, да и надоело мне ходить на цыпочках вокруг Бреслина, пряча мое же расследование за спину, как ученик прячет сигарету, крадясь мимо учителя.

— Тут дело отца Ашлин, который исчез, когда она была совсем маленькой, — сказала я, не сводя пристального взгляда с его лица. — Моран полагает, что тут может быть связь. Нечто, имеющее отношение к бандам, или же воссоединение семьи прошло неудачно.

Глаза у Бреслина так и полезли на лоб.

— Имеющее отношение к бандам? Моран, Конвей, вы в своем уме? Вы думаете, гангстеры похитили отца Ашлин, а потом вернулись за ней спустя двадцать лет? Круто. Ну-ну, валяйте дальше.

Он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Стив покраснел, пригладил волосы.

— Да нет, не то чтобы мы всерьез… Ну то есть… Я просто подумал. — Он снова вошел в образ придурка-новичка, вот только покраснел по-настоящему.

Я видела, что Бреслин вполне искренне развеселился, но кое-что в его лице все-таки уловила — когда сообщила о содержимом коробки. На какую-то долю секунды лицевые мышцы у него расслабились. От чего бы он ни пытался нас увести, это был не отец Ашлин.

— Не дайте мне прозябать в неведении, — сказал Бреслин, продолжая ухмыляться. — Кто же эти злодеи? Наркобароны? Поставщики оружия? Мафия?

— Ее папаша сбежал в Англию с молоденькой, и никакого воссоединения не было. А в телефоне Ашлин нет никаких неучтенных контактов.

И мне снова привиделся крошечный взрыв облегчения на лице Бреслина, но он тут же изобразил изумление, выпучив глаза и приоткрыв рот.

— Нет! — Бреслин схватился рукой за сердце, пошатнулся. — Не верю! Кто бы мог подумать?

Перестарался, староват уже для такой пантомимы. Неужели все-таки его зацепила гипотеза о бандах?

— Да знаю я. — Стив уныло пожал плечами. — Честно, знаю. Я просто не хочу ничего упускать, понимаешь?

— Трясешь все деревья подряд, — внезапно сухо сказал Бреслин, ухмылка исчезла. — Ты так, по-моему, выразился? Я не уверен, что налогоплательщикам понравится, что мы так расходуем их деньги, но это не мое шоу. Продолжай трясти. Извести, когда что-то вдарит тебе по кумполу.

— Обязательно. Я надеялся… — С виноватым видом Стив взъерошил волосы и замолчал, не договорив.

Бреслин выскользнул из пальто и кинул его на спинку своего стула — стол его располагался совсем рядом с нашим.

— Есть четкая грань между надеждой и безрассудством, — сказал он. — И нужно уметь отсеивать ненужное.

— Мы уже отсеяли, — сказала я. — Маккэнн хочет посмотреть это дело? Пока мы не вернули его в Пропавшие?

— Маккэнн просто хотел тебе помочь, Конвей. Это называется любезностью. Тебе бы научиться принимать ее, не швыряясь стульями.

Стив заерзал, транслируя в мой мозг волны добра.

— Пошлю ему открытку с благодарностью, — сказала я. — Как себя вел Гэффни вчера вечером?

— Нормально. Он не самый яркий эльф в лесу, но однажды он прорвется.

— Тогда почему же ты бортанул его сегодня?

Бреслин отряхивал пальто, заботливо поправлял, чтобы не соскользнуло со спинки стула и не помялось, мимоходом демонстрируя лейбл «Армани», но мой вопрос заставил его поднять голову:

— Что ты сказала?

— Он должен был повсюду следовать за тобой. По его словам, ты сказал, что на опросах знакомых Рори он тебе не нужен.

— Так я и сказал. Я могу и слушать, и записывать. Многозадачность, Конвей, перестала быть чисто женской прерогативой.

— Рада это слышать. Вот только Гэффни нуждается в присмотре, поэтому я и велела ему следовать за тобой. Мне не хочется, чтобы совсем зеленый новичок напортачил, просто оттого что никто не объяснил ему азов. Почему ты бортанул его?

Я ожидала повторения утреннего спектакля, отчасти именно поэтому и устроила разнос — хотела, чтобы Стив на это взглянул. Но Бреслин с таинственным видом вдруг подался ко мне, едва заметно улыбаясь.

— Конвей. Перестань. Дай мне хоть небольшую передышку. Во все времена у мужчин бывают встречи, на которые они ходят в одиночку. Понимаешь, о чем я? — И он подмигнул.

Хочет убедить меня, что испарился, чтобы пристроить свой член туда, где ему быть не полагается? Что же, неплохое объяснение и побегу от Гэффни, и утреннему нежелательному звонку.

Я не купилась. В нашем отделе, где рассказы о том, как лучше сходить на сторону, — что-то вроде светской беседы во время перерыва на кофе, Бреслина и Маккэнна именовали не иначе как монахами. По слухам, никто из них никогда даже взгляда не бросил на хорошенькую патрульную, не пытался пофлиртовать с девушкой из диспетчерской, с которой каждый флиртовал. Бреслин, похоже, думал, что мы слишком плохо знакомы с нравами Убийств, видать, забыл, что мы не всегда были изгоями, а новички имеют обыкновение впитывать каждую сплетню, каждый слух о существах из высших сфер, к которым мечтают когда-нибудь присоединиться.

— Ни слова больше! — Стив умоляюще вскинул руки. Лицо его освещала смущенно-восхищенная улыбка, но я уверена: думал он то же, что и я. — Джентльмены о таком не рассказывают.

— Верно, Моран, не рассказывают. Благодарю.

— Резонно. — Я тоже залучилась восхищением пополам со смущением. — Думаю, ничего страшного не случится, если Гэффни зароется в бумажную работу. Так что с кругом знакомств Рори?

— Отлично с кругом. — Бреслин включил компьютер и потянулся, пока машина загружалась. — Толпа задротов, которые поправляют твои ошибки и думают, что три пинты за вечер — это оргия, но они так нас боятся, что на вранье у них вряд ли хватит духу. Все выдали о Рори одно и то же: хороший парень, мухи не обидит, один из его приятелей рассказал, что Рори даже бокс не смотрит, потому что это его травмирует. Просто пусечка.

Звучало правдоподобно: Рори не нравится, когда действительность бьет ему в морду.

— Даже пусечки порой теряют голову, — сказала я.

Бреслин щелкнул пальцами и указал на меня:

— Именно, Конвей. Теряют. Я как раз хотел это сказать. И все его знакомые уверены, что из-за Ашлин Рори себя не помнил от счастья. С тех пор как они встретились, он только о ней и говорил. Эти ребята твердили об этом как о счастье каком-то. Он был так влюблен в нее, что никогда-никогда не причинил бы вреда своей голубке! Думаю, что ни один из них не может провести четкую границу между влюбленностью и одержимостью. — Он вытянул блокнот из кармана. — Приятно слышать, что по крайней мере один из вас признает, что обсессивный ухажер годится на роль подозреваемого. Детектив Конвей, правильно ли я понимаю, что ты слегка притомилась трясти деревья?

— Не-а, — ухмыльнулась я. — Чудное упражнение. Но как ты и сказал, пока по кумполу не вдарило чем-то увесистым, Рори — все, что у нас есть. Еще одна твердая улика — и можно действовать. Ты дал послушать голоса парню из Стонибаттера, который принял звонок?

— Ах да, это. Только для твоих ушей, Конвей… — Бреслин оглянулся на практикантов и понизил голос: — Ты должна научиться правильно распределять ресурсы. Знаю, звучит как управленческая мутота, но ты ведешь это расследование. Нравится тебе или нет, но ты тут босс. И не стоит использовать детектива с двадцатилетним стажем, для того чтобы нажать несколько раз «пуск».

Так-так, самомнение кое у кого не позволяет оскверниться, переступив порог участка Стонибаттера.

— Поняла, — сказала я покладисто. — Пошлем Гэффни? Пусть знает, что вовсе не угодил в твой черный список.

— Вот теперь ты мыслишь как босс. Так и сделаем. Только скажи ему это ты, чтобы он знал, кто здесь босс. Правильно?

Бреслин одарил меня улыбкой мудрого учителя, эти лучащиеся добротой глаза наверняка окатили бы меня теплом, растопили бы мое заскорузлое сердце, будь я глупее младенца с синдромом Дауна.

— Спасибо, — с чувством произнесла я. — Отличная идея.

Я развернулась на стуле, стараясь не встретиться взглядом со Стивом, а то кто-нибудь из нас подавился бы смешком, и позвала:

— Гэффни, давай сюда. Дело для тебя.

Гэффни кинулся к нам с таким проворством, что чуть не навернулся, налетев на стул.

— Держи, — Бреслин протянул ему диктофон, — тут образцы голосов — Рори Феллон, его братья и все его приятели мужского пола. — Бреслин дернул подбородком в мою сторону, чтобы Гэффни усек: он лишь транслирует мои указания.

— Отправляйся в участок Стонибаттера и дай прослушать голоса твоему приятелю, — сказала я. — Если у него возникнут сомнения, организуй опознание голоса. Справишься?

Гэффни прижал диктофон к груди, будто тот был из чистого золота.

— Конечно. Не беспокойтесь. Я сделаю. Я все сделаю.

Он бросал взгляды то на меня, то на Бреслина, пытаясь понять, кто же здесь босс, и был так поглощен этим, что его с трудом хватало на простые фразы.

— Спасибо. — Бреслин широко улыбнулся. — Сделай одолжение, приятель, на обратном пути купи мне сэндвич. Сыр, ветчина, салат, черный хлеб, без лука. Я не успел перекусить и умираю от голода. — Он подмигнул мне, вытащил деньги и протянул Гэффни. — Прости, мельче нет.

Это была купюра в пятьдесят фунтов. Я успела разглядеть, что в белом коверте, откуда он ее достал, лежит толстая пачка.

На столе завибрировал телефон, на экране высветилось имя Гэри. Черт! В полутора метрах от меня сидит Бреслин, а выйти с телефоном из комнаты значит привлечь к звонку особое внимание. Я взяла телефон, пробормотала в него: «Блин, мам, я же на работе», попутно нажав «отклонить вызов», и сунула аппарат в карман. Затем со смущенным видом оглянулась, проверяя, не слышал ли кто. Бреслин перечитывал протокол, который закончил набирать, но губы его изогнулись в ухмылке.

Я выждала пятнадцать минут — обычно я тяну подольше, но было уже пять, а на полшестого у нас назначено оперативное совещание — и вышла из комнаты, оставив сумку и пальто. Если мне немного повезет, Бреслин решит, что я хочу позвонить мамочке. На Стива я не смотрела, понадеялась, что незачем.

Снаружи уже было темно. Белесый свет фонарей, ледяной холод и редкие муниципальные клерки, подняв воротники, спешащие по домам, придавали внутреннему двору тошнотворный и угрожающий вид из компьютерной игры, в которой я застряла и никак не могу выбраться. Я зашла за угол, встала в глубокой тени, запахнула поплотнее пиджак и посмотрела на часы в телефоне.

Через пару минут дверь открылась и показался Стив, пытавшийся удержать увесистую кипу бумаг и не дать двери захлопнуться с грохотом.

— Вовремя, — сказала я, подхватывая вырвавшийся лист бумаги.

— Пошли отсюда. Я сказал, что пошел эту хрень сканировать. Если Бреслин начнет меня искать…

— Ничего лучше не смог выдумать? Давай быстрее…

Мы завернули за угол, радуясь, как школьники, сбежавшие с уроков. Смеяться лучше, чем думать о том, что в моем полном распоряжении оперативная комната С, а я снаружи отмораживаю себе задницу.

Окна нашей комнаты выходят в парк, а во внутреннем дворе мы могли столкнуться с Гэффни, спешащим из участка в Стонибаттере, поэтому мы направились к центральной площади Замка, где обычно толкутся туристы, но только не в такую погоду, и нашли уголок, более-менее защищенный от ветра. Громадина Замка вздымалась над нами, прожекторы искажали цвет и текстуру здания, так что стены могли быть сделаны из чего угодно — из кованого железа, или пластика, или даже из сгустившегося воздуха.

Стив положил бумаги прямо на брусчатку и придавил ногой, чтобы не разлетелись. Он был в одной рубашке, околеет ведь. Держа телефон между нами, я набрала номер и включила громкую связь.

— Привет, — сказал Гэри. — Все получила?

Гэри на десять лет меня старше, и он на своем месте. В отделе пропавших без вести часто приходится иметь дело с людьми, которые стараются держаться подальше от копов, — с уличной проституткой, которая расскажет о новой девочке, подходящей под описание подростка из новостей; с бездомным, что вечно крутится в этом районе и может припомнить, что вчера ночью его любимую скамейку в парке пытался занять парень, очень похожий на эту фотографию, и что мне с этого будет… С Гэри соглашались поговорить все, и он сам был согласен беседовать со всеми, отчасти поэтому я тогда направила Ашлин к нему. На этой работе умение пробиться к обезумевшим родным и друзьям выходит на первый план. Гэри способен притушить напряжение, лишь появившись в комнате. Я видела, как однажды он за десять минут выследил сбежавшую дурочку, просто успокоив ее лучшую совершенно безмозглую подругу настолько, что та вспомнила имя парня, с которым девчонка познакомилась в Сети. Гэри очень большой, вид у него такой, будто он запросто в одиночку дом построит, а голос глубокий, спокойный, и говор слегка деревенский — когда он говорит, так и хочется закрыть глаза и погрузиться в сладкий сон. Он даже меня успокаивает.

— Привет, — сказала я. Гэри явно находился в общей комнате Пропавших, я слышала гул голосов, смех, телефонные трели. — Да, я все получила. Ты супер. Пара коротких вопросов, окей? И сделай одолжение, найди место, где тебя никто не услышит.

— Лады. Секундочку…

Скрипнул стул, кто-то тут же с готовностью отпустил соответствующую шуточку.

— Ну да-да-да, — хохотнул Гэри и уже в трубку произнес: — Один мелкий ублюдок желает знать, как там моя простата поживает. Ох уж эта современная молодежь, никакого уважения.

— Брось, Гэр, я-то тебя еще как уважаю.

— По крайней мере, не издеваешься над моей простатой. Никогда не издевайся над простатой. Грязный удар.

— Ну да, ниже пояса.

— Святой Иисус, и это считается у вас юмором?

Дверь захлопнулась, голоса исчезли. Он вышел в коридор.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

Стив внимательно следил за входами на площадь.

— Во-первых, — сказала я, — вы, ребята, провели полное расследование по делу Десмонда Мюррея. Все указывало на то, что смылся он добровольно, в конце концов и выяснилось, что смылся он добровольно, но вы отрабатывали, будто это убийство. С чего бы?

Гэри фыркнул.

— Ну это легко. В основном из-за его жены. Ты видела фото?

— Да. Хорошенькая.

— Фотография к ней несправедлива. Она ослепительна. Но не из тех, кого бы ты хотел увидеть в красивом белье и разок ей присунуть. Нет, из тех, перед которыми хочется преклоняться, открывать им двери, держать зонтик.

Голос Гэри смазался, послышалось журчание воды и звяканье — он что-то мыл под краном, а телефон прижал плечом.

— И она этим пользовалась. Смотрела на нас как на суперменов, всячески показывала, что уверена: мы найдем ее мужа, и она так счастлива, что именно мы этим занимаемся, и она совсем бы пропала, не окажись ее жизнь в руках людей, на которых можно положиться, героев вроде нас. И все это в больших дозах. Слезы при каждом подходящем моменте, но сперва непременно удостоверится, что выглядит отпадно. Тут муж испарился, а у нее всегда идеальная прическа, макияж потрясный, а платье — это что-то. О, она точно знала, что делает.

Похоже, Ашлин пошла в мамочку.

— Думаешь, все это была игра? На муженька ей было наплевать, хотелось внимания?

Гэри щелкнул языком.

— Нет, не так. Как раз наоборот. Я думаю, она на самом деле была в отчаянии и очень хотела вернуть мужа. Умение ладить с людьми не относилось к ее сильным сторонам, ни друзей, ни работы — ничего, кроме мужа и дочери. Без него ее жизнь буквально рассыпалась. И она понимала, что есть только один способ заставить полицейских не бросать поиски — сражать наповал, чтобы каждому из нас захотелось стать ее рыцарем.

— Не дура, — сказала я.

Загудела кофемашина. Вместо того чтобы беспрерывно жаловаться на дрянной кофе, как было заведено у нас в Убийствах, Пропавшие сбросились по паре фунтов и купили нормальный аппарат.

— И это сработало?

— Да. На меня женщины такого типа не особо действуют, но некоторые парни готовы были возглавить армию и прочесать всю страну, только бы найти ее мужа. Отследили несколько мобильников, допросили несколько лишних свидетелей… но это все мелочи.

Для человека, на которого эта женщина не произвела впечатления, Гэри помнил многовато, но я смолчала — Гэри всегда задевал во мне только лучшие струны.

— То есть это не из-за того, что Мюррея подозревали в связях с бандами?

Гари рассмеялся:

— Господи, нет. Ничего такого. Мюррей был чист как первый снег — по крайней мере, по части закона.

Я бросила взгляд на Стива. Он поморщился. Его это не убеждало. Он засунул ладони под мышки, чтобы хоть немного согреться.

— Ты уверен, что узнал бы о его проблемах с законом?

— Пребольшое спасибо, Антуанетта.

— Да ладно, Гэр, я же позвонила не подразнить тебя. Но сколько тебе тогда было лет, двадцать шесть, двадцать семь? Недели три, как скинул форму патрульного? Ведущие детективы не обязательно сообщали тебе все, что было у них на уме.

Позвякивание ложки — Гэри помешивал кофе.

— С тобой так поступали, когда ты пришла в отдел? Ты можешь представить, что я не делюсь с тобой информацией из желания поставить новичка на место?

— Нет, не могу. Ты бы мне сказал.

Пропавшие не похожи на Убийства. В Пропавших нет цели поймать плохого парня, там работаешь ради счастливого финала. Даже если и возникает плохиш, это не твоя проблема. Например, если находишь подозрительный труп, ты просто передаешь его в Убийства. Ты можешь за всю свою карьеру ни разу не воспользоваться наручниками. Это совсем не похоже на отделы убийств или сексуальных преступлений, где хеппи-энда в меню вообще не предусмотрено, и это определяет атмосферу. Пропавшие никогда не были подходящим для меня местом, но меня вдруг охватило жгучее желание вернуться туда. Я буквально ощущала запах хорошего кофе, слышала, как Гэри напевает «Отвезите его домой» после очередного благополучного разрешения истории, я даже сделала несколько шагов, чтобы подавить в себе эти розовые слюни. Прямо плаксивая соплячка — хочет сбежать к мамочке, как только становится трудно. Самой себе противна.

— Да. Я бы сказал, — согласился Гэри. — И в те дни все было так же. Если бы детективы, что вели дело, думали, что есть связь с бандами, они бы сказали. Откуда вообще взялась эта идея насчет банд?

Я отвернулась от Стива — вдруг приступ слабодушия отразился на моем лице.

— Дочь Мюррея. Та, которую я направила к тебе, когда она пришла расспрашивать об отце. Ее убили.

— Хм. — Гэри был удивлен, но не потрясен. — Жаль ее. Милым была ребенком. Я ее опрашивал. Хорошая девочка. Считаешь, она связалась с бандами?

— Да нет. Похоже на то, что у ее кавалера случился приступ ярости, но тут кое-какие концы не сходятся, и мы хотим все подчистить на всякий случай. Просто подумали, а вдруг она отправилась на поиски папочки и наступила кому-то на мозоль.

— Ну, я не знал за ней ничего подозрительного.

Как же хотелось, чтобы Гэри дал мне хоть крошечную зацепку, хоть намек на что-то подозрительное. Это желание пронизывало меня, соперничая с холодом. Но, скорее всего, я знала с самого начала, что этого не случится.

Стив прошептал:

— Детективы. Почему они молчали?

— Второе. Есть причина, по которой вы не сообщили семье, куда именно удалился их папочка?

Гэри издал сердитый звук между глотками кофе.

— Антуанетта. Я ведь не шутил, давая тебе совет. Ты к тому расследованию не имеешь отношения, и как работали ребята — не твое дело. Если ты откроешь рот и начнешь трепаться, что следовало поступить иначе, то разозлишь очень многих. Думаешь, ты можешь себе это позволить?

Итак, слухи обо мне уже расползлись. В Пропавших известно, что я токсична. Даже захоти я перейти обратно, их шеф меня не возьмет. Он знает, что я хороша, но никто не согласится на детектива, что создает проблемы. Себе ли, другим, не имеет значения.

— Так не заставляй меня открывать рот. Оставь свою дурацкую таинственность и расскажи, что там произошло, и мне не придется говорить с другими детективами.

— Да какая таинственность. Когда нашли Мюррея, я уже не работал над этим делом. Я присутствовал только вначале, для усиления, поэтому всех деталей не знаю. Слышал, что его нашли в Англии, в любовном гнездышке с кралей. Один из наших позвонил ему, мужик был счастлив до усрачки и не собирался возвращаться и, конечно, не хотел, чтобы его жена и дочь что-нибудь о нем знали. Вот они и не узнали.

Молчание Гэри воспринял как неодобрение, каковым оно не являлось. Я бы тоже не захотела впутываться в эту неразбериху. Но психопатка во мне все еще надеялась, что это не конец истории.

— Мы не семейные психологи, ты сама знаешь. Распутывать чьи-то любовные заморочки не наше дело, наша работа — искать и находить. Дело закрыто, беремся за другое.

Стив скривился и глянул на темные окна, он все еще сомневался.

— И даже не сообщили жене, что Десмонд жив? Ты говорил, что она вертела детективами как хотела. Они для нее прыгали через огненные кольца, только бы раздобыть ответы. Но когда нашли, и близко ее не подпустили?

— Я рассказываю только то, что слышал. И говорю тебе, не болтай об этом. Какое вообще та история имеет отношение к твоему делу?

— Вероятно, никакого. Как я и сказала, подчищаю концы. Трясу деревья.

Я подмигнула Стиву, а он в ответ сузил глаза: «обхохочешься».

— И последнее. Я знаю, что прошло уже два года, но не припомнишь, что ты сказал Ашлин, когда она к тебе пришла?

Гэри прихлебнул кофе и задумался.

— У нее имелось вполне здравое предположение, что мы знаем больше, чем сообщили ее матери. Мать умерла, а она, дескать, хочет разыскать отца. По ее словам, его исчезновение всю жизнь ей исковеркало. Она хотела найти его, посмотреть в глаза и заставить ответить, почему он это сделал. Что дальше, она не загадывала, говорила, что как только он увидит ее, то вспомнит, как близки они были, и, может, все вернется. Но даже если все произойдет не так, ей будет легче, она сможет двигаться дальше. Жить своей жизнью.

О Иисус, великий попрыгун! Я начинала понимать Деса Мюррея. Он и сбежал-то, наверное, потому, что альтернатива сводилась к тому, чтобы кочергой размозжить головы благоверным.

— И что ты ей ответил?

— Что не могу раскрывать детали дела. Но ты же ее видела, она на грани была. Старалась не плакать, но готова была в любой момент забить фонтаном. Умоляла меня, я даже испугался, что она рухнет на колени прямо посреди допросной. В конце концов я позвонил приятелю и попросил прогнать Десмонда Мюррея через английскую систему, просто чтобы выяснить, жив он или нет. Незачем ей было гоняться за папочкой по всему миру, если он давно уже нюхает цветочки на том свете.

Ашлин была маминой дочкой. Возможно, она и выглядела беспомощной, но людьми вертела как хотела. Даже из меня ей удалось выбить имя Гэри. Она мне нравилась все меньше и меньше.

— Я решил, что если он жив, то намекну ей, что стоит нанять частного детектива в Англии. А какой от этого вред?

Ох уж эти Пропавшие. Наркоманы хеппи-эндов.

— И?

— Он умер. Уже несколько лет как. Ничего подозрительного, сердечный приступ, кажется.

Значит, папочка отпадает. Я чуть облегченно не расхохоталась, но вместо этого пихнула Стива локтем и одними губами произнесла: «Сечешь?» Он пожал плечами: «Попытка не пытка».

— У него осталась жена, ну или кто она там ему, в общем, та краля, с которой он жил все эти годы. Он же так и не развелся с матерью Ашлин. А от другой у него трое детей.

— И что из этого ты рассказал Ашлин?

Гэри шумно вздохнул.

— Н-да, нелегко было. Я думал, что для этой второй жены и ее детей станет шоком, если папочкино прошлое объявится на пороге. А поскольку папаши уже нет и Ашлин не могла с ним побеседовать, то, рассказав ей всю эту историю, я не сильно облегчу ей жизнь. Но я не хотел просто взять и выставить бедную девочку на улицу, типа «Топай отсюда, и успехов в поисках папаши!» Она имела право знать, что ее отец умер.

Стив одними губами произнес: «Вот именно». Я показала ему средний палец.

— Это ты ей и сказал.

— Да. Но только это. Что в наших системах он значится умершим. И что никакой другой информацией я не располагаю.

— И как она это восприняла?

— Да не очень.

Я буквально услышала, как Гэри поморщился.

— Честно говоря, она чуть ума не лишилась, что вполне естественно, я полагаю. Хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Я думал, «скорую» придется вызывать, но мне как-то удалось заставить ее задержать дыхание, и после этого она слегка оклемалась.

— Лучше тебя этого бы никто не сделал, — заметила я.

— Может, и так. Она все еще была не в себе, тряслась, всхлипывала, все такое. Хотела знать, почему никто ей не сообщил. Врали ребята ей и матери или действительно были такими никчемушными, что за все эти годы не смогли обнаружить то, что я разузнал за десять минут? Я сказал, что у нас прекрасные детективы, но иногда расследование заходит в тупик, а информация может долго добираться до нашей системы.

Инстинктивно — как моргаете, когда песчинка попадает в глаз, — мы всегда будем отрицать, если штатский утверждает, что полицейский лажанулся. И неважно, насколько это правда. Открываешь рот, и оттуда вылетает милая и убедительная легенда, гладкая, как маслице. Раньше это меня не тревожило. Даже если бы все принялись, стоя на коленях, умолять Ашлин о прощении, ей бы это не помогло и кроме впустую растраченного времени ничего хорошего из этого не вышло. Но сегодня все казалось мне подозрительным, готовым взорваться прямо у меня в руках от одного неверного движения. Все было против меня.

— Она поверила?

Гэри неопределенно хмыкнул.

— Не убежден. Но я продолжал втюхивать ей, что теперь она, по крайней мере, знает, чем все закончилось, и может жить дальше, она имеет право на собственную прекрасную жизнь. И нес околесицу, каким чудесным человеком, похоже, был ее отец, как он ее любил. В общем, всякое такое. Честно говоря, успокоенной она не выглядела, я даже не уверен, услышала ли она хоть что-то. Но в конце концов мне удалось-таки привести ее в норму.

Это все его голос. Гэри мог бы добиться того же эффекта, зачитывая ей телефонный справочник.

— Когда она была в состоянии сесть за руль, я отправил ее домой. Вот и все. Видишь? Не было ничего, что могло бы навести ее на мысль о бандах.

— Действительно, не похоже, — сказала я, глядя на Стива, который снова пожал плечами.

Он следил за человеком, направлявшимся к главным воротам, — слишком далеко, чтобы распознать его в этом свете, но человек, воюя с ветром за свой шарф, даже не взглянул в нашу сторону.

— Спасибо, Гэр. Ты мне очень помог.

— Теперь оставишь наших детективов в покое? Если не ради себя, то хотя бы потому, что за тобой должок. Мне не хочется, чтобы они выедали мне печень из-за того, что я передал тебе их дело.

Ну да, Гэри не желает, чтобы мои блохи перепрыгнули на него. Какая-то часть меня хорошо его понимала, никто не хочет подцепить заразу, зато все остальные мои части желали наброситься на него, вмазать хорошенько и предложить отрастить наконец хоть что-то между ног.

— Договорились, — сказала я. — Можешь прислать своего мальчишку, чтобы забрал дело?

— Конечно. Выдвинется к тебе прямо сейчас.

— Прекрасно. Спасибо еще раз. На следующей неделе ставлю пиво, ладно?

— На следующей неделе у меня дурдом. Я тебе позвоню, когда все немного уляжется. Прости, что не смог быть полезен.

И Гэри дал отбой и ушел к себе со своей кружкой хорошего кофе — выслушивать шуточки насчет простаты, мурлыкать под нос и искать хеппи-энды.

Я знала, что он не позвонит, и это задевало меня глубже и больнее, чем я была готова признать. Притворившись, будто засовываю телефон в карман, я отвернулась от Стива, который наклонился за своим алиби — горой бессмысленных бумажек. Заподозри я, что он так проявляет такт, прикончила бы на месте.

— Итак, гипотеза о бандах больше не годится, по крайней мере, в отношении Деса Мюррея. Даже если детективы что-то подозревали, но не стали приобщать к делу, Гэри знал бы. Десмонд Мюррей просто сбежал. Конец истории.

— Ясно. — Стив выпрямился. — Вот только Ашлин этого не знала.

— И что? Гэри прав. С какой стати она вдруг заинтересовалась бандами? Причин нет. Ни единой. Ноль.

— Если она мыслила здраво, то да. Но она не мыслила здраво. Погоди, Антуанетта, дослушай. — Он наклонился ко мне и быстро заговорил: — Ашлин была фантазеркой. Помнишь, что рассказывала Люси о ее детских годах? Когда дела шли совсем плохо, Аш придумывала сумасшедшую историю, в которой все чудом исправлялось. Она просто не могла без этого. В реальной жизни она только и делала то, что велят другие. Единственным местом, где она обладала хоть какой-то властью, единственным местом, где ее голос имел значение, было ее воображение. — Стив даже о холоде забыл. — И вот она выстроила в голове огромную историю, как отправляется на поиски, как находит отца, бросается к нему в объятия и ее жизнь снова сплошное счастье. Она жила этой фантазией, и тут твой приятель Гэри разносит ее вдребезги.

— Ты так говоришь, словно он обезглавил любимого пупсика бедной девочки. Она была взрослая, ее мать умерла, она могла делать со своей жизнью, что пожелает. Никакие фантазии о папуле ей были уже не нужны, они тянули ее назад. Гэри ей одолжение сделал.

Стив замотал головой:

— Ашлин понятия не имела, что ей делать с настоящей жизнью. У нее не было никакого опыта. Вспомни слова Люси. Она только в последние год-два начала пробовать ее на вкус, и даже тогда ей хватало фантазии только на то, чтобы выглядеть как чья-то фотография в каталоге мод да сходить в модный клуб. Поэтому, когда Гэри прикончил ее фантазию о воссоединении, она тут же поспешила придумать новую. И история с бандами годилась идеально.

Его лицо сияло воодушевлением, он буквально видел то, о чем говорил. И как прикажете не любить этого придурка. Там, где я втыкалась в тупик, перед ним открывался блистательный поворот. Я бы не отказалась все праздники проводить в голове у Стива.

— Может, она решила, что ее отец оказался свидетелем бандитских разборок и ему пришлось, бросив все, бежать из города, пока бандиты не добрались до него. Драма, триллер, все смешалось в кучу, и вот оно — объяснение, почему папа исчез и не вернулся.

— Но не объяснение, почему он не нашел ее в фейсбуке, бредя по своему нелегкому пути. «Привет, детка, папа жив, люблю тебя, пока».

— Он боялся, что бандиты следят за ее фейсбуком и что они придут к ней. Да знаю я, что все это чушь, — ответ на мое фырканье, — но для Ашлин-то это была вовсе не чушь. Да она могла придумать миллион объяснений. И знаешь, какой была следующая глава в этой фантазии? В следующей главе Ашлин — отважная дочь, проникает в самое сердце бандитского логова, чтобы раскрыть наконец тайну исчезновения папочки. Зуб даю.

— И как же она это проделала? Отправилась в паб, где торчат бандюганы, и принялась приставать ко всем с вопросом, а не слышали ли они чего о Десмонде Мюррее?

Стив энергично закивал. Еще один клерк протащился мимо, но мой напарник его даже не заметил, слишком захваченный своим бурным сюжетом.

— Вероятно, что-то в этом роде. Каждый, кто интересуется новостями, сумеет вспомнить названия пары бандитских забегаловок. И Ашлин отправилась выпить в одну из них.

— Ты думаешь, у нее были такие огромные яйца? Даже я бы зассала, а уж я могу постоять за себя получше, чем она.

Эта мысль не давала мне покоя: мы, две здоровые задницы, профессиональные детективы, мечемся по следам какой-то идиотки, которая вообразила себя Нэнси Дрю. Моя работа — распутывать истории, которые действительно произошли, хватать за шкирку и тащить их, царапающиеся и огрызающиеся, к справедливому финалу. А истории, которые произошли в чьей-то безмозглой головке и порхают там белыми пушинками, мне ухватить не за что. И они не должны быть моими проблемами.

— Да это вообще не про размер яиц. Это про то, насколько глубоко она погрузилась в свои фантазии. Если в воображении ей все подвластно, то она теряет связь с реальностью и начинает думать, что нет ничего, что ей бы не удалось в обычной жизни. Именно так сказала Люси, помнишь? В своих фантазиях Ашлин — настоящий герой. А герой может влипать в передряги, но всегда выходит из них победителем.

— И что происходит? Она просто сидит в пабе и ждет, когда к ней подвалит нужный парень?

— С ее внешними данными на нее любой клюнет. Тут нет проблем. Она немного пофлиртовала с одним, вернулась следующим вечером, познакомилась с его друзьями. И когда увидела парня, на ее взгляд, подходящего, нацелилась на него. А знаешь, — Стив щелкнул пальцами, — может, потому она так и выглядела. Мы думали, что она сбросила вес и купила новые шмотки, потому что решила начать новую жизнь, но что, если это была часть большого плана?

— Хм… — Впервые я почувствовала проблеск уважения к Ашлин. Творить из себя Барби, поскольку, по-твоему, это единственный путь к тому, чтобы тебя трахнули, — одно, а вот делать это ради мести… Пара баллов за безбашенную решимость.

— По времени только не сходится, — вздохнул Стив. — Согласно Люси, Ашлин начала свои метаморфозы года два назад примерно. То есть сразу после беседы с Гэри. — Он снова щелкнул пальцами. — Господи, квартира! Ты знаешь, почему там нет ни одной семейной фотографии? Может, из-за этого. Она не хотела, чтобы любовник узнал ее отца на фото.

Глаза у Стива так и сверкали, от возбуждения он подпрыгивал и оттоптал мне все ноги, да так, что я даже понадеялась, что столь захватывающих дел у нас больше не будет.

— И поэтому она променяла ублюдка на Рори — когда осознала, что ему просто нечего рассказать ей. Все сходится, Антуанетта!

— Вся эта история про банды — бред сумасшедшего от начала и до конца, — сказала я.

После беседы с Гэри ей стало ясно, что объятий и горячего шоколада с папашей уже не будет. Ашлин спрятала семейные фотографии, потому что они бередили душу, и решила, что ей больше подходит фантазия, особенно та ее часть, где гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя и находит себе прекрасного принца. Вот только выяснилось, что принц большой и страшный людоед. Ну да.

Но Стива уже было не остановить. Я еще не закончила говорить, а он уже мотал головой.

— А что насчет Люси? Ты думаешь, она выдумала этого секретного ухажера на ровном месте? Все эти ее дерганья. По-твоему, она притворялась?

— Запросто.

Вспышка уважения к Ашлин угасла. Новая теория начинала бесить, меня уже потряхивало.

— У меня есть информаторы. Если Ашлин путалась с бандитами, я узнаю об этом. И вызовем Люси, надавим и посмотрим, что из нее полезет. Вряд ли она посмеет придерживать информацию, когда все будет официально и под запись. А до тех пор…

Стив был в отчаянии от моей неподатливости.

— До каких пор? А что, если она не придет?

— Дадим ей пару дней повариться в собственном соку, а затем сами заявимся к ней. А пока строго исходим из того, что у нас есть, а не из того, что, как ты думаешь, могло случиться, если…

Лицо у Стива было несчастное.

— А что ты предлагаешь? Самому отправиться по бандитским берлогам, по всем этим пабам, с расспросами, а не трахал ли кто нашу жертву?

— Предлагаю показать бармену из паба «У Гэнли» фото парней Битка Ланигана из нашей базы. Он может помнить больше, чем думает.

Я пожала плечами:

— Хочешь разбить себе лоб — вперед. Что до меня, то я сконцентрируюсь на том, как всю эту фигню, выросшую в голове Ашлин, можно использовать.

Я вытащила телефон и набрала номер Софи.

— Ты кому?

Мой звонок перевелся на голосовую почту Софи.

Привет. Это Антуанетта. Если твой компьютерный гений еще не взломал ту папку, то у меня есть пара идей. Попробуйте «Десмонд Мюррей», или «Дес Мюррей», или всякие вариации вокруг «папа», «папочка». Типа «найти папу», «ищу папу», «скучаю по папе». Отец нашей жертвы сбежал из дома, когда та была ребенком, и у нас есть информация, что она могла его разыскивать. В любом случае стоит попытаться. Спасибо.

Отбой.

— Круто, — сказал Стив, выглядевший теперь куда счастливее. — Если в этой папке фото скользких типов, что ты скажешь?

— Господибожемой, — ответила я и пошире распахнула глаза. — А что, если Ашлин думала, что ее отец стал гангстером? Что, если она решила, что он подбросил свои документы какому-нибудь откинувшему копыта бродяге, а сам жив-здоров, в новом злодейском обличье?

Стив застыл, приоткрыв рот и пытаясь сообразить, всерьез я говорю или издеваюсь.

— Ты просто чокнулся. Пошли уже, у нас совещание.

Вернуться нам следовало по отдельности, но сначала дать выветриться уличным запахам. Я отправилась в уборную, вылила на руки полбанки жидкого мыла и теперь воняла, как клумба с розами. Стив же двинул в буфет за кофе. Когда мы элегантно и непринужденно вернулись к своим столам, Бреслин бархатным голосом обрабатывал бывшую подружку Рори и едва удостоил нас взглядом.

В моих вещах кто-то покопался. Я помнила, что оставила банковскую выписку Рори сверху, а теперь сверху лежал мой блокнот. И открыт он был на странице с заметками, которые я сделала после беседы с Купером, а я точно закрывала его. Я посмотрела на Бреслина, но тот продолжал пудрить мозги подружке Рори, убеждая позволить ему подскочить к ней вечером для беседы, и даже не взглянул в мою сторону. Чем больше я пыталась вспомнить, как все лежало, тем меньше уверенности оставалось.

Гэффни влетел в комнату бледный, со слезящимися от ветра глазами, и с порога принялся рассказывать, как все прошло в Стонибаттере. Он дал прослушать записи голосов Рори, его братьев и всех его лучших друзей дежурному, и тот на девяносто девять процентов убежден, что среди этих людей нет звонившего.

— Ясно, — сказал Бреслин. — В любом случае, спасибо. Я это очень ценю. И это тоже, — и стал разворачивать сэндвич. — Молодчина.

— Наверное, я принес больше вреда, чем пользы, — сказал Гэффни озабоченно и протянул Бреслину полную горсть монет и купюр. — В конце, прослушав все голоса, коп уже не мог вспомнить, как звучал тот самый. Понимаете, что я имею в виду? Если предложить ему прослушать еще один образец голоса, он уже не сумеет определить…

— Значит, возьмемся за опознания. — Бреслин наградил Гэффни улыбкой. — Это не твоя вина, сынок. Ты все сделал правильно.

— Да, — сказала я. — Спасибо.

Вышло грубовато и ворчливо, но какая разница. Гэффни все равно был слишком занят — с обожанием пялился на Бреслина, напрочь забыв о моем существовании. А я размышляла о том, что опознание нам ничего не даст. Даже когда нам кажется, что вот нащупали что-то конкретное, то стоит протянуть руку, как оно осыпается пылью, оседает на наших столах, проникает в наши компьютеры.

Прежде чем отправиться по домам, мы со Стивом отчитались перед шефом. О’Келли стоял у высокого окна спиной к нам, руки в карманах, покачиваясь с пятки на носок. Он словно всматривался в темный парк и нас слушал вполуха, но его отражение в темном окне переводило пристальный взгляд со Стива на меня и обратно.

Когда мы закончили говорить, он не издал ни звука. Ждал продолжения. Отражение Стива посмотрело на мое. Я не повернула головы.

Не оборачиваясь, О’Келли произнес:

— Днем я заходил в вашу оперативную. Там вас не было. И где же вы были?

Много воды утекло с тех пор, как шеф требовал отчета о моем местонахождении, как будто я ребенок. Я и рта не успела открыть, а Стив уже легко произнес:

— Осматривали квартиру Ашлин. Потом прошлись с ее фотографией по Стонибаттеру, заходили в местные пабы и кафешки. Думали, может, кто видел, как она занимается чем-то интересным.

— И?

— Ничего особенного.

У О’Келли заняло несколько секунд, чтобы переварить эту ложь.

— А еще вечером вам доставили какую-то посылку. Парень, который ее принес, не выпускал коробку из рук. Что это было?

Бернадетта — бесценный для шефа источник информации. Все знают, что она никогда не упустит шанса переброситься с ним словечком. Она нас сдала? Или не она?…

— Отец Ашлин пропал без вести, когда она была ребенком, — опять опередил меня Стив. — Мы решили, что как-то многовато для простого совпадения, и захотели взглянуть на то старое дело.

— Нашли что-то полезное?

— Да нет. Он просто сбежал с молоденькой. Умер несколько лет назад.

О’Келли повернулся. Прислонился к подоконнику и внимательно оглядел нас. Утреннее бритье у него нынче не задалось, краснели несколько порезов, кожа на лице шелушилась, будто ее медленно разъедала эрозия.

— А знаете, что мне напоминает ваша работа?

Мы ждали.

— Вы работаете так, будто у вас нет подозреваемого. Бьете наугад, мечетесь во всех направлениях, хватаетесь за все, что на глаза попадется. Обычная практика, когда у детективов ничего нет. — Его глаза перебегали со Стива на меня. — Но тут есть идеальный подозреваемый, прямо у вас под носом. Я что-то упускаю? Что с Рори Феллоном?

Теперь ответила я:

— На Феллона у нас только косвенные улики. Нет ничего, что связывало бы его непосредственно с убийством. Ни ее крови на его вещах, ни его крови на волосах жертвы, ни повреждений у него на руках. Мы не можем даже доказать, что он был у нее дома. У нас нет мотива. Мы работаем над этим, и если эксперты объявят, что нашли волокна от ковра Ашлин на брюках Рори, то я тогда сверну прочие версии. Но пока все косвенно, я продолжу шарить в поисках других версий и исключать их. Я не хочу дойти с Феллоном до суда, чтобы там адвокат предъявил свидетеля, который видел, как Ашлин ссорилась с парнем, ничего общего с Феллоном не имеющим.

О’Келли принялся вытаскивать из кармана пиджака мусор: скрепки, мятую салфетку, какие-то камешки. Все это он медленно перебирал, не глядя на меня.

Наконец спросил:

— А почему его снова не допросили сегодня?

Я отвыкла, что от меня требуют объяснений моих решений, такое случалось, только если дело совсем уж летело под откос. Будь я уверена, что О’Келли намеренно треплет мне нервы, дабы появился повод дать мне пинка, я бы уже вызверилась по полной, вот только уверена я не была. Перед глазами стоял конверт с пачкой пятидесятифунтовых купюр в кармане Бреслина. В ушах звучал голос О’Келли: Бреслин сейчас заступает. Возьмите его. Казалось, что я лечу, набирая скорость, как на американских горках. Подъем вот-вот закончится, тележка сорвется вниз. Неважно, нравится мне это или нет, но нужно быть к этому готовой.

— Потому что не хотели, — строптиво ответила я. — Когда получим все экспертизы, тогда и потолкуем подробно. Он нервный тип, нет никакого вреда в том, чтобы несколько дней поварился в собственном соку.

Глаза О’Келли укололи, точно шило, и тут же скользнули в сторону. Он вытащил из кучки на ладони старый леденец от кашля и рассмотрел его с вялым отвращением.

— Не понимаю, чему ты радуешься, Конвей.

Говорю же: О’Келли гораздо умней, чем показывает.

Я сменила выражение лица:

— Шеф?

— Неважно. — Он протянул ладонь к мусорной корзине и перевернул, мусор посыпался с сухим стуком. — Продолжайте. Увидимся завтра. Постарайтесь хоть что-то раздобыть.

Обычно езда как ничто другое успокаивает меня, но сегодня это не сработало. Ветер затеял со мной подлую игру — то затихал, давая расслабиться, то с новой силой набрасывался на машину, как игрок в регби, швырялся в стекла дождем. Движение на улицах было дерганым, все сигналили, слишком рано трогались на светофорах, и пешеходы метались на переходах, точно звери. Меня тормознули еще до моста. Я проскочила на желтый и сперва решила, что у инспектора тоже выдался тяжелый день, но когда он не обратил никакого внимания на мое полицейское удостоверение, то поняла, что тут что-то не так. Он сразу проговорился: мол, был звонок, поступила жалоба на опасное вождение, вероятно, водитель пьян. Звонивший мог перепутать номер, но он дал точное описание машины — черная восьмая «ауди ТТ». Так что никакая это не ошибка. Патрульный хотел отпустить меня, чтобы не заморачиваться, но я заставила его взять у меня тест на алкоголь и все запротоколировать, пока тот же самый «кто-то» не позвонил козлу Краули и не поведал ему, что я использовала свое удостоверение, дабы увильнуть от проверки. Конечно, можно отследить номер, с которого звонили в участок, но и так ясно, что он окажется незарегистрированным. У многих полицейских есть паленые телефоны для особых нужд. Всю оставшуюся дорогу до дома я поглядывала назад, ожидая, что вот-вот снова замерцает мигалка. Никто не появился, а это означало, что следующая встреча ждет меня утром.

По крайней мере, на этот раз никто не шатался в моем проулке. И то хлеб. Я отперла дверь, зажгла свет, бросила сумку, захлопнула дверь, прошла в гостиную и замерла. Запах кофе. Молчащая сигнализация. Движение, легкое колебание на темной кухне. Я вытащила пистолет. Все казалось замедленным, будто я в невесомости, хотя двигалась я быстро. Я направила пистолет в проем кухонной двери.

— Полиция, бросьте оружие, держите руки на виду, выходите медленно.

В дверном проеме появился сухонький недомерок в небесно-голубом спортивном костюме, руки он держал поднятыми. Мелькнула мысль, что этот обдолбыш залез пограбить в неправильную квартиру, а палец так ладно лежит на спусковом крючке, и нет ни одной причины, почему бы мне на него не нажать.

Но тут недомерок сказал:

— Тебе нужна сигнализация получше.

— Блоха! — воскликнула я и расхохоталась. Будь я из тех, кто лезет обниматься, я бы его обняла. — Идиот. Со мной чуть сердечный приступ не случился. Почему ты просто не ответил на мое сообщение?

— Так надежнее. И вообще, не видались давно.

На лице Блохи блуждала улыбка размером с добрую суповую миску. Я чувствовала, что на моем тоже что-то такое нарисовано.

— Надежнее? Я тебя чуть не пристрелила. — Я помахала пистолетом. От выброса адреналина кружилась голова. — Черт!

— Не, я в тебе уверен.

Блоха скрылся в кухне:

— Кофе?

— Да, очень кстати.

Я прошла мимо него, отвесив легкий подзатыльник.

— Никогда больше так не делай. Если уж я должна кого-то убить, не хочу, чтобы это был ты.

— Ай! — Блоха потер голову. — Я не пытался тебя напугать. Собирался посидеть в гостиной, а потом подумал, а вдруг ты не одна вернешься.

— Ага, вот это сцена была бы.

Я все никак не могла стереть с лица улыбку.

— Голодный?

— Да у тебя ж нет ничего. Я уже проверил.

— Наглый ты сукин сын. В морозилке есть рыбные палочки. Как насчет сэндвича с рыбными палочками?

— Объеденье! — счастливо протянул Блоха и принялся нажимать кнопки на кофемашине. — Классная штука. Надо себе такую завести.

— Если моя исчезнет, я приду за тобой.

Я включила плиту и открыла холодильник. Блоха, водрузив локти на кухонную стойку, зачарованно наблюдал, как машина поплевывает кофейными струйками.

Блоха до неправдоподобия миниатюрен. Выглядит так, будто мамочка пила недостаточно молока, вынашивая его, что наверняка так и есть, учитывая, в каких трущобах он родился. Прозвище приклеилось к нему еще в полицейском колледже — мы учились на одном потоке — из-за того, что он ни секунды не мог устоять на одном месте. Вот и сейчас, дожидаясь кофе, переминался с ноги на ногу, точно у него зуд. В колледже я не стремилась завести друзей, мне не улыбалось, чтобы мудачье за моей спиной шепталось, будто я оттрахала парня, положившего на меня глаз. Если бы не это, мы бы стали закадычными друзьями.

На втором году обучения Блоха исчез. Нам выдали историю, что он вылетел из-за того, что его поймали с гашишем. Начались дежурные шуточки — мол, можно одеть гопника в полицейский мундир, но нельзя превратить гопника в полицейского, однако меня не проведешь. Блоха был слишком умен, чтобы так попасться. А несколько лет спустя, когда я уже работала в полиции, меня отправили на операцию — я должна была стать кузиной Блохи и под именем Рэйчел доставить чемодан, набитый наркоденьгами, в Марбелью, мужику, который приходился корешем шефу Блохи. Ловушка сработала как часы, несколько плохих парней посадили, а мы с Блохой тогда отлично повеселились. И прежде чем я вернулась в отдел, мы с ним завели почтовый ящик на имя Рэйчел — на случай, если понадобимся друг другу. И до сегодняшнего дня ни разу им не воспользовались.

Взяв кофе и сэндвичи, мы переместились в гостиную и растянулись на противоположных концах дивана, поставив тарелки на колени. Я разожгла камин. Ветер все не утихал, но толстые стены делали его завывания даже уютными.

— Ах, — сказал Блоха, устраиваясь поудобнее на подушках, — как же хорошо. Когда-нибудь я куплю себе такую же квартирку. А ты научишь меня, как ее обставить.

Это замечание навело меня на мысль.

— А как ты меня нашел?

— Ну как. Где бы ты могла быть, если меня нет рядом? — Он лукаво улыбнулся. — Отдел убийств, а? Круто. Ну и как там?

Итак, он про меня расспрашивал.

— Прекрасно. Раздала штрафов больше всех.

— Как с ребятами? Без терок?

Я не была вполне уверена, что поняла, о чем он спрашивает. По его лицу нельзя было ничего прочесть.

— Все в порядке. А ты где сейчас обретаешься?

— Да сама знаешь. Немного тут, немного там. Помнишь того чувака Гогглеза? Такой маленький толстяк без шеи?

— Господи, ну ты и вспомнил! — Я рассмеялась. — Знаешь, он ведь все увивался за мной. Каждый раз, когда ты оставлял меня одну, он тут как тут, начинает петь, как он любит высоких цыпочек и что у маленьких жокеев самые большие хлысты. Так заводился, что каждый раз забывал, что уже пытался и ничего из этого не вышло.

Блоха ухмыльнулся:

— В его духе. Нам пришлось его посадить. А мы даже не хотели, он еще мог быть полезен. Но этот больной придурок… С дружком Фонзи они сняли номер в одном отельчике в Корке. Сидели там и фасовали экстази, свежую партию, прямо тепленькую из печки. — Блоха захихикал, да так заразительно, что, еще не зная, о чем речь, я уже смеялась вместе с ним. — А Гогглез всегда пробует товар, только на этот раз увлекся. Три часа ночи, а он на лужайке перед гостиницей в одних труселях поет во весь голос. Говорят, это было «Я целовал девушку».

От хохота я повалилась на диванные подушки. Давно мне не было так хорошо.

— Когда хозяин вышел, чтобы посмотреть, что происходит, Гогглез обнял его, сказал, какой он классный, затем заскочил в квартиру и прямо в кровать к жене хозяина. Приехала полиция, отвела его в номер, чтобы проспался, а там Фонзи развалился в кресле и вокруг сотни упаковок экстази.

— О Иисусе, — сказала я, утирая слезы. — История зашибись. Но вы же могли все сгладить и позволить парням уйти, разве нет?

— Попытались. Начальник половину отдела заставил проверять, не нарушили ли патрульные протокол, незаконный обыск или что еще. Но они были чисты как снег. Бедный старина Гогглез отправился в тюрьму. Вот, — Блоха помахал сэндвичем, — можешь навестить его там, подбодрить чуток.

Он резвился, но было ясно, что в этом предложении только доля шутки.

— Попрошу его спеть мне из Кэти Перри, — сказала я. — Это взбодрит нас обоих.

— Насколько я слышал, ему сейчас не до песен.

— Слушай, если уж мы заговорили о твоих ребятках… «Курьер» опубликовал мое фото. Тебе это ничем не грозит?

Из-за Блохи я стараюсь, чтобы мои фотографии не попадали в газеты. Конечно, когда я работала под прикрытием, меня готовили: прическа, крупные серьги, тонна макияжа, розовые топики с надписями типа «Бесстыжая» и «Твой парень запал на меня» во всю грудь. И все-таки…

— Пока никаких проблем. Посмотрим.

Полицейского, работающего под прикрытием, не так-то легко вогнать в панику.

— Не думаю, что тебя может кто-то узнать. Ты же вся из себя такая изысканная теперь. — Он оглядел мой костюм. — Да и лет-то сколько прошло.

— Давай-давай, критикуй, не сдерживай себя.

Блоха критически осмотрел меня.

— Ну нет, нормально выглядишь, но отпуск тебе не повредил бы. Или витамины.

— Я в порядке, разве что по солнцу соскучилась. Но откуда ему взяться в этом городе?

— Так смени обстановку.

Я быстро взглянула на него, но он уже уткнулся в чашку. Работающие под прикрытием все такие — никогда ничего не скажут прямо. Но похоже, Блоха знает, что в Убийствах у меня не заладилось, и думает, я позвала его, чтобы замолвил за меня словечко в Прикрытиях.

Секунду я прикидывала, не положить ли ноги ему на живот, потом сказала:

— Меня вполне устраивает то, что есть. Но я буду рада, если ты выскажешь свое мнение об одном моменте.

— Неужели? — Тон Блохи не изменился, но что-то мелькнуло в лице, что-то, слишком уж похожее на сожаление. — О чем?

— Вот смотри. — Я села, потянулась за своей сумкой, нашла фото Ашлин версии 2.0 и передала ему. — Ее зовут Ашлин Мюррей. Двадцать шесть лет, рост метр семьдесят три, возможен грейстоунский говор. Видел ее когда-нибудь?

Блоха, продолжая жевать, внимательно разглядывал снимок.

— Наверняка не скажу. Таких, как она, полно. Но мне кажется, что нет. И что?

— Ее убили.

Блоха не донес до рта сэндвич.

— Эту? С журнальной обложки?

— Да. Лучшая подруга утверждает, что у нее был тайный ухажер последние месяцев шесть. Мы полагаем, что это может быть парень из банды. Возможно, из ребят Битка Ланигана.

Блоха еще раз внимательно посмотрел на фото, покачал головой:

— Нет. Она точно не появлялась с ребятами Ланигана.

— Ты уверен?

По его голосу я уже понимала — уверен. Уютное теплое чувство исчезло. Я готова была себя прибить за то, что вытащила его сюда ради такой фигни.

— На все сто. Иначе я бы увидел ее. А также если бы она встречалась с кем-то из Крамлина или Дримны.

— А может, и не увидел. Если бы они держали свои отношения в тайне.

Блоха рассмеялся:

— Ну нет. Парень, трахавший такую цыпочку, наверняка захотел бы, чтобы весь мир об этом знал. Он бы водил ее в пабы, на вечеринки и куда только можно.

— Даже если женат?

— А в чем проблема? Никто не ожидает от этих ребят монашеской аскезы. Даже их жены. Если парень женат на сестре своего кореша, тогда да, он не станет тыкать своими походами налево приятелю в лицо, но остальным наверняка похвастается. А уж эти ребята обожают сплетничать, каждый знает о каждом загуле налево.

Блоха все еще рассматривал фотографию, но внимание его уже рассеялось, он потерял интерес.

— У нее есть какие-нибудь цацки, которые ей не по карману? «Ролекс», украшения, дизайнерские шмотки?

— Да вроде нет. Все вещи самые обычные. Она могла себе их позволить. Ничего такого, что кто-то должен был ей купить. Может, она просто не любила всех этих штучек от папиков.

Блоха фыркнул.

— А наличные?

— Мы ничего не нашли, финансы у нее в полном порядке.

— Путешествия? Никакой дилер-ухажер не устоял бы перед соблазном припахать такой цветочек курьером. И если она из тех, кто готов встречаться с бандитами, то не откажется покататься по миру.

Я покачала головой.

— Лучшая подруга сказала, что она никогда не покидала Ирландии. Мы нашли анкету на получение паспорта, не о продлении. То есть прежде паспорта у нее не было.

— Значит, так, — сказал Блоха, возвращая мне фото. — Голову на плаху не положу, но будь я игроком, все деньги поставил бы на то, что она никогда не вращалась в этих кругах.

И все. Теплое чувство оседало грязным пеплом.

— Но поклясться ты не можешь, и у нее могли быть какие-то связи с плохими мальчиками.

— Могли. И у моей мамы могли.

Блоха — это вам не Стив, он не выносит всех эти «если» и «может быть». Когда Блоха что-то говорит, он в этом уверен. Вот и испарилась наша прекрасная бандитская версия, исчезла, булькнув, в унитазе. А я-то считала, что готова к этому. Последние полтора дня я воображала себя охотницей за плохими парнями — глубоко в тылу врага, беря на мушку то Бреслина, то Маккэнна. Кровь обращалась в чистый адреналин, когда я размышляла, кого же из них предпочесть. Дебилка пятизвездочная. Ничем не лучше Гогглеза, у которого крышу снесло от собственного товара, и теперь он ходячий анекдот. Хорошо хоть мозгов хватило помалкивать, а то заикнись кому о нашей версии, сама бы превратилась в ходячий анекдот.

Я сунула фотографию в сумку, видеть ее больше не хочу.

— Можешь все-таки оглядеться? Вдруг кто-то на этой неделе повел себя странно, дольше обычного торчит в пабах, напивается… — Мольба в моем голосе звучала жалко. — Ее убили в субботу вечером, и убийца может как-то проявить себя в первые дни.

— Ты же знаешь, половина из них конченые психопаты. Вышибут мозги своей любимой бабушке и не поморщатся.

— Да, но тот, кто знает, что произошло, вовсе не псих. Он позвонил в местный участок и попросил вызвать «скорую». Если звонил не наш парень, значит, его приятель, которому тот все рассказал.

— Логично. Я пригляжусь, кто там не в форме.

Блохе просто хотелось поднять мне настроение, но он действительно приглядится.

— Если заметишь что, то свистни по мэйлу, прежде чем заявляться сюда. Клянусь богом, если я обнаружу тебя завтра ночью у себя под кроватью, я прострелю твою костлявую задницу.

— Слышь-ка, — Блоха вытер майонез с щеки, — я ведь не шутил насчет безопасности. Твою сигнализацию я отключил за двадцать секунд, а на замок потратил не больше минуты. И ты ведь наверняка в курсе, что вокруг топчется какой-то тип, явно следит за твоей улицей.

Воздух в комнате затвердел, царапнул горло наждаком.

— Да, — сказала я. — В курсе. Где ты его засек?

— Пришел пораньше, чтобы обстановку оценить, прежде чем к тебе лезть. А этот слоняется. С виду — просто ждет кого-то, но я-то сразу ощутил вибрации, понимаешь, о чем я?

Еще бы, всем нам знакомы эти вибрации.

— Ты хорошо его разглядел?

— Подошел стрельнуть сигаретку. — Блоха подался вперед, лицо сделалось наркомански пустым, пробубнил гнусаво: — Чувак, сигареткой не угостишь? — И снова заговорил нормальным голосом: — Но он тут же смылся. Может, конечно, просто не фанат бесед с такими, как я, вполне логично, но… — Блоха пожал плечами. — Средних лет, высокий, обычного телосложения, дорогое пальто, большой шнобель. Вот и все, что я успел разглядеть. Шляпа и шарф скрывали половину лица. И опять же, логично в такую-то погоду. Но.

— Именно что «но».

Козел Краули со своими метр с кепкой и засаленным плащиком отпадал, а жаль. Я бы порадовалась, если это он сталкер.

— Я думаю, он следит за моим домом.

Блоха кивнул:

— Мне тоже так кажется. Есть предположения, кто это?

Я покачала головой.

— Я-то считала, что это предупреждение от гангстеров. После того фото в «Курьере» каждый может подкараулить меня возле работы и проследить до дома. Но если допустить, что история с бандой не имеет почвы…

Каждый раз, когда я произносила «банда», слово звучало все глупее. Я вытянула ноги на диване, пытаясь вернуть ощущение расслабленности, но оно ушло без следа. Черное окно за спиной штурмовал ветер.

— «Курьер» — настоящая клоака, — сказал Блоха. — И то, что бандиты за тобой не следят, не значит, что за тобой не следит убийца девушки.

— По-твоему, я сама не дотумкала? Я что, выгляжу слабоумной?

— Ну просто сказал. Тебе нужно срочно сменить сигнализацию. Установи «Фон-вотч» или такого же уровня.

— Нет уж, спасибо. Если оператор «Фон-вотч» не может дозвониться до клиента, то тут же звонит в полицию. Я скорее дам серийному маньяку разрезать себя на куски, чем в отделе узнают, что патрульные рванули ко мне на визг сирены, точно я из гражданских. Да я вообще начеку, тебя же я сразу вычислила… Или нет?

— Но я пришел не убивать тебя, — заметил Блоха. — А это совсем не то же самое. Я знаю, ты готова ко всему, и мне заранее жаль того беднягу, что нацелился на тебя, но и выспаться тебе тоже надо.

— Утром вызову слесаря, пусть сменит замки.

— И сигнализацию смени.

— И сигнализацию, мамочка.

Блоха наблюдал за мной поверх края чашки.

— Я останусь на ночь, да?

Под этим могли подразумеваться самые разные вещи. Сегодня вечером любая из них меня устраивала. Если бы это было не из-за типа с улицы и не из-за дерьма, которое я хлебала на работе, я бы, конечно, согласилась. Но мне не нравилась мысль, что я нуждаюсь в охране.

— Ты чудо, спасибо, но…

— Никто сегодня не будет скучать по мне.

— Ах, бедный малыш.

— Уверена?

— Совершенно. Но если снова увидишь того мужика, пошли мне сообщение, хорошо?

— Без проблем.

Блоха соскользнул с дивана, подтянул свои спортивки, подхватил со стола чашку и тарелку.

— Ладно, не буду к тебе приставать.

— Оставь все. Я уберу.

— Ну уж нет. Мамочка учила меня прибирать за собой.

Он направился на кухню.

— Спасибо, что накормила. Ты настоящий ас по части бутербродов с рыбными палочками. Уж что есть, то есть. — Блоха открыл посудомоечную машину и сунул туда тарелку, оглянулся на меня. — Давай сюда.

Я протянула ему свою тарелку.

— Хорошо, что заглянул. Ужасно рада была повидаться.

— И я. — Блоха захлопнул посудомойку и выпрямился. — Если замечу, что кто-то из мальчиков немного напряжен, дам тебе знать. Богом клянусь, сначала напишу. Иначе…

Блоха улыбнулся и приобнял меня. От прикосновения этой жесткой худой руки, от его запаха — дешевого дезодоранта, прямо из моего детства, когда мне было пятнадцать — я вдруг почувствовала такую слабость, что даже обрадовалась, что он уходит. Он включил на сигнализации датчик дверей и вышел, перебрался через стену — изящно и беззвучно, точно лис. Я заперла дверь и подождала, но сообщения от него не поступило.

10

На следующее утро я лежала в постели и размышляла, а не остаться ли в ней на весь день. Я почти не спала. Позвонив вечером ма и рассказав ей о сгустках крови в волосах Ашлин и выбитых зубах (ну-ну), я полночи дергалась от каждого звука. А в такую погоду звуков предостаточно. Остаток ночи я провела, размышляя, кто больше заслуживает хорошего пинка — Стив, придумавший бандитскую версию, или я, поддержавшая этот бред. И к шести я была один большой узел. В последний раз я прогуливала еще в школе, уж и не вспомнить, по какой причине, но сегодня меня останавливали только два соображения: во-первых, если не пойду на работу, то буду бегать, пока ноги не отвалятся, а потом запрусь дома и стану сходить с ума, а во-вторых, в случае прогула я просто на день дольше буду копаться в выгребной яме этого дела.

Не зажигая света, я оделась для пробежки, затем отключила наружный датчик движения, выскользнула на задний дворик и перелезла через стену. Было темно, ровная, иссушенная ветром тьма, которая бывает перед рассветом, когда даже ночные создания — лисы, летучие мыши, пьяницы и страхи — завершили свои дела и ушли на боковую. Даже ветер стих до слабеньких неловких порывов. Я беззвучно двинулась по переулку, прячась в тени, вглядываясь в открывавшуюся впереди темную улицу. Никого нигде не было — насколько можно было разглядеть в слабом желтоватом свете. Я оглянулась на дом. Тоже никого.

Обычно бег превращает меня в комок мышц, в сгусток силы, рвущейся наружу, и это задает настрой на весь день. Но сегодня сил не было, я не бежала, а плелась, точно обрюзгший новичок, ноги волоклись, будто обутые в пудовые сандалии, руки безвольно мотались, а дыхание словно забыло, что такое ритм. Я попробовала ускориться, но грудь буквально разрывало, а перед глазами вскоре заколыхалась тонкая красная пелена. Согнувшись, я припала к уличному фонарю и ждала, пока не отпустило.

Трусцой добежала до дома. Что-то подсказывало: если перейду на ходьбу, то скрутит так, что просто рухну на землю. К моменту, когда я добралась до своей улицы, ноги перестали дрожать. Темнота постепенно отступала, некоторые окна светились. Вокруг по-прежнему не было ни души.

Я пообещала Блохе сменить замки и сигнализацию, я так и намеревалась поступить, но сейчас передумала. После всех разочарований последних дней у меня остался только мой соглядатай, только он мог куда-то вывести. И если он увидит слесаря и техников, роящихся возле моих дверей, то сразу поймет, что спалился. Отправит следить за мной кого-то еще, сам переключится на что-то другое или вовсе затаится на пару недель, а то и месяцев, а потом вернется за мной. Но мне он нужен сейчас.

Я приняла душ, впихнула в себя хлопья и отправилась на работу. На улице так никто и не появился.

До работы я добралась без проблем с дорожной полицией. Около нашего здания в призрачно-туманном сиянии утреннего света пополам с фонарным, прислонясь к стене, стоял Маккэнн и курил.

— Привет, — сказала я, не останавливаясь.

Маккэнн дернул подбородком, но не потрудился открыть рот. Не то чтобы я ожидала чего-то другого.

Выглядел он дерьмово. Начать с того, что Маккэнн совсем не Бреслин, тот всегда сияет как начищенное столовое серебро, а Маккэнн вечно выглядит так, будто борется с врожденной потасканностью: к полудню лицо зарастает щетиной, седеющие вихры торчат во все стороны. Обычно в этой битве он все-таки выигрывает, поскольку когда-то был вполне смазливым малым, и не так уж давно. До того, как морда и пузо расползлись. Хотя одежда у него всегда до того отстирана и отглажена, что на ней можно на коньках кататься. Но сегодня утром он был на себя не похож: вчерашняя синева на щеках превратилась в полноценную щетину, рубашка изжевана, на рукаве пиджака бурое липкое пятно, под глазами залегла чернота.

Пока мы со Стивом пыхтели над своими затейливыми фантазиями на тему теории заговоров, точно два онаниста над порнушкой, Маккэнн окончательно обосновался в черном списке своей миссус, как Бреслин и предрекал. Ночует на диване, сам орудует утюгом. Все это было бы смешно, если бы главная роль в комедии была написана не для меня.

Я уже собралась толкнуть дверь, как он окликнул:

— Конвей.

Преодолев себя, я обернулась. И так ясно, что он собирается сказать, но хотелось убедиться, просто для проформы. Маккэнн намеревался подбросить мне толстый намек на то, что они с Бреслином берут взятки.

— Да?

Уперев затылок в каменную стену, Маккэнн глядел не на меня, а на голый зимний парк.

— Как вы там уживаетесь с Бреслином?

— Чудно.

— Он говорит о тебе только в превосходных степенях.

Ага, конечно.

— Приятно слышать.

— Он хороший детектив. Бреслин. Самый лучший. И с ним отлично работать. Он всегда поможет, чего бы это ему ни стоило. Но только пока ты не пытаешься его наебать.

— Маккэнн, я всего лишь выполняю свою работу. Я не собираюсь наебывать твоего друга. Ясно?

Безрадостная улыбка тронула его губы.

— Вот и не надо. Ему и так слишком много тащить приходится.

А вот и оно. Заняло менее двадцати секунд.

— Да? Типа чего?

Маккэнн неопределенно мотнул головой.

— Тебе лучше не знать. Слишком много.

Еще вчера я бы слюной вся изошла. А сейчас почувствовала только легкий укол гнева, недостаточный, чтобы взорваться. Неважно, в какие игры играет Бреслин, но, похоже, он решил, что его подход не дает результата. И применил тот же прием, что и с упертыми подозреваемыми, — послал Маккэнна, чтобы тот попытался зайти с другой стороны. Валявшиеся у ног Маккэнна окурки свидетельствовали, что поджидал он меня хренову тучу времени, — и все для того, чтобы скормить мне сцену из мелодрамы категории Б.

— Как угодно. Я верну тебе его в целости и сохранности как можно быстрее. Поверь мне.

И повернулась, намереваясь уйти, но Маккэнн отбросил сигарету и остановил меня:

— Подожди.

— Чего тебе?

Он смотрел, как ветер разносит пепел по булыжнику. Потом сказал:

— Это Роше украл твой лист из протокола.

— О чем ты говоришь?

— Твоя уличная драка вечером в субботу. У тебя пропала последняя страница свидетельских показаний.

— Не помню, чтобы я рассказывала тебе об этом.

— А ты и не рассказывала. Роше хвастался этим вчера.

Маккэнн сунул руку в карман пиджака, вытащил листок и протянул мне. Я развернула — страница с подписями из моего протокола.

— С извинениями от Роше. Более или менее.

Я протянула листок обратно:

— Я уже заставила свидетеля дать повторные показания.

Маккэнн не шелохнулся.

— Я знаю. Дело, — он щелкнул по листу, — не в этом. Порви его. Засунь Роше в задницу, мне без разницы.

— Тогда в чем дело?

— Суть в том, что не все в общей комнате такие, как Роше. Я и Брес ничего против тебя не имеем. Ты не пустое место, как некоторые в нашем отделе. У тебя задатки хорошего детектива. Мы будем рады, если у тебя здесь сложится.

— Замечательно, — сказала я.

Все звучало искренне, деловито, но в то же время с капелькой тепла. Грубый старый пес, который терпеть не может сантиментов, но желает самого лучшего юному ученику, заслужившему его уважение. Если бы я не видела Маккэнна проделывающим тот же самый трюк на дюжине допросов и если бы не знала, как это делается, я бы, возможно, поверила.

— Спасибо.

— Поэтому если Бреслин советует тебе что-то, то для твоей же пользы. Даже если ты не очень понимаешь почему. Даже если думаешь, что он не прав. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, послушай его. Ты меня понимаешь?

Теперь Маккэнн смотрел прямо на меня покрасневшими от ветра и усталости глазами. Его голос загустел и окреп. Это и есть самое главное. Вот для чего он ждал, когда я выйду из зыбкого расплывающегося света прямо на него.

— Я прекрасно поняла тебя. Ничего не упустила. — Я смяла в кулаке страницу протокола и засунула в карман пальто. — Увидимся.

— Ага. Увидимся.

Маккэнн двинулся прочь, сутулый темный силуэт в утренних сумерках. Вонь его сигареты преследовала меня до самой оперативной. Мы с Маккэнном объявились рано. Уборщики еще пылесосили коридор. Когда я зашла в оперативную С, меня встретила тишина, нарушаемая лишь бормотанием радио. Стив, взъерошенный, сидел за столом в компании чашки с кофе.

— Чего так рано? — спросила я.

— Не мог уснуть.

— Я тоже. Бреслин уже подавал признаки жизни?

— Не-а.

— Хорошо. У меня сегодня нет на него настроя.

На столе у Стива лежала стопка маленьких фотоальбомов. Я кивнула на них:

— А это что?

— Парни из банд. — Стив зевнул. — В основном из шайки Ланигана. Хочу показать бармену «У Гэнли», а потом соседям Ашлин, может, кто-то опознает…

— Теория банд мертва, — сказала я.

Это было как прямой хук. Стив побледнел.

— Погоди. Как это?

— А так. Сдохла. Я не хочу о ней больше слышать. Ясно?

— Минуточку! — Стив вскинул руки, да так и замер, собираясь с мыслями. — Минуточку. Нет. А почему тогда вчера Бреслин скинул Гэффни? Ты же не веришь в эту чушь про перепихон.

Я швырнула сумку на пол и уселась, корчи Стива доставляли мне ничем не замутненное наслаждение.

— Может, он на маникюр ходил. Может, просто гулял. Хотел показать, что не намерен исполнять приказы таких, как мы. Мне плевать.

— И ты помнишь, как он давал деньги Гэффни на сэндвич? Целая пачка полтинников. Откуда у него столько денег?

— Ты что, не слышишь? Мне плевать. Мне плевать, даже если он таскает все свои сбережения в кармане, чтобы иллюминаты не наложили на них лапу. Это его проблемы, а не наши.

— Ладно, — сказал Стив осторожно, глядя на меня так, будто я подцепила бешенство. — Ладно. Что, черт возьми, произошло ночью?

— Ночью, — повторила я. — Ночью я поболтала с одним приятелем. Он знает, что происходит в бандах, вдоль и поперек, и он уверен, что мы их можем вычеркнуть. Ашлин на пушечный выстрел к ним не приближалась. Вот и вся история. На тот малюсенький случай, что он все-таки зацепится за что-то, мы договорились быть на связи, он даст нам знать, но ждать затаив дыхание смысла нет. И мы должны чувствовать себя большими сраными счастливчиками, что выяснили это до того, как выставили себя дебилами перед всем отделом.

Стив выглядел, как хомячок, которого переехал грузовик.

— Насколько хорошо ты его знаешь?

— Хорошо. И давно.

— Ты уверена, что на него можно положиться?

На его лице было написано: «Такого не может случиться. Не с моей собственной любимой идеей».

— Если бы я, черт побери, не полагалась на него, стала бы я интересоваться его долбаным мнением?

— Ну, я просто…

— Я что, выгляжу как умалишенная?

— Нет.

— Нет. Поэтому если я говорю, что мы можем на него положиться, это, по всей видимости, означает, что мы можем на него положиться.

— Разумно. — Лицо у Стива сделалось безучастным, он весь подобрался, как всегда, когда приходил в ярость. — Так и поступим.

Я предоставила ему дуться, а сама погрузилась в работу, точнее, попыталась погрузиться. Выходило так себе. Я перечитывала каждое предложение по три раза, пока до меня добиралась суть. Обычно я могу сосредоточиться в любых обстоятельствах, общая комната тебя быстро этому учит, особенно та, в которой нам приходилось работать, но слова Стива зацепили меня, мешая думать.

Для человека, не один год работающего под прикрытием, Блоха слишком много знает обо мне и моей карьере. Я находила проявлением дружбы то, что он в курсе моих дел. Может, так оно и было, а может, нет.

Внезапно я поймала себя на том, что шаг за шагом проматываю всю нашу беседу, пытаясь нащупать щель, из которой полезут скрытые намерения. Например, Блоха хотел, чтобы я не совалась к бандам, потому что могу сорвать ему операцию по наркотикам. Или не желал, чтобы я вообще путалась у него под ногами. Или же отшил меня, потому что сам продажный коп и защищает своего нового босса. Одновременно я ковырялась и в собственных намерениях. Действительно ли ради расследования я завела разговор с Блохой или просто обрадовалась возможности поболтать с тем, кто не знает, что я из касты неприкасаемых? В самоанализ я не верю, во всю эту психологическую херню, но мне совершенно не нравилось ни то, к чему я пришла, ни то, что именно самокопанием я занималась.

Слегка утешало, что Стиву я тоже хорошенько вмазала и ему сейчас не менее дерьмово, чем мне.

Я пробежалась по сообщениям — тем, что на столе, и тем, что в электронной почте. Купер переписал отчет о вскрытии; парочка наводок, на которые стоит обратить внимание: в ночном клубе видели девушку, похожую на Ашлин, — засветилась в пьяной ссоре с каким-то бугаем, а также видели подозрительных подростков, шатавшихся по Викинг-Гарденз в субботу; отчеты из экспертного отдела: пятна на матрасе Ашлин, — это не сперма, а, скорее всего, пот, эксперты проведут анализ ДНК, но ничего не обещают — в квартире Ашлин слишком жарко, матрас не стерилен, тепло и бактерии могут разложить ДНК до полной неопределимости. Кроме сообщений на столе красовалась здоровенная стопка бумаги — электронная переписка Ашлин за последний год, скачанная с сервера. Все это надо сравнить с письмами в электронной почте. От такого занятия у кого угодно мозг закипит. Для таких вещей Господь и сотворил практикантов, вот только где они. Но если в этом деле найдется хоть малюсенькая зацепочка, то содержимое компьютера и мобильного телефона Ашлин — единственное место, где она может прятаться. Я разделила стопку на две части и одну протянула Стиву.

— Спасибо, — буркнул он и отложил в сторону, даже не взглянув.

С каким наслаждением я засадила бы ему хорошего пинка под столом. Но вместо этого открыла электронную почту на экране, положила перед собой распечатку и принялась сличать, выискивая, не стерто ли какое письмо. 03:18, суббота, реклама косметики, письмо не прочитано. 03:02 — спам от наверняка фальшивой русской крошки, мечтающей провести с вами время, также не прочитано. Мне захотелось зарыться головой в листы и заснуть.

Постепенно подтягивались практиканты и, обнаружив нас со Стивом, тут же проворно стряхивали с себя утреннюю сонливость и энергично брались за полученные вчера задания.

Я протянула Гэффни отчет Купера, написанный от руки, — перепечатать. Я все еще сердилась, что он не смог толком провести идентификацию голоса в участке Стонибаттера. Мурлыча себе под нос, появился Бреслин. Бросил всем радостное «Хай дидл ди-ди!», а нам со Стивом сказал:

— Опрошены две везучие бывшие Рори. Еще две остались. Как я вам?

— Крутой как никто, — на автомате ответил Стив, переворачивая страницу.

— Разузнал что-то интересное?

— Никаких сюрпризов. Рори предсказуемый маленький сукин сын. Посмотрим, может, у двух других припасено для меня что-то аппетитное. — Бреслин наклонился над моим столом и попытался прочесть вверх ногами. — А это что такое?

— Электронная переписка Ашлин.

— М-да. И?

— Нужно платье со скидкой в семьдесят процентов? Могу подсказать, куда обратиться.

— Похоже, отрываешься по полной.

Бреслин подарил мне свою самую лучшую голливудскую улыбку, схватил пачку с исходящими письмами Ашлин и пролистал.

— Господи, этим можно до старости заниматься. Хочешь, я это прогляжу? А ты займешься бывшими?

— Нет. — Я даже не старалась выглядеть недоверчивой, больше не собираюсь играть в его игры. — Я начала. Я и закончу.

— Конвей, — улыбка Бреслина превратилась в слегка страдальческую, — это я пытаюсь показать, что понимаю, кто здесь босс. Если есть черная работа, я предлагаю ее сделать.

— Спасибо. Все отлично.

Бреслин пожал плечами:

— Ну как знаешь.

Он снова глянул на верхний листок и положил стопку обратно на стол.

— Моран? А ты не хочешь пойти немного проветриться?

Он развернул бумаги, которыми занимался Стив, к себе. Насколько я видела, это тоже были электронные письма Ашлин, хотя я могла бы поклясться, что Стив к ним не притрагивался.

— Да нет, — отказался Стив. — Я уже почти закончил. Если уж до сих пор не умер от скуки…

Бреслин снова пожал плечами и вернул бумаги.

— Помните, — он наставил на меня указательный палец, — я предлагал.

— Обязательно. Наслаждайся бывшими.

— Да уж. Я бы не питал особых надежд. Видели бы вы первых двух.

После чего шлепнулся на стул, крутанулся, вытащил мобильник, елейным голосом назначил встречу, снова повернулся к нам и подмигнул:

— Сегодня мне тоже не нужен напарник. Если вы понимаете, о чем я.

Мы оба фальшиво улыбнулись.

— Для чего он вообще приходил? — вопросил Стив, когда Бреслин исчез. — Мог позвонить откуда угодно.

Голос по-прежнему звучал сухо, однако он заговорил, и мне, видать, полагалось растаять.

— Не мог удержаться, чтобы еще раз не взглянуть на твое хорошенькое личико.

— Ну правда. Он просто хотел проверить, чем мы занимаемся. И просмотреть содержание писем. Говорю тебе, то, чего он боится, находится тут.

— Мне плевать.

А когда он снова открыл рот, повторила:

— Мне плевать.

Стив закатил глаза к потолку, отбросил распечатки в сторону и вернулся к тому, чем он там занимался. Я пыталась продолжить с того же места, где остановилась, но концентрация пропала. Спам слился в одну бесконечную рекламу виагры. Ноги так и норовили выпрыгнуть из-под стола и сдернуть мое тело со стула.

И все же история про тайного любовника, рассказанная Люси, не давала мне покоя. Ведь именно с нее началась вся эта чушь про гангстеров, а теперь чушь изгнана, но история-то никуда не делась и по-прежнему требовала объяснений. До меня наконец дошло то, что должно было дойти уже два дня назад: у осторожности Люси могли быть и другие объяснения. Может, любовник — женатый мужчина, коллега Люси. И познакомилась с ним Ашлин через Люси — как и с Рори. И Люси совсем не хочется драмы на работе, да еще, если выяснится, что она причина этой драмы. А может, как я и подумала с самого начала, любовник никогда не существовал. Не вытащить ли Люси к нам и не заняться ли ею как следует, пусть признается, что вся эта история со вторым любовником — месть за парня, которого они не поделили, или просто способ убедиться, что мы рассматриваем все версии. Глядишь, и удастся с помощью этого изящного, но слегка затасканного любовного сюжета избавиться от всей этой долбаной таинственности.

Внезапно сбоку от меня дернулся Стив.

— Антуанетта! — В голосе ни следа обиды.

— Что?

Он подтолкнул ко мне через стол страницу, брови его уже доползли до середины лба.

Я посмотрела, куда он указывал пальцем. Листок был копией старых показаний, алиби одного из клиентов Десмонда Мюррея. Подпись снимавшего показания офицера была неразборчива, но имя напечатано рядом с подписью: детектив Джозеф Маккэнн. Мои глаза встретились с глазами Стива. Он без выражения произнес:

— Что за черт?

Ирландия — маленькая страна, и детективов в ней мало, было бы странно, если бы ни один из них не работал теперь в отделе убийств. Это объясняет, почему Гэри просил, чтобы я держала язык на привязи. Потому что где бы я ни начала искать проблемы, обнаружу я их в двух шагах от дома. Кроме того, после всей этой войны с призраками я не понимала, нашли мы очередной пирожок ни с чем или все мои тревожные устройства должны гудеть во всю мочь.

— Нужно проверить все, что ты отсканировал. Давай сюда половину.

Мы быстро начали листать, посматривая на дверь. Эта же подпись стояла везде. Не торопись мы так вчера, наверняка не пропустили бы. Маккэнн, Маккэнн, Маккэнн. Его не привлекали к делу для усиления, чтобы он помог на начальных этапах, как было с Гэри. Маккэнн находился в самом сердце этого дела.

Ашлин склонилась ко мне через стойку, вся такая с большими глазами и сцепленными пальцами, изливала на меня историю про детектива, который гладил ее по глове и говорил: У тебя сохранились о нем прекрасные воспоминания. Мы же не хотим все это испортить? Иногда лучше оставить все как есть… Это мог быть Маккэнн.

Стив приподнял стопку листков и произнес спокойно:

— Он здесь повсюду.

— Да. — Я приподняла свои листки: — И здесь.

Стив забрал у меня бумаги, вложил все в папку и запер в ящик стола. А я не знала, сказать ли ему, что он параноик, или потребовать подергать ящик для надежности.

— Вот и главный вопрос: сообразили ли Маккэнн и Бреслин, что пропавший отец Ашлин был пропавшим человеком Маккэнна?

Я сцепила руки на затылке, чтобы хоть куда-то пристроить их. Никто из практикантов не смотрел в нашу сторону.

— Не знаю. Я наблюдала за Бреслином, когда сказала ему, что в коробке было дело из Пропавших. Готова поклясться: он был совершенно спокоен. Если он и не хочет, чтобы мы что-то нашли, это не то.

— Ты сказала ему, что мы просмотрели дело и ничего интересного не нашли. Может, его успокоило, что мы не обратили внимания на имя Маккэнна.

— Но как они вообще связали?…

— Бреслин рассказал Маккэнну о нашем деле, упомянул имя жертвы…

— Но существуют десятки Ашлин Мюррей. Ты действительно думаешь, что Маккэнн запомнил столь распространенное имя? И помнит его спустя семнадцать лет? Расследовали не ее исчезновение, и не она была в центре внимания полиции. Она была просто ребенком, мельтешившим на заднем плане.

— Он много работал над делом Десмонда Мюррея. Оно могло остаться у него в памяти.

— Даже если так. В исчезновении Мюррея нет ничего подозрительного. Даже при самом богатом воображении. С чего им волноваться, если мы обнаружим связь той истории с нашим делом?

Стив покачал головой.

— Ничего подозрительного, кроме того, что детективы скрыли информацию от семьи. Предположим, Бреслин знает, что Маккэнн облажался. Может, они с Маккэнном думают, что это как-то связано с убийством. Или даже не так. Они не хотят, чтобы лажа выползла наружу, вот и пытаются подсунуть нам Рори Феллона, надеясь, что мы проглотим.

От недосыпа, жары или недостатка кофе, но мой мозг словно обернули ватой, я никак не могла решить, похожа вся эта история на правду или это Стив ее так преподносит.

Он продолжил:

— Да это никогда бы и не всплыло, если бы ты сама не работала тогда в Пропавших или если бы ты ее не вспомнила. Мы бы никогда не узнали, что Десмонд исчез, даже если бы Ашлин разыскивала его.

Было очень заманчиво в это поверить. Если Бреслин хочет завалить дело, а не нас, то есть лично меня, если никакие бандиты здесь не замешаны, а есть просто какой-то идиотский прокол Маккэнна семнадцатилетней давности, то мы возьмем эту парочку за горло и почти наверняка обо всем чудесно договоримся. На мгновение я вся погрузилась в это ощущение. Весь груз этой комнаты внезапно свалился с плеч, и сила наполнила каждую клетку моего тела чистым кислородом. Посмотрим, как вы теперь посмеете связываться со мной, ублюдки. Наконец-то мне пошла хорошая карта, и я засуну ее так глубоко в задницу Роше, что он месяцами будет этими тузами срать, а Убийства станут, черт побери, тем местом, куда я всегда мечтала приходить по утрам. Вот только сколько я ни пыталась, поверить не удавалось. Густой горячий воздух снова взял меня в душные тиски, Райли в своем углу так колотил по клавиатуре, словно пытался ее укокошить; комната снова вытянула из меня всю силу, скомкала ее бесполезным клочком бумаги и отбросила в сторону.

Я промямлила:

— Да, это было бы забавно. Но с чего Маккэнну и Бреслину волноваться? Наверное, держать Эвелин Мюррей в неведении было не очень красиво, но они точно следовали предписаниям. Что плохого может случиться, если сейчас это всплывет? «Вот вам брошюрка о политике чуткости по отношению к жертвам преступлений, почитайте на досуге». Их же не разжалуют в патрульные по прошествии стольких лет.

— Это зависит от того, почему они оставили Эвелин в неведении. Мне плевать на то, что сказал твой приятель Гэри. Это странно, Антуанетта. Очень странно. Во времена твоей работы в Пропавших ты хоть раз делала такое? Все узнавала и уходила, ни словом не обмолвившись семье пропавшего? Хоть раз?

Голова Стива была почти у самого моего уха, в голосе звучала сдерживаемая ярость. Сумасшедший дом. Казалось, меня заставляют играть в «полицейские и воры», с картонным значком и парой заученных фраз из полицейских сериалов. Я отодвинулась от него.

— Ну и что? Маккэнн даже не был ведущим детективом. Если у этого решения и были шаткие основания, не он в ответе.

— А сколько лет Маккэнн женат? — вдруг спросил Стив.

— Думаю, дело уже к серебряной свадьбе. А что?

— Работая по этому делу, он уже был женат. Гэри говорил, что многие детективы были без ума от Эвелин. А что, если у Маккэнна зашло дальше? Что, если он затягивал дело, чтобы иметь возможность видеться с ней?

Жара и клацанье по клавиатуре обложили мой мозг еще одним слоем ваты, толстым, как изоляция. Выхватить бы у Райли клавиатуру, да через колено.

— Вот только никто дело не затягивал. Они закрыли его, как только нашли Десмонда.

— Да. По крайней мере, официально. Мы с тобой еще сказали: «Странно, что они не сделали этого раньше», помнишь? Но может, Маккэнн пообещал Эвелин продолжить расследование в частном порядке, сообщал ей, как продвигается. Может, что-то там между ними произошло, а может, и нет. Но в любом случае Маккэнн не хочет, чтобы об этом узнали. Его брак переживает не лучшие времена, правда? А там целый выводок детей. Если жена выяснит, что он использовал служебное положение, чтобы крутить с Эвелин Мюррей, она может…

— Хватит! Просто хватит! — выпалила я.

Получилось громко. Практиканты повернули головы. Я так рыкнула на них, что все быстренько вернулись к своим делам.

— Ты чего?

— Вся эта галиматья, — зашипела я, — плод твоего воображения. Ты что, сам не видишь? Примерно каждое второе слово, с тех пор как мы получили это дело, ты выковырял прямо из собственной задницы. Бандиты, любовницы, святые угодники и еще немножко.

— Я предлагаю версии. Это наша работа.

— Версии! А не чертовы сказки.

— Это не сказки.

— Нет, Моран, они самые. Конечно, каждая из них возможна, но доказательств нет никаких. Ты тут как-то сказал, что Ашлин была фантазеркой, придумывала разные истории, чтобы чувствовать себя уютнее в своей дрянной жизни. Ты, блядь, делаешь то же самое.

Стив закусил губу. Я придвинулась к нему, чувствуя, как край стола врезается под ребра, и отчеканила:

— Рори Феллон убил Ашлин Мюррей, потому что потерял голову. Бреслин и Маккэнн прикопались ко мне, потому что хотят, чтобы я ушла. Десмонд Мюррей никак с этим всем не связан. Ничего леденящего кровь в этой истории нет, Моран. Ты не Шерлок Холмс и не выслеживаешь главного злодея. У тебя тут сраная бытовуха, а твой дерьмовый отдел кормит тебя дерьмом, потому что он сам дерьмо. Конец.

На лице у Стива побелело все, кроме веснушек. Он тяжело дышал. На секунду мне показалось, что сейчас он уйдет, но потом поняла — он не оскорблен, он разгневан. Стив был в бешенстве.

Он начал говорить, но я ткнула пальцем прямо ему в лицо:

— Заткнись. Мне следовало знать это с самого начала. Да я и знала с самого начала, просто, как полная дура, пошла на поводу у твоей маленькой славной истории. Запахни в этом деле хоть чем-то интересным, нас бы к нему и на километр не подпустили.

— Господи, только не это! «Все только и делают, что обижают меня, весь мир против меня…»

— Блядь, даже не смей…

— Да ты просто трудный подросток. Никто тебя не понимает? Сейчас кинешься в свою комнату, запрешь дверь и зарыдаешь?

— А ты чертов избалованный маленький недоносок! — яростно выплюнула я, у Стива расширились глаза. — Даже со всем своим воображением ты не можешь представить, что кому-то приходится труднее, чем тебе.

— Я знаю, что тебе трудно. Я все время с тобой, помнишь? Я все вижу. Есть люди, которые хотят покончить с тобой. Но это не значит, что все происходящее — ради того, чтобы растерзать тебя. Ты далеко не для всех центр мироздания.

Мы с трудом заставляли наши голоса звучать более или менее спокойно. С места, где сидели практиканты, это, должно быть, звучало как обычная рабочая сцена. От этого она делалась еще ужасней.

— Я понимаю, Моран. Ты хочешь представить меня психопаткой. Я понимаю. Это сильно облегчило бы тебе жизнь.

— Я хочу перестать ходить как по чертову минному полю. Я хочу перестать выписывать восьмерки по потолку только для того, чтобы привести тебя в нормальное настроение. Нормальное ровно настолько, чтобы ты не пыталась откусить голову каждому встречному.

Когда я вхожу в штопор, Стив обычно принимается рассказывать дурацкие анекдоты. Рассказывает он их до тех пор, пока я не сдамся и не выдам ту порцию смеха, на которую он рассчитывает. Я-то думала, он просто любит, чтобы все было тихо-мирно, или даже что он любит меня. Его слова подействовали на меня так, будто я глотнула воды из сточной канавы. Он хотел, чтобы у меня было хорошее настроение, чтобы я не мешала ему якшаться с ребятами из отдела. И я раз за разом попадалась на эту удочку, смеялась вместе с ним и чувствовала, что не одна в этом мире. Стив хохмил, а я хлопала в ладоши, разевала рот и лыбилась.

— Ну вот мы и добрались до сути. Тебе хочется верить, что ты пытаешься спасти меня от себя самой, но когда мы копнули чуть глубже, выяснилось, что тебе просто хотелось оставаться со всеми в хороших отношениях.

Он зло тряхнул головой:

— Нет. Просто необязательно, чтобы все было в десять раз тяжелее, чем оно есть. Для тебя или для меня. Это так плохо? Это делает меня плохим человеком?

— Не надо мне никаких одолжений. Тебе хочется групповых объятий, а после этого жить долго и счастливо. Может, ты все это даже получишь. Но мы оба знаем, что со мной этого не случится.

— Правильно, — сказал Стив сухо, — с тобой не случится. — Гнев отливал его слова в тяжелые свинцовые шарики, падавшие между нами на стол. — Поскольку ты твердо намерена взойти на костер, ты сделаешь это, даже если вся полиция объяснится тебе в любви. Да ты сама себя подожжешь на хрен, если понадобится. А затем погладишь себя по головке и скажешь, что с самого начала знала — так все и будет. Поздравляю.

Он хотел отъехать на своем стуле к другому концу стола, где смог бы спокойно похандрить на тему, какая же я грандиозная сука, но я не дала.

— Слушай сюда, — прошипела я, схватив его так, чтобы причинить боль, и с трудом удерживаясь, чтобы не сделать еще больнее. Райли перестал барабанить по клавиатуре, и тишина забила мне нос и уши. Я почти не могла дышать. — Ты, маленький жополиз. Слушай меня внимательно.

Стив не дергался и не вырывался. Он смотрел в глаза. Только рот кривился от боли.

— Ты даже вообразить не можешь, как бы мне хотелось, чтобы здесь были замешаны банды. Потому что банды прекрасно объясняли бы происходящее. Бреслин подсовывает нам Рори, шеф вставляет нам палки в колеса, Маккэнн пытается утаить старое дело, Гэри не хочет, чтобы его видели поблизости от меня. Тогда бы получалось, что они прикрывают большое расследование, или продажного полицейского, или целую шайку продажных полицейских. Но тут мой друг из Прикрытий говорит, что здесь и на дух нет никакой связи с бандами. Ничего. — Я так старалась не повысить голос, что уже саднило в горле, словно там наждаком прошлись. — Ты понимаешь, что это значит? Бреслин и Маккэнн устраивают все эти представления намеренно, именно чтобы подставить меня. Другой причины не существует. Вся эта херотень с пачкой денег и секретными свиданиями — хочешь знать, для чего все это делается? Бреслин и Маккэнн такие же продажные, как ты и я. Они хотели, чтобы я начала охотиться на них, а когда увязла бы во всем этом слишком глубоко, они бы пошли к шефу: «Она отслеживает наши финансы, прослушивает телефоны, она сумасшедшая и представляет угрозу для всего отдела». Дело сделано. Меня выперли. — Я выпалила все это, как будто вывалила перед собой кучу мусора. — И если уж все зашло так далеко, что даже Бреслин и Маккэнн, люди, которым я в жизни ничего не сделала, готовы приложить столько усилий, чтобы избавиться от меня, то мне конец, Моран, мне конец. Другого пути нет. И этим все закончится.

Стив произнес спокойно и отчетливо:

— Отпусти меня.

У меня не сразу получилось отцепиться от его запястья, я так крепко в него впилась, что свело пальцы, а у него на коже остались белые следы. Стив одернул рукав. Затем встал, надел пальто, подхватил свои альбомы с фото бандюганов и вышел из комнаты.

Практиканты проводили его глазами, а потом с любопытством уставились на меня. Я ответила пустым взглядом, слушая, как кровь пульсирует в ушах. Насколько я понимала, теперь у меня нет напарника. Мир вокруг подпрыгивал, тыкал в меня пальцем и радостно скандировал «ха-ха-ха», ибо мне полагалось знать все заранее. Я опустила голову и начала перебирать бумаги, даже не пытаясь что-либо разобрать. Слова скакали случайными кляксами — «несовместимый», «образец», «между» — и исчезали еще до того, как удавалось сообразить, что они означают. В комнате стоял отвратительный запах жидкости для мытья полов, сигаретного дыма от чьего-то пальто и надкушенного яблока, забытого здесь с вечера.

Я не сразу это поняла. Догадка вливалась в меня медленным холодом, точно физраствор в вену.

Стив, который с самого начала рвался отыскать несуществующую связь с бандой, мог не только завалить все дело, но и превратить меня в ходячее посмешище. Стив, который так желает всем нравиться, который жаждет стать частью Убийств, все это получит, как только я перестану стоять у него на пути. Теперь меня на его пути не было. Когда мы ехали к месту преступления, он спросил, не собираюсь ли я принять предложение о работе в охранной компании. Он в одиночестве торчал на кухне Ашлин Мюррей, откуда мог строчить любые сообщения козлятине Краули.

Я уже слышала всякие истории про Стива. Мелкие, происшедшие не один год назад, но люди помнят. Давно, еще в полицейском колледже, Стив написал сочинение за сынка какого-то инспектора, лизал задницы начальству, чтобы получить хорошее назначение. Я пропускала эти слухи мимо ушей, думала, это наша деревенщина так дуется из-за того, что их обошел какой-то выскочка из бедного района. Да и вообще, я практически не знала Стива, и мне было пофиг, что о нем болтают. Но позже, когда мы работали над нашим первым делом, я слыхала кое-что еще: он подставил ведущего детектива, чтобы какие-то заслуги приписать себе, сделал кому-то пару одолжений, буквально за шкирку втащил себя в Убийства. Человек, рассказавший мне это, сам был вовсе не невинной овечкой, а потому я проигнорировала его предупреждения и доверилась Стиву. Тогда я была права. Тогда у Стива были все причины оставаться со мной. Он очень хотел попасть в Убийства, а если бы начал метаться, никогда бы не добился перевода. Мы продолжили работать вместе, и в один прекрасный день я нашла способ протолкнуть его к нам. Мы подходили друг другу, так я думала, — мне нравилось, когда один из нас разрушал идеи другого, потому что это вело не в тупик, а к новым идеям; мне нравилось, что мы быстро начали интуитивно чувствовать, как уравновесить друг друга — какую роль каждый возьмет на себя при допросе, когда мне надо немного расслабиться и дать Стиву сделать свою работу, а когда мне необходимо вступить и сменить ритм. Мне нравилось, как он указывал мне на мои ошибки, не потому что у него самолюбие в штанах играло, а потому что эти ошибки сбивали нас с верного пути. Мне нравились его шутки. Не раз и не два я ловила себя на том, что, как сопливая девчонка, мечтаю о нашем совместном будущем, о тех днях, когда нам будут поручать серьезные расследования, о гениальных планах по поимке коварных психопатов, о допросах, которые войдут в историю отдела. Страшная психопатка Конвей ходит с затуманенным взором. Ох и посмеялись бы ребята.

Я была легкой добычей. К моменту встречи со Стивом отдел уже успел основательно по мне потоптаться. И мне лишь требовалась капля поддержки, одна песчинка верности — и я, вся растаяв от благодарности, готова была пробивать головой стены, чтобы Стива приняли в Убийства. Конечно, с ним было хорошо работать. И у него имелась куча причин приложить к этому все усилия. Я знала, что Стив способен принять именно ту форму, которая тебе требуется, я наблюдала за этим каждый день, но почему-то мне удавалось убедить себя, что это не так. И сейчас меня выворачивало от самой себя.

Теперь-то он ничего не выигрывал, держась за меня, а проиграть мог почти все.

Клавиатуры трещали не переставая, а ветер колотил в стекла, пытаясь выбить их из рам. Каждая клеточка моего тела ныла. Я провела рукой по голове, волосы были словно чужие. Я не могла думать. Не могла понять, у меня чертова паранойя разыгралась или это реальность влепила мне оплеуху. Два года он прикрывал мою спину, два года следил за каждым моим шагом и словом — с утра до вечера, каждый день. Мои инстинкты дымились головешками. Какое-то мгновение я раздумывала, кому бы позвонить, чтобы узнать его мнение. Но даже если бы мне очень этого хотелось, а мне совсем не хотелось, я не могла этого сделать. Софи, Гэри, Блоха — каждый, о ком я вспоминала, тут же растворялся в двуличной ненадежности быстрее, чем я могла сосредоточиться.

Что-то сказал Райли, расхохотался Стэнтон, смех больше походил на крик, на болезненный хрип. Я не могла дальше оставаться в этой комнате и позвонила Люси. Телефон был выключен. Тогда я полистала бумаги, нашла контакты двух бывших ухажеров Ашлин, никто еще не отыскал ее летнее увлечение, с которым она учила испанский, и сунула листок в карман. Затем надела пальто и вышла.

11

Ашлин умела их выбирать. На фоне ее бывших ухажеров Рори выглядел как парк захватывающих аттракционов. Первый парень — бухгалтер в компьютерной фирме, которой во время кризиса пришлось туго, судя по протертому ковровому покрытию и разводам на потолке. Хотя суета говорила, что сейчас дела идут в гору. Он познакомился с Ашлин в очереди за сэндвичами, когда им обоим было по девятнадцать. Они встречались с полгода, но сразу договорились, что не хотят никаких серьезных отношений. Когда наскучило быть вместе, каждый просто пошел своим путем, никаких обид и никаких «давай-останемся-друзьями». Он смутно помнил Люси, но у него с ней никогда не было никаких проблем, и он не мог придумать ни единой причины, с чего бы ей точить на него зуб. Довольно привлекательный, но из тех, чья внешность моментально забывается, и, по-видимому, хороший парень. Сказал, что Ашлин — милая девчонка, им было хорошо вместе, но теперь у него есть милая невеста, с которой в субботу у него был милый ужин, и они мило провели вечер вместе, и он никогда не искал Ашлин даже в фейсбуке.

Второй бывший оказался разве что самую чуточку менее скучным. Он работал в колл-центре, в огромном офисном здании, построенном прямо посреди поля, у черта на рогах. Чья-то гениальная бизнес-идея, которую уничтожил кризис, или чей-то тщательно спланированный налоговый маневр. Четыре из пяти этажей пустуют, на пятом несколько десятков дармоедов, которые очень громко разговаривают, потому что мешать некому. Для беседы парень отвел меня в угловой кабинет, с совершенно голыми стенами и с толстым слоем пыли на столе размером с двуспальную кровать. Он познакомился с Ашлин через Люси лет пять назад, когда хотел стать режиссером по свету. Они встречались около восьми месяцев, и он уже начал подумывать, что это серьезно, когда она его бросила. Она сказала, и он поверил ей, что это из-за того, что ей тоже начало так казаться, а ей надо приглядывать за больной матерью. У Ашлин не было свободного времени на серьезные отношения. С тех пор он ее не видел, пока она не появилась в новостях два дня назад. С Люси он тоже не поддерживал связь с тех пор, как ушел из театра. Они никогда не были особенно близки, и им незачем было встречаться. В субботу вечером он ходил на концерт — мы, конечно, проверим, но никаких сюрпризов я не ожидала. Шок, печаль и отзвук тоски по несбывшемуся — настоящие, но и времени прошло немало. Ашлин для него в прошлом. Он не преследовал ее, не пытался снова разжечь угасший огонь, и слететь с катушек, снова увидев ее, да еще перед свиданием с другим, — все это не про него.

Чего-то в этом роде я и ожидала. Беседы прошли гладко. Я была Клевой Девчонкой, и бывшие выложили все, о чем не планировали никому рассказывать. И оба оказались совершенно бесполезны.

Я возвращалась к машине в бескрайней холодной тишине, слабый шелест ветра в высокой траве зарождался где-то в невидимой дали и летел по пустым полям мимо меня, за горизонт. Обычно такое меня нервирует, от избытка природы у меня вечно мурашки по коже, но на этот раз в голове царила хрустальная ясность, та самая, которой я так хотела добиться утренней пробежкой. Впервые за несколько дней — а может, и месяцев — я была способна четко мыслить.

Я не могла избавиться от ощущения, что это произошло потому, что я изгнала из головы Стива. Без его болтовни под руку, без его дерганья, нытья и указывания во все стороны сразу, без забрасывания меня бесконечными репликами, о смысле которых еще догадаться нужно было, я наконец-то могла все спокойно обдумать. Из всего этого нагромождения «если» и «может» только к двум вещам стоило присмотреться.

Рори Феллон, маленький грустный рохля. Это он, больше нам никто не нужен в этом деле. Вот почему, кроме него, мы смогли нарыть только кучу пустоты. Потому что кроме него там никого нет.

И второе. Это мое последнее дело в Убийствах. Я могу увертываться от Бреслина, Маккэнна, Роше и всей этой кодлы еще день, неделю, месяц, но однажды попаду к ним в лапы. Как боксер, который уклоняется, уходит от ударов, а они сыплются один за другим, все быстрее и быстрее, пока в какое-то мгновение — бах, и темнота.

Я не буду ждать нокаута и не дам шанса Бреслину и Роше совершить над моим трупом восторженный танец победителей. Я уйду на своих условиях. Закончу это дело, и закончу его по всем правилам, привяжу Рори Феллона так крепко к скамье подсудимых, что ни один адвокат не отвяжет. И уйду с гордо поднятой головой. А потом позвоню приятелю из охранной фирмы и спрошу, в силе ли еще его предложение. А где-то между тем и этим пошлю О’Келли пешеходно-сексуальным маршрутом и выбью Роше пару зубов.

Я задумалась: если я все видела в кривом зеркале, то, может, и поведение Стива искаженно воспринимаю сейчас? Не то чтобы это уже имеет большое значение, но а вдруг он все время пытался меня от этого отвлечь? Вдруг он просто не хотел, чтобы я заметила, что мне конец. Бедный оптимистичный балбес действительно хотел со мной работать, как я всегда и думала. Грезил, что мы на пару сцапаем какого-нибудь Ганнибала Лектера, защелкнем на нем наручники, обменяемся взглядами и погрузимся в новое головоломное расследование, которое покорится только лучшим из лучших. Боль при этой мысли была так сильна, что я тут же сказала себе, что наверняка снова ошибаюсь.

Машина совсем остыла. Даже захлопнув дверцу, я слышала мерный шелест ветра, крадущегося сквозь траву. Хотелось умчаться отсюда поскорее, вот только я не могла придумать никакого срочного дела.

Когда я вернулась на работу, Стива все еще не было. Практиканты обедали, попутно обсуждая какую-то историю в новостях про полицейских. Бреслин, закинув ноги на стол, доедал булку с сосиской и листал «Курьер».

— О! — воскликнул он, выпрямляясь и откладывая газету. — А вот и женщина, которую я так ждал. Занималась чем-то интересным?

— Бывшие Ашлин, — ответила я, сбрасывая пальто. — Рассказать нечего. Проверим их алиби и вычеркнем из списка.

Заголовок «Курьера» гласил: «Кто приходил на ужин?» Краули уже знал о свидании Ашлин.

Бреслин убрал ноги со стола.

— Нужно размяться после этого, — он похлопал себя по животу, — давай прогуляемся.

— Мне нужно напечатать свои записи.

— Это может подождать. — И добавил тише: — А у меня есть то, что не может.

Вдруг он предложит мне долю в своих воображаемых делах на стороне? Я не сильно раздумывала, стоит ли продолжать подыгрывать ему. Это уже не имело значения, зато у меня появлялся предлог убраться из комнаты.

— Почему бы и нет, — сказала я и с наслаждением отметила проблеск удивления на его лице.

— Послушай, я тут поговорил с бывшими Феллона, — сказал Бреслин в коридоре.

Я все гадала, где он собирается беседовать со мной. Только на этой неделе я сообразила, как мало у каждого из нас здесь личного пространства. Рабочие комнаты, буфет, раздевалка — повсюду люди. В допросных — окно и микрофоны. Я и не думала прежде, что для выживания в Убийствах нужно стать деталью отдела, безликой и надежной, как стены тут.

— Ну? — поторопила я.

Бреслин ухмыльнулся:

— Как там он выразился? Его обычный типаж менее «парадный», чем Ашлин? Я уверен, что все они хорошие девушки, но, Иисусе, у меня было желание всех их отправить в телешоу, где меняют имидж, и велеть стилистам зарядить тяжелую артиллерию.

Он устремился вниз по лестнице.

— Все эти жуткие балахоны с этническими узорами, в которых расхаживали студенты девяностых, дабы показать, что они вот-вот умотают на Гоа. Готов поклясться, последняя бывшая именно такое на себя и напялила.

— Ты что-то у них выведал?

— И да и нет. Все твердят, что Рори — безупречный маленький джентльмен, никогда не повышал голоса, никогда не пытался их контролировать, не устраивал сцен ревности, не вел себя гадко, если что-то шло не так, как он хотел. Ничего такого.

Бреслин распахнул дверь в оперативную комнату Е, мерзкую бывшую раздевалку. Пусто.

— Заходи.

Он придержал мне дверь. Я поняла намек. Вот где я бы обреталась без помощи Бреслина. В духоте, по-прежнему воняющей потом. Крошечная белая доска со следами маркера, все стулья на вид липкие. Садиться я не стала.

— Но вот что интересно, — сказал Бреслин, закрывая дверь. — Две бывшие, включая самую последнюю, сказали, что они расстались с Рори, потому что он был слишком настойчив. Одна из них выразилась так: «слишком всерьез», а другая — «хотел продвигаться слишком быстро». Сначала я решил, что «слишком быстро» в постель, но выяснилось, что это не про секс. Она была не против, чтобы уже на втором свидании он засадил ей по самые гланды, Господи благослови ее. Нынешняя молодежь даже не представляет, как ей повезло.

— Так о чем же она говорила?

— О том, что спустя несколько месяцев после того, как они начали встречаться, Рори решил, будто у них эпическая любовь, тогда как девушка даже не поняла еще, хочет ли она вообще этих отношений. По ее словам, он действительно ей нравился, но ей было только двадцать четыре года, ей хотелось смеяться, болтать на умные темы (она пишет докторскую по русской литературе) и много-много секса. Она совершенно не была готова к тому, что с ней начнут заводить разговоры, как прекрасно взяться за руки и следовать вместе до конца жизни.

Бреслин посмотрел на стену рядом с дверью, смахнул что-то и прислонился к ней.

— И она его бросила. Вторая девушка рассказала очень похожее. Я постоянно слышу, как женщины просто помирают, так хотят встретить мужчину, готового взять на себя обязательства, но, похоже, в Рори этой готовности было чересчур.

А судя по рассказу второго ухажера Ашлин, как только отношения стали серьезными, она тут же их оборвала, пусть, по ее словам, и из-за больной матери.

— И когда Рори рассказывал, что у них была безумная любовь с первого взгляда, — сказала я, — это совсем не означает, что Ашлин думала так же.

— Именно. Вспомни, что он говорил о свидании в «Пестике». Только ему начинало казаться, что между ними вот-вот вспыхнет пламя, она его останавливала и ему приходилось выстраивать все заново. Если бы мы могли расспросить Ашлин, то она наверняка сказала бы что-то в духе: он был слишком настойчив, но он же такой хороший, поэтому мне хотелось дать ему еще один шанс…

— Вот только это не совпадает с показаниями ее лучшей подруги. Она утверждала, что Ашлин была на седьмом небе. И эти сообщения в телефоне Ашлин о том, как она волнуется и как ждет прихода Рори. Нет и намека на то, что ей хотелось слегка притормозить процесс. Если Рори набрал скорость, то Ашлин вроде как и не возражала.

Бреслин вытащил из кармана телефон размером с его большую ладонь, сияющий как само солнце.

— Должен тебе кое в чем признаться. Я все утро колебался, рассказывать или нет.

Еще вчера я бы в него вцепилась, теперь просто молчала и ждала.

Когда он понял, что упрашивать я не стану, то вздохнул.

— Я командный игрок, верный союзник. Люди почему-то считают, что меня интересуют одни лишь личные успехи, но я сторонник командной игры. Однако она складывается, только если и у других членов группы такой же подход. Ты понимаешь, к чему я клоню, Конвей?

— Я сегодня не в лучшей форме. Разъясни мне.

Бреслин сделал вид, что задумался. Жара и вонь будто затвердели и давили со всех сторон.

— Уверена, что хочешь это услышать?

— Ты же сам сказал, что хочешь мне кое-что сказать. Да. Я уверена и жду, что ты выложишь мне все, вместо того чтобы топтаться тут и говорить загадками.

Бреслин снова вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, будто делая большое одолжение. — Значит, так. Ты в каждый контакт с людьми входишь, как будто перед тобой враг. Мы оба знаем, что в некоторых случаях ты имела для этого все основания, но даже когда никаких оснований нет, ты сразу становишься в боевую стойку. В такой атмосфере даже самый командный игрок дважды подумает, прежде чем с тобой поделиться.

Другими словами, это моя вина, что он скрывал улики от ведущего детектива.

— Говори уже. А если не собираешься этого делать, то пойду печатать свои записи.

Он смотрел куда-то мимо меня. Я даже не могла получить удовольствия, поглядев ему прямо в глаза. Он все мне скажет. Он просто умирает, как хочет рассказать. Только обдумывает, что стоит потребовать взамен.

— Конвей, ты понимаешь, о чем я? Просто скажи, что понимаешь.

— Да. Я сука. Но это я и так знаю.

Я шевельнулась, собираясь уйти.

— Ладно, — сказал Бреслин быстро. — Думаю, я достаточно узнал тебя за эти дни и могу предположить, что мы друг друга поняли.

— Как скажешь.

— Наш парень, Райли. Помнишь, он собирал записи с камер наблюдения в Стонибаттере?

Я замерла и отошла от двери.

— Прекрасно, — сказал Бреслин с чуть заметной улыбкой, означающей, что мы снова друзья. — Выяснилось, что наш Райли — парень толковый. Он прихватил записи за четыре предыдущие недели. Обычно записи хранятся месяц. После чего сидел до пяти утра с пальцем на быстрой перемотке.

Вот же скользкий ублюдок.

— Я очень надеюсь, что у него есть более чем веские причины, по которым я слышу это от тебя, а не от него.

— Да ладно. Сделай ему скидку, думаю, он просто до усеру хотел произвести на меня впечатление. — У Бреслина почти получилось удержать жирный самодовольный смешок. — Прослужи в отделе еще несколько лет — и новички будут для тебя стволы своих пушек гнуть.

Я поняла намек: если прослужишь здесь еще несколько лет.

— Что же он нашел?

— Вот тебе небольшое промо. Снял прямо с экрана, в реальности намного больше.

Он провел пальцами по экрану, нажал на кнопку и протянул телефон мне. Цвета размытые, но я бываю там достаточно часто, чтобы сразу узнать. «Теско» на Пруссия-стрит. И я узнала того, кто достал бутылку из холодильника и направился к кассе самообслуживания. Хрупкий профиль, наклон головы, неширокие плечи, плавные движения. Два дня назад я провела несколько часов, вглядываясь в его лицо.

— Рори Феллон.

— Он или его клон. И посмотри на это.

Бреслин наклонился и передвинул картинку на экране так, чтобы стали видны время и дата. 21:08, 14.01.2015. Две недели назад.

— Рори сказал нам, что в день их свидания он отыскал ближайший «Теско» на карте в телефоне.

— Именно. А еще утверждал, что никогда до этого не бывал в Стонибаттере.

На экране Рори вытащил сдачу из автоматической кассы и оглянулся. Миг он смотрел прямо в камеру. Его глаза, чуть размытые, большие и очень умные, смотрели прямо на меня.

— Но это только верхушка айсберга. Через несколько минут другая камера засекла его по пути к дому Ашлин, и такое повторялось трижды в течение последнего месяца. Камера зафиксировала его машину на Мэйнор-стрит в прошлый четверг, он покупал воскресную газету в лавке на углу одиннадцатого января, и он пил пиво в «Ханлонс» — пятого.

Рори извивался ужом, когда мы говорили о его походе в «Теско». Я думала, он дергается из-за того, что время не совпадает, а оказывается, все куда глубже. Рори не нужно было искать в телефоне магазины, он их наизусть знал.

— И надо учитывать, что в другие дни Рори мог не заходить в магазины и в таком случае не попал на камеры. — Бреслин забрал у меня свой телефон. — Так, говоришь, Рори относился к Ашлин слишком серьезно?

— Похоже на то.

— Вряд ли он разносил горячее питание пенсионерам Стонибаттера. Будь это что-то безобидное, он бы нам рассказал. Согласись, эта информация стоила того, чтобы я задержался на работе?

— С Райли у меня будет серьезный разговор, — сказала я. — А потом я хочу посмотреть все эти записи. А после этого притащу Рори сюда и узнаю, что он желает поведать на эту тему.

— Почему бы тебе не сказать «мы». Мы узнаем, что он желает поведать.

— Я прекрасно чувствую себя в единственном числе. Спасибо.

Брови Бреслина поползли вверх:

— В единственном числе? А Моран?

— Его нет.

— Ого. Ты оставила его одного трясти деревья, а? Я так и думал, что твое терпение лопнет.

— Моран прекрасно справится со всем сам. Ему не нужно, чтобы его держали за руку.

Бреслин с усмешкой разглядывал меня.

— Давно хотел сказать, что вы с Мораном не два сапога пара.

— Я тебя не спрашивала.

— Дай этому мальчишке десяток свидетелей, совпадение ДНК и видеозапись убийства, и он еще год будет возиться, выясняя, нет ли у этого негодяя утерянного в детстве близнеца, и не перепутали ли их свидетели, и не плюнул ли кто в ДНК, просто так, на всякий случай. Я не против. Есть случаи, которые этого требуют. Но это не про тебя. Ты любишь, чтобы дело было закрыто.

— Да. Люблю. Именно поэтому я хочу разобраться с Райли и посмотреть записи, а не беседовать тут за жизнь. Привет.

— Господи ты боже, Конвей, ты можешь хоть на минуту расслабиться? Я на твоей стороне. А ты продолжаешь вести себя так, будто я враг. Я не знаю, откуда взялась эта идея, но я хочу, чтобы ты выкинула ее наконец.

— Бреслин, я очень ценю то, что ты рассказал мне сейчас. Но я буду считать всех в этом отделе своими врагами, пока мне железно не докажут обратное. И я вполне уверена, что причины тебе ясны.

— О да. — Бреслин распахнул дверь и проверил коридор, там никого не было. — Я отлично понимаю. По правде говоря, я понимаю даже лучше, чем ты. Хочешь знать, что про тебя говорят?

Он думал, что это звучит соблазнительно.

— А почему бы тебе не предположить, что все это туфта, и мы двинемся дальше?

— А я и думаю, что все это туфта. Но тебе стоит услышать.

— Я прожила тридцать два года, плюя на то, что обо мне говорят. Думаю, сумею продержаться еще пару лет.

— Нет. Не сумеешь. Заходя в общую комнату, ты садишься за свой стол, пьешь кофе, утыкаешься в комп, а у парней в головах возникает одна-единственная история. Остальное они вынуждены додумывать. И как тебе с этим работается?

Ему очень хотелось рассказать эту свою историю. Они с Маккэнном такие трудяги, так стараются, чтобы я поняла, до чего же они великодушные парни, вот только предложение «а давай мы кусок твоей жизни перепишем под мою диктовку» вызвано вовсе не великодушием.

— Когда мне понадобится поддержка, я ее попрошу.

— Не стану врать. Это будет больно. — Бреслин натянул на лицо сочувствующее выражение, но я уже видела его в допросных. — Я понимаю, почему тебе не хочется с этим возиться.

— Не хочется. Я вообще ни с чем не хочу возиться, кроме расследований. А вот побеседовать с Райли хочу.

Я собралась выйти в коридор, но Бреслин преградил мне путь:

— Помнишь ссору с Роше в первую твою неделю в отделе? Помнишь?

— Смутно. Старые новости.

— Вот только они не состарились. Ты недооценила Роше. Спустя время он рассказал нам, что когда ты еще ходила в патрульных, то здорово облажалась. Должна была охранять какого-то дилера, пока твой напарник прочесывал дом. Ты сняла с подозреваемого наручники, чтобы он мог пописать под забором, а он смылся. Ты сказала своему напарнику — Роше не упоминал имен, слишком умен для этого, — что если он занесет это в рапорт, ты обвинишь его в сексуальных домогательствах, заявишь, что он хватал тебя за грудь в патрульной машине.

Бреслин опустил руку и демонстративно отступил в сторону, освобождая дорогу. Как он и надеялся, я не сдвинулась с места.

— Когда же напарник все-таки подал рапорт, ты сделала, как и обещала, — пошла к начальству. Дерьмо разлетелось во все стороны, рапорт переписали, твой напарник застрял в патрульных до конца своей карьеры, а ты получила три недели оплачиваемого отпуска, чтобы прийти в себя от моральной травмы. Тебе знакома эта история?

Те три недели я провела в качестве кузины Блохи. А до этого был один подозреваемый, идиот с поехавшими от спидов мозгами, я даже не помнила его имени, вот до чего глубокое впечатление он оставил, сбежав от меня. Мой напарник был хорошим парнем в плохом смысле слова, у него с первого дня службы на лбу было написано: в патрульных пожизненно. Роше провел расследование и добавил в него ровно столько правды, сколько нужно было, чтобы это варево можно было проглотить целиком.

— Примерно половина отдела поверила. И они хотят, чтобы ты ушла, и чем скорее, тем лучше, чтобы самим не угодить в то же дерьмо. И настроены они очень-очень серьезно.

Он наблюдал за мной из-под полуприкрытых век в ожидании слез, страха, признаков того, что я собираюсь выбить Роше половину зубов.

— Я была права. Я бы прекрасно жила без этого знания. Однако спасибо. Я запомню это.

Его глаза широко распахнулись.

— Ты слишком легкомысленно к этому относишься, Конвей.

— Роше — кусок дерьма. Это не новость часа. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Упала в обморок? Зарыдала?

— Мне было нелегко рассказать тебе это. Для меня лояльность превыше всего. Многие расценили бы наш разговор как предательство отдела, а отдел немало для меня значит. Я ожидаю хоть крохи благодарности.

Еще немного — и он весь изойдет слюной от негодования, и придется за ним подтирать, прежде чем вернуться к делам.

— Я благодарна. Честно. Я только не понимаю, зачем ты мне это рассказал?

— Потому что кто-то же должен. Твой напарник давно уже должен был это сделать. Да ладно, Конвей, ну конечно, Моран в курсе. Думаешь, Роше дал бы ему прожить здесь хоть неделю, не зажав в угол и не поведав, что он накопал?

Бреслин все еще ждал реакции, холодный и жадный полицейский взгляд прятался за легкой ухмылкой. Он явно ждал, что беседа завершится или моими благодарными признаниями о том, что накопилось в моем маленьком бедном сердечке, или тем, что я буду бегать по потолку, а то и тем и другим сразу. Он всю свою энергию в это вложил. Даже жаль так ее разбазаривать.

— Напарник должен прикрывать спину. Всей этой беседы не произошло бы, если бы он был честен с тобой.

— Может быть, он не видел причин, по которым я должна это знать.

— Что за чушь. Конечно, блядь, ты должна знать. Должна была узнать немедленно, много месяцев назад. Ты держишься здесь на честном слове. Ты понимаешь это, Конвей?

Бреслин навис надо мной. Его неуклюже надвигающийся силуэт всегда действовал устрашающе на подозреваемых, находящихся на грани признания.

— У тебя остался один патрон. Если ты вытащишь голову из задницы и перестанешь относиться ко мне как к злейшему врагу, мы покончим с этим делом в течение недели. Я смогу поручиться за тебя в отделе, а мое слово имеет некоторый вес. И тогда, если ты сможешь наладить нормальные отношения с ребятами и все будет в порядке, ты станешь достоянием отдела, и, как я уже сказал, это кое-что для меня значит. Но если ты будешь продолжать от меня закрываться из-за долбаного комплекса мученицы, то это дело развалится, и я не приму твою сторону, потому что мне не нравится, когда мое имя ассоциируется с развалившимися делами. И тогда — я не знаю, как сказать это красиво, — тебе трындец. — Он привалился к стене, сунул руки в карманы. — Тебе решать.

Рыцарь в блестящих доспехах готов спасти меня, если только я ему позволю.

Я не позволила. Нет, я готова принимать помощь, без вопросов, но только от Гэри и Блохи. А спасение, когда ты почти утонула, испробовав все средства, и ничего не помогло, — это нечто другое.

Если кто-то спас тебя — он тебе должен. Не потому что ты должен ему, это как раз можно уладить обратными одолжениями или бутылками с алкоголем да хорошими стейками. Спаситель должен тебе, потому что ты больше не управляешь своей жизнью. Ты несчастный захлебывающийся неудачник, беспомощная принцесса, обделавшийся слабак, которого спас от опасности, или бесчестья, или унижения отважный и великодушный герой, и теперь он за тебя все решает, потому что ты более не являешься главным героем своей истории.

Я с самого начала неправильно понимала Бреслина. Он не хочет меня утопить. Он хочет заполучить меня в безраздельное пользование. Так вот почему Маккэнн пытался меня смягчить, подсунув спасенную страницу показаний, и показной сердечностью.

Может, у Бреслина вырос зуб на Роше и ему нужна группа поддержки. Может, шеф подумывает об уходе, а золотой мальчик узнал об этом и считает, что если подчинить плохую девчонку, то его шансы на должность возрастут. А может, у него и нет конкретных планов, но он понимает, что я легкая добыча и смогу пригодиться. Я бы посмеялась, если бы оставались силы. Я больше никому не пригожусь. Не в этом отделе.

Бреслин постукивал по карману с телефоном.

— Конвей, — сказал он уже мягче. — Я не должен был тебе это рассказывать, помнишь? Я мог бы просто взять Рори и сделать все сам. Я поделился с тобой, потому что считаю, что для всех будет лучше, если мы объединим усилия. Лучше для расследования, для отдела, для тебя и — да, для меня тоже. — Он улыбнулся, идеальное сочетание отеческого тепла и профессионального уважения. — Давай признаем, Конвей. Ты и я — хорошая команда. Мы прекрасно поработали с Рори в воскресенье вечером. А имея это, — он хлопнул по карману, — справимся еще лучше.

Я собралась сказать, куда он может засунуть свое предложение о спасении, но сообразила, что это неважно. Мне уже не надо волноваться о том, что Бреслин спасет меня, что будет мне должен, о том, что я тону, обо всей прочей хрени. Какие бы планы он на меня ни строил, им не суждено осуществиться. Он прав, мы хорошо работаем вместе, и неожиданно я могу этим воспользоваться, не заморачиваясь последствиями, как и долбаный Рори Феллон. Уходить — это круто. Почему я не подумала об этом еще несколько месяцев назад?

— Хорошо, — сказала я. — Давай так и сделаем. Но мы не предъявим эту запись, пока я не скажу. Хочу ее придержать.

— Договорились. По твоему сигналу. — Бреслин улыбнулся. — Мы славно повеселимся, Конвей. Когда мы покажем запись, Рори все свои трусики в горошек описает.

— Даже лучше, — сказала я, и Бреслин вопросительно изогнул бровь. — Мы же будем искать мотив или, по крайней мере, то, что спровоцировало нападение. Правильно?

Бреслин выдохнул уголком рта.

— Хорошо. Ищи. Мне как-то неважно, почему он это сделал, если я могу доказать, что сделал это именно он.

— Рори пришел к дому Ашлин весь на взводе, в предвкушении большого вечера. Он пришел слишком рано, но это не имеет значения, она впустила его, они рады встрече. А потом вдруг выяснилось, что он ее выслеживал. Может, у него сорвалось лишнее с языка и Ашлин поняла, что он уже бывал в Стонибаттере. Или она упомянула, что видела его где-то поблизости, а он не смог достаточно быстро придумать причины.

Выстраивать историю оказалось здорово, я вдруг поняла, почему всем так нравится этим заниматься. Я могла видеть все происходящее как по телевизору, но в этом шоу я имела право менять и подстраивать что угодно, пока все части не состыкуются в точности как мне нужно.

— В любом случае Ашлин это не по вкусу. Ее и раньше напрягало, что Рори слишком забегает вперед. Она высказывает все, что думает по этому поводу, и Рори тут же соскальзывает в зону помутнения рассудка. Она просит его уйти, и тут у него окончательно сносит крышу.

Бреслин энергично закивал:

— Мне нравится, очень нравится. Конвей, я думаю, в этом что-то есть. Я всегда знал, что не просто так верю в тебя.

— Давай посмотрим, что Рори об этом думает.

Бреслин улыбнулся мне широченной теплейшей улыбкой, как если бы я была лучшим из того, что он видел за последние месяцы.

— Давай. И пошли наконец отсюда. Воняет ужасно.

После той блевотины, которой мы дышали в этой душегубке, я могла выпить весь воздух коридора одним глотком. Бреслин захлопнул дверь с аккуратным презрительным хлопком, как бы говоря: тебе эта дыра больше не понадобится.

Вернувшись за свой стол, я позвонила Рори и спросила его, вся само дружелюбие и ненавязчивость, не сможет ли он немного нас выручить и не подскочит ли еще для одной короткой беседы. Я приготовилась услышать тысячу отговорок, что он не может ни на минутку оставить магазин, что у него уже назначена встреча, что он неважно себя чувствует, но он буквально взвился от готовности явиться прямо сейчас. Рори отчаянно хотел показать, что он на нашей стороне, но я не привыкла, что все идет гладко, и потому мне это казалось подозрительным, даже пугающим, словно приоткрылась дверь в иной мир. А кроме того, я очень хотела спать, долго-долго.

Стив так и не появился. Я поймала себя на том, что надеюсь, что он вернется до того, как объявится Рори, и тогда мы начнем допрос с Бреслином, поскольку он рассказал про все эти записи, но перед финальным броском его сменит Стив. Мы получим от Рори признание, и дурачок Стив поймет, что я была права с самого начала, извинится, мы пойдем выпить по кружечке, и все снова станет в порядке. Тут мой мозг все же включился, и я вспомнила, что в порядке не будет уже никогда. Оперативная комната покачивалась, свет прыгал и мигал, жужжание компьютеров звучало воем сирен.

Когда я жестом подозвала Райли к своему столу, он даже не потрудился придумать оправдания, просто стоял с пустым поросячьим лицом, смотрел мимо меня и ждал, когда я закончу. Мне очень хотелось открутить ему башку, но, глядя в это лицо, с трудом сдерживающее ухмылку, я думала о Стиве. О том давнем деле, когда Стив, получив важную информацию, решил заработать себе очки, вместо того чтобы передать информацию ведущему детективу. Меня тошнило от Райли, хотелось порвать его в клочья, чтобы скрылся с глаз долой. Когда я объявила, что снимаю его с дела, ухмылка на поросячьей морде тут же сменилась злостью и растерянностью, но я даже удовольствия не испытала. Остальные практиканты притворялись, будто с головой ушли в работу, пока он собирал свои манатки и выходил за дверь. Бреслин, развалившись за своим столом, наблюдал за мной прищуренными глазами, ручка в зубах, полная готовность подсказать, насколько я верна в своем решении. Но я не спросила.

Записи очевидно доказывали: Рори шатался по Стонибаттеру, когда шататься там не мог, по его утверждениям.

Я послала в Стонибаттер Миихана, велев собрать все видеоматериалы за декабрь, какие только остались, и села смотреть то, что уже есть, выбрала несколько особенно удачных ракурсов Рори с указанием времени и распечатала.

Зазвонил телефон. Это была Бернадетта, сообщившая, что Рори ждет внизу.

— Он здесь, — сказала я Бреслину.

— Поехали. — Он вскочил, отпихнув стул. — Увидимся позже, мальчики. Принесем вам красивый скальп.

Практиканты оторвались от своих дел и кивнули, как-то слишком торопливо. Боялись, видимо, что я глотку перегрызу любому, кто попытается установить зрительный контакт. На моем экране в размытых черно-белых тонах двигались и вились улицы Стонибаттера, замирали на одной стороне монитора и в мгновение ока переносились на другую. Овчарка справляла малую нужду, затем исчезла, и я нажала «стоп». Компьютеры, белая доска и практиканты то увеличивались, то уменьшались в размерах, как легкая ткань с нарисованными морскими волнами, все время куда-то уплывавшая.

12

Рори выглядел еще хуже, чем в воскресенье. Волосы как будто приклеены, глаза красные, кожа сухая, почти белая. От него пахло закисшими в стиральной машине вещами. Он улыбнулся при нашем появлении, но это была рефлекторная улыбка, нервная и механическая. Нам придется сперва его немного развлечь, чтобы успокоить и сделать годным к применению. Начали мы с того, что отвели его в уютную допросную, предназначенную для взволнованных свидетелей и родственников пострадавших. Там очень мило: пастельные охристые тона, стулья, которые не пытаются развалиться под тобой, чайник, корзинка с чайными пакетиками и растворимым кофе, как в отелях. Мы называем ее «Моя первая допросная». Даже на пределе нервов Рори почувствовал разницу. Он достаточно пришел в себя, чтобы снять пальто, — не то, которое мы приобщили к делу, — и аккуратно повесить на спинку стула. Он был в джинсах и мешковатом бежевом свитере — вязаном унынии стоимостью в двадцать фунтов.

— Давай-ка сперва заполним бумаги, — предложил Бреслин, переправляя через стол бланки и ручку.

Поскольку сегодня он выбрал образ Страшного шерифа Джо, то вооружился большой папкой, набитой всем, что может пригодиться, и еще несколькими листами чистой бумаги для заметок. Клевая Девчонка в глубине души сочувствовала Рори, поэтому не взяла с собой ничего, кроме ручки и блокнота.

— Прошу прощения, мы знаем, что вы делали это уже в прошлый раз, но бумаги нужно заполнять в начале каждой беседы. Вы не обязаны ничего говорить, если только не найдете нужным, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано как доказательство. Как и в прошлый раз. Вы понимаете?

Рори расписался, не читая.

— Спасибо. — Бреслин зевнул и потянулся. — Мне нужен нормальный кофе, а не этот растворимый мусор. Рори? Антуанетта? Что вам принести?

В другой раз за «Антуанетту» я бы ему врезала, но сейчас он в образе.

— О да! Нормальный кофе, — улыбнулась я. — Черный, без сахара. И можешь найти пару печенек? Умираю от голода.

— Совершу налет на тайник О’Гормана, — хохотнул Бреслин. — У него всегда все самое лучшее. Никакой дешевки. Рори, что тебе?

— Эээ, я… — Рори озадаченно моргнул, пытаясь оценить потенциальные последствия горячих напитков. — Может быть, чай. Нет, кофе. И немного молока, пожалуйста.

— Твое желание для меня закон. — Бреслин с кряхтением поднялся. — Готов неделю проспать. Все из-за этой проклятой погоды. Один солнечный луч — и я стану другим человеком.

— Если уж будешь шарить у О’Гормана в тайнике, посмотри, нет ли там парочки билетов на Барбадос, — сказала я.

— Если найду — нас здесь не будет. Рори, у тебя паспорт с собой?

Рори ухитрился понять шутку и смог даже рассмеяться — правда, с некоторым опозданием. Выходя, Бреслин подарил нам ослепительную улыбку.

Я откинулась на стуле, вытянула ноги.

— Уфф… — выдохнула я. — Тяжелые дни. Как вы там справляетесь?

— Нормально. Многое надо переварить.

Рори на страже. Он не забыл, что я тот подлый коп, который не сказал ему, что Ашлин мертва. Стив быстро подобрал бы ключик и разговорил его.

Но не только Стив умеет у нас изображать доброжелательность.

— Это нормально, — сказала я. — Хотите, я свяжу вас с линией поддержки жертв преступлений и посоветую, с кем можно поговорить? Это их работа, помогать людям в таких ситуациях. И они умеют это делать.

— Нет. Спасибо.

— Вы уверены?

— Да. Я справлюсь. Я просто… Я хочу знать, что же произошло. Мне нужно это знать.

— Да, — сказала я с печальной улыбкой. — Мы все хотим.

Рори рискнул взглянуть на меня.

— А вы… А вы еще не знаете?

Я вздохнула, распустила волосы и начала массировать голову.

— Откровенно говоря — нет. Расследование идет по многим направлениям, но пока ни одно не привело нас к цели. Именно поэтому мы снова опрашиваем самых близких Ашлин людей. Надеемся, что кто-то сможет подкинуть нам свежую идею, даст зацепку.

Рори сказал, все еще напряженно:

— Но я-то знал ее всего несколько месяцев.

— Да, но такие отношения, как у вас с Ашлин, значат больше, чем совместное сидение годами в одном офисе и обсуждение котиков из интернета. — Я правильно выбрала тон. Не сиропный, а прямой, ясный и деловой. — Вы понимали ее. Это было совершенно очевидно, когда мы беседовали в прошлый раз. Вы видели не просто блондинку с толстым слоем макияжа. Вы сразу углядели главное. Кем она была в действительности.

Рори спокойно произнес:

— Мне тоже так казалось.

— Это очень ценно. Я уже никогда не смогу поговорить с Ашлин, мне остается полагаться на рассказы таких, как вы. Только так мы сможем понять, что с ней произошло.

Я не стала снова затягивать хвост — захваченная этой беседой, забывшая о формальностях.

— И если я предположу, что вы ни о чем другом не думали в последние пару дней, я ведь не ошибусь?

Рори прикусил губу. И спустя мгновение:

— Более-менее. Да.

— И в пару последних ночей.

Кивок.

— Держитесь, — мягко сказала я. — Я знаю, каково быть на вашем месте. Сперва вам кажется, что у вас украли всю вашу жизнь, правда? И вы никогда не сможете из этого вынырнуть?

Дыхание покинуло Рори вместе с напряжением, его плечи поникли. Он провел пальцами под очками, вытирая глаза.

— Я не могу спать. Без сна я плохо функционирую, но уснуть никак не могу. Просто расхаживаю из угла в угол гостиной, часами. Я уже на ногах не стою. Вчера ночью что-то произошло на улице, кто-то закричал, со мной чуть сердечный приступ не случился. Я правда подумал, что сейчас умру, прямо в углу комнаты. Я не могу открыть магазин, я даже из дома выйти не могу, не хочу выглядеть придурком, если потеряю сознание от звука захлопывающейся дверцы автомобиля.

Он кинул на меня взгляд, которому, по его мнению, полагалось быть вызывающим.

— Вы, наверное, считаете меня жалким.

Именно. А еще я считала, что из его жалкости можно извлечь пользу.

— Я? — сказала я удивленно. — Конечно, нет. Я видела многих, кому пришлось через это пройти. Такие чувства — обычное дело.

— Когда вы позвонили… Я почувствовал облегчение, знаете. Конечно, это глупо, но все, о чем я подумал, это что мне не придется провести еще один день…

Голос сорвался, он прижал ко рту руку.

— Вы тоже делаете мне одолжение, — сказала я с точно отмеренной дозой симпатии в улыбке. — В такую погоду я гораздо охотнее посижу здесь, чем пойду опрашивать соседей от дома к дому.

— Я только и делаю, что думаю об этом. Как такое могло случиться. Я вообразил десятки сценариев. Поэтому я не могу спать. Как только закрываю глаза, они сразу начинают крутиться в голове.

— Слава богу, — сказала я искренне, и Рори вскинул на меня расширившиеся от удивления глаза. — Именно этим мы и занимаемся — придумываем теории и пытаемся подогнать их под факты. Вот только в этот раз ни одна не подходит, и, должна признаться, моя фантазия истощилась. Я очень старалась, но увы. Если у вас есть какие-то соображения, то очень вас прошу, подбросьте их мне.

Стив бы на этом месте очень смеялся. Я умоляю, чтобы этот парень поделился со мной своей «если-может» ахинеей. Мысль о Стиве вмазала под ребра, да так основательно, что у меня перехватило дыхание.

Рори выдавил из себя грустную усмешку:

— Сколько у нас есть времени?

— Давайте сделаем так: начните с той теории, которая представляется вам наиболее вероятной. Что, как вам кажется, произошло в действительности. Если она хороша… Боже, я буду вашим должником. А если она не тянет и наш приятель все еще не принесет нам кофе, вы расскажете мне следующую.

Он посмотрел на меня так, словно я издеваюсь над ним.

— Вы серьезно?

— Еще как серьезно. Мы позвонили вам потому, что нам нужна помощь. Все лучше, чем ничего. Если только вы не думаете, что это были, например, пришельцы.

На этот раз улыбка была почти искренней.

— Без пришельцев, — сказал Рори. — Обещаю.

Я вытащила свой блокнот и приготовилась ловить жемчужины мыслей.

— Вот. Об этом я все время думаю. Видите ли, в Ашлин…

Произнеся ее имя, он замер. Снял очки, обращая меня и комнату в расплывчатые и мягкие силуэты, с которыми легко разговаривать.

— Вам нужно понять, что Ашлин была человеком, который заставлял вас мечтать. Когда вы находились рядом с ней, то постоянно что-то выдумывали. — Он выпрямился. Он был на своей территории. — Я все не мог понять, может, это из-за того, что она сама была мечтательницей, а она наверняка была мечтательницей. Рыбак рыбака… Но в этом было нечто большее. Это происходило, потому что ей ничего не стоило присоединиться к вашим мечтам, оказаться в них. Ей очень это нравилось.

Звучало как полная херня. Никто не любит превращаться во второстепенного персонажа чужих мечтаний. Если мысль эта и отразилась на моем лице, Рори, так и не надевший очки, ничего не разглядел. Но он сказал, будто подслушал мои мысли:

— Ей действительно нравилось. Просто чтобы вы имели представление: когда мы пошли на ужин, я сказал, что мне кажется, мы знаем друг друга много лет. Ашлин ответила — да, ей тоже так кажется, что-то вроде: «Может, мы уже и встречались, страна ведь маленькая». А я ответил: «Например, играли вместе, когда были детьми. Нам было лет по шесть. На детской площадке. Осенью. Ты показывала мне свою куклу…» Ашлин улыбнулась и сказала, что всегда брала на детскую площадку любимую игрушку, грязного старого пупса по имени Карамелька. И тогда я сказал: «И ты положила Карамельку на скамейку, чтобы он смотрел, как ты качаешься на качелях, а я качался рядом с тобой. А потом пришла другая маленькая девочка, решила, что Карамельку потеряли, и забрала его себе…»

Если бы имя пупса упомянула подружка в своей свадебной речи, это было бы восхитительно. В допросной оно звучало жутковато.

Рори слабо улыбался.

— Я рассказал ей всю историю, как мы оба увидели, что девочка забирает Карамельку, и как мы оба сбежали от взрослых и следили за ней и ее матерью до самого автобуса, а потом всю дорогу до самого города, и как гнались за ней по О’Коннелл-стрит, и забежали за ними в «Клерс», и как за нами погнался привратник, а мы спрятались от него под огромным зонтом. А потом помешали воришке, пихнув его зонтиком, и оказалось, что он украл у девочкиной мамы кошелек, и они нам были очень благодарны, и девочка отдала Карамельку, а потом они посадили нас в карету, запряженную лошадками, и отправили домой.

Иисус всепрощающий, к этому моменту меня бы из ресторана уже ветром сдуло, я бы на полдороге к дому была, звонила своей подружке Лизе и, лопаясь от смеха, обещала больше никогда не ходить на свидания.

— Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда говорили о чудесных свиданиях, — сказала я с мягкой улыбкой. — Это так мило.

— Они и были чудесными. Понимаю, звучит глупо, но в то время я чувствовал… — Он решительно задрал подбородок. — Я чувствовал себя как в сказке. Будто все это действительно произошло, но забылось, и рассказ просто все оживил. Ашлин смеялась и добавляла свои подробности. Она все повторяла: «Мы были ужасно голодные, и продавец пончиков на О’Коннелл-стрит угостил нас пончиками» и «Собака учуяла нас под зонтиком, и мы бросили ей кусочек пончика, чтобы она ушла». Ей понравилось вместе выдумывать всякие истории про нас. Ей хотелось еще. Она потом рассказывала их своим приятелям.

В его рассказе это была этакая вселенская милота, Ашлин бегала по лугу с маргаритками и рассыпала свои мечты. Но я сильно сомневалась в истинности подобной картины. Вспоминала, как она появилась в Пропавших и вывалила на меня целый воз, чтобы пробудить мое воображение: тайны, слезы, обрывки информации об отце, клочки детских переживаний. Если бы я тогда поддалась — а я, может, и поддалась бы, вот только вся эта папочкина чушь вывела меня из себя, — я бы с гораздо большей вероятностью дала ей то, что она искала. И тогда гениальный детектив решил проблему бедной сиротки, и жили они долго и счастливо. С Гэри это сработало, Ашлин знала, как использовать свои чары.

Но не со мной. Мысленно покачав головой, я сказала вслух:

— И вы думаете, что это как-то связано с произошедшим?

Рори закивал:

— Да. Да. У мечтаний есть одна проблема. Они не длятся вечно. Один щелчок реальности — и им конец. Я знаю, что кажусь вам полным чудаком, но это даже я понимаю.

Его голос прозвучал неожиданно резко, глаза блеснули. Все это тут же исчезло, но я следила очень внимательно. Рори — не только розовая вата и воздушные замки, внутри у него есть твердое и острое. Как и у Ашлин. Именно эта комбинация толкнула их друг к другу, а потом обратилась против них.

— Для таких, как я, — сказал Рори, — это не имеет значения. Половина моей жизни происходит у меня в голове. Так всегда было. Я это прекрасно понимаю. — Снова острый угол. — Поэтому, когда реальность врывается ко мне и очередной пузырь лопается, это не конец света. Мне не привыкать. В глубине души я все время этого жду.

А теперь уже похоже на косвенное объяснение «почему я не мог этого сделать, честное слово, детектив». Ты получаешь кучу таких объяснений. Особенно от убийц. Я кивнула, снова полностью сосредоточенная на его бесценных откровениях.

Рори продолжал:

— Но большинство людей совсем не такие. Когда я был моложе, то довольно долго не мог осознать: есть люди, которые все свое время тратят только на то, что происходит в действительности.

— Я понимаю, о чем вы. Между нами, таких особенно много среди копов. Никакого воображения.

Это вызвало механическую полуулыбку, но Рори слишком глубоко погрузился в свою историю, чтобы обращать на меня внимание.

— Поэтому если такой человек столкнулся с Ашлин, он не знал бы, как ему быть, когда пузырь лопнет. И когда это произошло…

— Очень интересно… Расскажите, какую картинку вы себе нарисовали. Конкретно.

Рори выписывал пальцем какие-то узоры на столе.

— Я думаю, что он не появился на ваших радарах, потому что был мало знаком с Ашлин. Они повстречались в ночном клубе или, может, у нее на работе, разговорились. Он узнал номер ее телефона, позвонил, они встретились и пошли в паб, а может, и до этого не дошло. Но у него в голове уже вертелись ее истории, он был отравлен ими. Ведь для него-то они были в диковинку.

Бреслин уже наверняка торчит в наблюдательной комнате, умоляя меня двигаться дальше, пока наш кофе не остыл. Пусть торчит. Если Рори понадобится целый день, чтобы разговориться, он его получит.

— А потом по какой-то причине Ашлин решила прервать отношения. — Рори взглянул на меня. Его пальцы со всей силы уперлись в стол. — Если ты не привык к этой проверке реальностью, это может оказаться разрушительно. Сродни героиновой ломке. Настоящие муки, физические и душевные. Разум и тело отказываются тебе служить.

— И поэтому он пришел за ней?

Рори резко замотал головой:

— Нет. Не так. Тот, кто нападает на женщину из-за того, что она решила порвать с ним после одного-двух свиданий, — чудовище. Психопат. Ашлин никогда бы не стала встречаться с психом. То, что она любила мечтать, не значит, что она не замечала реальность. Он наверняка хороший парень. Просто все вышло из-под контроля.

Невиновный человек, у которого убили девушку, обычно описывает преступника как животное с пеной у рта, заслуживающее семь электрических стульев. Рори не мог себе этого позволить.

— Звучит логично, — сказала я, записывая за ним и кивая. — И что же он сделал?

— Если он не может быть с Ашлин, то ему нужно больше материала для грез. Чем-то питать их. Он знает, где она работает, поэтому начал шататься поблизости, чтобы увидеть ее. Однажды вечером он шел за ней до самого дома. — Голос Рори наполнился силой, как электрическим зарядом. Мне больше не нужно было его подгонять. — А когда он узнал, где она живет, это превратилось в пагубное пристрастие. Он не мог остановиться. Он пытался, но каждые несколько дней ноги сами несли его в Стонибаттер еще до того, как он успевал понять, что делает. Он шатался по улицам и думал о ее ногах, которые касаются тех же самых мостовых, покупал шоколадные батончики, которых ему совершенно не хотелось, просто чтобы делать покупки там же, где и она. Он подходил к ее дому и смотрел, как она заваривает себе цветочный чай, как она гладит одежду. Он был тенью за ее спиной.

Он подошел очень близко к правде, шел параллельным курсом, едва ее не касаясь. Хороший ход. Из-за этого вся история звучит весьма достоверно.

— Он привык стоять там, тенью за окном, в темноте, переминаться с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. Смотреть на свет в ее окнах. Представлять, как он отпирает замок, входит в это тепло, как она устремляется к нему, целует. Представлять, как они готовят ужин на этой светлой кухне. Он нашел свой распорядок, свое равновесие, свое счастье. Он мог жить так до бесконечности.

Рори изменился. Он больше не был маленькой серой мышкой. Он выпрямился на стуле, жесты быстрые и уверенные. Сила в голосе нарастала, пока не заполнила всю комнату. В первый раз я поняла, как Ашлин могла в него влюбиться. Вся эта патетика — последнее, что я ищу в мужчине, но есть в ней притягательность. Рори как будто вырос из своего бежевого свитера, и стало понятно: войди он в комнату — непременно задержишь на нем взгляд, будешь смотреть и смотреть.

— И вот субботний вечер. Человек отправился, как обычно, подсматривать за Ашлин, но увидел что-то новое. Он увидел ее нарядно одетой и накрашенной, она сияла. Увидел, что она готовит ужин не для себя одной, а на двоих, достает два винных бокала из буфета, несет в гостиную. Увидел, как она поет в штопор, точно в микрофон, как танцует, как развеваются ее волосы, как она хохочет. Он увидел, как она счастлива. Как она ждет.

Готовлюсь и пою в штопор, как тинейджер в щетку для волос. Запах крови снова поплыл по комнате, словно в лавке мясника. У Рори прекрасное воображение, но он же не ясновидящий. Он подсматривал за Ашлин вечером в субботу.

— У него перехватывает дыхание. Он чувствует, что мир словно перевернулся, наверное, думает, что он так сильно мечтал, что мечты превратились в реальность… Но в реальности такое не срабатывает. — Горькая морщинка залегла у Рори в уголке рта. — Он поверил, что каким-то чудом Ашлин принарядилась для него, готовит ужин для него. А когда дыхание восстановилось, он вышел из темноты, смахнул с себя капли дождя и постучал в дверь.

Прекрасный финал. Рори сложил руки, глубоко вздохнул и выжидающе посмотрел на меня. Он хотел все оставить так.

Мне нравился этот допрос. Не только потому что он хорошо продвигался. Мне он нравился, потому что все было ясно.

Никакие «если» и «может быть» не дергались по углам, не болтались в воздухе и не зудели под одеждой. Никаких наслоений маловероятных событий и гипотетических предположений, которые надо учитывать всякий раз, когда открываешь рот или выслушиваешь ответ. Только я и этот парень напротив меня. И то, что, как мы оба знаем, он сделал. Это лежало прямо перед нами на столе, тяжелое, темное, поблескивающее, и тот, кто победит, получит все.

Я спросила:

— И что потом?

Рори пожал плечами. Но я смотрела на него с вопросительно приподнятыми бровями, и он сказал:

— Ну… Естественно, Ашлин готовилась к встрече не с ним. Она готовилась к встрече со мной. Она и не вспоминала о нем в последние месяцы. Она изумилась, увидев его. Наверное, попросила уйти. И в этот момент он сорвался.

Мой взгляд остался вопросительным.

— И?…

Голос ослаб и ушел в пол:

— И сделал ей больно.

Сила покинула комнату, его голос, его лицо, он сам снова был маленький и жалкий. Сказочная история лопнула, как он и говорил, из-за каменной реальности — смерти Ашлин. После затянувшегося молчания Рори добавил едва слышно:

— Убил ее.

— А как бы он это сделал?

Рори замотал головой.

— Рори, помогите мне, пожалуйста.

— Вы сами знаете.

— Сделайте одолжение, — сказала я мягко, наклоняясь к нему и пытаясь поймать его взгляд. — Притворитесь, что это выдуманная история, хорошо? Как те, которые вы рассказывали Ашлин. Пожалуйста, закончите ее для меня.

— Я не… Все, что я знаю, — у него не было с собой оружия. Ножа или чего-то в этом роде. Он ведь не планировал ее… Может быть, торшер или что-то такое… — Судорога прошла по его лицу. — Я не могу…

Он не собирался выдавать, что ему известно, как она умерла. Неважно. Мы и так глубоко забрались.

— Вау! — Я откинулась на спинку стула, шумно выдохнула и взъерошила волосы. — Ох. Это было сильно.

— А это… — Рори глубоко вздохнул, надел очки и сверкнул ими на меня, фокусируя взгляд. — Это может пригодиться? Вы думаете?

— Может, — ответила я. — Очень даже может. По понятным причинам я не могу делиться с вами всеми своими мыслями, но есть шанс, что вы дали нам что-то очень существенное. Спасибо вам. Спасибо большое.

— Не за что. Вы считаете…

— Олее-оле-оле-оле! — энергично пропел Бреслин, распахивая дверь локтем и покачивая чашками. — Простите, что задержался. В этой шайке дикарей ни один не приподнимет задницу, чтобы вернуть чашку в буфет, уж не говоря о том, чтобы помыть. Пришлось все собирать со столов. Но с другой стороны… — он поставил чашки на стол и, сияя, вытащил из кармана коробку печенья, — тайник О’Гормана не подвел. Леди и джентльмены, шоколадные «Орео»! Кто молодец?

— Ты просто герой, — сказала я. — Умираю от голода.

— К вашим услугам. — Бреслин подтолкнул коробку с «Орео» ко мне и Рори, который, разумеется, тут же уронил печеньку на пол и нагнулся, чтобы поднять. Он рассматривал печенье, словно не совсем понимал его предназначение.

— Их надо глотать, — сказал ему Бреслин. — Пока не пришел О’Горман.

— Вот послушай, — сказала я, макая печенье в кофе. — У Рори есть версия.

— Слава Всевышнему. Хоть у кого-то есть. Что-то интересное?

— Может быть, — сказала я с набитым ртом. — Короче, он считает, что Ашлин была из тех, кто заставляет парней начинать мечтать о «жили долго и счастливо» значительно быстрее, чем другие девушки. Так вот, есть некий парень, с которым Ашлин встречалась, но так недолго, что наши радары не засекли его. И после того как она его бросила, этот парень мог думать только о ней. Начал выслеживать ее. А когда увидел, что она готовится к ужину на двоих, то убедил себя, что она ждет именно его. Постучался в дверь, впал в шок, когда понял, что она вовсе не рада ему, и нанес удар.

— Интересно. — Бреслин сосредоточенно жевал. — Мне нравится. Неплохо вписывается в то, что нам уже известно.

Рори не то чтобы выглядел очень ободренным. Он весь вжался в стул, смахивая ворсинки коврового покрытия со своей печеньки. С той минуты, как Бреслин зашел в комнату, он весь полинял и скукожился — как шерстяной свитер после машинной стирки.

— Вот именно, — сказала я. — Я тоже это почувствовала. На этой работе ты учишься чувствовать, когда что-то правильно.

— Мы все обожаем это чувство, — сообщил Бреслин Рори. — Мы за ним охотимся. Должен признаться, сын мой, твоя версия очень близка к этому чувству. Мы копнем поглубже среди случайных знакомств Ашлин, ночные клубы, работа. Если такой парень существует, Рори, мы действительно будем должны тебе билет на Барбадос.

Он откинулся на спинку стула и сделал большой глоток кофе, после чего разложил перед собой бумаги.

— А пока, раз мы все равно уже здесь, не мог бы ты прояснить пару пустяков? Просто чтобы мы могли вычеркнуть?

— Господи, снова ты со своим списком, — простонала я, закатывая глаза. — Не обращайте на него внимания, Рори. У этого человека имеется даже список содержимого его карманов, чтобы проверять, не обронил ли он что-нибудь. Не поддавайтесь. Просто вставайте и уходите.

— Не трогай мои списки, ты, — Бреслин ткнул пальцем в мою сторону. — Они частенько спасали наши задницы.

— Ну да, как же.

— Рори? Все нормально? Всего несколько минут.

Мы оба знали, что Рори не уйдет. Ему некуда идти, кроме как снова выписывать бесконечные круги по своей квартире и в своей голове.

— Думаю, что да.

— Вот видишь, — глянул на меня Бреслин, — Рори готов немного посодействовать. Верно, Рори?

— Да. Наверное.

— А я не готова. Еще одного списка я не выдержу.

— Терпи, Конвей.

Он зашелестел бумагами. Я тяжело вздохнула и стянула волосы резинкой. Бреслин прав. Мы хорошо ведем допрос. А это старое правило: если хорошо работается вместе, то к черту все остальное. Уголком глаза я уловила тень за односторонним стеклом и подумала, не вернулся ли Стив.

— Ах! — упоенно воскликнул Бреслин. — Замечательный списочек. Поехали. Вопрос первый. «В субботу вечером Ашлин говорила со своей подругой о том, что пригласила тебя на ужин. Такое впечатление, что она очень его ждала». — Он улыбнулся Рори и не переставал улыбаться, пока Рори не выдавил из себя ответную улыбку. — Чудесно. А подруга ей ответила… — Он притворился, будто проверяет свои записи. — «Будь осторожна, хорошо?» Почему бы ей так говорить?

Рори выглядел совершенно сбитым с толку:

— Кто это сказал?

— А на кого бы ты подумал?

— Я не знаю. Я едва знаком с подругами Ашлин. Кто…

— Погоди, — оборвал его Бреслин, поднимая руку. — Ты хочешь сказать, что если бы подруги Ашлин хорошо тебя знали, у них были бы причины для подобного предостережения? Какие?

— Нет. Я этого не говорил. У них бы не было причин.

— Но одна из них как раз думала, что есть.

— Нет, не было. Ни у кого не могло быть такой причины. Абсолютно.

— Должно быть, это недоразумение, — вмешалась я. — Наверное, подруга могла неправильно понять… Знаете, появился новый парень, старые друзья могут насторожиться и начинают видеть везде красные флажки…

— Или ревновать, — предположил Бреслин. — Может, у этих подружек-то и парней нет. Слюнки у них текут, вот и раздувают всякие мелочи, только чтобы разлучить вас. Что они могли раздуть?

Рори провел пальцами под очками. «Орео» осталось лежать на столе нетронутым. Рори уже сообразил, что мы больше не играем. Мы с Бреслином все еще улыбались, но атмосфера в комнате изменилась. Пульс бился быстрее, жестче, и темп задавал Бреслин, а не Рори.

— Единственное, что в голову приходит… (Мы ждали.) Я уже говорил вам в прошлый раз, что с Ашлин было очень трудно назначать свидания. Но я не переставал пытаться, даже если она отменяла встречи. Может быть, кто-то воспринял это как… Я не знаю… излишнюю настойчивость? То есть я знаю, Ашлин так не думала, иначе бы она все это закончила, но, может, подруга решила…

— Ооо! — протянул Бреслин. — Не так быстро. Ты только что сказал, что не оставлял попыток встретиться с Ашлин, даже если она отменяла свидания. Но тут же заявляешь, что если бы она сказала тебе «проваливай», ты бы исчез. Что из этого правда?

— Да нет. Это же не одно и то же. Она никогда не говорила, что не хочет больше меня видеть. Если бы сказала, я бы ушел. Сказать «В четверг я занята» — это не то же самое, это абсолютно…

Рори сам мотал клубок из возмущения и оправданий.

— Хэй! Нас ни в чем убеждать не надо, — сказала я. — Волновалась подруга. Мы только хотим выяснить почему.

— Это единственное, что я могу вообразить. Больше ничего.

Бреслин поднялся, прошелся, разминая спину, чтобы Рори вынужден был следить за нами обоими сразу.

— Звучит слабовато.

— Мне тоже так кажется, — согласилась я. — Подруга же не истеричка, понимаете, о чем я? Если она считала, что Ашлин нужно была остерегаться, должна же быть причина.

— Возможно… — Рори прочистил горло. — Если я прав насчет парня, который следил за Ашлин… Вдруг Ашлин заметила его и рассказала подруге? А та подумала, что он может разозлиться, если узнает про меня?

Бреслин остановился и бросил на Рори долгий насмешливый взгляд, Рори заморгал.

— Ашлин когда-нибудь упоминала о бывшем ухажере, которого боялась?

Рори покачал головой.

— Скажи это громко, на запись.

— Нет. Не упоминала.

— Мало кто стал бы рассказывать о своих бывших новому бойфренду, — заметила я, — еще подумает, что она мужчин в очередь пропускает.

Бреслин пожал плечами.

— Логично. Она упоминала какого-нибудь соглядатая?

От этого слова Рори буквально передернуло.

— Нет.

— Ни разу?

— Нет. Но может быть, она не хотела, я не знаю… напугать меня.

— Она думала, что ты сбежишь при одном упоминании о психе, который шатается по округе? Ты бы сбежал?

— Нет. Я…

— Ну конечно, не сбежал бы. И Ашлин понимала это, она же не идиотка. Разве она стала бы с тобой встречаться, если бы думала, что ты такая тряпка? Конвей! Ты бы стала встречаться с парнем, которого так легко напугать?

— Не-а. Мне нравится, когда у парня есть хотя бы пол-яйца.

— Именно. Готов поспорить, Ашлин тоже.

Рори попробовал иначе:

— Хорошо. Она могла не знать, что кто-то за ней следит.

— Могла, — согласился Бреслин.

Он внезапно подался к столу, и Рори отпрянул, но Бреслин просто отхлебнул кофе.

— В таком случае мы снова возвращаемся к исходной точке: почему подруга советовала Ашлин быть осторожной, если не знала о бывшем возлюбленном, который преследует ее? Которого не существует нигде, кроме как в твоей голове.

Меня подбросило так, как будто в зубе внезапно оголился нерв. Любовник существовал и в голове у Люси! По ее словам, именно он отчасти причина того сообщения.

Бреслин поставил чашку на стол с точно рассчитанным стуком.

— Ну что? Так о чем говорила подруга?

Рори покачал головой. Он весь осел, будто кучка тряпья.

— Громко. На запись.

— Я не знаю, о чем она говорила.

— Жаль. Объяснение нам бы очень пригодилось. Но если ты ничем не можешь нам помочь… — Бреслин сделал паузу, давая возможность Рори вступить, но тот молчал. — Я думаю, что мы пока оставим эту тему. Давай двинемся дальше по списку, хорошо? — Он склонился над своими записями. — А вот. Все правильно. Вопрос номер два.

Листок бумаги, появившийся из кармана пиджака, зашелестел так громко, что Рори дернулся. Бреслин сделал еще один круг по комнате, проглядывая листок, выдерживая паузу, раздумывая за спиной у Рори, а не развернуть ли его на стуле к себе.

— Только не говори мне, что это еще один список, — взмолилась я.

— Это, — Бреслин постучал по листу, — график передвижений Рори в вечер cубботы.

Плечи Рори окаменели.

— А. Да. Тогда мы сейчас быстренько все выясним.

— Ты, наверное, права. Давай попробуем.

— Что… — Голос у Рори дрожал. Он откашлялся и предпринял еще одну попытку: — В чем дело?

— Хм… Это немножко сложно, Рори, поэтому останови меня, если не сможешь за мной уследить. Согласно твоим показаниям, ты сел в автобус маршрута 39А незадолго до семи часов и сошел с него в Стонибаттере около половины восьмого. Прошелся по Викинг-Гарденз, чтобы найти дом, что дает нам 19:32, примерно. Потом отправился за цветами в «Теско», это семь минут ходу. То есть там ты был около 19:40.

Рори давно перестал следить за бреслиновскими расхаживаниями. Он сидел неподвижно, глядя перед собой.

— По твоим словам, ты провел пару минут в «Теско». Предположим, ты ушел оттуда в 19:43. Еще семь-восемь минут, чтобы дойти до Викинг-Гарденз. А то и меньше — ты сказал, что торопился. К двери Ашлин ты должен был подойти в 19:50. Успеваешь следить за мной?

— Если нет, — встряла я, — заставь Бреслина записать все это на бумаге. Пусть отрабатывает свое жалованье.

Не глядя в мою сторону, Рори сказал:

— Я вполне успеваю следить.

— Ну конечно, успеваешь, — подхватил Бреслин. — Вот только ты сказал, что у дома Ашлин был ровно в восемь. На что ты потратил оставшиеся восемь или девять минут?

Плечи Рори опали с облегчением, он решил, что соскочил с крючка. Он расслабился — и физически, и психологически.

— Я не понимаю. То есть, господи, может, автобус пришел чуть позже или я немного дольше выбирал цветы, а может, я добрался до дома Ашлин несколькими минутами раньше, чем думал. Или все вместе. Я ведь не засекал время. У меня же нет такой практики, как у вас. Я не могу с точностью до восьми минут сказать, который сейчас час или сколько времени мы здесь находимся.

Бреслин смущенно потер нос.

— Ну, если так это рассматривать…

— Видите, — сказала я довольно, — это пустяки.

— Профессиональная деформация, — скорбно улыбнулся Бреслин и тут же рассмеялся.

Я тоже рассмеялась, и чуть позже к нам присоединился Рори — со слегка истерическим смешком.

— Господи, иногда я забываю, что значит быть обычным человеком. То есть, нормальный же человек не может ошибиться во времени на час? Или даже на полчаса? Ты не мог прийти к дому Ашлин в половине восьмого и думать, что уже восемь? Плюс-минус десять минут, но не полчаса?

— Наверное. — Рори вспомнил о своем кофе и сделал маленький торопливый глоток. — Наверняка.

— Вот. — Бреслин перевернул листок. — У меня здесь есть другой график, ты пей, пей кофе, он тебе понадобится.

— Да и мне тоже. — Я отсалютовала Рори чашкой и подмигнула: — Держись, друг. Этот список когда-нибудь иссякнет.

— Да-да. И чем скорее вы двое перестанете ныть, тем быстрее. — Бреслин перешел на мою сторону стола, выходя на огневую позицию. — Итак, вот график, построенный на основании показаний камер наружного наблюдения. Согласно им, ты сел в автобус в 18:50 и сошел пятнадцатью минутами позже. Это не совсем согласуется с тем, что ты нам говорил, но, как мы и сказали, пару минут туда, пару минут сюда для нормальных людей… — Он улыбнулся, и Рори сохранил достаточно спокойствия, чтобы улыбнуться в ответ. — Вот только в следующий раз мы можем подтвердить твое местоположение только в 19:51. Камеры засекли тебя, когда ты покупал цветы в «Теско».

Улыбка с лица Рори исчезла. Он начал соображать. Голос Бреслина сделался тяжелее, слова падали на стол вязкими и холодными каплями.

— Как мы уже обсудили, от дома Ашлин до «Теско» около семи минут ходьбы. Если ты расплачивался за цветы в 19:51, то должен был покинуть Викинг-Гарденз примерно в 19:40. Это дает нам неучтенный промежуток времени — с 19:15, когда ты сошел с автобуса, до 19:40. Двадцать пять минут, Рори. Как мы только что установили, даже обычный человек не может потерять счет времени на целых двадцать пять минут. Хочешь поведать нам, чем ты занимался все это время?

Рори уставился в пространство между мной и Бреслином, скрутившись в один сплошной узел. Почти не открывая рта, он выдавил:

— Я вам уже говорил.

— Мне и казалось, что говорили, — окрысилась я. От мысли, что он теряет такого прекрасного союзника, дыхание у Рори участилось, но на меня он не посмотрел. — Однако теперь выясняется, что вы просто навешали нам на уши целую кастрюлю лапши. Хотите попробовать еще разок, пока мы не решили, что у вас есть веские причины скрывать от нас, чем вы занимались тем вечером?

— Я уже рассказал, что делал. Если это не совпадает с вашими графиками, ничем не могу вам помочь.

Неплохая тактика. Выбрать историю и не отходить от нее ни на дюйм, что бы ни случилось. Если начинаешь изворачиваться, мы выбьем тебя из равновесия и шаг за шагом притащим туда, куда нам надо. Нам нужно, чтобы Рори начал изворачиваться.

Бреслин придвинул стул к столу и оседлал его. Я отодвинулась назад. Теперь его очередь, а Рори пусть гадает, остаюсь ли я по-прежнему на его стороне.

— Как ты узнал, что в кухне Ашлин не было штор? — начал Бреслин.

Удар попал точно в цель. Рори дернулся и уставился на него:

— Что?

— И о проулке позади дома. Откуда ты все это знаешь?

— Я не знал, то есть не знаю. Какой проулок?

— Ты описывал, как воображаемый соглядатай смотрел, как Ашлин готовит ужин, достает бокалы. Этим она должна была заниматься на кухне, окна которой выходят в проулок позади дома. У тебя он наблюдал не за тем, как она накрывает на стол, что происходило бы в гостиной. Другими словами, ты знал, что следить за ней надо было, обойдя дом сзади.

Сбитый с толку Рори часто заморгал. Ухмыляясь, Бреслин сказал:

— Дружок, видишь это зеркало? Я стоял за ним и очень внимательно слушал всю вашу беседу. Антуанетта классный детектив, но, как бы это сказать, чтобы не получить по шее…

— Поосторожней! — прикрикнула я.

— Спокойно, тигрица, — сказал Бреслин, уклоняясь и изображая блок. — Видишь ли, ей больше, чем мне, хочется верить, что ты на нашей стороне. Оптимистка. Все ей кажется, что в этом деле скрыта какая-то поразительная тайна. — Легкий кивок в мою сторону, чуть заметная улыбка, которая может означать все что угодно. — Я работаю здесь подольше. И я очень подозрительный. Еще одно следствие профессиональной деформации. Поэтому я обращаю внимание на мелочи. Я слышал каждое сказанное тобой слово. И я задаю тебе вопрос: как ты узнал, что следить за Ашлин надо через кухонное окно, если ты сам не следил за ней?

— Я просто предположил. То есть это просто логика. Если он не хотел чтобы соседи его заметили… — Дыхание у Рори сбилось. — А кухня — это то место, где Ашлин готовила ужин, если она ждала меня. В смысле, она и ждала меня.

Он терял под ногами почву. Я сказала с оттенком тревоги, озабоченная тем, какой оборот все принимает:

— Но тут вот еще что. Вы сказали, что подглядывающий видел, как Ашлин поет в штопор. Из ее текстовых сообщений ясно, что именно этим она и занималась в тот вечер. Как вы об этом могли узнать, если не сами подсматривали за ней?

Еще до того, как Рори набрал воздух в грудь, чтобы ответить, Бреслин вставил:

— Сделай одолжение. Не говори, что это просто догадки. Если только ты не телепат, то нет ни одного шанса догадаться о таком. Ты телепат, Рори?

— Что? Нет. Как же я… Я не…

— Это упрощает дело. Тогда расскажи нам, откуда ты узнал о штопоре.

Рори покачал головой, бледный, онемевший.

— Тогда я тебе расскажу. Ты подглядывал за Ашлин, стоя в проулке на задах дома. Так?

Спустя долгое время Рори потерянно кивнул:

— Да.

— Именно так ты и провел недостающие двадцать пять минут?

Снова кивок. И я опять уловила какое-то едва различимое движение за стеклом. Я надеялась, что это Стив. Что он стоит там, весь красный от стыда.

— Громче, для записи, — потребовал Бреслин.

Рори с трудом выговорил:

— Я просто хотел… Я просто хотел насладиться моментом. Хотел почувствовать, что все происходит в действительности. Больше ничего.

— И ты не смог придумать ничего лучшего, как заглядывать в окна Ашлин.

В его устах это прозвучало премерзко. Рори вздрогнул.

— Я не… Я только стоял там. И чувствовал себя счастливым. Я не знаю, как объяснить…

— Думаю, понимаю, — сказала я задумчиво. — Вроде. Ты же не в ду2ше за ней подсматривал. Или подсматривал?

— Нет. Даже если бы хотел, а я не хотел. Я бы ушел, если бы…

Бреслин насмешливо фыркнул. Рори ухитрился пропустить это мимо ушей, полностью сконцентрировавшись на мне. Говорил он правду или лгал, но ему удалось взять себя в руки, выровнять дыхание.

— В любом случае я бы не смог подглядеть. Окна в ванной комнате матовые. Ашлин была на кухне. Она поставила какую-то музыку, но я не мог слышать, это было что-то быстрое, судя по тому, как она танцевала и пела в… в штопор.

Он глянул на меня с такой печалью, что для вызова во взгляде не осталось места.

— Она была одета в розовый свитер и джинсы, доставала продукты из холодильника, распаковывала, раскладывала по мискам и танцевала все время. Потом она вышла из кухни, я ждал, а когда вернулась, то была уже в голубом платье… Она выглядела… вся в голубом с золотом — это было будто явление святой, как столетия назад… И она улыбалась. А я не мог поверить, что через несколько минут буду там, внутри. И она будет улыбаться мне.

В его голосе было только горе, глубокое. Но это могло быть притворством.

— А потом я подумал о цветах и пошел в «Теско». А если бы не пошел… — Рори судорожно втянул носом воздух, будто его пронзили в сердце. — Если бы я только вспомнил про эти азалии заранее, если бы остался и следил за ней… я бы был там, когда он пришел. А тогда бы я, тогда бы…

Его рот стал кривиться. Он прижал к губам костяшки пальцев. Я физически ощущала, что Бреслин едва удерживается от смеха, представляя, как Рори в плаще и трико Супермена бросается на злодея и побеждает его. Рори, наверное, прокрутил в голове пару сотен таких сценариев. Он сказал, не отнимая пальцев от рта:

— Но я ничего этого не сделал. Я как идиот пошел в «Теско», и пока меня не было, кто-то пришел и убил Ашлин. Я мог даже видеть его, но я никого не замечал, потому что был слишком погружен в пузырь своего счастья. А когда она не ответила на звонок в дверь, я все ждал и ждал, потому что никак не мог поверить, что она передумала. Ведь всего несколько минут назад она вела себя так, будто не могла дождаться моего прихода. Я стоял на холоде, пытался понять, как такое возможно, а она в это время лежала внутри, мертвая или умирающая. А потом, вместо того чтобы сообразить, что случилось что-то, взломать дверь, я пошел домой, жалея себя. Вот и все. Вот что произошло.

— Господи, Рори, — сказала я укоризненно, — почему вы нам сразу не сказали?

— Потому что я знаю, как это звучит! Как будто я какой-то… Я не жду, что вы поймете, поверите…

— Я стараюсь. Все было бы гораздо проще, если бы вы с самого начала говорили правду.

— Я говорю вам ее сейчас.

Под столом я пнула Бреслина в щиколотку. Он тут же включился:

— Да. По крайней мере, отчасти. Это был не единственный раз, когда ты следил за Ашлин. Правда?

Рори сверкнул глазами на Бреслина, на меня, отвел их в сторону.

— Это был первый раз.

— Нет, не первый, — возразила я. — Именно поэтому вы прошли сразу за дом. Для того чтобы убедиться, что все это по-настоящему. Потому что уже не раз видели ее на этой кухне и мечтали о том, как войдете туда. Верно?

— Прямо как тот парень в твоей истории, — напомнил Бреслин. — В твоей гипотетической истории.

— Она и была гипотетической. Вы сами попросили меня придумать…

— В тот момент вы чувствовали себя на седьмом небе, правда? — спросила я. — После всех разов, когда вам приходилось развернуться и возвращаться домой…

— Да. Это было прекрасно. Но не потому что… Я не преследовал Ашлин. Я не… — Рори перешел на неразборчивое бормотание.

— Шшш…

— Что?

— Шшш… — Бреслин открыл свою папку. — Я хочу показать тебе кое-что.

Он спокойно перелистывал содержимое папки, останавливаясь временами, чтобы лизнуть палец. Рори следил за ним, вцепившись в край стола, будто в любую минуту готовый вскочить, но рта не открывал. Он не полностью утратил контроль над собой.

— Вот. — Бреслин бросил на стол несколько больших фотографий формата А4. Рори оттолкнул их от себя. Потом взял одну, кинул взгляд и испустил высокий испуганный всхлип. — Остальные посмотри.

Рори не шевельнулся. Он смотрел на снимок, но явно ничего не видел.

— Посмотри!

Руки Рори шевельнулись, начали перебирать фотографии, пальцы дрожали.

— Посмотри на них.

Он весь подобрался, прежде чем начать рассматривать, но каждый новый снимок заставлял его зажмуриваться.

Бреслин сказал в видеокамеру:

— Только что я показал мистеру Феллону изображения с камер видеонаблюдения в районе Стонибаттер за прошедший месяц.

Молчание.

— Рори. Это ты изображен на фото. Ты подтверждаешь это?

Молчание. Затем Рори едва кивнул — да.

— На запись.

— Да.

Бреслин наклонился вперед, Рори отпрянул. Бреслин ткнул пальцем в фотографию, которая лежала сверху. Лицо глядело прямо в объектив — в «Теско».

— Это ты. Четырнадцатого числа этого месяца.

— Да. Я просто делал покупки. Я был там, чтобы…

Его мозг барахтался в поисках новой легенды.

Я сказала:

— Вы нам говорили, что никогда не были в Стонибаттере до того вечера. Что вам пришлось разыскивать ближайший «Теско» при помощи карты в телефоне.

Кадык дернулся, будто Рори пытался что-то проглотить.

Палец Бреслина все еще тер его лицо на фотографии.

— Итак, — сказал он мягко, — твоя милая история о каком-то парне, который шпионил за Ашлин, основана на реальных событиях, как принято говорить. Верно?

— Нет. Нет. Не та часть, в которой… — Дыхание снова начало сбоить. — Я никогда. Я…

Если он упадет в обморок, всю бумажную работу придется начинать заново.

Я сказала спокойно и твердо:

— Рори. Та часть про парня, который шатался по Стонибаттеру, чтобы чувствовать себя ближе к Ашлин. Это ведь вы были тенью за ее спиной. Правда?

— Да. Но…

— Погодите. Не все сразу. Та часть, в которой он наблюдает за ней из переулка. Вы и этим занимались. Да?

— Я всего лишь… — Рори тер губы ладонью с такой силой, что губы налились кровью. — Нет. Я…

— Рори, бросьте. Вы действительно хотите уверить нас, что никогда не приближались к дому Ашлин до того вечера, когда ее убили? Потому что мне не нравится, как это звучит.

— Нет. Погодите. — Он взмахнул руками. Его так легко было загнать в тот угол, из которого ему уже не выбраться. — Я смотрел на нее всего несколько минут. Просто для…

Бреслин, вытащив фотографию и внимательно ее разглядывая, проговорил:

— Но в субботу вечером Ашлин застала тебя за этим занятием. — Он это сказал легко, непринужденно, почти по-дружески, но слова заполнили всю комнату, не оставив места ни для чего другого. — Как это произошло? Она зачем-то вышла на задний дворик и увидела тебя карабкающимся на стену? Или ты сказал что-то о своем походе в «Теско» и стало понятно, что ты хорошо знаком со Стонибаттером? Или сказал, что эта новая картина очень хорошо смотрится на кухне? Или упомянул, что любишь стейки? — Итак, — Бреслин поднял руку и с глухим стуком уронил ее на фотографии, — твои маленькие грязные тайны оказались раскрыты.

Лицо Рори заблестело матовым, болезненным потным блеском.

— Я никогда. Никогда… не был у нее дома.

Бреслин не обратил на эту реплику никакого внимания.

— Ты зашел в дом, думая, что тебе открылись врата рая, а за пять следующих минут все пошло прахом. Боже, парень. Ох. Да я сам краснею, как только это себе представлю. — Садистская усмешка, спрятанная в уголках губ, превращала все в шутку. — Как Ашлин это восприняла?

— Она. Она не… Я никогда, этого не было, ничего из этого…

— Готов поспорить, ты и сейчас помнишь, как она на тебя смотрела. Готов спорить, что ты не можешь выкинуть этот ее взгляд из головы. Ты был ей отвратителен? Она тебя боялась? Решила, что ты чокнутый? Психопат? Что она сказала, Рори?

Рори пытался все отрицать, но Бреслин не дал ему такой возможности, он перегнулся через стол, приблизил свое лицо к лицу Рори, так чтобы тот ощутил его дыхание, запах его одеколона, жар его кожи.

— Что? Она смеялась над тобой? Сказала тебе проваливать? Угрожала, что позвонит в полицию? Что там произошло? Из-за чего ты сорвался?

— Я ничего не делал!

Это был визг. Бреслин сверлил Рори взглядом.

— Что за херню ты мне тут несешь? Ты преследовал ее, подглядывал в замочную скважину, и это ты называешь «ничего»? Она тоже думала, что это ничего?

— Она не знала. Я…

— Это все херня! Ты тут лепетал о том, что тебе «нужна была минутка», но двадцать пять минут — это не «минутка». Двадцать пять минут — это более чем достаточно, чтобы провести «минутку» на заднем дворе, слететь с катушек, убить Ашлин, прибрать за собой, понять, что тебе нужно будет сообщить, где ты провел все это время, и отправиться в «Теско». Именно так ты и поступил.

Лицо Рори выражало странную смесь ужаса и почему-то облегчения. Он прогонял эту сцену у себя в голове по сто раз в день. Теперь она обрела форму и настигла его как уже минувшая, все острые углы стерлись от многократного повторения. Все оказалось даже проще, чем он себе представлял. Мы сделали за него всю работу. Теперь ему оставалось лишь подавать свои реплики.

Он сказал:

— Я ее не убивал.

После рыка Бреслина его голос прозвучал невесомо — перышко, плывущее в теплом воздухе.

— Но ты заходил к ней в дом, — сказала я.

— Нет. Клянусь.

— Одежда, в которой ты был в тот вечер, у наших экспертов. Что ты скажешь, когда мы обнаружим волокна с ее ковра на твоих брюках?

— Вам это не удастся. Вы ничего не обнаружите. Я туда не заходил.

— Больше было некому, — сказал Бреслин.

— А тот парень? Та тень…

— Оставь. Ты всерьез веришь, что тебе первому пришла в голову мысль проверить личную жизнь Ашлин? Каждого парня, который хоть однажды ей улыбнулся, мы рассмотрели под микроскопом. И всех вычеркнули. Дай мне причину, хотя бы мизерную, почему я должен верить в то, что твой соглядатай существует.

Рори внезапно дернулся и всплеснул руками:

— Погодите. Да. Там кто-то был, в субботу вечером на улице я видел мужчину.

А вот и наш новый персональный дозатор мятных таблеток: рот открывается, и — оооп! — из него выпадает новая история. Я глубоко вздохнула. Бреслин рассмеялся громким заразительным смехом, буквально вжавшим Рори в спинку стула.

— И именно в этот момент пришельцы похитили тебя и стерли твою память, а сейчас, очень вовремя, она к тебе вернулась.

— Нет.

— Тебе на голову упал рояль, и с тобой случилась амнезия.

— Ничего мне…

— В воскресенье ты сказал, что не помнишь, чтобы кого-то видел в Стонибаттере, лишь компанию подростков, пинавших мяч, и старика с собачкой. Ни о каком мужчине ты не упоминал, Рори.

Рори попытался заговорить, но голос его распадался прямо в воздухе, как паутина.

— Кроме тебя, там никого не было. Мы искали везде и всюду находили только тебя. Рори, ты и есть тень за ее спиной. Все, что ты говорил нам о нем, ты говорил о себе. И теперь нам осталось только узнать, что же произошло, когда тот человек постучал в дверь Ашлин, и почему там все пошло не так. И знаешь что? Выяснится, что это снова был ты.

— Нет. Не выяснится. Я никогда не был у нее дома. Никогда.

В этот момент Рори выглядел совсем маленьким рядом с огромным Бреслином. От него остались только гневный взгляд и вздернутый подбородок. Теперь его будет нелегко куда-то загнать, теперь коса найдет на камень.

Я подала голос.

— Тут есть еще кое-что важное.

— Нам больше ничего не надо, Конвей. У нас все есть. — Бреслин забрал у Рори фотографии и принялся складывать их в папку. — Давай арестуем его, поедим, а потом вернемся и продолжим.

При слове «арестуем» у Рори распахнулся рот, но оттуда вырвался только хрип. Глаза, от ужаса напоминавшие бельма, были устремлены на меня. Он влип по-настоящему.

— Погоди, — сказала я Бреслину. — Выслушай меня.

Бреслин испустил тяжкий вздох:

— Ты здесь хозяйка. — Он оставил фотографии в покое, откинулся на стуле и приготовился слушать.

— Окей. Ашлин оставила духовку включенной, правильно? Когда готовила свой роскошный ужин для Рори.

— Да. И что?

— И перед тем как уйти, Рори ее выключил.

Рори было начал свое «Меня там не…», но Бреслин взмахом руки заставил его замолчать.

— Правильно. Это так важно сейчас?

— Единственная причина выключить плиту — чтобы дом не сгорел. Если Рори знал, что Ашлин мертва, или ему было все равно, умерла она или нет, погоди секундочку (Рори снова пытался заговорить), то самым лучшим выходом для него было как раз спалить все. Дом горит, а вместе с ним и все улики, свидетельствующие против него: волокна, отпечатки пальцев, ДНК — все. Каждый, кто хоть раз в жизни смотрел полицейские сериалы, знает это. Я не права?

— Я слушаю, — сказал Бреслин. И, обращаясь к Рори, который почти сполз со своего стула: — Тебе бы сидеть тихонечко, дружок, и внимательно слушать. Может, в ее словах есть что-то ценное для тебя, а ты, честно говоря, сейчас не в том положении, когда можно позволить себе это упустить.

Рори послушно замер, дыша с таким трудом, будто пробежал марафон.

Бреслин спросил:

— Так ты позволишь детективу Конвей закончить свою мысль?

— Да. — А когда Бреслин повелительно шевельнул бровью, Рори добавил: — Извините.

— Я вот что хочу сказать. Единственная причина, по которой Рори мог не желать пожара, заключалась в том, что он думал, что Ашлин жива. И он не хотел, чтобы она умерла. То есть он не намеревался ее убивать.

— Ага. — Бреслин медленно кивнул. — Теперь я понимаю, к чему вы клоните, детектив. Ты права. Это очень важно. Все остальное указывает на убийство, причем довольно отвратительное. Но если ты права насчет того, почему он выключил духову, тогда это не убийство. Это действия, непреднамеренно повлекшие смерть.

— Именно. Но если я права.

— Вот именно. Если. Ведь могут быть и иные причины, по которым плита могла быть выключена. Может, Ашлин сама ее выключила. Может быть, Рори страдает обсессивно-компульсивным расстройством и просто не может выйти из дома, не отключив все приборы. Но если ты права…

Мы оба посмотрели на Рори. Он глядел в никуда. Все истории перемешались, и он не мог больше все удерживать в голове. До этого момента это работало на нас. Если подследственный не способен контролировать, что, когда и где он сказал, — это хорошо. Но если давить дальше, он может расклеиться окончательно, впасть в прострацию.

— У меня все, Рори. Теперь можешь говорить. — Бреслин позволил ему открыть рот, но, прежде чем Рори успел сказать хоть слово, снова заговорил: — А вообще-то нет. Ты снова примешься талдычить, что никогда не был в этом доме, но тебе следует хорошенько подумать прежде. Убийство — это пожизненное. Действия, повлекшие за собой смерть, — лет шесть, выйдешь через четыре. И если ты не объяснишь нам, почему ты выключил плиту, то у нас не останется ни одной причины, чтобы предъявить тебе непредумышленное, зато будет уйма доказательств, указывающих на убийство. Поэтому послушай меня, Рори, для твоей же пользы: прежде чем произнесешь еще хоть одно слово, просто подумай пять минут. — Рори снова попытался заговорить, и Бреслин снова не позволил: — Нет-нет. Пять минут. Я скажу тебе, когда можно будет начинать.

Он выбросил руку вперед и посмотрел на часы. Рори сдался. Он смотрел куда-то в пространство, апатично раскачиваясь.

— Одна минута.

Лицо Рори твердело, он прекратил раскачиваться, в его мозгу что-то завертелось.

Бреслин ошибся. Я знала почему. Он думал, что вынужденное молчание и страх обрушатся на Рори и сломают его, но сломать его мог только непрерывный поток вопросов и слов. Запереть этого парня в собственной голове — значит дать ему возможность снова сосредоточиться и привести свою историю в порядок. Мы теряли его.

— Две.

— Оставь, — сказала я, хлопнув ладонью по столу. — Хватит ему раздумывать. Рори, посмотри на меня.

Я ткнула ему ладонь под нос. Он моргнул.

— Почему ты выключил печь?

Рори ответил:

— Я не выключал. Я никогда не был у Ашлин дома. Я никогда ее и пальцем не тронул. И я хочу домой.

Он встал на негнущихся ногах и попытался стянуть свое пальто со спинки стула. Руки дрожали, но он продолжал тянуть.

— Куда это ты? — удивился Бреслин. — Мы еще не закончили. Сядь на место.

— Я закончил. Или вы арестуете меня?

Я увидела, что Бреслин уже открывает рот, и сказала:

— Нет. — И, не обращая внимания на то, что голова Бреслина резко повернулась ко мне, продолжила: — Пока нет. Но если ты хочешь, чтобы мы тебе поверили, то твой уход только во вред тебе. Ты должен остаться и продолжать работать с нами.

— Нет. Если я не арестован, я ухожу.

Рори удалось наконец сорвать со стула пальто, но он тут же его уронил.

— Вот что мы сделаем, — я захлопнула блокнот, — иди домой. Поспи. Мы поговорим с соседями Ашлин и проверим, видел ли кто-нибудь тебя из окна в проулке между 19:15 и 19:40. Если да, ты снят с крючка. У тебя не останется времени на все остальное.

Понятно, что мы уже опрашивали свидетелей, и я уверена, что они обязательно упомянули бы странного типа, который шатался там.

— Возвращайся сюда завтра, чтобы подписать свои показания, и мы их дополним. Хорошо?

Рори накинул пальто на плечи, даже не пытаясь попасть в рукава.

— Да. Хорошо.

— Мы заедем за тобой, — сказал Бреслин, вложив в эти слова долю угрозы. Он встал со стула и потянулся. — Ты же не планируешь быть где-то еще, кроме своей квартиры или магазина?

— Нет. Я никуда не собираюсь.

— Прекрасный план, — одобрил Бреслин. Он распахнул дверь и раскинул руки с дурашливым поклоном: — После вас.

Стив стоял в дверях комнаты наблюдения, пиджак перекинут через руку, рукава рубашки закатаны. Его глаза встретились с моими на несколько долгих секунд. Потом мы прошли мимо него по коридору, Рори набирал скорость в погоне за глотком свежего холодного воздуха, струившегося из лестничного пролета, а Бреслин что-то радостно напевал себе под нос.

Мы с Бреслином следили из дверного проема, как Рори удаляется по булыжной мостовой. Он выглядел маленьким и неопрятным, порывы ветра срывали с него пальто и ерошили волосы, сбивали с курса. Почти стемнело. Всего пару месяцев в охранной компании — и я накоплю достаточно на праздники где-нибудь в теплых и ослепительно ярких краях, очень далеко отсюда.

— Просвети меня, — сказал Бреслин ласково. — Почему мы отпустили этого парня?

— Мы почти добились своего. Он был прямо на грани, но ты дал ему время собраться с мыслями. Если мы смогли сделать это один раз, сможем сделать снова. Но если мы арестуем его, то у него тут же появится адвокат, и тогда прощай шанс на признание.

— Нам не нужно признание, Конвей. У нас достаточно косвенных улик, чтобы похоронить его заживо.

Наверное, так и есть. Но мне все равно, это мое последнее дело об убийстве, и мы не будем его строить на косвенных уликах и обоснованных выводах. Я загоню ему осиновый кол в самое сердце и сотру в порошок.

— Я хочу получить признание, — сказала я. — Мы можем позволить себе оставить Рори в покое до завтра.

— Если он только не прыгнет в Лиффи.

— Он не прыгнет. Он все еще надеется, что я ему поверю. Он очень этого хочет.

Бреслин внимательно посмотрел на меня:

— И он прав?

— Нет.

Выброс адреналина прошел, я чувствовала, как уже подбирается последопросная апатия — опустошительная, похожая на чувство утраты. Мне позарез требовались сахар, кофеин и огромный гамбургер.

— Это наш клиент. Точно.

— Да. Это он. И я надеюсь, что ты понимаешь: выключенная плита не делает это убийство непредумышленным. Нет ни единого шанса, что этот маменькин сынок был способен мыслить настолько здраво после того, как кого-то убил, чтобы побеспокоиться о том, чтобы дом не сгорел. Его мозги превратились в желе. По-видимому, он выключил плиту, потому что еда начала подгорать и этот запах его раздражал. Отчет Купера прост и ясен: убийство могло быть непредумышленным, если бы у Рори хватило сил на один хороший удар, иначе он специально размозжил ей голову об камин, когда она уже лежала. А чем больше я смотрю на это желе там, где должны быть мускулы…

— Это не мои проблемы, — сказала я. — Адвокаты и присяжные будут с этим разбираться. Я хочу только железных доказательств.

— Ясно, — сказал Бреслин так сердечно, что на секунду мне показалось, что он сейчас обнимет меня. — Мы все перетрясем в поисках дополнительных улик, мы спустим на Рори всех собак, и он сдуется, как воздушный шарик. А если нет, у нас есть куча косвенных, чтобы сделать из этого дела железобетон. Правильно?

— Правильно, — ответила я.

Рори повернул за угол к воротам и скрылся из поля зрения. В пятнах желтого света мокрая от дождя булыжная мостовая выглядела скользко и опасно.

Колесики закрутились в голове у Бреслина, да так сильно, что я почти слышала шорох. Я продолжала смотреть туда, куда ушел Рори, пока не поняла, что Бреслин исчез, не услышала звука закрывающейся двери.

Люси я позвонила из женского туалета. На этот раз она ответила, но говорила очень тихо, и было ясно, что я ее от чего-то отрываю. Кто-то на заднем плане отдавал команды, а потом внезапно загремело кантри, прерванное раздраженным возгласом. В театре этим вечером должна была состояться премьера нового спектакля, у них явно возникли технические проблемы, и Люси торопилась (на заднем плане: «Люси! Что скажешь об освещении?»). Она поклялась, что завтра весь день будет дома, но не поймешь, это действительно так или она скажет что угодно, лишь бы избавиться от меня. Завтра утром я буду барабанить в ее дверь еще до того, как она вместе со своим похмельем успеет выбраться из постели. Я надеялась, что она признается в том, что выдумала тайного кавалера Ашлин, дабы подстегнуть расследование. Еще я надеялась, что как только переступлю порог ее дома, мне позвонит Софи и сообщит, что секретная папка в компьютере Ашлин взломана и что там папочкины фото, оцифрованные, чтобы удобнее было над ними рыдать.

Я молилась, чтобы самые интересные следы вели в никуда. Это казалось противоестественным, как будто в голове у меня завелся какой-то паразит, выедающий мозг. Но Люси и эта папка упрямо торчали, не давая мне вписать все в аккуратную картинку, которую я бы оставила рядом с кабинетом О’Келли вместе со своим значком, перед тем как двинуть на выход.

Стив сидел за нашим столом и просматривал электронную почту. Я села рядом и принялась листать бумаги, гора которых материализовалась на столе за время допроса Рори. Практиканты старались не смотреть в мою сторону, наверняка гадая, когда же эта сумасшедшая стерва снова сорвется с цепи.

Наше со Стивом молчание каждую минуту обрастало острыми краями, все сильнее напоминая крышку от консервной банки.

— Ты видел допрос Рори, — сказала я наконец.

— Большую часть, — ответил Стив, не поднимая головы. — Чистая работа.

Это не прозвучало как комплимент.

— Спасибо.

Я поймала на себе понимающий взгляд Бреслина: Вы никогда не подходили друг другу.

— А ты где был?

— Показывал фотоальбомы тому бармену и соседям Ашлин. В молоко. — Он ждал, что я произнесу: «Я же тебе говорила». А когда я промолчала, продолжил: — Потом поговорил с парочкой ребят, которые работали над исчезновением Деса. Не волнуйся, я очень осторожно.

— Я не волнуюсь.

Стив глянул на меня краем глаза, пытаясь понять, что я имею в виду.

— Как бы то ни было, — сказал он после молчания, тон нейтральный, деловой. Мне уже приходилось такой слышать, но тогда он был адресован адвокатами защиты или скользким репортерам. Мне — никогда. — Они говорят, что Маккэнн сильно залип на Эвелин Мюррей. Именно он настаивал на том, чтобы расследование продолжалось. Очень красноречиво живописал ситуацию хрупкой женщины с поломанной судьбой, а Маккэнн совсем не из разговорчивых, поэтому парни запомнили. Он даже нашел для нее покупателя на лицензию такси Деса и убедился, что цену она получила подходящую. Так что они с Ашлин без денег не сидели. Но ребята уверены, что дальше этого дело не зашло. Уже тогда Маккэнна называли Святоша Джо. Нет ни единого шанса, что он путался с женой объекта. Они меня на смех подняли, как только я заговорил об этом.

Еще одна пауза для моего «я же тебе говорила». Помалкивать, изображая вежливость, под насмешливым взглядом Бреслина я больше не могла и сказала:

— Нашел что-то, позволяющее предположить, что дело Деса связано с нашим делом?

— Нет.

— Хорошо. Тогда давай начнем наше совещание.

Я встала. Еще до того как я вышла из-за стола, практиканты побросали свои занятия, выпрямились и очень старались, не дай бог, не смотреть в глаза бешеной твари.

— Итак, — сказала я. — Хорошие новости. Похоже, Рори Феллон — наш парень. Рори и камеры наружного наблюдения говорят, что он следил за Ашлин как минимум в течение последнего месяца. Этим же он занимался в тот пробел в его графике субботним вечером — по крайней мере, какую-то часть. Заглядывал в ее окна.

— Вот извращенец, — ухмыльнулся Стэнтон. — Надо бы проверить стены ее дома на наличие ДНК.

Пронесся короткий сдавленный смешок.

— Вперед, — сказала я. — Следы его спермы не докажут убийства, но повысят наши шансы в суде. Присяжные терпеть не могут дрочил. Он утверждал, что шатался в проулке рядом с ее задним двором. Возьмите с собой эксперта и хорошенько пройдитесь там по стенам, не пропустите кусок под кухонным окном, тоже на случай, если у него хватило смелости на акцию с близкого расстояния.

Стэнтон кивнул. Миихан застрочил в журнале поручений.

— Наша новая рабочая версия такова. Рори пришел к Ашлин домой, та каким-то образом поняла, что он ее преследует. Она велела ему уматывать, и он потерял голову.

— Рори пока не колется, — добавил Бреслин. — Но близок к этому. Надеемся, завтра все произойдет.

— До того как снова привезти его сюда, давайте вычислим, как долго он ее преследовал и каким образом. Два человека возьмут фото Рори и обойдут весь Стонибаттер. Может, кто-то его там видел в последние месяцы. Поскольку на нем все-таки книжный магазин, сосредоточиться лучше на воскресеньях. Опрашивайте всюду, пройдитесь по домам, магазинам, пабам, конторам, работники которых могли видеть его, когда уходили с работы. Любые группы по интересам, вечера лото, спортивные клубы. В общем, все. Кто готов?

Каллахер поднял палец.

— Хорошо, Каллахер и Гэффни, займитесь этим. И я хочу знать, что происходило с телефоном Рори в последние два месяца. Звонки, принятые в Стонибаттере, подключался ли он к сетям вай-фай в том районе. Стэнтон, ты все равно занимаешься звонками. Прихвати и это.

Дело принимало другой оборот. До этого мы просеивали, проверяли все, что попадется, и надеялись, что наткнемся на что-то стоящее. Теперь мы вышли на охоту. Мы видели дичь, гнали ее, и наши действия должны были привести к контрольному выстрелу. Это ощущение вовсе не фигура речи, оно живет в тебе, оно глубже, древнее и подлиннее, чем все остальные чувства, ну кроме секса. И когда оно просыпается, то полностью поглощает тебя. Это запах крови, который чует твой нос, это напряжение в мышцах, натягивающих тетиву, это барабанная дробь в ушах и победный клич, рвущийся из самого нутра. Я позволила себе снова насладиться им в последний раз. Позволила себе выцедить его по глоточку, наполниться им, чтобы сохранить память о нем до конца жизни.

— Я хочу знать, куда Рори ходит выпить и что думают о нем бармены и постоянные клиенты. Случалось ли ему зациклиться на какой-нибудь девушке, бывает ли он вспыльчив. Все, что может хоть как-то относиться к делу.

Миихан поднял руку.

— Хорошо, это за тобой. Тебе полезно сменить пейзаж Стонибаттера. И я хочу знать, что думают о Рори остальные владельцы магазинов в Раннелах. Ходили ли какие-нибудь сплетни о том, как он наорал на покупателя или как крутился возле булочной, чтобы познакомиться с хорошенькой продавщицей.

— Я займусь этим, — сказал Бреслин. — Моран, хочешь присоединиться?

Стив испуганно взглянул на него, но Бреслин ответил непроницаемой улыбкой.

— Да. Конечно.

— Прекрасно. — Бреслин подмигнул ему. — Давайте-ка поймаем нашего злодея.

В свои планы на завтра я посвящать никого не собиралась.

— Я же с утра загляну к экспертам, проверю, нет ли у них новостей по совпадениям волокон и ДНК. — Про компьютерную папку Ашлин упоминать я не стала. — А пока кто-то должен проследить за квартирой Рори — до того момента, как мы решим взять его.

Бреслин снова бросил на меня насмешливый взгляд. Я не думала, что Рори собирается топиться в Лиффи, или удирать из города, или перепрятывать какие-то улики, которые мы не заметили раньше, но незачем рисковать из-за пары лишних часов наблюдения.

— Дэйзи, возьми на себя или отправь туда пару местных, как хочешь, только скажи им, пусть переоденутся в штатское и не берут патрульную машину.

Дэйзи кивнул.

— Хорошо. Если мы не получим признания, то будем строить дело на уликах. Поэтому вы постарайтесь. Спасибо. И увидимся утром.

За миг до того, как я повернулась к Стиву, чтобы мы могли и дальше притворяться напарниками, по крайней мере, во время рапорта шефу, оперативная комната взяла меня за горло. На мгновение все вокруг засияло мягким светом того, что не случится со мной в ближайшие двадцать лет. Каждый обмен шутками со Стивом; каждый торжествующий вскрик от совпадения в списке телефонных звонков или от результатов анализов ДНК, которых мы так ждали; каждая речь, начинающаяся со «спасибо всем» после раскрытия большого дела; каждое повышение, которое я могла бы получить. Всего этого никогда не будет. Чего меня вдруг понесло думать об этом? Хотя, конечно, у меня дюжина оправданий: бессонные ночи, дрянная еда, важные решения и бла-бла-бла. И все-таки от этих картин меня слегка затрясло.

— Пошли, — позвала я Стива, — пора к шефу.

И, не дожидаясь, направилась к двери, чтобы нам не пришлось идти по коридору вместе.

О’Келли стирал пыль со своего любимого паучника маленькой мягкой тряпочкой.

— Конвей, Моран. — Он едва удостоил нас взглядом. — Надеюсь, вы что-то раздобыли.

— Да, — сказала я. — Похоже, что так.

— Самое время. Давайте послушаем.

Я все вкратце изложила. Он слушал, одновременно так и сяк поворачивая горшок с растением, чтобы тому досталось как можно больше света.

— Хм, — крякнул он, когда я закончила. — И тебе этого достаточно?

Глаз шефа скосился на меня.

— Мы завтра побеседуем с ним еще раз, чтобы получить признание. Не волнуйтесь. Мы не пошлем дело прокурору, пока не убедимся, что там все схвачено намертво.

— Я не спрашивал, достаточно ли у тебя материала, чтобы отправить дело прокурору. Я хочу знать, уверена ли ты, что это сделал он.

— Да.

Эти глаза с красными прожилками, полуприкрытые веками, — я ничего не могла прочесть в них. И мне было неохота размышлять, замешан ли О’Келли в игры Бреслина.

— Он это сделал.

Стив рядом со мной переступил с ноги на ногу, но смолчал.

Шеф еще какое-то время сверлил меня взглядом, затем снова занялся своей флорой, раздвинул листья, осмотрел их, еще раз слегка прошелся по ним тряпочкой.

— Я думал, ты хотела получить прямые улики.

— Нет никаких причин полагать, что в этом деле замешан кто-то еще, кроме Рори Феллона.

О’Келли разглядывал кусочек листка, прилипший к подушечке большого пальца.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

Похоже было, что он забыл о нас. Неясно, можем ли мы уходить.

— Нам нужен другой практикант. Я выгнала Райли.

Это привлекло внимание шефа.

— Почему?

— Он нашел улику. Но вместо того чтобы предъявить ее мне или Морану, побежал с ней к Бреслину.

— Непорядок, — сказал О’Келли. Он даже не попытался скрыть испытующий взгляд, направленный на Стива. — Ладно. Найдем другого. Держите меня в курсе. — После чего повернулся к нам спиной и аккуратно засунул пальцы в свой паучник, разводя листья и тщательно протирая каждый.

В коридоре Стив сказал:

— Нет никаких причин полагать, что в этом деле замешан кто-то еще, кроме Рори Феллона.

— Именно. Ноль целых, ноль десятых.

— А что там с тайным ухажером Люси? И с папкой в компьютере Ашлин?

— Я встречаюсь с Люси завтра утром. И сразу после этого позвоню Софи. Если всплывет что-то серьезное, будем пересматривать дело. — Я ничего не смогла поделать с угрожающими нотками, пробравшимися в последние слова. — Но в данный момент для этого нет ни единой причины.

— А ДНК на ее матрасе?

— Она там оказалась не в субботу вечером, а на простынях ее вообще не обнаружили. Так что отношения к делу ДНК с матраса не имеет.

Стив замер. Его взгляд был прикован к окну в конце коридора, к темному небу, разрисованному желтыми отблесками уличных фонарей. На меня он не смотрел.

— Ты сам видел Рори. Ты слышал его. Ты что, черт возьми, до сих пор сомневаешься?

Ответ занял у него слишком много времени. И я просто ушла.

Я надевала пальто, и меня вдруг как током ударило: за весь день Бреслин ни разу не попытался изобразить при мне продажного копа. Полагалось ощутить облегчение, но мне будто иголку под ноготь загнали. С какого перепугу за те пару часов, что я беседовала с бывшими парнями Ашлин, Бреслин поменял свои коварные планы? Ему же так прекрасно удавалось изображать продажного копа, и если бы не Блоха, я бы подставилась по полной и оказалась прямо у него в прицеле. А тут он, непонятно с чего, вдруг бросает столь удачно развивающийся проект. Так, прошерстим день: беседа с Маккэнном, рапорты практикантов, все, что могло бы заставить Бреслина изменить план, годится любая мелочь, из-за которой он мог догадаться, что я его раскусила. Пусто. Оставалась только одна возможность, и именно она была самой болезненной: Бреслин узнал, что этим заниматься больше не нужно. Слова, которые я собиралась сказать шефу, отдавали паленой шерстью, их тень уже легла на мое лицо. Бреслин, с его инстинктами, обострившимися за двадцать лет детективной работы, понял, что нажимать на курок нет смысла. Меня уже пристрелили.

13

Всю дорогу домой я словно ждала чего-то, или кого-то — не то дорожного патрульного, не то человека в черном, который вынырнет подле машины, как только сверну в проулок, не то Блоху, высунувшего голову из кухни. Никто не появился. Моя улица была безлюдна, дом тоже пуст, но на всякий случай я прошлась по комнатам.

Смертельно хотелось спать, спать и спать, лучше под охраной того, на кого я могу положиться, — чтобы сидел с пистолетом под дверью спальни. Но лечь я собиралась только в ту минуту, когда пойму, что еще миг, и упаду без сил, — дабы уснуть ровно в тот момент, когда щека коснется подушки. Думать ночью мне ни о чем не хотелось, но произошло столько всего, что мозг, несмотря на усталость, продолжало колбасить. «Интересно, чем там Стив сейчас занимается?» — подумалось вдруг, но я тут же одернула себя.

В холодильнике пустыня, мы с Блохой уничтожили мой неприкосновенный запас рыбных палочек. Я позвонила ма, рассказала про Софи и ее вазу, забрызганную кровью, о том, как два отморозка ворвались в квартиру к пожилой женщине и били ее в живот до тех пор, пока она не начала харкать кровью. На это ма ответила:

— Ха.

Про Ашлин она не вспомнила, а я касаться этой темы не стала. Пока она курила, я приготовила кофе и целую гору тостов, срезав позеленевшие края у древнего куска сыра, после чего переместилась в гостиную. Этой ночью ветер не бил в окна, но оставил после себя густой неподвижный холод. Я подошла к окну и подумала: «Давай, ублюдок. Попробуй ко мне подобраться». Шторы я задергивать не стала.

Неожиданно в электронный ящик упало письмо от Блохи:

Привет, Рэйч! Рад был получить от тебя весточку. У нас ничего нового, все бандюги на месте, никто ничего особенного не делает. Месячишко выдался занятный, но буду рад снова повидаться, когда у нас обоих выпадет свободный денек. Держись, сестренка.

Значит, в подземном королевстве никто внезапно не кинулся рыдать на груди Блохи, изливая скорбь по безвременно ушедшей подруге. А еще письмо означало: может и свидимся когда-нибудь.

Техники Софи не нашли в ноутбуке Ашлин никаких следов посещения сайтов знакомств, но они еще не проверили ее рабочий компьютер. Я заглянула на страницу своей гугл-блонды. Для случайной фотки она неплохо справлялась с заданием: собрала несколько десятков сообщений, около четверти — фото членов, от вида которых хотелось скорее нюхнуть нашатыря, чем нырять в серьезные отношения, большинство остальных состояли из одной ничего не значащей фразы — парни стреляют наугад в каждую новенькую, надеясь, что однажды попадут в цель. Но вот два сообщения заставили приглядеться повнимательнее: никаких фото, осторожное упоминание про «без обязательств» и «разумность» — явно женатые в поисках приключений на стороне, и девушка им нужна, похожая на Ашлин.

Я писала ответ, когда уловила какое-то движение. Я вскинула голову, но недостаточно быстро — большая тень метнулась прочь от окна до того, как я успела ее рассмотреть.

Я бросилась к двери, распахнула, но улица перед домом была пуста.

Заставляя себя двигаться непринужденно, я направилась к машине, будто забыла в ней что-то, ничего такого важного. Дыхание вылетало облачками пара, однако я не ощущала холода; откуда-то тянуло дымком, доносился рев машин, газовавших на подъеме, стучали мои каблуки.

Я открыла машину, вспыхнули габариты, и в их свете я увидела фигуру в конце проулка. Высокий человек убегал. Я захлопнула дверцу, сделала шаг в его сторону, и он тут же исчез за углом — совсем как в старых фильмах. Я нисколько не сомневалась, что бегаю быстрее, но в Стонибаттере столько переулков и тупиков. Если он хорошо знает район, мне его не поймать, а даже если не знает, может просто нырнуть в первый же паб и смешаться с толпой. И что тогда? Нет, нужно заманить его к себе.

Я вернулась в дом, задернула шторы в гостиной, оставив узкую щель, через которую стала наблюдать за улицей. Мой последний шанс, потому что если я еще раз засвечусь, парень сообразит, что его спалили.

Итак, сама я на улице появляться больше не могу. Я прокрутила в голове всех, к кому могла бы обратиться за помощью: Блоха, Софи, Гэри, моя подруга Лиза, все остальные мои подруги, соседи. Я даже кандидатуру ма рассмотрела. Богом клянусь, на миг вспомнила и о Бреслине. И никому из них не позвонишь. В моем списке не было ни одного человека, которому я могла бы позвонить и сказать: «Привет. Помоги мне». После этой просьбы для каждого из них я превращусь в другого человека.

Пустота в квартире давила так, что казалось, будто стены вот-вот рухнут.

С выдержкой у парня оказалось все в порядке. Прошло двадцать пять минут, прежде чем сгусток темноты промелькнул в стороне от уличного фонаря. И в ту же секунду, как только пульс подпрыгнул до потолка, я поняла, что давно знаю, что мне делать.

Сгусток темноты замер. Я вынула телефон, сделала глубокий вдох и позвонила Стиву.

Через несколько гудков он поднял трубку.

— Привет.

— Привет. Ты очень занят?

— Не особо.

Он придерживался осторожного нейтрального тона — так и не решил, напарники ли мы еще.

У меня не было времени на дипломатические увертки.

— Стив, мне нужна помощь.

В горле что-то сжалось. Я снова посмотрела в щелку между шторами — тип все еще стоял там, неподвижный, на самом краю пятна света.

Долгое молчание. Я закрыла глаза.

Потом Стив сказал:

— Хорошо. Что случилось?

Голос чуть-чуть оттаял. Подумать о том, до чего мне полегчало от этого «чуть-чуть», можно и позже.

— Какой-то урод уже несколько дней пасет мою квартиру. Мне это надоело. Я не могу выйти и повязать его. Он сразу меня заметит и свалит.

Стив сказал, и было ясно, что все остальное для него сейчас побоку:

— Но меня он не ждет.

— Очень на это надеюсь.

— Где он сейчас?

— В конце моей улицы.

Стив знал мой дом. Внутри он никогда не бывал, но пару раз заезжал за мной.

— До этого он заглядывал ко мне в окно, а еще как-то я видела его в проулке позади моего дома. Но в основном он ошивается на углу. Высокий, крепкого сложения, средних лет, в темном пальто и фетровой шляпе.

Я почувствовала, как напрягся Стив: описание точь-в-точь как у того, кто перелезал через стену у дома Ашлин.

— Окей. Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

— Приведи его ко мне. Хочу перекинуться с ним парой слов.

— Буду максимум через пятнадцать минут.

Я слышала, что он уже собирается.

— Позвони мне, когда будешь подъезжать. Один гудок — и сразу отбой.

— Заметано. — Вжикнула молния сумки. Стив готов. — Будь осторожна.

— Спасибо. До встречи.

Я опустила телефон в карман, села на диван и принялась бесцельно клацать по клавишам компьютера. Окно не давало мне покоя, тихонько дребезжало в мозгу, но я не оглядывалась. Мне казалось, что прошло несколько часов, и когда наконец зазвонил телефон, я чуть с дивана не свалилась. Я медленно встала, потянулась и подошла к двери так, чтобы меня не было видно из окна. Вытащила пистолет и припала к дверному глазку.

Темнота и желтая дверь в доме через дорогу вспучились в линзе. Маленькая соседская собачонка заходилась в лае. Откуда-то издалека донесся женский взвизг. А потом раздался быстрый перестук шагов по булыжнику. Ухватившись за дверную ручку, я ждала — пока чья-то тень не оказалась в поле зрения глазка. И тогда я рывком распахнула дверь, внутрь ввалились два человека, и я быстро захлопнула дверь. Парочка запнулась о коврик, исхитрилась удержать равновесие и застыла посреди моей гостиной. Одной рукой Стив вцепился в воротник мужчины, а другой заломил ему руку за спину. Здоровый мужик, черные с проседью волосы, шляпа слетела где-то по дороге, длинное черное пальто.

— Отвали от меня.

— Я держу его, — сказала я и приставила пистолет к голове мужчины.

Стив ослабил хватку и отскочил в сторону.

— Ради бога, — сказал мужчина, потом повернулся ко мне лицом, и все замерли.

Он не ожидал увидеть оружие. Я не ожидала увидеть это. Я была готова ко всему, от серийного убийцы до одного из наших шутников, но не к этому.

Я никогда его прежде не видела, но я смотрела на него каждый день. Прямая линия носа, темные глаза с чуточку тяжелыми веками, разлет черных густых бровей, смуглая кожа. На секунду я подумала, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Мой мозг поскользнулся, и я, чтобы зацепиться хоть за что-то, подумала, что какой-то дебил из отдела подстроил это, чтобы у меня окончательно снесло крышу. На меня смотрела моя точная копия.

Стив поочередно разглядывал нас. Он широко развел руки, будто не знал, куда их девать.

— Стив, ты иди.

Губы не слушались.

Мужчина произнес:

— Антуанетта.

— Заткнись. Или я тебя пристрелю. — Я крепче сжала пистолет.

Он заткнулся.

— Стив. Иди домой.

— А ты…

— Уходи. Немедленно.

Помешкав, он почти на цыпочках удалился, дверь за ним мягко захлопнулась.

Человек одернул пальто.

— Спасибо. Я не понял, кто это был.

— Я попросила, чтобы он притащил тебя сюда, — ответила я. — Мне надоело, что ты крутишься на моей улице.

Он не выглядел обеспокоенным.

— В таком случае вы оба сделали мне большое одолжение. Не знаю, решился бы я вообще постучаться в твою дверь.

Правильный английский с легким северным акцентом. Может быть, Белфаст. Последние три десятка лет он провел точно не в арабских дворцах и не в ночных клубах Рио, уж скорее на расстоянии нескольких трамвайных остановок отсюда.

— Да-да, оглядись здесь хорошенько. Хочешь, проведу экскурсию?

Он рассматривал меня так пристально, что я моргнула. Очень хотелось залудить ему в нос рукояткой пистолета, но я позволила ему наглядеться.

— Ты очень на меня похожа. Ты понимаешь это?

— Я не слепая. И не слабоумная.

Он чуть усмехнулся, удовлетворенно, будто в том, что я не слабоумная, была его заслуга.

— Я и не думал, что ты слабоумная.

Все мои контрольные по математике, которые я хранила, чтобы бросить к его ногам. Тишина. Он ждал, когда я скажу что-то или, может, кинусь к нему в объятия. Я не сделала ни того ни другого.

— Все так странно. Я ведь слежу за тобой уже почти год.

— Ого. Целый год!

— Я не хотел терять с тобой связь. Честное слово. Но я не знал, как тебя зовут, а твоя мать очень хорошо научилась прятаться. А со временем, учитывая всякие сложности в моей жизни, я понял, что тебе будет лучше без меня.

— А теперь что? Понадобилась почка?

Слабая улыбка.

— В позапрошлом году умерли мои родители. За пару месяцев.

Маленькая пауза, чтобы я смогла сказать, как я сожалею о его утрате, поскорбеть или хрен знает еще для чего.

— И выяснилось, что смерть родителей многое во мне изменила. Я только тогда понял, как важно было их присутствие в моей жизни. Быть частью истории более значительной и длинной, чем твоя собственная. Вот тогда-то я и понял, чего ты лишилась из-за меня. И сразу начал тебя разыскивать.

Эти темные глаза. Настойчивые, призывные, полные значительности. Неудивительно, что ма на них запала. В свои двадцать. Но мне-то побольше. Я понимаю: он испугался, внезапно почувствовал себя беззащитным, осознал, что он следующий, вот и понадобился кто-то, кто создаст иллюзию, что он не растворится в небытии.

— В какой-то момент я даже нанял частного детектива, но все, что у меня было, это имя твоей матери и…

— Теперь ты меня нашел.

— Как только я разыскал тебя, я сразу собрался. Снял комнату в Дублине и каждый день приезжал сюда.

Лицо его говорило, что я должна быть польщена.

— Жаль, что ты не нашел меня на пару недель раньше. Могли вместе отправиться за рождественскими покупками.

Он кивнул на пистолет:

— Это действительно так уж необходимо? Ты же понимаешь, что я не имею ни малейшего намерения напасть на тебя. А беседе мешает.

И улыбнулся уголком рта. Надеялся, что улыбка сработает. Да этот парень само обаяние. Жаль, что на следующем поколении природа решила отдохнуть.

— Не будет никакой беседы. — Если у Стива хватила ума сделать то, что было сказано, он уже уехал достаточно далеко, чтобы сейчас прижать этого человека и вытряхнуть из него информацию. — Ты уходишь.

Улыбка испарилась. Он сказал осторожно:

— Я понимаю. Ты сердишься на меня…

— Я не сержусь. Я просто закончила. Уходи. — И указала пистолетом на дверь.

— Нет. — Руки протянулись ко мне. — Позволь остаться. Пожалуйста. Ненадолго. На час. Или на полчаса. Если потом захочешь, чтобы я ушел, я уйду.

— Вон. Немедленно.

— Погоди. — Он не тронулся с места, но голос прозвучал так, будто он уже закрывал дверь. — Пожалуйста. Я не собираюсь ничего выпытывать. Ты можешь рассказать мне столько, сколько захочешь, или вообще ничего. А я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать. У тебя наверняка много вопросов. Я все расскажу, только спрашивай.

Вот оно. Все мое самое темное и сокровенное, то, что никогда не узнает ни друг, ни напарник, ни любовник. Тень, присутствие которой я всегда ощущала за своей спиной. В ту секунду я видела то же, что и Ашлин. Я видела то, что она так долго искала наперекор всем препятствиям, всей грязи, даже самой смерти наперекор. Эта возможность ворвалась в мой дом шаровой молнией, выла сиреной, я могла коснуться ее, только руку протяни. А как тебя зовут, как вы познакомились с мамочкой, почему ты ушел, а где ты был, а чем ты занимаешься, расскажи мне все-все… Я видела, как парю ястребом в струях теплого воздуха, а подо мной расстилаются все мои если бы, и я могу кружить над ними сколько угодно, пока каждый кусочек и осколочек не будет подобран, описан и уложен в голове. Я уже видела, как он приподнимает покровы, чтобы показать мне все утерянные страницы моей жизни, написанные серебром на ночном небе. Я видела, как тень обретает плоть.

— Хорошо, — сказала я и опустила пистолет. — Да. У меня есть вопросы.

— А я могу остаться? На полчаса.

— Конечно. Почему бы и нет.

Он кивнул. Стоял и смотрел на меня, боясь моргнуть, и жаждал услышать вопросы, как будто то был лучший подарок, который он мог от меня получить. Это и был подарок. Именно об этом пыталась сообщить мне ма, скармливая свои дрянные сказки. Если я позволю ему ответить, то окажусь у него в плену. Вся моя жизнь, прошлая и будущая, будет принадлежать ему. И он примется крутить ею, как захочет.

— Как ты меня нашел?

Он моргнул.

— Ты же сказал — все, что я захочу знать.

Он посмотрел на диван:

— Могу я присесть?

— Нет. Сперва ответь. А там посмотрим.

Он повел бровью, словно подшучивал над капризным ребенком. Иногда и я использовала такой трюк со свидетелями.

— Ну ладно. Я зашел в соседнюю лавку вечером в воскресенье, чтобы купить газету. Пока стоял в очереди, разглядывал другие газеты на стенде. Твоя фотография была на первой странице. Я понял, что это ты, сразу.

Меня будто током ударило.

— И что же ты сделал?

— Заглянул в телефонный справочник, но тебя там не нашел. Я был уверен, что на твоей работе мне ничего о тебе не сообщат, и позвонил в газету, попросил журналиста, написавшего ту статью, сказал ему, кто я, иначе с чего бы ему делиться такими сведениями, а потом стал караулить тебя, надеялся на встречу, хотя и сомневался, что буду желанным гостем. — Взгляд переместился на пистолет. — И сейчас понимаю — не зря сомневался.

— И он запросто выдал тебе мой адрес?

Даже для Краули не особо достоверно, Краули ничего не делает бесплатно.

— Что ты дал взамен?

— Ничего.

Этот сухой щелчок запирательства был мне знаком. Слишком знаком, чтобы в это поверить.

— И все-таки. Что ты ему пообещал?

Он хотел соврать, но был достаточно умен, чтобы так не рисковать.

— Журналист сказал, что даст мне твой адрес, а взамен — интервью после нашей встречи.

Я представила. Тяжелое детство полицейского. И фото паршивенького моего многоквартирного дома и его приличного дома в тенистом пригороде. На работе она всегда ищет правду, но на самом деле она искала меня, — всхлипнул давно утерянный отец. Не на первой полосе даже. На сиропном развороте о женщинах, выросших без отца. От одной мысли об этом меня затошнило. Краули даже не нужно это публиковать, достаточно просто помахать у меня перед носом, а затем потребовать сливать ему все сенсации до конца жизни, и я бы сливала.

— А ты ответил: да, конечно, не вопрос.

— Мне тоже не понравилось. Продать свою душу таблоиду — не то, о чем я мечтал. Но я бы на что угодно пошел, только бы найти тебя.

Он не был идиотом и на лжи не попался, хотя ничего нельзя знать наверняка.

— Ты мог бы позвонить мне на работу и попросить меня к телефону. Или отправить мне письмо.

— Да. Мог бы. — Он вздохнул. — Скажу откровенно. Я хотел понаблюдать за тобой, прежде чем предпринимать какие-то шаги.

То есть сперва требовалось оценить, достаточно ли я хороша. В том случае, если бы у меня имелся любовничек в засаленных трениках, полдюжины орущих младенцев и сигарета в зубах, он бы развернулся и свалил. История закончилась бы, еще не начавшись.

Может, он даже верил, что именно поэтому все так и сделал. А я вот не верила. Я знала, что у него в голове. Если бы он провернул все как полагается — осторожно сообщил о себе, потом договорился о встрече на нейтральной территории, где мы оба чувствовали бы себя комфортно, и все такое… Но тогда бы я определяла, где, когда и нужно ли мне это вообще. Но нет, ему требовалось совсем другое — он хотел меня на своих условиях. Вот только, к несчастью для него, этот ген передался следующему поколению.

— Итак, затем ты три дня ошивался тут и шпионил за мной.

Его ноздри раздулись.

— Мне неприятно это признавать. Но я же сказал, что отвечу на любой вопрос.

— Твоему приятелю репортеру не обломится ничего. С утра ты позвонишь ему и скажешь, что женщина не та. И сделаешь это очень убедительно.

Он поднял голову. Гордость была ему очень к лицу, и он это знал.

— Я дал ему слово.

Он хотел, чтобы я его умоляла или топнула ножкой, напомнила ему, что мне он должен больше, чем какому-то репортеру. Я коротко рассмеялась.

— И что же он сделает? Подаст на тебя в суд?

— Нет, конечно, но я предпочитаю выполнять обязательства. (Губы мои слегка покривились.) Вряд ли кому-то из нас нужно, чтобы он стал врагом.

— Поверь мне. Тебе гораздо меньше понравится заполучить во враги меня. Думаешь, у меня нет друзей в дорожной полиции? Хочешь до конца жизни дышать в трубочку каждый раз, когда садишься за руль? Или таскаться на допрос каждый раз, когда ребенок скажет, что у плохого дяди был темный цвет кожи?

Его губы, красивые и четко очерченные, совсем как мои, поджались.

— Вижу, для тебя это много значит.

И взял паузу, чтобы я захватила наживку. Я молчала.

— Ладно. Скажу журналисту, что ошибся. — Он кивнул в сторону дивана: — Теперь я могу сесть?

И даже начал двигаться к дивану.

— Прекрасно, — сказала я, подняла пистолет и направила на него. — Теперь ты можешь уйти.

Он замер.

— А твои вопросы? Тебе не интересно узнать…

— Не-а. Катись отсюда.

Он не сдвинулся с места.

— Ты сказала — полчаса.

— Уложилась быстрее.

— Полчаса. Мы же договорились.

Я расхохоталась.

— Тебе следовало взять расписку. Вон. И не возвращайся.

У него заходили желваки.

— Если ты хочешь меня обидеть…

— Я хочу, чтобы ты свалил из моей квартиры. Если я захочу тебя обидеть, я воспользуюсь этим. — Я указала подбородком на пистолет. — Пошел.

На секунду мне показалось, что так и придется сделать. Он не привык отступать. Тем интереснее. Я тоже не привыкла.

Он понял, что я способна выстрелить, глаза его расширились, он отступил, но не ушел.

— Я понимаю, что для тебя это потрясение. Поверь, я не хотел, чтобы все произошло так. Позволь мне оставить свою визитку. Когда ты передумаешь. — Его рука потянулась к внутреннему карману.

— Нет, — сказала я и ткнула пистолетом его в грудь. — Мы закончили. Если ты еще раз попадешься мне на глаза, я тебя пристрелю. Потом расскажу, что была в панике из-за того, что за мной следили, мой друг Стив подтвердит, а я продам эту историю о трагическом недоразумении твоему щелкоперу за круглую сумму.

Рука отодвинулась от кармана.

— Ты не такая, какой я тебя представлял.

— Ну что поделать. Пока.

Еще секунду он стоял в моей гостиной, невидяще уставясь на диван, будто силился понять, что же дальше. Он больше не походил на мою копию. И на тень он больше не походил. Передо мной стоял немолодой уже мужчина, слишком долго — несколько дней — торчавший на холоде и чего-то себе навоображавший.

Наконец он сделал шаг. Открыв дверь, обернулся, я ждала каких-то слов, но он лишь кивнул и ушел в ночь. Я стояла в дверях и следила, как он идет вверх по улице. Шляпа его валялась под уличным фонарем, подергиваемая поднимающимся ветром. Он нагнулся — скованно, словно у него болела спина, поднял шляпу, отряхнул и двинулся дальше, из круга света, за угол. Он так и не оглянулся.

Я подождала пять минут. Потом еще пять, чтобы убедиться, что он ушел. Руки у меня ходили ходуном — промерзла до костей, да и мышцы свело, потому что очень старалась не направить пистолет ему в спину. Уверившись, что он не вернется, я убрала оружие в кобуру и позвонила Стиву.

Ответил он сразу.

— Как ты?

— Изумительно. Ты где?

— За углом. В пабе… как его… не помню название. Решил, что на всякий случай, да я знаю, ты и сама… Он еще у тебя? Или?…

Он спрашивал, не нужно ли убрать труп из моей квартиры.

— Ушел. Можешь зайти?

— Конечно, — сказал торопливо Стив. Теперь этот дурачок думает, что я начну рыдать у него на плече. — Буду через пять минут.

Он прискакал через три, волоча за собой размотавшийся шарф.

— Иисусе! Да спокойнее ты, — сказала я, открыв дверь. — Нет никакого пожара.

— Ты в порядке?

— Я же сказала, в порядке. Ты что, не допил свое пиво?

— Ну да. Я же думал…

Рыжие волосы дыбом — олицетворение спешки.

— Ты сраный истерик. Хочешь выпить, для успокоения?

— Да. Спасибо.

Я направилась к стойке.

— Виски подойдет?

— Да. Прекрасно.

Стив стоял между кухней и гостиной и озирал помещение, чтобы не смотреть на меня. Сказал, обращаясь к кухонному окну:

— Я его видел. Его лицо.

— Ага. Я тоже.

Стив явно ожидал совсем других слов.

— Лед?

— Да. Пожалуйста.

Он смотрел, как я достаю стаканы и разливаю напитки. Мои руки были тверды как камень.

— Ты с ним… В смысле, ты его еще увидишь?

Я протянула стакан.

— Вряд ли. Я сказала ему, что если увижу — пристрелю.

Стив хихикнул, громко и испуганно. Я вдруг поняла, как это прозвучало, и тоже рассмеялась.

— Иисус проклятый и благословенный, — проговорил Стив, отсмеявшись. — Похоже, все пошло не совсем так, как он запланировал.

Я снова рассмеялась.

— Бедный сукин сын. Знаешь, мне почти его жалко.

— Серьезно?

— Нет. Надеюсь, он обделался.

Мы уже не могли смеяться. Только держаться за стены. Я вытерла глаза, прикончила свой виски и налила еще.

— Давай сюда, — сказала я, протягивая руку за стаканом Стива. — Ты это заслужил. Думаю, ты был готов к тому, что я позову тебя таскать труп. Что, неправда?

Стив поперхнулся виски, закашлялся. Я снова чуть не задохнулась от смеха. Он пролил половину, а мой виски слишком хорош, чтобы так с ним обращаться, но мне было плевать. Давно я не чувствовала себя так хорошо.

— Посмотри на себя. С выпивкой так и не научился обращаться. — Я отобрала у него стакан, подлила виски и направилась к дивану.

— Ты действительно в порядке? — Стив внезапно стал серьезным. — Точно?

— Я уже сказала тебе.

Я плюхнулась на диван, откинулась на подушки и отхлебнула виски, на этот раз медленно смакуя. У меня есть свойство отмечать все изменения — в том, как падает свет, как перемещается центр тяжести тела. Может, завтра я позвоню ма и расскажу, как провела сегодняшний вечер, но сейчас меня ждет отходняк.

— Тогда… — начал Стив и замолчал.

Тогда что я здесь делаю? — хотел он сказать.

Я выпрямилась и произнесла, чувствуя удивительную отчетливость в голове:

— Кое-что для меня прояснилось. Я про расследование.

В ту минуту, когда мир перед мной осыпа2лся, прыгал и вертелся перед глазами, я вдруг увидела, что так отчаянно рвалась заполучить Ашлин — во всем его таинственном и мучительном сиянии. Я осознала в тот момент то, что мы со Стивом должны были заметить добрых двадцать четыре часа назад — что поняла Ашлин, когда после беседы с Гэри ее мечты о папочке разлетелись вдребезги. Когда спасательный круг голоса Гэри настиг ее посреди развалин. Она поняла, где дальше следует искать.

Стив сел на другой край дивана, крутил стакан между пальцами, не пил и смотрел на меня.

— Помнишь, что Гэри сказал по телефону? Когда он сообщил Ашлин о смерти отца, она просто на атомы распалась, а он продолжал говорить, чтобы успокоить ее. Про то, как папочка ее любил, каким он был замечательным. Тебе кажется, что такие слова могли ее утешить, уменьшить ее тоску по отцу? Или лучше было сказать: «Да забудь ты его. У тебя жизнь впереди»?

— Нет. Если он ее любил, то ради его любви стоило продолжить поиски. Вот что мне кажется.

— А помнишь, что еще добавил Гэри? Он рассказал ей о парнях, работавших над этим делом. Какие они замечательные детективы, как старательно они искали, как из кожи вон лезли.

Стив нахмурился:

— И?…

— На месте Ашлин… — Сердце забилось чаще. — Если бы я походила на нее, то не стала бы рыться в мутных бандитских историях, какие на то причины? Я бы сосредоточилась на тех, кто может дать информацию. Я бы искала этих детективов.

Повисло молчание. Ветер слабо подвывал в каминной трубе.

— И как бы ты их нашла?

— Готова поспорить, что Гэри назвал ей имена. Я давно знаю Финнея и Маккэнна, они прекрасные детективы. Уверен, они сделали все, что в их силах…

Стив выдохнул:

— Маккэнн.

Снова молчание и ветер.

— Ашлин позвонила в Пропавшие и попросила Маккэнна или Финнея. Ей сказали, что Финней вышел в отставку, а Маккэнн теперь работает в отделе убийств. Финнея разыскать ей было бы нелегко, а вот узнать, где находится отдел убийств, проще простого, а дальше всего-то и надо было несколько вечеров провести у входа, под конец рабочего дня. Ей даже расспрашивать никого не пришлось, она так много о нем думала, что легко узнала. Даже пятнадцать лет спустя.

— И что потом? Ну выследила его. И?

Я тряхнула головой:

— Не знаю.

Стив провел рукой по волосам, пытаясь их пригладить.

— Думаешь, он и был тайным любовником?

— Я размышляла об этом, но не понимаю, зачем ей это.

Мы снова вернулись к началу: зачем такой девушке немолодой уже полицейский с пивным пузом? Пофлиртовать, чтобы выведать все, что он знает об ее отце? Конечно. Но крутить с ним полгода? Зачем?

— Она пыталась приблизиться к отцу, а Маккэнн был ее единственной связью.

— Господи, — я скривилась, — да хрень это. Гэри тоже был связью, но с ним она не пыталась проделать что-то подобное. Он бы сказал.

— Может, она западает на полицейских? Хотела поговорить с тобой, потом с Гэри, огляделась, поняла, что ей тут нравится…

Такие встречаются. В основном среди женщин, но я видела и мужиков. Ты можешь быть красив как одноглазый крокодил, но их это не волнует, они внешности даже не замечают, им нужен твой адреналин, ощущение силы, которое исходит от тебя, нужна история, которая не заканчивается словами и жили они долго и счастливо, и работали в центре по обслуживанию клиентов. Расскажи мне, кого ты сегодня арестовала, надень форму, достань наручники. Таких легко распознать. Но есть и полицейские, которым это нравится, они себя чувствуют рок-звездами. И случается, отхватывают кусок больше, чем могут проглотить.

Маккэнну, похоже, достался слишком большой кусок.

— Если она западала на полицейских, то могла бы подцепить молодого. Почему именно он?

— Потому что ей не нужен был патрульный, который досаждает людям выписыванием штрафов за стоянку в неположенном месте. Мы же с тобой обсуждали: после прежней скучной жизни ей хотелось сильных ощущений. Ей хотелось детектива из отдела убийств.

Такое я могла понять. В Убийствах работают охотники за крупной дичью. Мы заняты тем, что выслеживаем самых опасных хищников. И для тех, кто западает на полицию, мы особенное лакомство. Если Ашлин и вправду подсела на полицию, то Стив попал в точку. Выбор у нее был ограниченный. Отдел маленький, человек двадцать пять, половина в возрасте Маккэнна, а то и старше, и супермоделей среди них нет. Но все-таки не верилось, что она могла выбрать Маккэнна с вечной его брутальной небритостью, всегда угрюмого, молчаливого. Если вспомнить Рори и ее бывших, то брутальность не в ее стиле. Она бы скользнула взглядом по Маккэнну и пошла искать дальше, кого-то более прилизанного, кого-то, кто может поддержать беседу, кого-то, как…

Как Бреслин.

Бреслин, с его прелестной женушкой и тремя прелестными детками. Бреслин, который может потерять все, если у любительницы полицейских, этой беспомощной зайки, вдруг прорежутся клыки. Бреслин, который настойчиво толкал нас к тому, чтобы мы предъявили обвинение Рори Феллону и закрыли дело.

— О господи… — пробормотала я.

— Вот только время не сходится, — сказал Стив. — Если Ашлин узнала имя Маккэнна от Гэри, то это произошло два с половиной года назад. Люси утверждает, что тайный ухажер появился шесть месяцев назад. Почему такой разрыв?

— А если Ашлин идет к Маккэнну, чтобы вытянуть из него информацию, но тот дает ей от ворот поворот? Она не сдается. Каждые несколько месяцев возвращается и морочит ему голову. В один прекрасный день появляется в отделе, у него нет настроения с ней возиться, и он натравливает на нее напарника, и Ашлин нравится то, что она видит.

Лицо у Стива будто через мясорубку провернули, всю студенческую беззаботность как ветром сдуло, и я впервые смогла хорошенько разглядеть, что скрывается под ней. Он вдруг стал очень взрослым, резким. С таким не стоит связываться.

— И вспомни соседа, который видел человека, перелезающего через заднюю стену у дома Ашлин. Мужчина, среднего телосложения, темное пальто, вроде бы среднего возраста, волосы, похоже, светлые.

— Монах Бреслин. С интрижкой на стороне. Думаешь?

— По словам Люси и Рори, у Ашлин был дар затягивать людей в свои фантазии. Настоящий талант. А Бреслин склонен переоценивать себя и недооценивать других. Такие обычно и попадаются в капкан. Если она решила, что он ей нужен…

— Да, но влезть во что-то настолько рискованное? Бреслин ведь всегда очень осторожен.

— Он и был осторожен. Ни звонков, ни сообщений, ни электронных писем, ничего. И вспомни, кто-то прогонял Ашлин через базу данных. Именно в сентябре, когда у нее завелся секретный ухажер. Он проверял, не замешана ли она в чем, в преследовании, домогательствах, шантаже, в чем угодно, что может указывать — с головой у девушки не в порядке.

Жесткое выражение скользнуло по лицу Стива.

— Помнишь, как ты велела Бреслину отвезти запись с голосами приятелей Рори в Стонибаттер, чтобы дать прослушать полицейскому, принявшему звонок?

— Да. Но этот надутый индюк ловко перебросил на Гэффни…

— Я тогда решил, что он считает себя слишком важным для такой работы.

— Да, я тоже так подумала.

— Потому что он хотел, чтобы мы так думали. Но в действительности все не так, он не мог позволить дежурному услышать собственный голос.

Голос из реклам. Да самый глуховатый новичок запомнит его и будет помнить, пока не прослушает такое количество голосов подозреваемых, что в памяти воцарится полная мешанина.

Это Бреслин позвонил в участок. Мой мозг застрял на этой мысли, как иголка на пластинке, прокручивая ее снова и снова. Это не игра воображения, это действительно произошло. Бреслин звонил в участок.

— Понятно, почему он не стал звонить по 999, — чтобы не зафиксировать свой голос на записи.

— И понятно, почему тайный любовник такой невидимка. Бреслин не оставлял любовных записок, не писал ничего в фейсбуке. Если в этой зашифрованной папке мы не найдем веских улик, то у нас ничего нет.

— У нас есть Люси. Она может подтвердить роман. Станет ли она это делать — другой вопрос.

— Люси. — Стив так и вскинулся, будто его осенило. — Черт! А мы еще удивлялись, почему она темнит. Она пыталась понять, не от Бреслина ли мы.

Вкус у виски вдруг сделался резким, металлическим.

— Потому что она уверена — это он убил Ашлин.

Молчание. Удары сердца медленно и гулко отдавались в ушах.

— Это не значит, что она права, — проговорил Стив.

— Она нас боялась. Она даже ни разу не сказала напрямую, что встречается еще с кем-то. Мне просто так казалось. Ничего конкретного я вам сказать не могу. Она до смерти боялась, что мы — группа зачистки, и если решим, что она что-то знает…

— И все же намекнула на тайного любовника. На случай, если мы ведем честное расследование. Чтобы не замыкались на Рори.

— Точно. Люси молодец. Кишка не тонка.

— Да, но хватит ли у нее смелости рассказать все? Прошло уже два дня, а она до сих пор не пришла, чтобы дать показания… Она не хочет иметь с нами дела.

— Она нужна нам. Без нее у нас нет ничего, что связывает Ашлин с Бреслином или Маккэнном. Мы же не можем прийти в отдел, показать всем ее фотографию и спросить, не видел ли ее кто с одним из них.

— Бармен? Он видел Ашлин с мужчиной.

— Не видел. Он видел Ашлин с каким-то типом средних лет, маячившим на заднем плане. Он не сумеет его опознать.

— А Рори? Он что-то явно утаивает. Те тридцать минут, что он торчал у дома Ашлин. Может, он видел что…

— Черт! — Я подскочила. — Ты был в наблюдательной комнате, когда Бреслин спросил, есть ли доказательства того, что Ашлин преследовали?

— Боже, — выдохнул Стив. — Да. Я заметил. Рори начал отвечать, что он видел, как кто-то в субботу… но тут Бреслин его оборвал.

— Мы с Бреслином, — поправила я. — Я была там и помогала ему, дура последняя. Но послушай. Тот, кого видел Рори, не мог быть Бреслином. Если бы это был он, Рори узнал бы его в воскресенье, а уж сегодня точно, когда он снова пришел к нам. И мы бы с тобой это заметили. Бреслина не было в Стонибаттере в субботу.

— Хм. — Стив снова замер, только его мозги работали, крутя и поворачивая дело, как кубик Рубика.

— А если так? Бреслин был любовником Ашлин. В последние недели у него появились подозрения, что ему наставляют рога. Может, он проверил ее телефон, он же без пароля, помнишь? И нашел переписку Ашлин с Рори. А позже увидел и сообщение про ужин.

— Бреслину бы рога не понравились, — сказала я. — С его самомнением совсем не понравились.

— Но он не из тех, кто сам марает руки. И знаешь, кого бы он попросил помочь?

Я сказала:

— Маккэнна.

От мысли, что можно до такой степени полагаться на своего напарника, что-то странное приключилось в моей голове. Я посмотрела на Стива. Он выглядел сейчас иначе, чем прежде. Веснушки почти светятся, хорошо очерченные губы твердо сжаты, я чувствовала жар, исходящий от него. Он был настоящий.

— Да, — кивнул Стив. — Маккэнна.

— Бреслин наверняка организовал себе очень симпатичное алиби. Готова поспорить, что они с женой принимали в субботу гостей или отправились в модный ресторан, где вечно полно людей. И в Стонибаттер двинул Маккэнн, разобраться с этой развратной сучкой.

— И, судя по всему, дело пошло не так, как было запланировано.

— Именно. Убить только потому, что она изменяла Бреслину? Может, сам Бреслин и взбесился, но нет ни единого шанса, что Маккэнн пошел бы на такое.

— Да, наверняка Маккэнн просто хотел с ней поговорить, намекнуть, что изменять копу — плохая идея. Может, хотел и с Рори потолковать. Предупредить.

Стиву очень хотелось в это верить. Удивительно, но и мне тоже.

— Скорее всего, — согласилась я. — Но что-то пошло наперекосяк. Например, Ашлин закричала, а Маккэнн запаниковал, ну в таком вот духе.

— И он ее ударил. Или сначала толкнул, а потом ударил.

Стив схватил стакан. О таком даже говорить трудно было, это как железом по стеклу, слова застревали на языке.

— А осознав, что наделал, он все подтер за собой и кинулся к Бреслину. И тот, закончив биться в припадке и снова обретя способность думать, позвонил в полицию Стонибаттера. Потом специально подгадал так, чтобы Ашлин обнаружили в его смену и он мог приглядывать за следствием. И тут на сцене появляемся мы.

Мы долго молчали, просто не зная, что еще можно сказать. Словно осталось лишь единственное занятие в жизни — сидеть на диване, потягивать виски, слушать далекие крики с улицы и пение ветра в дымовой трубе. И мы сидели. Когда дом выстудился, я очнулась и встала, чтобы включить обогреватель.

— Возьми Рори на себя. Ты отлично с ним справился в воскресенье. А я займусь Люси.

Cтив кивнул.

— Сначала Рори. Прямо с утра. И все, что узнаешь от него, используем, чтобы расколоть Люси.

— Бреслин. — Стив посмотрел на меня. — С ним как?

— Вы же собирались опросить соседей Рори. Потом надо опросить людей с курсов, где училась Ашлин. Этим может заняться Бреслин.

— Если Люси или Рори опознают его или Маккэнна…

— Тогда это станет по-настоящему интересным.

— Дьявол, — сказал Стив. — Это все происходит в реальности, и мы завязли по самые уши.

— Дьявол, — согласилась я.

И вдруг рассмеялась. Выражение его лица было неописуемым: законопослушный гражданин пришел домой и обнаружил у себя в спальне мертвую шлюху и фунт кокаина.

— Господи, Антуанетта. Что смешного? Мы в дерьме. И речь идет о людях из нашего собственного отдела. Они виновны в смерти человека, более того, возможно, это преднамеренное убийство.

Но я не могла остановиться.

— Да хватит уже. Ты представляешь, через что нам придется пройти?

— Видел бы ты себя. Господи, ну и лицо. Только не вздумай грохнуться с сердечным приступом у меня в квартире. Пойдут слухи…

— Антуанетта, что нам делать?

Разумеется, я не знала. Хотелось бы ответить, что разберемся по ходу дела, вот только непохоже.

— Встряхнись. Может, выяснится, что ничего и не было. Вдруг завтра ты надавишь на Рори и он выдаст чистосердечное признание, прямо тебе в жилетку. Носовые платки не забудь.

Стив глубоко вздохнул и спрятал голову в ладонях.

— Может, и вправду ничего не было. Еще как может. Бреслин просто трахал Ашлин, в субботу вечером пришел к ней и нашел ее мертвой. И испугался, как любой на его месте. Все остальное — совпадения и вздор.

— Так могло быть. Но так не было.

— Никаких доказательств, одни сплошные «если» и «может быть».

Он улыбнулся, как-то двусмысленно. Стив знал, хотя бы отчасти, что происходило у меня в голове за последние несколько часов. И все же он был здесь.

— Ну да, — согласилась я, легко так согласилась, но его правота задела меня. — Ты-то все деньги поставил на страшных гангстеров, помнишь?

— Да уж. — Улыбку с лица Стива как ветром сдуло. — Я бы очень хотел, чтобы так оказалось, и тогда нам точно жилось бы проще.

— Ага, и если бы наша жизнь была проста, я бы вся изнылась, а ты бы изнылся, что я изнылась. Нет уж, так гораздо лучше.

Стив издал нечто среднее между смешком и стоном.

— Весь этот балаган с купюрами в пятьдесят фунтов…

— Точно, весь этот балаган.

Все эти изобретательные намеки Бреслина на то, что он берет взятки, — исключительно чтобы пустить нас со Стивом по ложному следу. В первый день, когда я спросила, кто прогонял Ашлин через базу данных, Маккэнн небось кирпичами обделался. При первой же возможности кинулся к Бреслину, и они на пару придумали, как объяснить проверку Ашлин по полицейской базе, объяснить, как они связаны с ней, если это все-таки всплывет, а главное — как отвлечь нас со Стивом. А тем временем Бреслин сломал бы Рори и завел нас ровно в никуда. Бреслину наверняка ужасно нравилось зловеще бормотать что-то в телефон, выдавать бредовые версии своих исчезновений, позволять нам копаться в давней истории, которая просто маскировала нынешнюю.

И я точно знала, почему Бреслин оставил свои игры именно сегодня. Вовсе не потому, что я собралась уходить. А потому, что когда он вернулся после опроса бывших Рори, его карманный практикант (и если это не Райли, я непременно выясню, кто) нашептал ему, что у нас со Стивом размолвка и Стив куда-то исчез. Бреслин видел, что я с самого начала была согласна на убийцу в лице Рори, и резонно предположил, что поссорились мы именно из-за этого. Прекрасно зная, что в спорах я предпочитаю одерживать верх, он раздобыл записи с камер, на которых Рори крутится в Стонибаттере, тут же прекратил корчить из себя продажного копа и сосредоточился на Рори, чтобы как можно скорее предъявить ему обвинение, держа при этом нас со Стивом порознь до тех пор, пока дело не уйдет к прокурору.

А я, я была так занята сражениями с теми, кто хочет меня утопить, или присвоить, или просто использовать, и мысли не допуская, что все это может меня вообще не касаться. Я сражалась с тенями. И с готовностью бросилась за дяденькой, поманившим меня леденцом, впрочем, как и Стив, разве что слегка кружным маршрутом. Если бы этот козел не ошивался у моего дома, если бы я не позвонила Стиву и если бы Стив был хоть капельку другим человеком, мы бы сейчас здесь не сидели.

— Спасибо, что пришел, — сказала я.

— Да все в порядке. Все равно по телику ничего интересного.

Я бы с радостью попросила прощения, но объяснять, за что я прошу прощения, а за что нет, было слишком сложно, слишком деликатно и все такое прочее. Стив наверняка думал о том же, а может, и нет. И я снова наполнила стаканы. Мы сидели и пили, пока то, что мы должны были произнести вслух, не стало понятным без всяких слов.

— Вот же мать твою! — воскликнула я вдруг. — Так, получается, я наполовину англичанка?

— И более того, из среднего класса. Тебя теперь камнями могут закидать.

— Эй. Никто не должен знать.

— Да такое все нюхом чуют.

— Серьезно. — Я посмотрела Стиву в глаза. — Никто не должен знать.

Стив ответил твердым взглядом.

— Никто и не будет.

— Хорошо.

— Если только кто еще не проболтается. Ты узнала, как он тебя отследил?

— Разжился адресом у Краули. — И привкус этого имени заставил залпом допить виски. — Нужно срочно успокоить эту гниду, пока не начал болтать.

— Наименьшая из наших проблем. Завтра мы все сделаем.

Как же хорошо было услышать это «мы».

— День будет длинным.

— Точно.

Стив глубоко вздохнул, опрокинул в себя остатки виски и взъерошил рыжие волосы.

— Я пойду. Постарайся отдохнуть.

— Ты слишком много выпил, вызови такси, а машину заберешь утром.

— Пройдусь пешком, проветрю голову, а по дороге поймаю такси. — Он поднялся, натянул пальто. — Ты поедешь со мной к Рори?

— Конечно. Он все еще думает, что я клевая. Давай пораньше, часов в семь? Тебе нужно успеть оказаться в отделе до появления Бреслина.

Он кивнул. Имя Бреслина больше не вгоняло нас в панику. Мы пережили это и теперь были по ту сторону.

— В семь часов.

Стив не спросил — даже после того, как я позвонила и попросила приехать, потому что какой-то тип крутится возле моего дома, — не боюсь ли я ночевать одна и не остаться ли ему. Будь я кем-то другим, расцеловала бы его за это.

— Напиши мне, как доберешься, — сказала я вместо поцелуев. — Чтобы я знала, что ты в порядке.

Стив закатил глаза.

— Никто меня в засаде не поджидает.

— Да знаю, придурок. Но это же я выдернула тебя из дома и потому чувствую ответственность. В свое свободное время ты можешь хоть на голове ходить.

— Спасибо большое. — Он ухмыльнулся, обматывая шею шарфом. — Ладно, сброшу сообщение.

После его ухода я отправилась в постель, прихватив с собой лэптоп, и от души постреляла в фашистов. Я даже не пыталась думать о том дерьме, которое теперь возглавляло мой длинный список дерьма, о котором я не хотела думать. На этот вечер с меня хватит, мозги отключились, там царил один лишь белый шум.

Через полчаса пискнул телефон. Дома. Живой. До завтра.

Ок. Увидимся. Спок. ночи. Я заснула еще до того, как положила мобильник.

14

Пробуждение следующим утром было сродни пробуждению после переезда на новую квартиру, или перехода в другой отдел, или после расставания с мужчиной. Ты уверен, что мир изменился, даже не понимая, как именно он изменился. Воздух пахнет иначе — остро, смолисто и странно. Холодок пробегает по спине. Еще до того, как все вспомнишь, ты уже знаешь, как важно сегодня войти в привычный ритм. Я бежала в темноте сквозь плотную пелену дождя, этим утром мое тело работало как что-то отдельное от меня, я бежала ровно, без усилий, все набирая и набирая скорость, но даже не запыхалась. И я видела только следующий шаг — беседа с Рори. Дальше была пустота.

Стив приехал даже раньше оговоренного, без четверти семь, но я была готова: отмыта, окофеинена, одета. Я не думала, что за домом следят, но когда Стив постучал, быстро затащила его внутрь, на всякий случай.

— Ты как?

— Нормально.

Он был еще бледнее обычного, но лицо выражало отчаянную решимость.

— А ты?

— Нормально. Будешь что-нибудь? Кофе, поесть?

— Нет. Я в порядке. Спасибо. Как ты хочешь это сделать?

— Дэйзи должен был организовать слежку за домом Рори. Думаю, он сам решил этим заняться. Вряд ли ему удалось раздобыть патрульных, а кроме того, ему охота, чтобы его похвалили, если заметит что-то важное. Не стоит Дэйзи знать, что мы вдвоем работаем с Рори. Он может быть стукачом Бреслина.

— То есть заходим поодиночке.

— Да. И мы все еще в ссоре.

— Я приготовил фото.

Стив вытащил листок из портфеля. Восемь гладко выбритых мужчин среднего возраста с седеющими темными волосами, все изображения — кадры из видео на нейтральном фоне. Стив, наверное, полночи потратил, чтобы найти хорошую фотографию Маккэнна и подобрать подходящие снимки из интернета, чтобы никто не сказал, что подборка была подтасованной. Маккэнн третий слева в нижнем ряду, в костюме, хмуро глядит куда-то вдаль на фоне затянутого облаками неба.

— Я распечатал несколько копий на всякий случай.

— Прекрасно.

От самого факта, что один из наших в подборке фото, где обычно размещают фото подонков, хотелось лезть на стенку. Казалось, это чья-то неуместная шутка.

— Есть такое же с Бреслином? Мне может понадобиться для Люси.

— Да.

Стив вытащил еще один лист — сплошь харизматичные блондины средних лет, Бреслин улыбался из правого верхнего угла.

Если продолжать думать, как же это все хреново, можно сойти с ума. Главное — не оглядываться, не смотреть вниз, в пропасть. Я видела, что Стив думает о том же.

— Удачное фото, — сказала я. — Ладно, пошли, сделаем это.

Черный с отливом «мицубиси паджеро» стоял напротив книжного магазина в темном промежутке между уличными фонарями. Рассвет только занимался, и сквозь ветровое стекло я видела лишь массивную фигуру с водительской стороны. Я стукнула в окно, пригнув голову так, чтобы из магазина меня было не разглядеть. Дэйзи вздрогул и опустил стекло.

— Привет, — сказала я. — Что новенького?

— Да ничего особенного.

Дэйзи выглядел достаточно разбитым, потому я поверила, что большую часть времени он бодрствовал. Воздух в машине стоял спертый, воняло рыбой с картошкой, и под сиденьем наверняка валялась бутылка с мочой.

— Вон та серая дверь рядом со входом в магазин ведет к нему в квартиру. Окна над магазином — гостиная. Около девяти вечера он пошел в «Спар» на углу, вернулся с сэндвичем и пинтой молока. Этот козел выглядел так, словно дерьма наелся, постоянно оглядывался, будто на него вот-вот набросятся. Я чуть не посигналил, когда он проходил мимо, просто чтобы он подпрыгнул.

Мы оба рассмеялись.

— Зайчик, — сказала я. — Именно таким он и должен быть. Что-то еще?

— Задернул шторы, когда вернулся домой, но свет в квартире горел всю ночь. В двадцать минут шестого спустился и вошел в магазин. Больше не показывался. Вы приехали его забрать?

— Нет. Попозже. Для начала поболтаю, чтобы не расслаблялся. Если я не сплю, то и он в постели нежиться не будет.

Упоминание о постели спровоцировало у Дэйзи приступ зевоты.

— И кстати, позвони, чтобы тебя сменили, и отправляйся спать.

Дэйзи испуганно посмотрел на меня. Я ощутила укол совести, временами все-таки веду себя с практикантами как последняя стерва. И этим сильно облегчила Бреслину задачу найти стукача.

— Спасибо, — сказала я, — что последил за ним.

Пока Дэйзи искал ответ, подошел Стив — руки в карманах пальто, выражение лица трудно назвать дружелюбным.

— Утро доброе. Что здесь происходит?

— Ничего, — ответила я. — А ты что здесь делаешь?

— Хотел узнать, как Рори провел ночь. Может, что интересное выкинул.

— Не выкинул.

Стив посмотрел на Дэйзи, который явно ловил каждое слово:

— Чем он сейчас занимается?

Дэйзи уже открыл было рот, но заметив мой взгляд, пробормотал:

— Да так. Ничем.

— Мы с тобой договорились, что увидимся в офисе, — сказала я.

Стив не двинулся с места.

— Ты решила с ним побеседовать?

— Возможно.

— Я хочу пойти с тобой.

Я выпятила нижнюю челюсть, но вовремя спохватилась, что переигрываю.

— У тебя что, не осталось ни одного дерева, которое нужно потрясти?

— Очень смешно. Так мы идем?

Я тяжело вздохнула:

— Как скажешь. — Перевела взгляд на Дэйзи: — Сегодня отдыхай. До завтра.

И двинулась через улицу, не дожидаясь Стива. Он нагнал меня у двери магазина. Окна темные, но внутри угадывается тусклое свечение. Витрина оформлена с такой тщательностью, что наводит на мысль о безысходности. Бестселлеры заманчиво перемешались с яркими детскими книжками, герои дурацких комиксов и загадочные героини дамских романов, улыбаясь, пялятся в темноту, точно слабоумные. Я нажала на звонок.

Как бы то ни было, Рори пока не перерезал себе вены. Дверь он открыл почти сразу и, увидев нас, предсказуемо напрягся. Одет он бы ровно в то же самое, что и вчера, — те же джинсы, тот же депрессивно-бежевый джемпер, на щеках редкая щетина. Превращение в подозреваемого поставило его жизнь на паузу, бедный сукин сын выпал из реальности.

Почти не дыша, он прошептал:

— Я еще не готов. Я не ожидал… — И беспомощно указал на свои крысино-серые тапочки. — Я не завтракал, я даже не…

— Все в порядке, — мягко сказал Стив. — Мы не арестовывать вас пришли. У нас осталось несколько вопросов. Можно войти? Это не займет много времени.

Паника Рори перешла в ужас.

— Я не думаю, что мне стоит говорить с вами без адвоката. Не теперь, когда я…

— Мы не собираемся задавать вопросы, касающиеся Ашлин. — Стив примиряюще вскинул руки. — Ни единого. Хорошо? Просто вчера мне с вами не удалось поговорить, а на допросе вы сказали кое-что интересное.

Рори часто заморгал, пытаясь сосредоточиться. Усталость и страх полностью перекрывали его частоту, мозг работал со скрежетом.

Стив понизил голос, будто кто-то мог подслушать:

— И нам нужно поговорить без детектива Бреслина поблизости.

Ему удалось завладеть вниманием Рори. Все, что плохо для Бреслина, для Рори хорошо. А Стив, весь взъерошенный и нараспашку, выглядел безобидно.

— Я думаю… — Рори отступил, открыл дверь пошире. — Ладно. Заходите.

Весь магазин — две небольшие смежные комнаты. Первая заставлена стеллажами. Не видать Рори богатых клиентов. В темноте на полках белели бумажки, на которых от руки написано: «Триллеры», «Женские романы». Постеры с обложками старых пластинок и репродукциями свешивались с потолка, покачиваясь под порывом холодного воздуха, который мы впустили с собой. Свет лился из дальней комнаты. С порога она казалась еще более тесной, книги со смятыми переплетами были свалены на полках, высились стопками на полу.

— Букинистика, — пояснил Рори. — Как раз наводил тут порядок, спать все равно не могу. И сидеть наверху и пялиться в пустоту — тоже. Вот и решил, что лучше уж заняться чем-то полезным.

— Хороший магазин, — сказал Стив, оглядываясь. — Здесь вы и познакомились с Ашлин?

— Да. Вон у того стеллажа. Детский раздел. Она сказала, что любит книжные магазины. Есть в них магия, особенно у маленьких, так она сказала. Всегда кажется, что где-то на самой верхней полке стоит книга, которую искал всю жизнь. — Рори потер уголки глаз. — Если бы в субботу все прошло хорошо, я собирался в следующий раз пригласить ее сюда.

И они бы вместе расставляли книги по фэншую, в алфавитном порядке. Как романтично.

— Я собирался устроить здесь пикник. Прямо на полу. Отодвинул бы стеллажи, чтобы освободить место. Мы бы перебирали старые книги и искали ту, что она искала всю жизнь… — Он снова потер глаза. — Простите. Я несу чушь. Совсем не спал.

— Вы прекрасно держитесь, — сказал Стив.

Я вытащила блокнот и незаметно прошла вглубь, оказавшись между полкой, заставленной книжками, на обложках которых куда-то неслись смуглые парни в шлемах, и полкой, на которой смеющиеся женщины с кандибоберами на головах любящими взглядами пожирали младенцев.

В предутренней дымке казалось, что все они мне подмигивают.

— Можно зажечь свет?

— Да. Конечно.

Рори нащупал рядом с дверью выключатель. При свете он выглядел еще хуже, сгорбившийся, с воспаленными глазами. Можно было подумать, что он годами живет тут, забаррикадировавшись от зомби-апокалипсиса.

— Спасибо, — сказал Стив. — Вы хорошо себя чувствуете?

Его жест мог означать что угодно.

— Мы не отнимем у вас много времени. Я просто хотел поговорить о ваших догадках. Про того парня, которого Ашлин бросила и который сильно расстроился, когда увидел, что она готовится к ужину с вами.

Рори вздрогнул — мы с Бреслином разнесли его теорию в пух и прах.

— Вчера вы говорили, что у вас есть доказательства в поддержку этого предположения. Так?

Рори непроизвольно глянул на меня — не собираюсь ли снова над ним помеяться. Но я была вся внимание.

— Мужчина, по вашим словам, — продолжал Стив. — Вы видели мужчину на улице в субботу вечером.

— Да. Там был мужчина. Я не стал бы выдумывать. Я видел его.

Стив кивнул, прислонился к стеллажу.

— Хорошо. В котором часу это было?

— Когда я уже уходил. Когда поставил на всем крест. Я уже свернул на Астрид-роуд, которая выходит к магистрали, и проходил мимо узкого проулка, параллельного Викинг-Гарденз. Того проулка, где…

Снова непроизвольный взгляд на меня.

— Проулка, из которого вы подглядывали за Ашлин, — спокойно сказал Стив. — И?

— И там был человек. Мужчина. Он шел из глубины проулка. Когда мы заметили друг друга, оба едва не подпрыгнули.

Стив кивнул:

— Как он выглядел?

— Средних лет. Немного выше меня, но, наверное, пониже вас. Курчавые темные волосы с проседью. Среднего телосложения, я полагаю.

Маккэнн удалялся от дома Ашлин. Зашел и вышел наверняка через заднюю дверь. Когда мы приехали, она была заперта. Видимо, Бреслин дал ему ключи.

— Помните, во что он был одет? — спросил Стив. Без нажима, словно речь шла о пустяке.

Рори покачал головой:

— Не особо. Темное пальто. Светлый шарф вроде бы. Но я отметил, что он выглядел… Я подумал, что он под кайфом. Кокс или… То есть я не настолько хорошо разбираюсь в наркотиках, чтобы понять, что именно, но он подпрыгнул гораздо выше меня, а глаза у него были… — Рори выпучил глаза, уставился в пространство. — Если он был не под кайфом, то, вероятно, был… не в себе. В любом случае этот человек был последним, о ком мне хотелось думать в тот момент. Я просто прибавил шагу.

— Какое расстояние вас разделяло?

— Примерно как отсюда до двери.

Рори указал на дверь во вторую комнату. Метра два-три. Достаточно близко для идентификации. И достаточно далеко, чтобы адвокат мог опротестовать, учитывая сумерки.

— Он что-то сказал? Или сделал?

— Да там времени почти не было. Я и видел-то его всего пару секунд. На перекрестке с главной улицей я оглянулся проверить, не идет ли он за мной, но он удалялся в противоположную сторону. Шел быстро, голова опущена, но я почти уверен, что это тот самый человек.

— И все это произошло около половины девятого?

— Чуть позже. В половине девятого я еще раз написал Ашлин и потом минут пять ждал ответа. Когда она так и не ответила, я ушел. Значит, когда столкнулся с этим человеком, было где-то без двадцати.

Получается, Маккэнн мог находиться в доме от тридцати пяти до пятидесяти пяти минут. Рори покинул проулок и направился в «Теско» в 19:40. Возможно, Маккэнн следил за ним, чтобы улучить момент. Ждал, когда Рори уйдет. А может, пришел, когда Рори у дома уже не было. Но в 20:00, когда Рори постучал в дверь, а Ашлин не ответила, Маккэнн находился внутри.

Он не из тех, кто потерял бы голову, осознав, что натворил. Только не Маккэнн. Детективы из Убийств умеют отодвигать эмоции на потом, когда смогут их себе позволить. В тот момент, когда он понял, что Ашлин мертва или умирает, он тут же разулся, чтобы не оставлять следов, взял на кухне салфетки и принялся оттирать все поверхности, на которых Бреслин мог оставить отпечатки. Выключил печь, потому что она могла, боже сохрани, задействовать пожарную сигнализацию до того, как он закончит и окажется далеко. Он слышал звонки и стук в дверь, слышал, как звонит и тренькает телефон Ашлин, когда Рори пытался с ней связаться, и держался подальше от окон.

Закончив, он вытер следы от своей обуви, салфетки запихнул в карман, чтобы выбросить по дороге домой. Тридцать пять минут — уйма времени, пятьдесят пять — тем более.

— Но почему вы не рассказали нам об этом в воскресенье? — спросил Стив.

— Потому что… — Рори потер губы. — Ладно. Понимаете, я уже видел его до этого. Дважды. В Стонибаттере. Первый раз недели три назад. Я уже собирался свернуть в проулок, а там стоял он, прикуривал сигарету, поэтому я обошел квартал, чтобы попытаться позже. Я шел по другой стороне Астрид-роуд, и в тот раз, возможно, он меня не заметил. Я-то его, конечно, заметил. А вот во второй раз, дней десять назад, я прошел совсем рядом с ним по Астрид-роуд, он шагал навстречу, и мы встретились взглядами. Он вполне мог меня запомнить, если у него есть хоть какая-то память на лица. Я знал, что если расскажу вам про субботу, то вы попытаетесь его выследить, а если выследите, он сообщит, что видел меня раньше, и тогда вы поймете, что я… Мне очень не хотелось рассказывать о нем. Я молился, чтобы вы его не нашли.

Что за черт? Вопрос повис в воздухе между мной и Стивом. С чего это Маккэнну неделями крутиться рядом с домом Ашлин?

Рори принял наше молчание за недоверие.

— Что я мог сказать? «Вы знаете, детектив, я тут по вечерам подглядывал в окна одной женщины и заметил другого парня, который занимался ровно тем же, поэтому вам следует его поискать…» Так? Я должен был лишиться рассудка, чтобы заявить подобное. Смотрите, что произошло, когда вы узнали.

— Я понимаю, — сказал Стив. — Вполне. А когда все всплыло и вы попытались рассказать нам о нем…

— Вас никто и слушать не стал, — закончила я. — Именно так. Я должна перед вами извиниться.

Рори моргнул, вздрогнул, а потом неуклюже кивнул.

— К счастью, детектив Моран обратил на это внимание.

— Как считаете, вы смогли бы его опознать? — спросил Стив.

— Да. Почти наверняка. Я постоянно думаю о нем, постоянно, с тех пор как узнал про Ашлин. — Рори подался вперед. Он снова был на нашей стороне. — И чем больше думаю, тем больше понимаю, что он… то есть его лицо вечером в субботу. Что-то в нем было не так.

Стив достал листок с фотографиями:

— Прошу вас посмотреть эти фотографии и сказать, есть ли среди них фото мужчины, которого вы видели в субботу вечером. Если нет, так и скажите. Если вы не уверены, тоже скажите. Хорошо?

Рори смотрел на снимки секунды две.

— Вот этот мужчина. Это он. — Его палец указывал на Маккэнна.

— Не спешите, — предостерег Стив. — Убедитесь, что проглядели все внимательно.

Рори, как хороший мальчик, еще раз просканировал снимки, но пальца не отвел.

— Это он.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Он здесь немного моложе, но это он.

Вот она, твердая привязка. Не «если» и «может быть». Наконец что-то настоящее. В воздухе расходились волны, как от камня, плюхнувшегося в воду, большого, тяжелого, матово-черного. И этот камень теперь висит у нас на шее.

Рори чувствовал, что мы ему верим.

— Вы думаете, что он… Кто он?

— Мы не имеем права раскрывать детали. Вы можете написать под снимком, где вы его видели? Поставить дату, подпись и свои инициалы рядом с фотографией.

Рори положил листок на полку и начал аккуратно писать.

— Вот, — он протянул лист Стиву. — Так хорошо?

Стив прочел написанное.

— Прекрасно. Нам также потребуется, чтобы вы зашли к нам и дали официальные показания, но не сейчас. Можете отдохнуть.

— Значит… Я еще должен буду прийти к вам?

— Посмотрим, как все будет развиваться. А пока попытайтесь успокоиться. Поешьте. Поспите. Я знаю, что это легче сказать, чем сделать.

— А я все еще… — Губы Рори двигались, но он не смог произнести это слово. — Вы говорили с соседями Ашлин? Кто-нибудь видел меня в… в проулке рядом с ее домом?

— Еще нет. Мы с вами свяжемся. Я же сказал, попытайтесь успокоиться.

— А вы… Вы по-прежнему думаете, что я это сделал?

— Я должен спросить, приятель, — со значением произнес Стив, — вы еще что-нибудь от нас утаиваете? Хоть что-то?

Рори резко затряс головой:

— Нет. Теперь нет. Клянусь, ничего.

— Хорошо, — подала голос я. — Если вспомните еще что, сразу звоните мне. А пока скажу лишь, что мы верим, что вы видели этого человека. И мы очень тщательно все проверим. Хорошо?

— Благодарю, — выдохнул Рори. — Благодарю.

Я убрала блокнот. Стив поправил книги, которые сдвинул, опираясь о стеллаж.

— Эээ… — проблеял Рори, пряча руки в складках своего кошмарного джемпера. — Я могу кое-что сказать?

— Конечно, — ответил Стив.

— Я подглядывал за Ашлин. Я знаю, это выглядит… Но помните, я говорил, что Ашлин была не прочь присоединиться к чужим мечтам? Вы мне еще не поверили.

Он обращался ко мне.

— Да, я помню.

— Когда я смотрел на нее… Я хотел сделать обратное. Я пытался понять, что значит жить там. Быть ею. Хотел проскользнуть туда. Вместо того чтобы выманить, как поступает большинство. — Он совсем утонул в своем свитере. — Вы… Вы понимаете?

Мне это казалось очень гладеньким самооправданием, но он был нам нужен, и я кивнула.

— Вполне, — мягко сказал Стив. — Мы примем это во внимание.

Мы оставили Рори стоять посреди его стеллажей и потерянно смотреть нам вслед в окружении рисованых злодеев и пляшущих женщин в развевающихся платьях, так тесно взявших его в кольцо, что можно было подумать — еще немного, и он исчезнет среди них.

Очутившись снаружи, я спросила:

— Во что, на хрен, вляпался Маккэнн? Что он делал в Стонибаттере несколько недель назад?

— Может, проводил разведку? Хотел осмотреться, чтобы когда дойдет до дела, то войти и выйти незаметно, а не тыкаться.

— Вот только его заметили. И не раз. Для таких вещей Гугл придумал карты. Можно проводить разведку, не пачкая рук.

— Да. Но поиск в Гугле можно отследить. Опознание можно оспорить, а вот историю посещения сайта — нет.

Черный «паджеро» Дэйзи исчез, но на расстоянии двух фонарей возник «ниссан кашкай», которого раньше не было. Быстро же они. Я подумала, что там может сидеть сам Бреслин, а это было бы совсем некстати, особенно когда в окне магазина торчит Рори и пялится на нас.

— Слушай, — я развернулась к Стиву и ткнула ему пальцем в лицо, — встретимся через двадцать минут в том парке, где мы завтракали в воскресенье. Только убедись, что за тобой не следят. — И с силой пихнула его в грудь. — Ясно?

— Как скажешь, — сказал Стив, с трудом сохранив равновесие. — Господи.

Шагая к своей машине, я видела, как он раздраженно машет руками. Кто знает, сидит ли в «кашкае» сам Бреслин или только его глаза и уши. Я запрыгнула в машину и рванула с места так, как будто была сама не своя от ярости.

В парк я приехала первой, хвоста за мной не было. Он выглядел таким же заброшенным и пустынным, как и в прошлый раз. Только велосипедист, затянутый в лайкру, потреблял что-то малоаппетитное из контейнеров «Таппервер», да две няньки жаловались друг другу на жизнь по-португальски, их сонные подопечные копошились в песочнице. Я выбрала самую дальнюю скамейку и в ожидании Стива стала просматривать записанную беседу с Рори.

Словесный портрет подходит Маккэнну. Временные рамки дают ему почти час, который он мог провести в доме Ашлин. Все зафиксировано моей рукой в моем блокноте, том самом, где записаны показания на двух подонков, что отплясывали на голове третьего подонка, на насильника, который душил жертв их же ремнями. Последняя строка: свидетель опознал детектива Маккэнна.

Я открыла чистый лист и позвонила Софи. На часах только половина девятого, но она ответила сразу:

— Привет. Я собиралась тебе звонить, как только приеду на работу.

— Привет. Хочешь сказать, что у тебя что-то есть?

— Есть — я тебя занесла в черный список.

Она жевала и явно расхаживала по квартире. Завтракает и собирается.

— В четыре утра мой телефон взбесился. Сообщения, письма, снова сообщения, все от моего компьютерного гения. А когда я не отозвалась, потому что еще в своем уме, он принялся названивать! Мой компьютерщик очень хорош в своем деле, но во всем, что касается человеческих отношений, абсолютный неадекват. В конце концов я просто отключила телефон. Естественно, вместе с будильником, поэтому проснулась секунд десять назад.

Хлопнула дверца шкафа.

— Вот черт, — сказала я. — Извини. Дай мне телефон своего компьютерщика, и я буду названивать ему каждые полчаса в течение недели. Хочешь?

Софи фыркнула.

— Если бы я думала, что это поможет, то так бы и поступила. Но послушай, он смог взломать эту суперсекретную папку. И ты оказалась права. Пароль — «скучаюпопапе», с несколькими заменами, чтобы было интересней.

На меня вдруг накатила брезгливость. Первое неприятное ощущение за утро.

— Блеск. Люблю, когда все предсказуемо. И что внутри?

Софи что-то отхлебнула.

— Отправлю тебе все файлы, как только сяду в машину. Пара десятков фотографий, все сплошь листки с цифрами и буквами, а также снимок бумажки с чем-то навроде детской сказки. Уж не знаю, чего ты ждала, но хотелось бы, чтобы день мне испортили не зазря.

— Смогу что-то сказать, только когда увижу. Но наверное, это стоило того, чтобы прятать. Верно? Спасибо огромное, Софи. Отправь мне файлы и, если найдешь минутку, добавь время и даты, когда фотографии были сделаны. Обещаю рассказать, помогли ли они нам раскрыть дело.

— Договорились. Ладно, закругляемся, а то я никак не могу найти второй сапог и готова полдома разнести. Увидимся.

Я просмотрела страницу «Курьера», чтобы выяснить, нужно ли мне освободить время, чтобы расколотить башку Краули, но о моей личной жизни в газете не было ни слова. Даже самонадеянный ублюдок, что посетил меня вчерашним вечером, понимал, когда надо дать задний ход. Но была еще одна тошнотворная статейка об Ашлин. Краули разыскал ее одноклассников, чтобы издать коллективный всхлип на тему, какой хорошей девочкой была Ашлин. Наверное, Люси, добрая душа, собрала их. А вот и заметка о нераскрытых убийствах за последние года два, в голове у меня мелькнуло, что шефу очень понравится, но я тут же вспомнила, что к концу дня эта статья будет наименьшей из его проблем. Я даже вообразить не решалась, что он обо мне подумает. И тут же обозлилась на себя — какого хрена меня это вообще колышет? Мнение О’Келли не имеет ни малейшего отношения к моему будущему, вот только мозг принять полностью эту мысль почему-то не мог.

Для развлечения я попыталась представить, как отреагирует давешний самодовольный ублюдок, увидев мое имя на первых полосах газет. Поначалу осторожно, словно нажимала на больной зуб. Примерно через минуту осознала, что ничего не чувствую. Тогда я нажала посильнее, размышляя, будет ли он гордиться, что я схватила плохого парня, или презирать за то, что настучала на своих. Выяснилось, что мне безразлично. Тогда я пошла вразнос и попробовала повозмущаться тем, что он бросил меня так давно. Ничего. Разве что почувствовала себя полной дурой — на что вообще трачу мозги. Вечером позвоню ма и вытащу какую-нибудь старую смешную историю времен моей службы в Пропавших, а о прошлом вечере не обмолвлюсь ни словом.

В парк вошел Стив. Он говорил по телефону и оглядывался. Няни замолчали, с интересом глядя на него, но, заметив, что я вскинула руку, снова зачирикали. Стив плюхнулся на скамейку рядом со мной, сунул телефон в карман.

— Что-то интересное? — спросила я.

— Оставил сообщение своему приятелю в телефонной компании, которого просил достать полный список звонков с телефона, по которому звонили в участок Стонибаттера. Думал, что как-то удастся привязать его к Бреслину. Но не с нашим счастьем. А у тебя какие новости?

— Умник Софи взломал папку Ашлин. Там вроде бы фото бумажек с какими-то числами. Софи сбросит мне на почту.

— Хорошо, если что-то важное.

— Может, так и есть. И кто из нас пессимист?

— То, что Рори его опознал… Далеко на этом не уедешь. Любой адвокат скажет, что Рори видел Маккэнна у нас в коридоре и просто перепутал.

— Или не перепутал, а пытается найти козла отпущения, вот и описал человека, которого недавно видел, чтобы описание подходило.

— Да уж. Нам нужно идентифицировать голос звонившего в Стонибаттер.

— Тебе предстоит целое утро в компании Бреслина, запиши какой-нибудь ваш разговор на телефон, а потом, если не сумеешь от него отделаться, пришли запись мне, а я наведаюсь в участок Стонибаттера.

Стив кивнул. Тренькнул мой телефон.

— А вот и почта, — сказала я. — Скрести пальцы.

— Уже.

Заголовок письма «Вот», в самом письме — столбик из дат и времени. В приложении — двадцать фотографий. Я быстро просмотрела. Желтый листок, на нем 8С в кружке, следующий листок — 1030 в кружке, потом листок с 7. На заднем плане каждого снимка — пурпурная полоса, очень похожая на шторы в гостиной Ашлин. Следующее фото — обведенные 7Ч и фрагмент большого пальца в углу.

— Это дни и часы, — сказала я.

— Похоже на то.

— Помнишь, мы никак не могли сообразить, как тайный ухажер назначал свидания Ашлин?

Стив щелкнул пальцем по экрану моего телефона:

— Записки. Что может быть надежнее.

— И мы не нашли ни одной при обыске квартиры.

Я продолжила открывать изображения. 11, 6В, 745.

— Когда Бреслин понимал, что у него есть окно, он просто кидал эти бумажки в ящик Ашлин. Чтобы она знала, в котором часу ей следует надеть свое лучшее белье и ждать. А появившись, он первым делом уничтожал записки. Очень осторожный.

Стив увеличил листок с 745.

— Думаешь, это почерк Бреслина?

— Трудно сказать. Во всяком случае, ничто это не опровергает. И я видела, что он именно так записывает время — одним числом.

— Многие в полиции так делают.

— Именно в полиции. Что сужает круг.

— Даже если и так, — Стив покачал головой, — этого не хватит для однозначной идентификации почерка.

— Без шансов, — согласилась я. И продолжила открывать снимки. 9П, 63 °C, 7. — И Бреслин знал это, рисковать он не собирался.

— Ну не планировал же он с самого начала убить Ашлин.

— Нет. Но и свою жену бросать не планировал. Бреслину нравится его жизнь. Ему нравятся его дети. Его дом, его машина, его отпуска в солнечных краях. Может, ему даже жена нравится, более или менее. Ему нравилась Ашлин, но не настолько, чтобы лишиться остального. Если она от него потеряла голову, он не хотел, чтобы у нее оказалось то, что можно предъявить его жене.

— У него прекрасно получилось.

Не похоже, чтобы Стив пребывал от этого в восторге.

7, 745Ч, 8. И вдруг — гладкий лист белой бумаги, аккуратный ровный почерк, явно не Бреслина, похожий на подписи и росчерки в рабочих бумагах Ашлин. Каждое колечко замкнуто, строки как по линейке. Наверняка подложила линованный листок. Я увеличила фотографию, и мы принялись читать. Временами я поглядывала на Стива и ждала его кивка, чтобы прокрутить вниз.

Давным-давно, в домике, стоявшем в дремучем темном лесу, жили две девочки. Звали их Карабосса и Меладина.

Карабосса день и ночь носилась по лесу босой. Она взбиралась на самые высокие деревья. Она купалась в лесных ручьях. Она приручала волчат, и они ели у нее с рук. Она охотилась на медведя со своим верным луком и стрелами. Меладина никогда не выходила из домика, потому что злой волшебник наложил на нее заклятие. Ни Карабосса, ни юные принцы, ни добрые колдуны, ни феи не могли разрушить его чары. Меладина думала, что никогда ей не освободиться от них. Она смотрела в окно и плакала.

В один прекрасный день Меладина нашла книгу заклятий, спрятанную в подвале их домика. И начала учиться магии. Карабосса предупреждала ее, что злой волшебник очень опасен и что его нельзя победить, но у Меладины не было выбора. Можно было либо победить, либо так и остаться в заточении.

А изучив книгу, Меладина сумела не только избавиться от заклятия, но и обратить его против злого колдуна. И отныне он уже стал узником маленького домика, а Меладина вместе с Карабоссой бегала по лесу, карабкалась по деревьям и ныряла в лесные заводи. И жили они долго и счастливо.

Если я ошиблась с концовкой, я хочу, чтобы ты все им рассказала. Люблю тебя очень.

— Что, черт возьми, это такое? — опешил Стив.

— Адресовано Люси.

— Это я понял. Но что это значит? Предположим, Ашлин влюбилась в Бреслина, — ладно. А он держал ее в тюрьме. И что дальше? Она влюбила его в себя? Или как?

— Неважно. Люси разъяснит нам эту сказочную дребедень. Ведь именно на это указывает последняя строка. Если что-то пойдет не так, Люси должна рассказать нам или кому-то еще историю целиком. Но совершенно ясно, что Ашлин чего-то боялась. Еще… — я вернулась к списку Софи, — еще двенадцатого ноября. Ашлин боялась, что все может закончиться так, как закончилось. Она и завещание именно тогда составила, помнишь?

— Слишком напугана, чтобы оставить его, — медленно проговорил Стив. — И в этом состоит заклятие?

— Напугана до того, что спрятала эти файлы, надежно зашифровав папку.

Я пробежалась по датам самих снимков: девятое сентября, 17:51; пятнадцатое сентября, 18:08; восемнадцатое сентября, 18:14. Ашлин возвращается с работы домой, находит записку, фотографирует, загружает в компьютер и стирает фото с телефона. Она что-то замышляла.

— А что значит «обратить заклятие против него»? Она хотела упрятать его под замок? А что, если вся эта история с Рори требовалась ей только затем, чтобы спровоцировать Бреслина, чтобы он избил ее, и тогда бы она засадила его? Может, она считала, что другого пути избавиться от него нет. Но конечно, она не думала, что все может зайти так далеко.

Я обдумала версию. Вполне укладывается в то, что нам известно об Ашлин: достаточно наивная, чтобы вообразить, что этот нелепый план сработает, — ведь в голове у нее он так чудесно выстроился. Проведя большую часть жизни взаперти, Ашлин могла запаниковать, когда это случилось с ней снова. Объясняет, почему Ашлин сохраняла записки, — свидетельство о романе на случай, если Бреслин вздумает утверждать, что ничего не было.

— Но почему только фото записок? Почему не включила диктофон? Не сфотографировала его голым в своей постели, когда спал?

Я вполне могла бы прожить остаток жизни без этой картинки в голове. Но с нашей работой и не такое приходится видеть.

— Боялась, что он ее застукает, — ответила я. — Что проверит телефон до того, как она загрузит все в комьютер и сотрет файлы.

— Да и обнаженка вовсе не такое уж веское доказательство. Если у Люси не припрятан туз в рукаве, будет хорошо хотя бы обвинительное заключение составить. Про обвинительный приговор молчу.

Стив сидел, зажав ладони между коленями, и смотрел, как дети в песочнице размазывают грязь у себя по волосам. Напряженная спина указывала, что вряд ли он сейчас на вершине блаженства.

— Ты не обязан этого делать.

Я должна была сказать. Прошлой ночью, подхваченная ураганом адреналина от озарения, я решила, что теперь-то мы вместе до самой финишной ленты. Наверняка и он так же думал. Но сегодня, пасмурным утром, в пасмурном настроении, под низким холодным небом, под накрапывающим дождем Стиву полагался шанс передумать.

Он повернул ко мне лицо. Не пытался притвориться, будто эта мысль никогда не приходила ему в голову. Что все просто.

— Ты тоже, — сказал он.

— Мне нечего терять. Тебе — есть. И это мое расследование.

При этих словах меня пронзила острая боль. Мое расследование, моя ответственность. Скоро все закончится.

— Ты можешь притвориться, что у тебя сдали нервы, что ты отравился. Иди домой и возвращайся, когда пыль немного осядет.

— Мы оба можем еще соскочить. Скажем Бреслину, что Рори видел Маккэнна на месте преступления. Мы понимаем, что Маккэнн ни в чем не замешан, но если продолжать разрабатывать Рори, Маккэнна затаскают по судам, адвокаты вцепятся в него, так что лучше слезть с Рори и отправить дело в Висяки. А Рори скажем, что его показания никуда нас не привели. Шеф, конечно, взбесится из-за того, что мы завалили дело, но Бреслин замолвит за нас словечко. Бац — и мы в дамках. Как будто ничего и не было.

Он смотрел на меня, и лицо его снова было неподвижным, как вчера вечером. Я не знала, хочет ли он, чтобы я согласилась: да, мол, давай спустим в унитаз все это ядовитое месиво. И он прав, нам это удастся, а со временем мы даже сумеем как-то примириться со своей совестью, ведь шанс на обвинительный приговор в этом деле не выше шанса выиграть в лотерею. А если и добьемся приговора, то разве правосудие поможет мертвой? Ашлин мы не воскресим. У нее даже родных, которым нужна справедливость, нет. И Маккэнн с Бреслином вовсе не превратятся в парочку серийных убийц, если мы их не остановим. Они останутся теми, кем и были, ну разве что Бреслин научится держать свой отросток в штанах. Ничего страшного, в общем и целом.

Вот только я никуда не сдвинулась с той точки, в которой находилась, когда думала, что Бреслин и Маккэнн — продажные. Если я промолчу, то они получат надо мной власть и превратят неведомо в кого. Они станут управлять каждым моим днем, хотят того или нет. Станут тенями за моей спиной.

Я обязана довести расследование до конца. Сделать из него отбивную. Всадить ему пулю прямо между глаз, освежевать, выпотрошить и повесить шкурку у себя на стене, а потом рассказывать о нем своим внукам, когда они будут спрашивать, чем занималась их бабушка миллион лет назад, когда работала Детективом.

Я не могла сказать Стиву, что ухожу, пока не могла.

— Нет. Раз уж начала, надо закончить.

Лицо его, внезапно обмякшее, могло означать все что угодно — от облегчения до разочарования, пока на нем не появилась слабая, но такая славная улыбка.

— Пожалуй, впрягусь с тобой. У меня ни разу в жизни не было отравления. А притворство всегда влечет лишь проблемы.

Почему-то это меня проняло. Не то чтобы я прослезилась или еще чего, но меня будто ударили под ребра. Странно, но до этой минуты я не осознавала, что увольнение означает и расставание со Стивом. Как-то незаметно я начала воспринимать этого маленького сукина сына как нечто само собой разумеющееся. Казалось, он всегда будет рядом — как младший брат. Не нужно было этого. Потому что правда в том, что Стив не всегда будет рядом со мной. Когда я уйду, какое-то время мы, конечно, станем поддерживать связь, встречаться в пабе, слишком громко смеяться шуткам друг друга, неуклюже сбиваться в разговоре, когда он упомянет нового напарника, а я постараюсь сменить тему. Но встречи в пабах будут происходить все реже, а потом у кого-то из нас случится роман и времени друг для друга у нас будет все меньше. Сообщения будут начинаться с привет, давно не виделись, и в какой-то момент мы поймем, что не виделись уже год. И это будет конец.

Нет, сентиментальность я позволить себе не могла.

— Ах ты ж мой маленький, — сказала я. — Уверена, что ты и школу никогда не прогуливал.

— Прогуливал. Чтобы навестить умирающую бабушку.

Приводя в порядок мысли, я наблюдала за детьми, теперь рвавшими цветы на клумбе и пихавшими их себе в рот, за велосипедистом, покончившим с кормежкой и теперь демонстрировавшим отменную растяжку, что позволяло нянькам по достоинству оценить его задницу.

— Ладно. Тогда решено. Я покажу Люси сказку Ашлин. А ты иди поиграй с Бреслином. Расскажи ему, что мы говорили с Рори, он все равно об этом узнает. Я расспрашивала Рори о его бывших, почему они говорили, что он слишком быстро продвигается в отношениях. И не подглядывал ли он за ними. Но Рори все отрицал. Бедняга в полном отчаянии. Притворись, что не убежден в виновности Рори, дай ему понять, что я все еще зла на тебя из-за этого, что ты зол на меня из-за того, что я отказываюсь обсудить твои сомнения. Бреслин наверняка захочет держать тебя поближе к себе и не станет так уж переживать, если я на часок исчезну с радаров.

Стив кивнул:

— Все логично. А если он спросит, куда ты пошла?…

— Ты не знаешь. Я объявила, что это тебя не касается.

Мы помолчали с минуту, потом он спросил:

— А когда мы нажмем на спусковой крючок?

— Сегодня. Выбора у нас нет. Бреслин вот-вот захочет арестовать Рори, чтобы начать готовить дело к передаче в прокуратуру. Если я не соглашусь, он задумается, отчего это, и они оба насторожатся.

— Кого выбираем? Бреслина или Маккэнна?

— Я за Маккэнна. Если только Люси не расскажет чего-то очень важного, что можно использовать против Бреслина. Он наблюдает за нами уже несколько дней, и он куда ловчее Маккэнна. А кроме того, если мы хоть заикнемся об этом Бреслину, он обрушит на нас вселенский праведный гнев, а за последние дни я его праведности уже изрядно наелась. Нам надо придумать, как стряхнуть с себя Бреслина, чтобы заняться Маккэнном.

— Хорошо, — Стив глубоко вздохнул, — значит, Маккэнн.

— Тебе лучше поторопиться, пока Бреслин не начал гадать, где тебя черти носят.

— Согласен. — Он вытащил из портфеля листы с фотографиями, протянул мне. — Удачи.

— И тебе.

Почему-то на прощанье мы стукнулись сжатыми кулаками. Обычно мы такие глупости не практикуем, нам же не по шестнадцать лет, но сегодня требовалось как-то подбодрить друг друга.

15

На этот раз Люси сразу подошла к домофону. На ней снова были черные штаны армейского покроя и толстовка, но сегодня чистые. Она смотрела на меня без всякого выражения и ждала.

— Доброе утро, — сказала я. — Мы могли бы побеседовать или для вас слишком рано?

— Я думала, вы даже раньше приедете. — Она повернулась и направилась вверх по ступеням.

В гостиной стоял промозглый холод, который поселяется в доме, если не топили всю ночь. Пахло тостами, кофе и дымом, табачным на этот раз. Чучело лисы, старые телефоны и моток спутанных кабелей исчезли. Вместо них появились проигрыватель и стопка потрепанных пластинок, большой картонный ящик с цветочными горшками и рулон холста до потолка, который в развернутом виде оборачивался деревенским пейзажем, исчезающим вдали. Комната словно была забита историями, которые толкались по углам и требовали большего пространства.

В этот раз Люси села первой, захватив диван, стоявший спиной к окну, а мне предоставила устраиваться на том, где свет будет прямо в лицо. Она быстро училась. На кофейном столике ждали пачка сигарет, зажигалка, пепельница и чашка кофе. Она сидела и спокойно смотрела на меня, предоставив мне ходить первой.

Я уселась на хлипкий диван.

— Хотела бы поделиться с вами кое-какими мыслями. Пожалуйста, не говорите мне, права я или ошибаюсь, пока я не закончу. Просто выслушайте. Хорошо?

— Я уже рассказала все, что знала.

— Просто выслушайте.

Она пожала плечами:

— Ну если вам так хочется.

Она долго перекидывала ногу на ногу, пристраивала чашку кофе на коленях и наконец замерла, готовая сделать мне одолжение и выслушать.

Я подхватила игру. Поправила подушки, поерзала, устраиваясь поудобней, так и сяк выбирала, как бы поэлегантней вытянуть ноги. Люси терпеливо ждала, когда же я заговорю.

— Итак, — сказала я, все-таки угнездившись. — Начнем с вашей дружбы с Ашлин. Вы были гораздо ближе, чем пытались наc убедить. Согласно ее телефонному трафику, вы, девочки, разговаривали и обменивались сообщениями как минимум раз в день. Вы были настоящими подругами. Настоящими.

Люси кончиком пальца выловила какую-то соринку из кофе и принялась ее рассматривать. Черная одежда, фон из сине-желтых мексиканских ковров и светлый локон, упавший на белое лицо, делали ее почти невидимой, слепой зоной.

— Должна быть веская причина, по которой вам не хотелось, чтобы мы об этом знали в воскресенье. О том, что вы с Ашлин были не так уж близки, вы сказали, как только речь зашла о ее тайном романе. Это может означать одно из трех: или вы знаете об этом человеке больше, чем говорите; или вы боитесь его и не хотите, чтобы он выяснил, что вы что-то знаете; или вы полагаете, что он может выйти на вас через нас.

При слове «боитесь» Люси моргнула. Провела пальцем по краю чашки.

— Мы с напарником сначала решили, что Ашлин встречалась с бандитом.

Выражение ее лица сообщило бы мне, сколь далеко это предположение от правды, если бы я сама этого уже не знала.

— Только вчера вечером мы догадались. Женатый любовник Ашлин не был гангстером, он был полицейским.

Повисла тишина. Я лучше Люси умею молчать. У меня гораздо больше практики. В конце концов она спросила:

— Это все?

— Да. Теперь ваша очередь.

— Очередь? Мне нечего сказать.

— Есть. Я прекрасно понимаю, чего вы боитесь (она снова моргнула), но если бы вы хотели держать рот на замке, вы бы так и поступили. Вы рассказали нам, что Ашлин с кем-то встречается на стороне, потому что хотели, чтобы мы нашли его. Вам не хотелось влезать в это слишком глубоко, вы надеялись, что если укажете нам верное направление, то мы сами до него доберемся. Мы добрались.

Люси упорно смотрела в чашку.

— Тогда я вам не нужна.

— Были бы не нужны — меня бы здесь не было. Я почти уверена, что знаю, с кем встречалась Ашлин. Я почти уверена, что знаю, кто ее убил. Но я не могу это доказать.

— Или вы так говорите, чтобы выведать, как много знаю я.

— Хотите услышать то, что я еще никому не говорила? У нас на работе есть шкафчики в раздевалке. Пару месяцев назад кто-то взломал мой и нассал туда. Прямо на мой спортивный костюм и на несколько протоколов допросов.

Люси не подняла взгляда, но я уловила, как дрогнули ее ресницы. Она слушала.

— А вот и важная часть. Отдел убийств расположен в стороне от других подразделений. В этой части здания никого нет, только мы. А на двери гардероба висит замок с кодом. Это сделал кто-то из моего отдела.

Она подняла глаза:

— Зачем?

— Просто я им не нравлюсь. Они хотят, чтобы я ушла. Но не это важно. Важно то, что мы живем не в полицейском сериале, где все копы спаяны железным братством и если кто-то наедет на полицейского, то закончит свои дни в канаве, а все улики испарятся. Я ничем не обязана отделу. И я не пришла сюда прибирать за кем-то его бардак. Я просто расследую убийство. И если кто-то встанет на моем пути, будь он хоть трижды копом, я без колебаний покончу с ним.

— Это должно меня успокоить?

— Если бы я хотела заткнуть вам рот, я бы уже это сделала. Так или иначе. Я знаю, вам что-то известно. Если бы я не хотела, чтобы это всплыло, меня бы не интересовали детали.

На секунду мне показалось, что она меня поняла. Но лицо Люси снова замкнулось. Она сказала резко:

— У меня нет возможности удостовериться, говорите ли вы правду.

Я вытащила телефон, нашла файл со сказкой Ашлин и протянула телефон Люси:

— Вот. Думаю, это адресовано вам.

Я молилась, чтобы она не расклеилась снова, потому что сегодня у меня не было времени собирать ее по кусочкам, но Люси оказалась сделанной из прочного сплава. Она закусила губу, а когда посмотрела на меня, ее глаза влажно блестели, но плакать она будет потом.

— Это ведь почерк Ашлин?

— Да.

— И написанное имеет для вас смысл?

— Да.

— Я не до конца поняла, но вот к чему пришла. Если у сказки не будет счастливого конца, вы должны мне все рассказать. Я думаю, что произошедшее вполне можно охарактеризовать как так себе конец.

Люси отозвалась смехом, беспомощным, дребезжащим.

— Карабосса и Меладина… Когда мы были детьми, Ашлин выдумывала всякие истории про наши сумасшедшие приключения, и в ее историях нас так звали. Я даже не помню, откуда появились эти имена. Хорошо бы у нее спросить.

— Если бы я хотела спрятать все концы в воду, я бы не показала вам это. Вы правы, есть детективы, которые хотят похоронить случившееся. Но не они пришли к вам, а я.

Кончиками пальцев Люси коснулась экрана.

— Я могу это получить? Вы не могли бы переслать мне или распечатать?

— Сейчас это улика, и файлы я не имею права никому передавать. Но как только дело будет раскрыто, вы получите копию. Обещаю.

Люси кивнула:

— Хорошо. Спасибо. — Она еще немного посмотрела на экран, затем коротко вздохнула и сказала: — Тот, с кем встречалась Ашлин, служит в центральном подразделении. Он детектив.

— Вы когда-нибудь видели его?

— Да. В тот вечер, когда Ашлин с ним познакомилась. Я не собиралась давать ей…

— Минуточку, — остановила я. — Шаг за шагом. Вы думаете, что сможете опознать его?

— Да. Конечно.

Я раскрыла сумку и нашла подборку фото с Бреслином.

— Если на одном из этих фото вы видите человека, с которым встречалась Ашлин, я хочу, чтобы вы сказали об этом мне. Если его там нет, или вы не уверены, тоже скажите. Готовы?

Люси кивнула. Я передала ей лист со снимками. Она пробежала взглядом все фото, и на лице ее появилось замешательство.

— Его здесь нет.

Что за черт.

— Не торопитесь. Вы уверены?

— Абсолютно. Никто из этих людей не имеет с ним ничего общего. Вообще ничего.

Люси почти впихнула мне лист обратно. Она снова встревожилась, гадая, что за игру я затеяла. А я не могла поверить, что это все происходит в реальности.

И когда я уже прятала лист обратно в сумку, беспомощно спрашивая себя, что же дальше, жалея, что не захватила с собой Стива, до меня наконец дошло. Я вытащила подборку с Маккэнном.

— А эти? Вы узнаете здесь кого-нибудь?

Это заняло меньше секунды. Взгляд, короткий резкий выдох, все ее тело напряглось.

— Вот, — спокойно сказала Люси и пальцем указала на Маккэнна. — Это он.

— Человек, с которым встречалась Ашлин?

— Да.

— Вы уверены?

— На сто процентов. Это он.

— Напишите, — я протянула ручку. — Внизу листа напишите, какой номер вы опознали и откуда вы знаете этого человека. Дата и подпись. И поставьте свои инициалы рядом с фотографией, которую опознали.

Она писала аккуратно и ровно, только по частому и прерывистому дыханию можно было сообразить, что ее потряхивает от прилива адреналина. Как и меня. Теперь было ясно, почему Маккэнн несколько недель назад появлялся на Викинг-Гарденз. Сосед Ашлин полагал, что у мужчины, перелезавшего через забор у дома Ашлин, светлые волосы, но это была седина, блеснувшая в свете уличного фонаря. Телефонные звонки жены, подавленный вид, сплетни о его разваливающемся браке — все сходилось. Оставалось понять, за каким хреном он понадобился Ашлин. Мы что-то явно упускали.

Люси протянула мне лист с фотографиями:

— Все правильно?

— Да, — я пробежала глазами по написанному, — спасибо. А теперь рассказывайте.

Она вздохнула:

— Что вы хотите знать?

— Все. С самого начала.

— Ладно. — Люси вытерла ладони о брюки, словно испачкалась о листок с фотографиями. — Все началось через семь или восемь месяцев после смерти матери Аш. Года два с половиной назад. Мы с Аш отправились выпить, и она вдруг говорит: «Угадай, что я собираюсь сделать?» И так наклонила голову, искоса глядя на меня и застенчиво улыбаясь, что я вообразила, будто она удумала проколоть сосок или еще что-то такое выкинуть. — Люси безрадостно рассмеялась. — Если бы. Но она сказала: «Я собираюсь выяснить, что случилось с моим отцом». Этого я никак не ожидала. Она вечно придумывала истории о том, куда он пропал или как он вернется. Но ни разу не говорила, что хочет его разыскать.

— Может, пока была жива мать, Ашлин не могла заняться поисками отца? — Иногда я умею подпустить в голос убедительное сочувствие. — Ашлин же надо было ухаживать за матерью, неудивительно, что сил и времени у нее не оставалось.

— Вот и я о том же подумала. А сама идея показалась мне отличной. У нее впервые появилась цель, впервые она хотела добиться чего-то сама. Я тогда решила, что это неплохой способ научиться самостоятельности. Логично ведь?

— Вполне, — согласилась я искренне. — А как иначе можно научиться жить?

— Вот именно. Поэтому я ее поддержала. На работе Ашлин сказала, что ей нужно к стоматологу, принарядилась и отправилась в отдел пропавших без вести. Сначала с ней там даже разговаривать не хотели, но затем один из детективов проверил в базе данных и сказал, что ее отец умер. Ашлин была… — Люси замолчала на мгновение. — Господи, она была просто раздавлена. Позвонила на работу, сказала, что плохо себя чувствует после анестезии и не придет, пошла домой и весь день проплакала. Вечером я заскочила к ней. Она выглядела как побитая собачонка. Весь ее мир рухнул.

Тут, наверное, мне полагалось бы ощутить стыд и раскаяние. Из-за моей черствости история бедной Ашлин превратилась в трагедию. Еще вчера я бы ничего не почувствовала. Как я и сказала Стиву, если Ашлин хотела посвятить свою жизнь человеку, который давным-давно исчез, то вперед, это ее проблема. Но сегодня я чувствовала… нет, не раскаяние, я сочувствовала Ашлин — ее отпихивали все. Я, Гэри, ее мать, ее драгоценный папочка — каждый хотел либо поскорее избавиться от нее, либо использовать. От этой мысли мне сделалось не по себе, тело тут и там будто раскалилось, словно меня облепили слепни и жалят. И вот этот, последний, она стала для него помехой, и он попросту выбил из нее жизнь.

— Я боялась, что она снова пустится плыть по течению, понимаете? По сути, это был ее единственный шанс ухватиться за жизнь, начать управлять ею. Вот я и сказала, господи, какая же я дура, сказала ей: «Тебе надо найти кого-то из детективов, занимавшихся делом твоего отца, он расскажет тебе всю правду». Я только хотела подбодрить Ашлин, подсунуть ей то, за что она сможет ухватиться.

— Думаю, вы все правильно сделали. Наверное, я сказала бы то же самое.

— Нет, мне следовало заткнуться. И Ашлин мгновенно перестала плакать и достала телефон. Я спросила, что она собирается сделать, а она ответила, что именно это ей посоветовал полицейский из отдела пропавших без вести. И даже упомянул имена детективов, работавших над делом. Детективы Финней и Маккэнн.

Мне словно за шиворот льда пихнули — настолько потрясли эти имена, произнесенные голосом Люси.

— И? — подтолкнула я.

— Она погуглила их. Нашла некролог детектива Финнея, она его не помнила, но в некрологе говорилось, что он двадцать три года прослужил в отделе пропавших без вести. Это был тупик. А вот детектив Маккэнн… Ашлин понадобилось время, чтобы отыскать информацию о нем, но в конце концов она наткнулась на ролик из новостей, в котором он выходит из здания суда после очередного заседания по делу об убийстве. Так она выяснила, в каком он теперь отделе работает. Его она узнала сразу. Имени она не помнила, но самого его помнила прекрасно, он много времени проводил у них дома, успокаивал мать. Она помнила, как он гладил ее по голове и говорил: «Иногда лучше оставить все как есть. У тебя остались прекрасные воспоминания о папе, правда? Зачем их портить». Ашлин все повторяла: «Выходит, он уже тогда что-то знал, правда? Он наверняка что-то знал». Я отвечала: может, да, а может, и нет, он мог просто так утешать тебя. Но она все повторяла и повторяла. И однажды я не выдержала и заорала: «Да мать твою! Разыщи этого мужика и просто спроси!»

— И она начала искать?

Люси покачала головой:

— Нет. Сказала, что если он не сообщил ей ничего тогда, с чего бы ему говорить теперь? И как она его заставит? Детектив из отдела пропавших без вести объяснил, что акт о свободе информации не распространяется на их расследования. И Ашлин решила подобраться другим путем — как бы случайно встретиться с ним и, не рассказывая, кто она такая, разговорить его.

Я ушам своим не поверила. А Люси продолжала:

— Да. Я знаю. Но Ашлин не просто планировала завтра же переспать с ним, надеясь, что он ей все выложит. Она развернула тщательную подготовку. Это был ее последний шанс, и она не собиралась его упускать. Она записала все, что могла припомнить о детективе Маккэнне, даже завела для этого специальный блокнот. В детстве она не считала его визиты чем-то уж очень важным, но когда он приходил к ее матери, то сидела на лестнице и подслушивала, о чем они разговаривают в гостиной. И потому кое-что в памяти у нее застряло. Так, она запомнила, что он родом из Дроэды и что он любит чай без сахара, слегка подкрашенный молоком.

Маккэнн и поныне любит чай без сахара и с каплей молока. Почему-то именно упоминание о чае отозвалось холодком, пробежавшим вдоль позвоночника. Вот теперь меня проняло всерьез. Мы и вправду говорим о том самом Маккэнне, что поджидал меня вчера утром, понурый, небритый. Это дело об исчезнувшем человеке стало его мороком, протянувшимся от тоскливого темного дома, где на темной лестнице сидела маленькая девочка, вслушивавшаяся в его беседы с ее матерью, до общей комнаты в Убийствах, шумной, залитой резким светом. Именно в эту минуту я окончательно поняла, что Маккэнн — тот, кого мы ищем.

А Люси продолжала рассказывать:

— Она помнила, что он был женат и у него было двое маленьких детей, что мама все спрашивала его: «Вот вы ведь никогда бы их не оставили? Не бросили бы жену и детей?» — а он всегда отвечал: нет, никогда. Она помнила его пальто из серого твида, он всегда вешал его на перила, а она, слушая их голоса, обрывала торчащие нитки и засовывала в карманы пальто. Ей не нравилось, что он к ним все ходит и ходит. Но главное, что осталось в памяти Ашлин, — ему нравилась ее мама.

— Что значит «нравилась»? Это были просто ухаживания или он с ней спал?

— Господи, нет! — Отвращение на лице Люси говорило, что это правда. — Не ищите тут греческой трагедии. Аш не спала с любовником собственной матери. Она считала, что именно поэтому он увяз в этом деле. Хотя у него были жена и дети, хотя ему полагалось вести себя профессионально, хотя мама Аш наизнанку выворачивалась, чтобы разыскать мужа, все равно он по ней с ума сходил, но у них ничего не было.

— Ашлин считала это важным?

— Да. Знала, что сможет это использовать. Говорила: «Если он из мужчин, способных совершать глупости из-за хорошенькой женщины, то почему бы мне не стать ею?» Вот и стала. — Люси снова невесело рассмеялась. — Почти бросила есть, ходила в спортзал каждый день. Достаточно похудев, — а на мой взгляд, так даже слишком, — отправилась к стилисту, он научил ее выбирать одежду, краситься, определил, какой цвет волос ей больше всего подходит. После этих манипуляций она выглядела так, будто ее смастерили на ужасной фабрике клонов из модных каталогов. Я заикнулась как-то: «Почему бы тебе не носить то, что тебе самой нравится?» — но Ашлин ответила: «Я же не знаю, на какой тип женщин он западает, кроме моей матери, но походить на нее я не могу, потому что он меня раскусит. Мне надо выглядеть универсально, так, чтобы любой парень счел меня привлекательной, поэтому даже если я не его тип, то все равно роман со мной должен льстить его самолюбию. А потом у меня будет тьма времени, чтобы разобраться, что нравится мне». Ну что… — Люси безнадежно махнула рукой, — что я могла на это ответить?

Во мне зарождалось уважение к Ашлин Мюррей. Замысел, конечно, идиотский, но исполнение… Совсем неплохо для наивной любительницы. Она вовсе не была копией фото из модного журнала, какой представилась мне в первый день, или затюканным ребенком, которому я сочувствовала минуту назад. Она тренировалась, выжидала и планировала, жертвуя многим.

— Похоже на навязчивую идею, — сказала я. — Неужели вы не волновались за нее? Не переживали, что она заходит слишком далеко?

— Еще как волновалась. Убеждая ее, что ей нужна цель, я не это имела в виду. Она потратила полтора года, чтобы стать той, которая, по ее замыслу, может понравиться любому мужчине. Чистое безумие.

— А вы ей об этом говорили?

— Ох… — Люси поморщилась, потерла подбородок. — И да и нет. Я боялась оттолкнуть Аш. Она столько вложила в то, чтобы обрести эту цель. А тут я вдруг осуждаю ее… Но после ее визита к стилисту мне пришлось вмешаться. Не то чтобы я объявила «Ты ненормальная», но я вполне четко дала понять, что все зашло слишком далеко и куда разумнее просто пойти к детективу Маккэнну, поговорить с ним, ну или оставить все как есть. Ашлин просто посмеялась надо мной. «Не волнуйся, глупая, — сказала она. — Я знаю, что делаю. У меня же есть план, помнишь? А когда я во всем разберусь, то стану сама собой и начну жить по-настоящему! Поедешь со мной в Перу?» А я ей: «А нельзя поехать в Перу сразу и забыть про этого парня?»

— Но она не согласилась, — сказала я.

— Нет. Твердила, что обязана это сделать. Все повторяла, с этим своим новым произношением, мы ведь обе из Грейстоунса, но она боялась, что детектив Маккэнн вспомнит ее по акценту, поэтому научилась говорить как тот диктор, который смешно надувает губы, и все повторяла: «Ты слишком за меня переживаешь! Посмотри на меня, разве я не выгляжу счастливой?» — Люси страдальчески улыбнулась воспоминанию. — Она выглядела счастливой. По-настоящему счастливой, я такой ее и не помнила. Чуток перевозбудившаяся, как ребенок в предвкушении сладостей, но счастливая. И она строила планы, чего прежде не бывало. А насчет Перу — это была совсем не шутка. Ну разве что относительно меня, потому что у меня нет таких денег, да и с работы не отпустят так надолго, но Ашлин собиралась путешествовать. Читала про страны, куда хотела поехать, раздумывала, на какой факультет колледжа поступит по возвращении. И план этот словно подпитывал ее энергией.

— А в чем заключался план?

— Она намеревалась пофлиртовать с детективом Маккэнном несколько недель, сходить на пару свиданий. Она не собиралась спать с ним или что-то в этом роде, да и не опасалась, что он предложит нечто подобное. Она была уверена, что он и пальцем не коснулся ее матери, он не из тех мужчин, кто заводит настоящие интрижки. Ему просто хотелось внимания красивых женщин, и он искал его даже там, где этого делать не стоило. Аш говорила, что он сбежит, если она попытается его поцеловать. — Тень улыбки тронула губы Люси. — И она вознамерилась подарить ему внимание. Много внимания.

— Умно, — сказала я. — Ашлин прекрасно разбиралась в людях.

— Возможно. А все из-за того, что у нее никогда не было своей жизни. Она всегда только наблюдала за другими, размышляла, как они устроены. И поэтому я думала, что ее план может сработать, но только поэтому. Ведь этот человек был детективом, и его обычными трюками не проведешь. Но если кто-то мог его обмануть, то лишь Ашлин. — Улыбка стала отчетливей, но это была улыбка боли. — Она хотела притвориться, будто восхищается полицией и будет благодарна, если детектив Маккэнн расскажет о своих расследованиях. Она проштудировала все старые газеты, чтобы выяснить, какие дела он вел, накупила книг о криминале, чтобы задавать правильные вопросы. И потихоньку намеревалась свести беседу к своему отцу… А после того как Маккэнн рассказал бы ей все, она бы оборвала с ним все связи и укатила в Перу. — Люси резко задрала голову и часто заморгала, глядя в потолок. — Вот и все. Несколько недель внимания.

Так вот зачем все эти книги о расследованиях на книжной полке Ашлин, вот зачем она искала в интернете истории про бандитские разборки. Не для того, чтобы пощекотать нервы, и не для заигрывания с одним из парней Битка.

— И что же изменилось?

— Ашлин не все продумала до конца. Она воображала себе тот великий момент, когда заставит этого человека рассказать о ее отце. А то, что случится потом, тонуло в дымке прекрасной жизни. Я пыталась ей объяснить, что все может выйти совсем не так. Я пыталась. Но… — Люси развела руками, — она не стала слушать.

Люси взъерошила волосы, и они встали торчком, как у киношного оборвыша.

— Мы сидели в этой комнате. Аш там, где вы сейчас, завернувшись в одеяло, с чашкой чая в руках. Мы вернулись с вечеринки, было поздно, и мы были достаточно пьяны, чтобы я решилась завести этот разговор. И я начала: «Аш, а что, если тебе не понравится то, что ты узнаешь? Вдруг там есть что-то плохое. Очень плохое». Горела только вон та лампа, в полумраке я видела лишь ее лицо, высовывавшееся из одеяла. В эту минуту она вовсе не напоминала красотку с обложки глянца. Вид опустошенный, оголодавший, кожа да кости, гораздо старше своего возраста. Она ответила: «Люси, ты думаешь, я этого не понимаю? Серьезно? Я продумала столько всяких вариантов. Скорее всего, отец покончил с собой, у полиции попросту не было доказательств, и они решили ничего нам не говорить на случай, если ошибаются. Или с ним случился нервный срыв, он стал бродягой и умер где-то под забором, а полиция его не нашла и не хотела в этом признаваться. Или его патрульная машина переехала, и полиция покрывает это. Или какой-то псих убил его и закопал в горах, а полиция по какой-то причине не хочет, чтобы это стало известно, потому что это связано с большим расследованием. Но я просто хочу узнать правду. И тогда все закончится. А я займусь своей жизнью».

— И вы не стали продолжать разговор, — сказала я.

— Нет. Не стала. Наверное, мне следовало проявить настойчивость. Господи, ну конечно, следовало. — У Люси вырвался короткий злой смешок. — Но у нее был такой вид, как будто этот план — все, что у нее осталось в жизни, и если его отобрать, она сгрызет себя до костей… Я просто не могла этого сделать. Сказала себе, что все обойдется, все будет хорошо. Наверняка этот Маккэнн ничего ей не расскажет. Или раскусит ее, ведь раскусывать людей его профессия, правильно? И поведает, что отец погиб, спасая маленькую девочку от злого наркодилера, а она поплачет и начнет жить, как и хотела.

Если бы только у Маккэнна хватило мозгов сделать именно так, как Люси надеялась.

— Но этого не случилось, — сказала я.

— Она разыграла все как по нотам. Крутой, матерый детектив… А ей хватило месяца, чтобы все из него вытянуть.

— И как она это сделала?

— Нашла в интернете любимые заведения полицейских. Порасспрашивала в чатах, наплела, что хочет снять копа, и аллилуйя! Ей выдали целый список мест, и мы принялись прочесывать одно за другим.

— «Мы»? Вы ходили с ней?

Люси вскинулась:

— Конечно! Думаете, я позволила бы ей таскаться по пабам в одиночку?

— Нет. Я бы тоже пошла со своей лучшей подругой. Лишь уточнила.

Она успокоилась.

— Какие-то места были указаны неверно, например «Краснорожий Джек». Полиция туда наведывается, но в основном молодняк. Но есть один паб, вы его наверняка знаете, — «Хорганс»…

— Знаю.

«Хорганс» — это правильный полицейский паб. Старая школа. Потертый бархат стульев, светильники-канделябры. Он затерялся в переулках поблизости от Хёркорт-стрит, на которой расположено главное управление и большинство других отделов. Я и сама ходила туда выпить, пока не перешла в Убийства. Пару раз встречала там Маккэнна и Бреслина. Я тогда смотрела на них, как на рок-звезд.

— Там выпивали мужики постарше. И мы стали наведываться туда регулярно. Было утомительно, потому что парни западали на Аш, приходилось их отшивать, но аккуратно, чтобы не прослыть записными стервами и не отпугнуть заранее Маккэнна, если он вдруг объявится. Мы прикидывались… — Люси шумно выдохнула. — Это тоже была идея Ашлин. Мы делали вид, будто я расстроена — может, разрывом с парнем — и мне требуется девчачий разговор по душам. Трюк неизменно срабатывал, парни держались в сторонке, но не из-за Аш, а из-за меня. — Она поймала мой взгляд и добавила, оправдываясь: — Мне это не нравилось. Это вообще не мой стиль. Но… Ашлин замечательно умела убеждать. Шажок за шажком — и вдруг, сама не зная как, я обнаружила, что вожу в игре, которую она затеяла.

За шиворот ухнул еще один кусок льда: Маккэнн, как и любой детектив из Убийств, как и я, сам сочиняет сюжеты. И ему бы не понравилось однажды проснуться и обнаружить себя персонажем чужой пьесы.

— И вот мы в четвертый раз пришли в «Хорганс». Я, как обычно, изображала брошенную дурочку и считала минуты до того момента, когда можно будет уйти, и вдруг Ашлин окаменела. Буквально дышать перестала. Стакан выпал из руки, ее будто парализовало. Я уже хотела спросить, что с ней, а она прошептала едва слышно:

— Это он.

Он стоял у входа. Я тоже узнала его. Немного поседел, но это точно был тот самый человек с видео. Наверное, он почувствовал, что на него смотрят, потому что вдруг повернулся к нам. И Ашлин тут же сделала вот так. — Люси прикрыла веки, томно глянула из-под них, чуть улыбнулась, наклонила голову и отпила кофе. — Секунда — и он у нее на крючке.

— Значит, сработало.

И снова уже знакомый безрадостный смешок.

— Еще как сработало. Детектив Маккэнн двигался как в замедленной съемке. Его поразило, что эта роскошная женщина явно заинтересовалась им. Аш хихикала, такое идиотское «хи-хи», которое она опробовала на парнях, подкатывавших к ней. И когда он прошел к стойке, она залпом опрокинула в себя все, что оставалось в бокале, тоже поспешила к стойке, устроилась рядом с ним и попросила повторить. И уже через минуту детектив Маккэнн, заплатив за нашу выпивку, нес стаканы к нашему столику.

Чертов мудак.

— И когда это было?

— В конце июля. Он ушел сразу, как только мы допили, мне не пришлось изображать желание сбежать оттуда. Это была самая странная беседа в моей жизни. Ашлин строила ему глазки, смеялась от каждого его слова, а он раздувался от гордости и наверняка думал, как лихо окрутил ее… Но до того, как мы ушли, Аш дала детективу Маккэнну — уже просто Джо — свой номер телефона. Он позвонил на следующий день.

— А она хороша, — сказала я.

— Да уж! Еще как. Это-то меня и пугало. Наблюдать, как она завлекает его, да еще с такой легкостью, будто всю жизнь только этим и занималась. Впрочем, ведь так оно и было. В детстве она выдумывала истории, в которых жизнь была лучше, чем на самом деле. Только на этот раз все происходило по-настоящему. И мне это не нравилось. Звучит мелодраматически, но я знала, что это опасно.

Не то слово, как опасно.

— Опасно для нее? — уточнила я. — Для Джо? Для вас?

— Ашлин никому бы не причинила вреда. Она была доброй.

Меня это не убедило. Может, Ашлин и была доброй когда-то, но человек, полтора года истязавший себя, не станет миндальничать с другими. Однако произносить вслух я это не стала.

— Вы не ответили на мой вопрос…

— Опасно для нее. Может, и для детектива Маккэнна, но он меня не слишком волновал. Только Аш. Она не понимала, что все это происходит взаправду. Она не чувствовала разницы между выдумкой и реальностью.

А вот это наверняка правда.

— И детектив Маккэнн позвонил ей. И они снова встретились?

Люси спросила:

— Можно мне закурить?

— Разумеется.

Она не смотрела на меня, когда приподнималась с полосатых ковриков, ставила на стол чашку, открывала пачку, брала сигарету и встряхивала зажигалку. У нее еще было время отыграть назад: я не знаю, чем все закончилось, Ашлин мне не рассказывала: заманив Джо, она сделалась скрытной… Мне нечего добавить к тому, что я уже сказала.

Я спокойно ждала. В конце концов Люси выдула длинную струю дыма и сказала:

— Они встречались регулярно. Как минимум раз в неделю, а обычно два или три.

— Вы присутствовали на этих встречах?

— После первого раза — нет. Я хотела, но Аш сказала, что я ей всю игру испорчу. Все должно вертеться вокруг Джо.

— И чем они занимались?

— Они не спали друг с другом. Не тогда. Ничего подобного. Они просто разговаривали. Он, как правило, подбирал ее у пирсов, не рядом с домом, чтобы соседи не увидели, и они ехали кататься в горы или куда-нибудь еще. Мне это не нравилось. Вы ведь вечно находите тела в горах, да? Мужчина сажает в машину девушку, проверяет, не видел ли кто, завозит в глухомань… Правда, похоже на повадки серийного убийцы?

— У вас были причины полагать, что он опасен?

Люси неохотно покачала головой:

— Нет. Аш говорила, что он всегда очень мил с ней, безупречный джентльмен. Он не то чтобы ей нравился, по ее словам, он был слишком уж напряженный постоянно. Даже пытаясь ее рассмешить, делал это с натугой, но рассказывал интересно. Он очень серьезно относился к своей работе, и это ее обнадеживало. Это значило, что он, вероятно, тщательно вел дело ее отца и уж хоть что-то, но выяснил… — Облачко дыма, вырвавшееся изо рта Люси, вероятно, означало смех.

— И его устраивало, что все ограничивается разговорами? Он не хотел перейти на более… эротический уровень?

— Нет. Аш оказалась права: он был не из тех, кто заводит интрижки. Он не только не пытался затащить ее в постель, даже не попробовал поцеловать. По ее словам, он оказался истинным романтиком. Ему достаточно было просто любоваться ею. Но она ему нравилась, это точно. Ашлин чувствовала себя виноватой, он ведь женат.

— В воскресенье вы сказали, что она запросто могла бы переспать с женатым мужчиной, — заметила я. — Что она была не прочь перепихнуться.

Люси не смутилась.

— Да. Я соврала. Я хотела, чтобы вы поняли, что она встречалась с женатым мужчиной, но я не могла указать на конкретного мужчину.

Несмотря на скорбь и страх, мозги у Люси работали отменно.

— Ясно. Итак, Джо не пытался затащить Ашлин в постель, но она ему нравилась.

— О да. Он постоянно говорил ей, до чего она хороша, красива, умна. Явно подразумевал, что она ведет себя так, будто каждый его комплимент — чистое золото, а именно так она себя и вела. Еще он жаловался, что они с женой не подходят друг другу. Что судьба свела их, когда они были слишком молоды, и что им не следовало жениться, что жене недостает ума понять, чем он занимается, что она слишком эгоистична, чтобы оценить важность его работы. Что ее заботит только, что он редко помогает детям со школьными заданиями, часто не приходит к ужину. — Губы, сжимавшие сигарету, скривились. — Конечно, Аш намек поймала на лету. И без устали повторяла, какая важная и интересная у Джо работа, и как замечательно дружить с человеком, занятым столь значительным делом, и не мог бы он рассказать ей какую-нибудь историю из своей практики. И разумеется, он рассказывал.

Конечно, рассказывал. Ашлин права: Маккэнн — романтик. Себя он представляет всадником, скачущим по зеленому склону, солнце играет на острие его копья, и он мчится спасать мир. Но после стольких лет службы в полиции он не мог признаться в этом даже себе, а жене тем более. И вдруг появилась Ашлин.

— И вот, — продолжала Люси, — в конце августа Ашлин решила, что час настал. Они с Джо поехали на пикник, и она принялась расспрашивать, чем занимаются в отделе пропавших без вести, название такое восхитительно таинственное. Она все спланировала заранее. Записала все вопросы на бумажку, выучила наизусть, отрепетировала со мной. Она дала Джо рассказать пару историй, ахая и вскрикивая в нужных местах. Ей требовалась история с плохим финалом — например, про подростка, умершего от передоза, тогда бы она воскликнула: «Боже мой! Родные наверняка были раздавлены! Расскажи, как ты справляешься с ситуацией, когда семья в полном отчаянии?» Сама она вот не смогла бы работать с людьми, пережившими такое, тут же расклеилась бы, но Джо, она не сомневается, знает, как успокоить людей, как позаботиться о них в такую страшную минуту. А после того как он поведает пару историй на эту тему, Аш заявит, что готова поспорить: иногда пропавшего человека не удается найти, и при этом Джо наверняка не бросает потрясенных родных, даже если формально дело закрыто, не оставляет наедине с осколками их расколовшейся вдребезги жизни. И тут-то… — Люси раздавила сигарету в пепельнице. Голос ее звучал надтреснуто. — Она раскрутила его легко, выжала всю информацию, ни на секунду не потеряла контроль над ним. Оказалось проще простого. Они еще с сэндвичами не успели разделаться, а Джо уже выкладывал про несчастную женщину, от которой сбежал муж, бросил ее с маленькой дочкой. Она была очень тонкая, чувствительная натура, сказал Джо, и Ашлин заметила, как его глаза затуманились. Бедняжка не смогла перенести такого подлого предательства. Он из кожи лез, пытаясь найти ответы для этой бедной женщины, и в конце концов все-таки выследил беглеца. Тот жил в Англии с молодой особой.

— Это, наверное, было больно.

— Да. Ашлин ведь совсем не это рассчитывала услышать. — Губы Люси дернулись, как в судороге. — Но с этим она бы справилась. Готова она не была, но смирилась бы с правдой… Вот только Джо продолжал рассказывать. Он позвонил сбежавшему мужу, устроил ему выволочку, прочитал нотацию на тему ответственности и спросил, что же теперь сказать его жене. И тот ответил примерно следующее: «Скажите, что со мной все в порядке. Скажите, что мне жаль. И я свяжусь с ней, как только дела немного наладятся». Джо понимал, что этого не произойдет никогда. Человек, не оставивший жене даже записки, не станет связываться с ней.

— Ха! — воскликнула я. По словам Гэри, и я ему верила, Дес Мюррей попросил полицейских не говорить ничего жене. — Вот только Джо не передал сообщение миссис Мюррей.

— Нет, — сказала Люси. — Джо не передал. Джо решил, что для ее же блага ей не стоит этого слышать. Бедная беспомощная женщина не готова к таким новостям, это бы ее уничтожило. Он решил, что лучше ей ничего не знать. — У Люси снова дернулся уголок рта. — Вот он ничего и не сказал. Он гордился, что избавил ее хотя бы от этого груза.

Еще бы. Когда я спихнула Ашлин на Гэри, мне, по крайней мере, хватило честности не изображать, будто это ради ее пользы. Я поступила так, потому что мне хотелось, и провались она в тартарары.

— И что сделала Ашлин?

— Чуть не разбила стакан и не всадила осколок ему в горло, вот только силы ее в тот момент покинули. Вместо этого она пошире раскрыла глаза и взволнованно пролепетала, что это так правильно, так мудро, что бедной женщине повезло с детективом. А потом сказала, что у нее разболелась голова и не очень ли он расстроится, если она поедет домой и ляжет спать? И он подвез ее почти к дому и посоветовал сразу принять нурофен, и они помахали друг дружке на прощанье.

— И она сразу позвонила вам. Верно?

— Нет. Не позвонила, пришла. Она была… — Люси шумно вздохнула. — Никогда ее такой не видела. Да я никого таким не видела. В такой ярости. Она упала на диван и завопила прямо в подушки. Она лежала в своем нарядном платье в розовый цветочек и орала: «Как он мог, как он мог, как он мог! Что этот сукин сын себе вообразил!» Тушь размазалась, прическа развалилась, а она все колотила по подушке, снова и снова. Вы понимаете? Я имею в виду, вы понимаете, отчего она была не в себе?

— Понимаю. Полностью. Он не имел права решать за них.

Глаза Люси требовательно шарили по моему лицу.

— Если бы отец Ашлин погиб, Маккэнн своим молчанием не лишил бы ее ничего. Но ее отец был жив, она могла найти его, связаться с ним. И ее мать могла бы не увязнуть в депрессии, если бы знала правду.

— Более того… — Люси замолчала.

А я вдруг услышала, как мой собственный голос произносит в тесноте этой холодной комнаты:

— Ашлин думала, что Маккэнн молчал ради какой-то выгоды. Что патрульная машина сбила ее отца, что могло сорваться большое расследование — с таким бы она смирилась. Одни люди корыстны и эгоистичны, другие страдают из-за этого. В общем, такова жизнь. Но тут она узнает, что Маккэнн молчал ради нее самой и ради ее матери, решил за них, по какому пути должна пойти их жизнь. Они с матерью вовсе не стали щепками, что летят, когда лес рубят. Они и были лесом.

Свет из окна безжалостно бил в лицо, раздевал меня донага. Но я не моргала, не сдвинулась с места, я смотрела прямо на свет. Люси кивнула: я прошла экзамен.

— Верно. Какое кому дело, что у них может быть свое мнение, правильно? Какое значение имеют их желания? Он полицейский, он может решить за них. Они даже и людьми-то не были. Они были эпизодическими персонажами в его героическом сюжете. И вот это сводило Ашлин с ума!

Голос Люси внезапно налился силой и гневом. Гневом Ашлин и ее собственным гневом. Теперь она сделает все, выложит абсолютно все.

Слова шефа, будто я не умею работать со свидетелями, полная лажа. Передо мной сидела свидетельница, у которой имелись все причины не сказать мне ни слова, но она поверила мне и готова выложить все, что знает. Мне так хотелось ощутить от этой мысли хоть что-то еще, кроме печали, хоть самую малость.

— И тогда ее план изменился, — сказала я.

Люси рассмеялась своим коротким, колючим смешком.

— Знаете, о чем я первым делом подумала, когда она объявилась у меня на пороге, рыдая и трясясь от ярости? Я подумала: «Хорошо, что все закончилось. Слава богу». Я не сказала этого Ашлин, не раньше, чем она немного успокоилась. А это заняло примерно вечность, пришлось выслушать историю четыре раза, во всех подробностях, она никак не могла остановиться, все говорила и говорила. Наконец мне удалось влить в нее изрядную порцию виски, затем чашку чая. Конечно, от основательного косяка или упаковки валиума больше толку, но у меня ничего этого не было, а я слышала, что при шоке помогает сладкий чай, так ведь? Ну, в общем, сработало. Шок не растворился в чае, но она прекратила носиться по комнате, упала на диван и плакала, плакала. А я принялась делиться драгоценностями своей мудрости. «Послушай, — сказала я, — во всем этом есть и положительный момент. Теперь ты знаешь правду. Теперь можно на этом поставить точку. Ведь ты этого и хотела». Аш буквально подскочила на диване. Ее руки… — Люси выбросила вперед ладони со скрюченными пальцами, — мне показалось, она сейчас кинется, раздерет ногтями все лицо, и что надо бы скрутить ее до того, как она успеет… Но Аш только сказала: «Думаешь, я поставлю на этом сраную точку?» Знаете, Аш ведь никогда не ругалась. «Я еще не закончила. Я еще даже не начинала. Я уничтожу этого мудака. Он думал, что может за меня решать, как мне жить? Ну уж нет. Я не собираюсь лежать тут, раздвинув ноги, и подмахивать ему: да, сэр, все что хотите, сэр, вздуйте меня еще разок, сэр. Пошел он на хер!» Она задыхалась от злости, но это была уже другая злость. Опасная. И при том, что Аш была самым неопасным человеком в мире. От рыданий она охрипла, и этот низкий, хриплый голос был голосом человека, которого я не знаю. И она сказала: «Я отплачу ему тем же. Всю его оставшуюся сраную жизнь превращу в то, во что я пожелаю».

«Погоди, — сказала я, — о чем ты вообще?» А она в ответ: «Он уже почти влюбился в меня. И теперь пройдет этот путь до конца. Я заставлю его бросить семью, развестись, заставлю рассказать обо мне жене, да такое, что она никогда не согласится принять его назад. И когда это случится, я его брошу».

Вот он. Вот тот фрагмент, который мы со Стивом не могли отыскать. Вот зачем Ашлин понадобился Маккэнн.

— Господи, — сказала я. — Ничем хорошим это просто не могло закончиться.

— Знаю. И я ей об этом твердила. Вот прямо этими же словами.

— Но вы говорили, что Ашлин всегда была добра к людям.

— Так и есть. Именно поэтому я особенно испугалась. Чтобы эта чертова мертвая петля возникла у нее в мозгу, она должна была забыть о людях. История, которая поселилаcь у нее в голове, вытеснила все остальное, и то, что речь про реальных людей, попросту забылось. — Люси потянулась за пачкой сигарет, но не закурить, а занять руки. — Я пыталась разубедить ее, сказала: «Я думала, что Джо не из тех, кто заводит романы на стороне». Аш ответила: «Не заводит. Но это я преодолею, не особо и сложно. Он постоянно говорит, что рядом с женой его удерживает только привычка, и что он любит ее, но не влюблен, и тому подобную банальную чушь. Так он оправдывает наши с ним встречи. Я просто подтолкну его, заставлю вообразить себя отважным романтиком, готовым разорвать оковы бессмысленного брака и устремиться за Истинной Любовью. Он ведь твердил моей матери, что никогда не оставит жену и детей, никогда-никогда… Лицемерный козел! Клянусь, он бросит жену еще до Рождества. Вот увидишь».

— Попросту говоря, она собиралась затрахать его настолько, что он перестанет что-либо соображать.

От этих моих слов Люси моргнула, но сказала ровно:

— Да. Именно так.

— Не всякий человек готов на такое.

И это еще мягко говоря. Большинство полицейских под прикрытием, подготовленных профессионалов, не станут спать со своим объектом. А для Ашлин, полной любительницы, это была и вовсе невероятная жесть.

— В некоторых вещах Аш была очень странной, — сказала Люси. — Секс, любовь, все это… Она обожала женские романы со счастливым концом, но когда дело доходило до ее собственной жизни — куда там. Еще когда мы были детьми, она говорила, что никогда не влюбится. Она встречалась с несколькими парнями, но исключительно чтобы набраться опыта. Она не хотела в тридцать лет остаться девственницей, не бывавшей на свидании. Но как только отношения начинали становиться серьезнее, она тут же их обрывала.

— Это из-за ее отца. И матери.

— Наверное. «Ты посмотри, что эта любовь с тобой творит, — говорила она. — Только посмотри. Твоя жизнь оказывается в чьих-то руках. В любую минуту, — тут она вот так обычно щелкала пальцами, — кто-то может взять и полностью перевернуть твою жизнь. Или вовсе отобрать ее. И ты уже никогда не получишь ее обратно, ты больше не принадлежишь себе — из-за любви».

Глаза Люси смотрели в никуда, голос становился все тише и тише. Голос Ашлин, быстрый и настойчивый, уступал место ее собственному. Она вспоминала. В это мгновение мне захотелось кивнуть ей — но не Люси, а Ашлин. Так в переполненном помещении киваешь человеку, в котором узнал полицейского, или единственной там женщине, или тому, кто одет в твоем стиле. Неважно, нравимся мы друг другу или нет. Мы одной крови.

— А я думала, что именно это она и делает. Позволяет родителям забрать ее жизнь. Она хотела добровольно отказаться от любви из-за их поступков и решений. Но Аш отмахивалась — мол, я ничего не понимаю. Что это ее и только ее решение. И она была права в том, что я ее не понимала, но зато прекрасно понимала, что идея затащить Джо в постель… Для Ашлин это было совсем не то же, что для большинства людей. Она считала, что секс может быть лишь с кем-то невероятным, потрясающим. Но именно от него она и отказывалась, отказываясь от любви. И приключение с Джо неизбежно становилось главным событием в ее жизни.

— Ладно, — сказала я. — Вы говорите, что она никогда не причинила бы никому вреда. Но этот план неизбежно испортил бы жизнь жене Джо и его детям. Еще как испортил бы.

Люси снова повертела сигаретную пачку в руках.

— Да, знаю. И я ей говорила. Ровно такими же словами. Думала, они ее остановят.

— И почему не остановили?

— Я вовсе не хочу изобразить Аш святой, потому что она… умерла. Она действительно такой была. — Пачка закрутилась быстрее. Видно было, что слова даются Люси мучительно. — Да, она была одержима этой идеей, и все-таки я не верила, что она решится. Но когда я ей это сказала, она лишь посмотрела на меня так, будто я говорила на китайском. Я до сих пор этого не понимаю.

Зато я понимала. Люси права. Ашлин мастерски затягивала людей в свои придуманные истории, она творила неумолимый поток, затягивавший их все глубже и глубже, тащивший к развязке, которая туманно маячила у нее в мозгу, воображаемым маяком помаргивала с далекого берега. Она так навострилась в этом, что в конце концов попалась сама. А к тому моменту, когда Люси заговорила о жене и детях Маккэнна, было слишком поздно. Ашлин уже не могла вырваться. Созданный ею поток оказался сильнее ее. Он набирал силу, глубину, пока не подхватил и не понес к тем берегам, которых она и представить не могла.

— Она вытерла заплаканное лицо о платье. О свое розовое платье, которое купила специально к этому важному дню, чтобы выглядеть очаровательно, соблазнительно и беззащитно, чтобы окончательно сразить Джо. Спустила на него двести евро, а теперь вытирала его подолом лицо, будто тряпкой. И платье, конечно, перепачкалось в косметике, туши, помаде, пудре, слезах, соплях. Аш с удивлением посмотрела на этот ужас и словно пришла в себя. Вскочила, раскричалась: «Господи, кошмар! Нужно сегодня же отдать в чистку. Джо оно очень нравится, мне без него не обойтись». Схватила салфетку и давай оттирать. Будто просто облилась чаем или еще чем. От слез и ярости и следа не осталось. Словно ничего и не было.

— А что дальше?

— Ну, я еще какое-то время уговаривала хотя бы выждать несколько дней. Надеялась, что когда потрясение слегка схлынет, Аш поймет, насколько чудовищен ее план. Да что там уговаривала, я умоляла.

Люси почти кричала. Она отбросила истерзанную сигаретную пачку, взяла себя в руки и заговорила потише:

— Но Аш меня даже не слышала. Кое-как оттерла с платья самые заметные пятна и вызвала такси. Затем встала и обняла меня, крепко-крепко. А потом шепнула прямо в ухо: «Когда я брошу его, то скажу, что это ради его же пользы». И ушла.

— И выжидать несколько дней не стала, — сказала я.

— Да, на той же неделе она с ним переспала. Я не знаю, как ей удалось заманить его в постель. Она рассказывала, что было совсем не сложно. Что она провернула все так, что он считал, будто инициатива исходит от него и это он затащил ее в койку, а не она его. Она же разыграла печаль. Беспомощные слезы, страх, что теперь он не захочет видеть ее, ведь он верен семье. Ему даже пришлось убеждать, что никакой ее вины тут нет и что он никогда ее не бросит, что брак его и так разваливается. Словом, все прошло просто идеально.

Ну насчет идеальности можно поспорить — принимая во внимание итог.

— И? Как развивались их отношения после этого?

Люси открыла пачку и вытащила сигарету, взглядом попросив у меня разрешения. Разговор давался ей все труднее. Зажав сигарету в зубах, она наклонилась к зажигалке, прикурила и продолжила:

— Для начала они перестали кататься в горы, и это было бы хорошей новостью, если бы он не заявлялся теперь домой к Аш. А это было совсем уж не хорошей новостью.

Люси бросила зажигалку на стол, глубоко затянулась.

— Как часто они виделись?

— Как и прежде. Раз в неделю. Иногда два, а то и три. У них не было определенного распорядка. Джо говорил, что ему приходится действовать по ситуации, чтобы жена ни о чем не догадалась.

— То есть жениться на Аш он не собирался, — подытожила я.

— Тогда еще нет, — мрачно ответила Люси. — Но Ашлин подводила его к этому решению. Он завел привычку покупать ей подарки. Небольшие. Китайского болванчика — кота с клетчатым бантиком, ведь на кухне у нее все в клеточку. Словом, мелочи. Жена, как я понимаю, отслеживала каждый евро и сразу заметила бы серьезные траты. Но он повторял, до чего ему хочется купить ей бриллиантовое колье и свозить в Париж, потому что она сказала, что любит путешествовать. И Аш уверяла, что это была вовсе не пустая болтовня, он говорил серьезно. А она поощряла такие разговоры, чирикала, что с детства мечтала о бриллиантовом колье, показывала фото всяких сраных парижских заведений, куда они могли бы сходить.

Я вспомнила телефонные разговоры Маккэнна с женой, ее злой голос, рвавшийся из трубки, как парни, лыбясь, изображали порку, а Маккэнн вжимал голову в плечи. Ну да, девушка, ловившая каждое его слово, ласковая и нежная, еще какой была отдушиной. А этот жуткий котик, красующийся на самом почетном месте в вылизанной кухне Ашлин…

— И вот в конце октября, три месяца спустя после того, как они встретились, Джо сказал Ашлин, что любит ее.

Мудак гребаный.

— Думаю, Ашлин порадовалась.

— Она была на седьмом небе. Примчалась ко мне с бутылкой шампанского, чтобы отпраздновать. Я-то совсем не обрадовалась, но портить ей праздник не стала, потому что… — Люси откинулась на диване и смотрела, как дым кружит вокруг сигареты. — Потому что я скучала по ней. Мы виделись теперь гораздо реже. Ашлин больше не строила планов — вдруг Джо объявится. Мы даже поговорить толком не могли. Мы, конечно, перезванивались, обменивались сообщениями, но все как-то рвано, глупо… Болтали о всякой чепухе.

Она пристально следила за изгибами струек дыма, медленно растворявшихся в стылом воздухе, — только бы не смотреть на меня.

— Мы отдалялись, постепенно, но отдалялись, и я ничего не могла с этим поделать, поскольку понимала, что эта история закончится еще не скоро. Аш могла говорить только о Джо, а меня воротило от подробностей. А кое-что пугало.

— Что, например?

— Например… У нее до сих пор не было номера телефона Джо, понимаете? Он ее любит, он желает распивать с ней вино на Монмартре, но свой номер так и не дал. Сам он ей позвонил лишь однажды — на следующий день после того, как мы познакомились, да и то со скрытого номера. А после оставлял записки в ее почтовом ящике. И всегда — вы только представьте — при встрече первым делом просил вернуть ему записку, чтобы он мог ее уничтожить.

Но Ашлин тоже была методична в исполнении своего плана, она фотографировала записки, прежде чем отдать, как вышколенная любовница. Маккэнн считал, что все предусмотрел, опытный детектив из Убийств вел операцию, к которой не подкопаешься. Вот только до Ашлин ему было ох как далеко.

— Все скрупулезно, — сказала я.

— Да не скрупулезно, а полное безумие. Как вообще человек может до такого додуматься?

Детективы обычно сохраняют улики, а не уничтожают их. Маккэнн уже думал как человек из противоположного лагеря. Интересно, он это понимал?

— Странность с записками беспокоила Ашлин?

— Не особо. Мне-то, конечно, это все страшно не нравилось, но Ашлин отмахивалась от моих предостережений. Дескать, у Джо просто паранойя: он боится, как бы она однажды не заявилась к его жене, — но, по ее мнению, вполне допустимая паранойя, особенно с учетом того, что все основания у него имелись. Но мне казалось, что в этой его тщательности по уничтожению следов есть что-то большее. Джо хотел контролировать их отношения единолично. У Ашлин не было права голоса, ни в чем. Если он подбрасывал записку «В среду в семь», она не могла ему ответить: «Привет, в среду я занята, давай в пятницу?» Она должна была забыть о своих планах, принарядиться и сидеть дома. А иногда он даже записку не оставлял. Просто возникал на пороге, уверенный, что она побросает все дела и кинется к нему в объятия. Ашлин думала, что это все из-за его непредсказуемого графика, но, по мне, он ее проверял — проверял, чем она занимается, когда его нет.

Темные глаза Люси вглядывались в мое лицо, она хотела угадать, о чем я сейчас думаю. И я понимала, что она пытается сказать. Если бы в субботу Маккэнн вздумал навестить свою девочку, то обнаружил бы накрытый стол, зажженные свечи, винные бокалы и ее — сияющую. И все это предназначалось не ему.

Я сохраняла бесстрастное выражение.

— И что происходило, если ее не оказывалось там, где ей полагалось быть?

— Она всегда оказывалась там. Сколько наших встреч она отменила, и все именно по этой причине.

Она и с Рори отменила свидание, когда они в первый раз хотели пойти в «Пестик». Очень сожалею. Непредвиденные обстоятельства! Рори думал, что она приглядывает за больной матерью. Мы со Стивом думали, что она разыгрывает недотрогу.

— Она хоть раз пошла против его желания?

Люси скривилась:

— Нет. Весь ее план и держался на том, что она совершенная женщина.

— Ни споров? Ни возражений?

— Послушать ее, так они были идеальной парой, если, конечно, не знать подноготной. Разногласие между ними возникло лишь раз, в конце сентября. Джо взял телефон Аш, а на нем пароль. Ему это не понравилось. Он желал знать, не переписывалась ли она с кем-нибудь о нем.

— И как он выразил недовольство?

— Вы имеете в виду, не ударил ли он ее?

— А он ударил?

Я видела, что Люси очень хочется солгать, но она сказала:

— Нет. Судя по тому, что рассказывала Ашлин, он никогда ее и пальцем не тронул. Ей, похоже, такое и в голову не приходило. Но даже если бы ударил, что я могла сделать? Позвонить в полицию? — Она наклонилась, чтобы стряхнуть пепел. — Аш сказала, что Джо не столько рассердился, сколько испугался. И конечно, объяснил, что это из-за жены. Город маленький, слухи расходятся быстро, и никогда нельзя знать, кто скажет не то не тому человеку… Но Ашлин показалось, что его тревожит другое, что он подозревает, что в телефоне полно сообщений о том, как она развела старого козла, так что теперь можно нарушать дорожные правила сколько угодно, он обо всем позаботится. По словам Ашлин, он не верил, что все между ними взаправду.

— Маккэнн — детектив, — возразила я. — Вы же сами так сказали. У него обостренный инстинкт, он просто должен был подозревать неладное. Но не хотел прислушиваться к своим подозрениям.

Люси невесело рассмеялась:

— Ох, если бы он только прислушался.

— И что же сделала Ашлин?

— Она умоляла о прощении так, будто переехала его собачку, она, конечно, не так выразилась, это моя интерпретация. Дала ему посмотреть все сообщения в своем телефоне, некоторые из них… Да нет, ничего особенного, просто сообщения с вечеринок, которые полиции лучше не видеть. — Она мельком глянула на меня. Я была невозмутима. — До Ашлин этот сигнал тревоги попросту не дошел. Она была одержима своей идеей заарканить Маккэнна как можно надежнее. Пароль с телефона она, разумеется, сняла, и он мог залезать в него, когда заблагорассудится.

И от него потребовалась немалая сила воли, чтобы не соваться в телефон в субботу вечером. Я подумала, что нам со Стивом предстоит тяжелейшая битва.

— И она нормально с этим жила?

Люси дернула плечом:

— Ей было все равно. Это же только на несколько месяцев, правильно? Она не жаловалась. Но мне все это не нравилось. Такая мания контроля…

Она все-таки произнесла это. Но я не собиралась развивать тему. Конечно, она права. Это был еще один тревожный сигнал, который мог заставить Ашлин очнуться. Как поведет себя человек, который не готов даже записку и смс выпустить из-под контроля, когда она откроет ему правду? Но воды ее собственной мании уже смыкались над ней, заглушали все остальное. Она переоценила себя и недооценила его.

— В начале декабря Ашлин объявила, что почти добилась своего. Он сказал, что любит ее, что постоянно рассуждает о том, что бы они делали, будь они парой. Он был на волосок от того, чтобы бросить жену. Ашлин же… Она была словно под кайфом. Болтала без умолку, смеялась без причины, ни минуты усидеть на месте не могла. Полное впечатление, что она на амфетаминах. И не потому что обвела мужика вокруг пальца, Аш этому как раз не придавала значения, главное — ее план работал! Она с трудом верила, что все происходит на самом деле. Сказка внезапно обернулась реальностью, и она действительно способна превратить тыкву в карету, принца в лягушку, и наоборот. Вы понимате, о чем я?

— Да, вполне.

Вдруг вспомнилось мое первое утро в отделе. Я в новом костюме — сумка покачивается на плече, каблуки отбивают дробь в такт водовороту городского шума и порыкиванию автобусов — иду сквозь суету туда, где ждет меня общая комната отдела убийств, наконец-то принадлежащая и мне. В то утро я умела летать. В то утро я могла указать пальцем на замок и превратить его крыши из серых в золотые.

— И тут появился Рори, — сказала Люси.

— Так Рори не являлся частью плана?

— План. — Люси торжественно взмахнула руками. — Я уже начала думать о нем только с большой буквы: План та-та-там. Нет. Рори совершенно точно в план не входил. Рори — это моя вина. Я потащила Ашлин на эту презентацию, и слово «тащить» надо понимать буквально, я надеялась, что если она проведет вечер не сидя дома в ожидании Джо, а развеется и поговорит о чем-нибудь нормальном с людьми нашего возраста, то, может, забрезжит какой-то просвет в этом ее мороке. Ведь все это было нахрен как ненормально.

— Повстречает нормального хорошего парня, — сказала я.

— У меня и в мыслях не было, что все может так обернуться. Я просто надеялась отвлечь ее от очередного безумного вечера. Но всего один час с Рори — и Аш влюбилась. Ее это испугало, меньше всего ей нужна была сейчас любовь, Джо должен был вот-вот оказаться в ловушке. Она поверить не могла, что проговорила с Рори столько времени. У нее было правило не разговаривать с парнями подолгу, чтобы они не воображали, будто у них есть хоть какой-то шанс. Аш считала, что с ее стороны обнадеживать — непорядочно, ей-то ведь не нужны романы.

— Вы сказали, что это был способ заставить парня поднапрячься.

Люси пожала плечами:

— Лучшее, что я смогла выдумать. Я же должна была сказать вам, что она оборвала беседу с Рори на полуслове в тот вечер, потому что кто-то еще тоже мог это заметить. Но я не могла вам сказать, что она не хотела отношений ни с кем, иначе вы бы не стали искать ее тайного возлюбленного. Объяснить вам все как есть я тоже не могла.

— Логично.

Для человека, который не любит придумывать альтернативные сюжеты, Люси преуспела в этом за последнее время. Ашлин и впрямь умела затягивать людей в свои игры.

— И Ашлин не понимала, как же ей быть с Рори?

И снова та же улыбка, нежная и горькая.

— Нет. Она точно знала, как быть с ним. Отшить его. Вот только сделать это была не в силах. Она говорила, что Рори — лучшее изобретение с тех пор, как придумали хлеб в нарезке. Тем вечером мы шли к ее дому после презентации и она говорила только о нем. Разрумянилась, восторженная, как ребенок, все повторяла: «Что же мне делать? Господижтыбожемой, Люси, что же мне делать?»

Улыбка исчезла.

— А я точно знала, что ей делать. «Ты позвонишь завтра Джо и обрежешь концы. Скажешь, что не готова разрушить брак, или еще какую чушь выдашь». — Люси взъерошила волосы. — Я понимала, что говорю в точности как она, придумываю истории… Я просто хотела, чтобы она оставила всю эту затею с Джо до того, как дернет за чеку и ее разнесет на тысячу кусков. И я сказала ей: «А когда Рори позвонит тебе, а он позвонит, ты ему ответишь: да, я с удовольствием с тобой встречусь, спасибо большое». Этим ты отомстишь Джо. А не тем, что потеряешь парня, который тебе понравился. Не тем, что позволишь Джо и дальше вертеть твоей жизнью. Правильно?

— Мне это кажется очень правильным, — сказала я. — Настолько правильным, что это следовало бы ей на лбу вытатуировать. Но нет?

Люси покачала головой:

— Ни в какую. Ни единого шанса. И, откровенно говоря, я ее понимала. Аш столько вложила в это… Морила себя голодом, неделями ложилась в кровать с человеком, которого ненавидела. И плод вот-вот упадет тебе в руки, фейерверк вспыхнет в небе, на экране начнется обратный отсчет, а я предлагаю все бросить?

Люси хотела, чтобы Ашлин отказалась от магии, когда та почти научилась метать огненные шары.

— Это было бы нелегко, — сказала я.

— А спустя дня два Рори написал Аш, что хочет встретиться. Если бы она сказала «нет», он воспринял бы это как окончательный отказ, но и ответить: «Давай ты подождешь пару месяцев, а то я тут трахаю одного мужика, чтобы он жену бросил, но вот потом я вся твоя», — она тоже не могла. Ашлин тянула, морочила Рори голову, но в меру, чтобы он не решил, будто не нравится ей, а потом все же ответила согласием. Да, давай встретимся. И они пошли в бар и чудесно провели время, и Ашлин была окончательно сражена.

— Но Джо не бросила.

— Нет. Но принялась подхлестывать его, чтобы все закончилось побыстрее. Повторяла, что скучает без него, что ей хочется ребенка, а он моложе не становится… Действовала она при этом еще осторожнее прежнего, ей ведь не хотелось, чтобы он вдруг начал разыгрывать благородство и отказался от нее, так как она заслуживает лучшего, а с другой стороны, ей было ни к чему, чтобы он стал проверять, не дырявит ли она презервативы. Это было, — Люси закрыла лицо руками, рассмеялась в ладони, но смех был неотличим от рыдания, — господи, это было бы смешно до колик, если бы не было так безумно.

— И как повел себя Джо?

— Я молилась, чтобы он от нее великодушно отказался. Я ему даже такие лучи посылала. Я почти не шучу. — Снова смех-рыдание. — Но нет. Этот козел покорно следовал туда, куда толкала его Ашлин. Три недели назад, сразу после Нового года, он сказал, что собирается оставить жену.

Маккэнн, который уверял мать Ашлин, что никогда не уйдет из семьи. Ашлин отправила его принципы в мусор.

— Бьюсь об заклад, она была очень довольна.

— О да. — Люси потерла лицо. — Буквально блаженствовала. Вот только Джо хотел подождать до лета, старший сын заканчивал школу, ему предстояли экзамены, и папаша не хотел огорчать мальчика.

— И ей еще полгода пришлось бы лавировать между ним и Рори.

— Да. И счастливей ее эта новость не сделала. Она поплакала, но в меру, чтобы не попортить свою красоту, так, несколько трогательных слезинок, сказала ему, что потом наверняка возникнет что-то еще, хорошие мужчины ведь не оставляют своих жен, а ей невмоготу смотреть, как он уходит домой, к другой женщине. Но Джо уперся.

— И что она решила предпринять?

Люси закрыла глаза, помолчала и ответила:

— Это было Ашлин не по зубам. Это ведь настоящая проблема — двадцать пять лет брака, дети. С этим она ничего не могла поделать. Без шансов. Она лишь могла заманивать его. И она так и делала, продолжала быть идеальной любовницей, но взяла обыкновение рассматривать при нем фото деток в фейсбуке и вздыхать, а то проговаривалась, что один клиент на работе положил на нее глаз… Она его подстегивала, но осторожно, дескать, если не начнешь шевелить задом, потеряешь меня.

— А про Рори она ему говорила? Хотя бы намеком?

— Вы имеете в виду, не дала ли она ему понять, что у нее есть другие варианты? — Люси покачала головой: — Нет. Я тоже думала об этом и впрямую спросила ее, скорее даже предостерегала, и она ответила, что никогда в жизни. Но я опасалась, а вдруг… У Джо имелся доступ к ее телефону. И что, если Ашлин забыла удалить какое-то из сообщений Рори, а Джо увидел…

Но она их даже и не удаляла. Мне захотелось воткнуться головой в кофейный столик. Слово «наивность» и близко не описывало эту девушку.

— Словом, я тревожилась. А уж когда Аш рассказала, что пригласила Рори на ужин, я места себе не находила. Они могли бы встретиться где угодно. А если им хотелось переспать, могли бы пойти к Рори. Но зачем устраивать свидание там, куда в любую минуту мог заявиться Джо?

— Затем, что она именно на это и рассчитывала.

— Да. Может, неосознанно. Ей отчаянно хотелось, чтобы все уже закончилось. С каждым свиданием с Рори она все больше влюблялась в него. В глубине души она наверняка желала просто забыть всю эту историю с Джо и целыми днями обниматься и целоваться с Рори. Но она не могла заставить себя отказаться от своего плана. И возможно, — неосознанно — хотела, чтобы Джо пришел, увидел Рори, обезумел от злости и растворился в закате. Принял бы решение за нее.

Люси замолчала и посмотрела мне в глаза. Мы уже столько времени провели вместе, что научились понимать друг друга без слов.

— Я знаю. Думаете, я не знаю? Она прыгнула метров на пять выше своей головы. Она искренне верила, что именно так это может закончиться. Вот просто так.

— Если бы, — сказала я.

— Он это сделал, правда? Джо убил Ашлин.

— Вы должны молчать о нашей беседе. Никому ни слова, ни намека. Ничего. Ясно?

— Да. Обещаю. Я молчу уже давно. И не стану болтать сейчас. Но я хочу знать.

Я не собиралась уподобляться Маккэнну и выдавать информацию микроскопическими дозами исключительно тогда, когда решу, что это пойдет на пользу.

— Да. Я почти уверена.

Люси закусила кулак и затрясла головой. Безусловно, она и сама это уже знала, но услышать от меня, человека из полиции, — совсем другое. Ей потребовалось время, чтобы полностью привыкнуть к этой мысли.

Наконец она спросила:

— Он сделал это намеренно? Он хотел именно убить ее или просто ударил, не понимая?…

— Пока не знаю.

— Он раньше совершал что-то подобное? Конечно, не совсем то же самое, но…

— Вы имеете в виду, могли ли вы предвидеть?

— Да.

— Не думаю, мне бы такое и в голову не пришло. А я знаю Маккэнна гораздо лучше и не слышала даже намека на слух, что он бьет жену или избивает подозреваемых, а в полиции все знают, кто таким грешит. Маккэнн никогда не был замечен в применении насилия.

— Я с самого начала опасалась, что дело кончится каким-то взрывом. А уж когда… В сентябре она рассказала, что заманила Джо в постель, мы сидели в пабе «Прибой», там всегда очень шумно, так что можно говорить без опаски, что подслушают. И я тогда спросила: «Ты рассказывала ему обо мне, о том, что я твоя лучшая подруга?» Она рассмеялась и ответила, что они говорят только о нем самом, какой он потрясающий. Я попросила не говорить ему обо мне, пусть думает, что я так, приятельница, с которой она изредка ходит выпить. И Аш вся вскинулась: «Почему? Я не собираюсь делать вид, что ты для меня не важна!» — Люси зажмурилась, но тут же открыла глаза. — А я сказала: «Когда ты спустишь курок, он взбесится. И не станет рыдать над стаканом с виски. Ты, может, и умотаешь в Перу или еще куда, будешь скакать по Мачу-Пикчу и трахаться с молодыми бэкпекерами. До тебя он не доберется. Но если он будет знать, что я твоя лучшая подруга, то постарается достать тебя, изводя меня всяким».

— Всяким, — повторила я. — Чего конкретно вы боялись?

— О деталях я даже не думала. Просто… Я живу одна. И полицейский может сделать что угодно, подкинуть что-нибудь, например… Узнать это на деле мне не хотелось. По мне, было лучше держаться подальше от этой разворачивающейся мелодрамы. — Люси откинула голову, адресуя сухой смешок потолку. — Но дело даже не в моих страхах. Дело в том, что я хотела достучаться до Аш, втемяшить ей в голову: это не игра, я напугана твоими действиями, они очень опасны. На собственный риск ей наплевать, это я понимала, однако надеялась, что она забеспокоится обо мне и притормозит.

— Но и это ее не остановило.

— Нет. Ашлин тогда сказала — да, конечно, она позаботится, чтобы Джо думал, будто я просто приятельница, вместе учились в школе. Но она говорила это, только чтобы успокоить меня, мои слова ее нисколько не встревожили. Она слышала лишь историю, что расцвела в ее голове. И все, что не вписывалось в нее, было… шумом.

— Ашлин выкопала себе слишком глубокую яму, — сказала я. — Вы сделали все, что могли.

Люси отрицательно качнула головой:

— Нет. Моя ошибка в том, что я кое о чем не подумала. Я знала, что Ашлин играет с огнем, и быстро поняла, что Джо — совсем не тот, с кем можно так поступать. Человек считает, что имеет право решать, нужно ли знать тебе, куда исчез твой отец, и как же он поступит, когда проделают такое уже с ним самим? Вот об этом я совсем не подумала. Я боялась, что когда Ашлин его бросит, он разъярится, изобьет ее, постарается сломать ей жизнь. Арестует под фальшивым предлогом, и ей придется потратить годы и тысячи фунтов, пытаясь оправдаться. Именно об этом я и подумала, когда вы с напарником объявились у меня в воскресенье. Я была уверена, что Джо заявился к Ашлин, обнаружил там Рори и арестовал их обоих, обвинив в чем-то серьезном.

— Логично. Я бы тоже о таком волновалась.

— Но на деле вот что произошло. И я постоянно думаю, что бы случилось, если бы тем вечером в «Прибое» я попросила Ашлин об обратном? Если бы сказала: «Пусть Джо обязательно знает, что мы с тобой очень близки». Если бы он знал, что Аш, вероятно, все мне рассказывает… Вы думаете, он бы тогда?… Он бы не?…

Ничего бы не изменилось. То мгновение, когда Маккэнн решил нанести удар, было слишком скоротечным для рассудочного анализа. Но требовалось, чтобы Люси чувствовала вину, и я сказала:

— Как знать, как знать. Да и какой смысл теперь рвать на себе волосы. Просто сделайте все возможное, чтобы помочь мне его наказать.

Люси в упор посмотрела на меня и резко проговорила:

— Вы же говорили, что остальные детективы мечтают выжить вас из отдела. Но вы никуда не уйдете, пока не накажете его?

— Да мне похрен, о чем там мечтают другие детективы.

— Точно? Потому что я не собираюсь давать показания, подвергать свою жизнь риску, если толку от этого не будет.

— Я не могу обещать, что Маккэнн сядет в тюрьму. Даже с вашими показаниями шансы пятьдесят на пятьдесят. Но я обещаю, что если вы под протокол повторите все, что сейчас мне рассказали, его жизнь никогда уже не будет прежней. Уж я позабочусь об этом, и я никуда не уйду, пока не добьюсь своего. Так достаточно?

Через долгую-долгую минуту Люси выдохнула; побелевшие от напряжения пальцы разжались.

— Так, думаю, достаточно.

— Вот моя визитка. И я сомневаюсь, что Джо Маккэнн посмеет хоть что-то сделать вам. Слишком рискованно, да и бессмысленно — после того как вы мне все рассказали. И ему будет просто не до того. Но если вас хоть что-то встревожит, любая мелочь, сразу звоните мне. Хорошо?

Она кивнула, но я не была уверена, уловила ли она смысл моих слов.

— Я очень хотела, чтобы Аш добилась своего, а дальше жила бы себе счастливо. Очень хотела. Даже если бы она уехала за миллион миль, к этому бэкпекеру из Мачу-Пикчу. Ашлин заслуживала счастья. Но она словно не позволяла его себе, пока не разделается с Джо. Для нее хеппи-энда не существовало.

— Или она мечтала о счастье, но еще сильнее мечтала рассчитаться с Джо.

Вся эта психологическая чушь выводила меня из себя. Торчу тут и слушаю всю эту бодягу про темное человеческое нутро, вместо того чтобы заняться делом.

Я встала:

— Я свяжусь с вами, когда понадобятся ваши официальные показания. А пока — спасибо. И я редко говорю так искренне.

Люси издала сдавленный смешок.

— Вы только посмотрите. Вот мы здесь, вы и я, делаем именно то, чего Аш и добивалась.

Она проводила меня до двери и быстро ее захлопнула. Люси явно нужно было как следует выплакаться. Я же спустилась по лестнице с истертыми ступенями, запахами супа и тухлой воды из-под увядших цветов, рассказ Люси пульсировал в мозгу. Что же, мать вашу, мне делать дальше?

16

Я села в машину и проверила телефон, мы всегда выключаем звук во время допросов, иначе в самый ключевой момент позвонит ваша мамуля — в полном соответствии с законом Мерфи. Сообщение от Софи: Получила результаты проверки ДНК с матраса. Мужчина. В базе данных не фигурирует. Дай образец подозреваемого для сравнения. Стив прислал аудиофайл с голосом Бреслина. Я внимательно выслушала разглагольствования Бреслина о высоком потенциале Стива и как надо заботиться о том, чтобы этот потенциал не пропал. Блондинке из Гугла прилетело еще четыре миллиона сообщений с самых разных сайтов знакомств от самых разных мудаков. Я удалила ее страничку.

Коротко написала Стиву: Позвони. Потом включила печку на полную мощность, пытаясь отогреть ноги, едва не отмороженные в квартире Люси, и смотрела на идущих мимо людей. Они просто бесили меня. Десятки, сотни все шли и шли, и в их головах роились истории, в которые они верили, — истории, в которые они хотели, чтобы поверили другие, истории, в которые их заставили поверить, и каждая история билась под черепом, норовя вырваться наружу, наброситься на кого-то, впиться, завладеть его разумом. Даже вон та милая студенточка, жеманно фланирующая в пестром пальтишке, и этот шаркающий старикан со своим шаркающим спаниелем — все они выглядели смертельными, как эбола. Я не знала, что, нахер, со мной не так. Может, вирус…

Прошли одиннадцать минут, прежде чем на экране смартфона возникло имя Стива.

— Привет, — сказала я. — Говорить можешь?

— Да, но недолго. Опрашиваю хозяина газетного киоска. Бреслин через дорогу, в пекарне. Ты получила файл?

— Да. Слушай внимательно. Я показала Люси записку Ашлин и фото, и ей понадобилось примерно четверть секунды, чтобы опознать тайного любовника. И это не Бреслин.

Стив не успел договорить «что за черт?», как до него дошло.

— Иисусе, Маккэнн?!

— Бинго.

— Что за… Как?

Я выдала сокращенную версию. После молчания он хрипло повторил:

— О боже.

— Божиться позже будем. У тебя есть что-то, что я должна знать?

Стив сказал:

— Мой человек в телефонной компании прислал полный список звонков с номера, с которого позвонили в участок.

— Что-то в списке указывает на Бреслина?

— Нет. Все остальные номера, на которые с этого номера звонили, принадлежат журналистам, включая…

Да кто бы сомневался.

— Краули, — закончила я.

Бреслин, кусок дерьма. С самого начала он был на первом месте в крысячьем списке, но я все равно задохнулась от ярости.

— Дай угадаю. В воскресенье утром.

— Без четверти семь.

Я демонически захохотала.

— А потом прочел нам лекцию о солидарности и чувстве локтя. Козел. Решил, что если вокруг расследования создать достаточно высокое давление, то я быстро спихну все на Рори Феллона, лишь бы закрыть дело. Он знал, что этот недоносок Краули не упустит случая нагадить мне, и швырнул меня ему, как кость собаке. Подбросил сенсацию и велел пустить в ход все: намеки на мою некомпетентность, фотографии, на которых я выгляжу буйнопомешанной. Нет, ну что за гнида.

— Похоже на правду, — сказал Стив. Досада в голосе явно на что-то намекала, но моя голова сейчас была занята другим. Проблемы с Краули у меня начались не этим воскресным утром.

— И сколько раз с этого телефона звонили Краули?

— Был только один звонок. И восемь — другим журналистам, в течение года примерно, но звонок Краули только один, в воскресенье утром.

Первое явление Краули, словно его кто-то наколдовал, случилось прошлым летом, затем повторилось еще четыре или пять раз. Получается, если Бреслин использует этот номер для связи с журналистами, то натравливал на меня Краули не он. До последнего раза. Я припомнила, как сидела за столом, злая на весь мир, подозревающая, что расследование — часть вселенского заговора против меня. И вот это подозрение вернулось.

— Тут вот еще что, — сказал Стив слегка напряженно. — Откуда Бреслин знал, что именно нам поручат это дело?

— Потому что звонил в Стонибаттер двумя часами ранее. Даже учитывая задержки, медиков, местную полицию и все прочее, за эти два часа новость должна была оказаться в отделе, как раз во время нашего дежурства.

— Я не об этом. Откуда Бреслин мог знать, что его поручат именно нам? Краули — сволочь, но сволочь умная. Он бы не захотел создавать проблемы, скажем, О’Нилу или Винтерсу, если бы на дело назначили кого-то из них. Гадить им в овсянку он точно бы воздержался. А вот мы для него идеальная цель. Звонок Краули был бы совершенно бесполезен, не будь Бреслин уверен, что расследование отойдет к нам. Шеф поставил нас на дело около семи часов.

Тяжелое молчание. Я слышала в трубке шум ветра, далекие детские крики и шепот пустоты.

— Может, Бреслин знал, что у нас ночное дежурство? — спросила я, понимая, как неубедительно это звучит. — Шеф обычно нас и бросал на бытовуху…

— Но как он мог знать, что сообщение об убийстве не поступит на десять минут позже и не ляжет на стол дневной смене?

Общая комната, холодный сумрак раннего утра, О’Келли, кладущий мне на стол листок с вызовом: Я просто подхватил это по пути, чтобы Бернадетте не пришлось мотаться туда-сюда.

Голос мой прозвучал спокойно, четко и отстраненно:

— Бреслин говорил с шефом.

— Ты можешь предположить хоть один иной вариант?

— В твоем списке есть номер шефа?

— Нет. Думаю, он звонил со своего обычного номера. Понимал, что звонок в Стонибаттер мы отследим, и не хотел, чтобы номер телефона шефа всплыл. Со звонками журналистам он ничего поделать не мог, опять же, мы не можем заставить их раскрыть источник информации. Полагал, что через этот номер на него не выйдут.

О’Келли разглядывает список личного состава, руки в карманах, покачивается с пяток на носки.

— Шеф знал все с самого начала, — сказала я. — И Бреслина поставил на это дело, чтобы тот за нами приглядывал.

— Да. Мать его. Да, Антуанетта.

Мы не могли позволить себе гнев, нервозность, только не сейчас.

— А теперь соедини все вместе, — сказала я отрывисто.

И услышала, как Стив шумно выдохнул:

— Знаю.

— Когда вы с Бреслином вернетесь в отдел?

— Мы почти закончили здесь. Минут через сорок. Может, час.

— Я кину ему мячик, пусть побегает. Когда он уйдет, встретишь меня в парке рядом с управлением.

— Ладно. — И Стив отключился.

Казалось, проходя мимо машины, люди прибавляют шагу, гонимые неумолчным яростным шумом в голове. Я все еще ощущала странное недомогание, будто начиналась лихорадка. Я не могла позволить себе заболеть сегодня, не могла позволить потерять голову. Пора было ехать, но сперва я поставила свой телефон на анонимный режим, позвонила в главное управление и робким голоском хорошей девочки из средней школы попросила детектива Бреслина, чтобы сообщить ему нечто касательно Ашлин Мюррей. Меня перебросили на Убийства, трубку сняла Бернадетта и уведомила, что детектива Бреслина нет, но я могу передать информацию другому офицеру, а я нервно забормотала в ответ: «Нет, спасибо, но нельзя ли оставить для него сообщение?» И Бернадетта по телефону погладила меня по головке и перевела на голосовую почту Бреслина.

Детектив Дон Бреслин. Голос бархатный, как в рекламе кофе. Наверняка пару десятков дублей сделал. Оставьте свое сообщение, и я вам перезвоню. Бип. На всякий случай я немного отодвинула трубку ото рта. Эээ. Привет. Меня зовут… эээ, я не очень хочу… но я дружу с Саймоном Феллоном. Я слышала, вы расспрашивали о его брате Рори? И… ну, то есть, я и с Рори встречалась, и он делал такие вещи, о которых вам, наверное, стоит знать… Я не обращалась, но… Саймон сказал, что вы были очень милы. Я в баре «Топ Хаус», это в Хоуте. Столик у камина. Вы не могли бы приехать сюда? Я буду здесь примерно до четырех. Если нет, то я могу попытаться встретиться с вами в какое-то другое время, или… Ну ладно. Спасибо. До свидания.

Я убрала телефон и рванула с места. Должно сработать. Бреслин проверит сообщения, оглядит свой костюм от Армани, развернется и помчится выяснять, какие такие ужасные вещи творил Рори с бедной малюткой. Стива с собой он не возьмет — вдруг малютка побоится беседовать сразу с двумя большими и свирепыми детективами. По такой погоде и в это время дня поездка в Хоут займет минут сорок. Скажем, еще минут тридцать он будет ждать таинственную куколку, а то и вовсе до четырех часов, если нам повезет. Потом сорок минут назад. По меньшей мере на два часа Маккэнн в нашем распоряжении.

В пабе «У Гэнли» никого не было, кроме лысого бармена, который составлял стаканы и мурлыкал себе под нос «Волшебные мгновения» Перри Комо.

— А, — сказал он, приветственно взмахнув рукой, — собственной персоной. Я выиграл?

— Вы прошли в следующий тур, — сказала я. — Женщина, которую вы опознали пару дней назад. Помните мужчину, что был с ней?

— Более-менее. Я же говорил вам, что не очень-то разглядывал его.

— Не могли бы вы посмотреть несколько фотографий. Может, кого-то узнаете?

— Ваш приятель уже был здесь вчера и спрашивал то же самое. Я не сумел ему помочь.

— Да. Он рассказал. Но это другие фото.

Бармен пожал плечами:

— Давайте посмотрю. Все что угодно, лишь бы помочь нашим силам закона и правопорядка.

Я вытащила подборку с фотографией Маккэнна.

— Если вы узнаете этого человека на одной из фотографий, скажите мне. Если его там нет, тоже скажите. Если не уверены, скажите. Договорились?

— С этим я могу управиться.

Бармен взял лист и долго, внимательно разглядывал.

— Ты только посмотри, — наконец сказал он. — Думаю, что на этот раз вы угадали. Вот этот парень, — и он постучал пальцем по лицу Маккэнна.

— Вы уверены?

— Жизнь свою на это не поставлю, но пятьдесят фунтов — спокойно. Вам это как-то поможет?

— Принимаю вашу ставку. — Я вытащила ручку. — Поставьте свои инициалы рядом с фото, которое опознали. Внизу напишите, где вы видели этого человека, насколько уверены, что это он, и распишитесь.

Бармен принялся писать, низко склонившись над бумагой.

— Как думаете, кто-то еще мог обратить на них внимание?

— А вот теперь вы просите слишком многого. Я не веду запись своих посетителей каждый вечер.

— Возможно, мне придется заглянуть еще раз, побеседовать с вашими постоянными клиентами. Постараюсь сделать все тихо.

— А мне показалось, что этот парень с фотокарточки нормальный. — Бармен передал мне ручку и лист. У него был изящный бисерный почерк, такому больше бы подошла перьевая ручка и плотная пожелтевшая бумага. — Если будете с ним говорить, передайте, что он здесь нежелательный клиент. Я не спрашиваю, сделал ли он что-то той юной леди, я только хочу сказать, что люди приходят сюда за покоем. — Он сдвинул очки на лоб и одарил меня долгим взглядом. — И за весь чай Китая не хотел бы я заниматься вашей работой.

Дежурный в участке Стонибаттера сказал, что голос на образце может принадлежать звонившему в воскресенье утром, вот только голос того парня звучал немножко иначе, может, тембр чуть выше, и то ли с митским, то ли с килдэрским произношением, точнее он не определит. Неудивительно. Даже если бы мы не размазали все в его памяти бесполезным набором голосов, не я одна умею подделывать голос. Мы выжали из этого все, что могли.

Близилось время ланча. Я остановилась у любимого «Теско» Рори, взяла две бутылки кока-колы и два огромных сэндвича с говядиной — день предстоял долгий — и двинула в Главное управление. Дождь со снегом мутузили по лобовому стеклу, но когда я подъехала к Замку, вдруг утих.

Я выбрала участок каменной ограды, закрытый живой изгородью, чтобы меня не было видно из окон, вытерла камни бумажными салфетками, села и развернула свой сэндвич. Птички сиротливо прыгали в мокрой траве, а когда я бросила им кусок хлеба, в панике порхнули к кустам. В спину им взвыл ветер.

Я успела прожевать лишь первый кусок, когда появился Стив. Он быстро шагал, опустив голову, как будто это могло волшебным образом укрыть его рыжую шевелюру от глазеющих в окна.

— Привет.

— Привет. Бреслин умотал?

Стив смахнул воду с ограды и уселся рядом со мной.

— Только что. Получил сообщение от какой-то девчонки из Хоута.

— Да. Но толку от нее не будет. Ты уже обедал?

— Не-а.

— Держи. — Я протянула ему второй сэндвич.

Стив взял, но разворачивать не спешил.

— Нарыла что-нибудь?

— Предварительное опознание от бармена. С дежурным не срослось. Ребята Софи получили мужскую ДНК с матраса.

— И что мы будем делать?

— Поговорим с Маккэнном.

Мы не могли больше ходить вокруг да около. Спустя два, от силы три часа вернется Бреслин, настороженный и горящий желанием арестовать Рори. Эта пара часов — все, что у нас есть.

Стив кивнул:

— Сейчас?

У нас богатый выбор трюков. Обзаводишься ими, наблюдая за работой других детективов, подслушиваешь в историях, что рассказывают в общей комнате, изобретаешь свои и передаешь другим, запоминаешь и надежно припрятываешь до того момента, когда они тебе понадобятся. И когда попадаешь в Убийства, у тебя накоплен такой арсенал ядовитых штучек, что ими можно города опрыскивать.

Приходишь в допросную с тяжеленной стопкой бумаг, чтобы подозреваемый думал, что все это ты накопал на него. Настраиваешь видеомагнитофон — пусть думает, будто у тебя есть отснятые доказательства. Листаешь бумаги, закладываешь их пальцем, начинаешь что-то говорить, обрываешь себя — ладно, вернемся к этому позже — и меняешь тему, чтобы подозреваемый терялся в догадках, что же ты приберег на потом. Достаешь диктофон — у меня ужасный почерк, мы можем вместо этого записать на аудио? — чтобы позже, когда ты выключишь запись, он и не сомневался, что говорил не под протокол, вот только в допросной есть штатный магнитофон, который все запишет. Притворяешься, будто читаешь только что полученное сообщение, обмениваешься критическими замечаниями — удачный денек, обыск прошел что надо — со своим партнером. Устраиваешь фальшивую проверку на детекторе лжи, втюхиваешь подозреваемому всякую хрень об электромагнитных полях и просишь его нажать пальцем на экран твоего телефона после каждого вопроса, а когда доходишь до ответа, в котором он явно врет, незаметно нажимаешь, и на экране высвечивается красное: Ложь Ложь Ложь. Говоришь ему, что жертва мертва и не может опровергнуть его слова, но жертва-то выжила, или наоборот — что покойный жив и вот-вот заговорит. Объясняешь, что не имеешь права отпустить его, пока вы вместе все не выясните, но если он просто расскажет, что произошло, то окажется дома на диване с чашкой чая в руках как раз к очередной серии «Аббатства Даунтон». Говоришь, что это была не его вина, говоришь, что жертва сама напросилась, говоришь, что на его месте так бы поступил каждый. Или свидетель, мол, слышал, как подозреваемый хвалился своим интересом к детскому порно; другой вариант: патологоанатом утверждает, что подозреваемый переехал уже мертвое тело; обстреливаешь мутными версиями, самыми бредовыми, какие только можно выдумать, пока он не заорет, что все это чушь и было совсем не так, а ты приподнимаешь бровь: ну-ну, конечно, а как же тогда это было? — и слушаешь, как он все выкладывает.

Только все наши трюки на этот раз бесполезены. Маккэнн их назубок знает, он лепил их своими руками задолго до того, как мы их впервые увидели.

— Мы поговорим с ним. Это все, что мы можем сделать.

— Вот только он не захочет говорить с нами.

— Он захочет рассказать свою версию произошедшего. Они все этого хотят. В глубине души он хочет, чтобы мы знали про него и Ашлин, что это была настоящая любовь, а этими играми с Рори, всей этой мышиной возней она сама напросилась на хорошую затрещину. Давай посмотрим, как много он готов сообщить нам.

— Сосредоточимся на их отношениях. Исключительно на них. Не станем упоминать, что Бреслин замешан, иначе Маккэнн из преданности тут же заткнется. Словом, только об Ашлин.

— У нас лишь одна граната, — сказала я. — Когда Бреслин понял, что в том ящике были документы по исчезновению Десмонда Мюррея, он расслабился. То есть он не знает, что это было дело Маккэнна. Получается, еще два дня назад Маккэнн не понимал, что все связано. И до сих пор не в курсе, что Ашлин — это дочь Деса Мюррея. Не догадывается, что она с ним играла с самого начала.

— Это мы попридержим.

— Да. Такое должно выстрелить с шумом.

Птички забыли о своем страхе и клевали крошки у самых наших ног. Бреслин был за рекой и направлялся к северу.

— Где мы все провернем? — спросил Стив.

Именно об этом я размышляла в машине по дороге сюда и пока дожидалась Стива.

— В допросной.

— Уверена? А может, очистить оперативную комнату? Или даже здесь.

— Нет. Выгнать всех из оперативной все равно что повесить на ее двери плакат о происходящем внутри секретнейшем деле. И мы должны протоколировать каждый наш шаг, если хотим получить хотя бы призрачный шанс на успех.

— Он сразу поймет. В ту минуту, когда мы свернем к допросной, все и поймет.

— Он поймет в любом случае. Неважно, куда мы его приведем, уже через полминуты от приятельской беседы и следа не останется. А в тот момент, когда мы спросим его о встречах с Ашлин, убедится окончательно.

Снежные струи внезапно полоснули по лицу, словно подтверждая мои слова, и мы замолчали.

Покончив с сэндвичами и влив в себя кофеин вместе с колой, мы двинулись внутрь, прошли через черные блестящие двери, набрав комбинацию цифр, которую я способна выдать, даже если разбудить меня посреди ночи, не останавливаясь, кивнули Бернадетте, разделись и аккуратно повесили пальто в свои шкафчики, сумку я запихнула поглубже. Стив нашел семейное фото из дела Десмонда Мюррея и сунул во внутренний карман пиджака. Я сфотографировала подборки фотографий телефоном и положила листы на дно шкафчика, понадеявшись, что сегодня его никто не взломает и не нассыт в него. Сдвоенное эхо от захлопнувшихся дверец, резкое и испуганное, прокатилось по сумрачному помещению с кафельными стенами.

Вместе мы двинулись вверх по широкой мраморной лестнице, оставляя за собой мокрые следы, которые двойной цепочкой протянулись в общую комнату. Ни стопок бумаг, ни дисков с видеозаписью, ни диктофонов — руки наши были пусты. Как была пуста и общая комната — во всяком случае, на первый взгляд, — почти все разошлись, кто по делам, кто перекусить. Остро вспомнилось воскресное утро — за миг до того, как появился шеф и свалил на нас это расследование.

Тишина, слегка тронутая едва различимым уличным гулом, белый флюоресцентный свет и тяжелое серое марево туч за окнами, придающее разбросанным на столах бумагам и забытым кофейным чашкам какой-то скрытый смысл. Глядя вокруг, я думала, как бы любила все это, если бы не…

Маккэнн съежился в своем углу, настукивая пальцами по клавиатуре. Каждую нашу встречу он выглядел все хуже и хуже. А я-то, дура, просила Блоху последить, кто там у него выглядит так, будто неделя не задалась. В мешки под глазами Маккэнна можно было улики складывать.

— Маккэнн, — окликнула я, — найдется пара минут? Нужна помощь.

Он взглянул на нас из своего угла и понял все мигом. На долю секунды мне показалось, что он сейчас отмахнется: «У меня своей работы навалом». Но ему надо было узнать, что мы нарыли, и он же матерый детектив, а мы — зеленая поросль, с которой наверняка нетрудно справиться. Маккэнн просто не мог уклониться от разговора. Он полагал, что быстро разделается с нами и пойдет себе дальше.

— Хорошо. — Он взглянул на Стива и встал.

О’Нил и Винтерс, шуршавшие бумагами в другом конце комнаты, даже не взглянули в нашу сторону.

— Спасибо, — сказал Стив, когда мы вышли на лестницу. — Мы очень это ценим.

— Да. А с чем помочь-то?

— Дело Ашлин Мюррей, — обронила я. Лицо Маккэнна не дрогнуло. — Здесь удобно?

Я распахнула дверь уютной комнаты для допросов, той самой, в которой мы беседовали с Рори во второй его визит к нам, — стены пастельно-желтого оттенка и пакетики с чаем-кофе. Маккэнн что-то пробормотал, выбрал один из стульев с полицейской стороны, спиной к одностороннему стеклу, и легонько хлопнул по сиденью, проверяя на прочность.

— Я бы чаю выпил, — сказал он, тяжело усаживаясь. — Немного молока, без сахара.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — Стив без пререканий направился к столу с чайником. — Ничего личного, но выглядишь слегка помятым.

— Спасибо.

— Миссус на этой неделе тебе рубашки не гладит? — спросила я с неопределенной улыбкой. — Ночуешь в конуре?

— Я в порядке. А как у вас с личной жизнью?

— Фигово, — ответила я.

Мы со Стивом рассмеялись. Маккэнн изобразил бы подобие улыбки, если б умел.

— Ты женат уже двадцать пять лет, я не ошибаюсь? Как тебе это удается?

— Двадцать шесть. Я вам для этого понадобился? В качестве семейного консультанта?

— Нет. Не возражаешь, если мы этим воспользуемся? — Я уже включала видеокамеру.

Брови Маккэнна дернулись. Он не ожидал, что нам хватит наглости.

— А на кой черт нам эта штука?

— Потому что я параноик. Несколько месяцев назад, помнишь? Я тогда попала впросак, помогая Роше допрашивать мамашу одного подонка, уговорила ее отказаться от фальшивого алиби, а Роше сказал шефу, что это он сделал. — Я захватила стул напротив Маккэнна, стул подозреваемых. — Так что теперь я все записываю. Даже подумываю, не купить ли личный видеорегистратор.

— Честно говоря, — сказал Стив извиняющимся тоном, опуская в чашку чайный пакетик, — это ведь обычная практика, вести запись беседы.

— Да похер, — буркнул Маккэнн. — Пишите, если хотите.

— Эй, дружище. — Стив едва не извивался от неловкости, щенячий взгляд умолял Маккэнна не сердиться. — Мне правда очень неудобно. Мы бы и рады были не приставать к тебе со всей этой лабудой. Имейся у нас лишь одно свидетельство, мы бы просто сунули его в самый низ и забыли. Не стали бы отнимать у тебя время. Но… В общем, тут лезет изо всех щелей. Мы решили, что лучше всего покончить с этим прямо сейчас.

— По крайней мере, у вас хватило ума отвести роль хорошего копа ему. — Маккэнн посмотрел на меня: — Ты уж точно на нее не годишься.

Стив подхалимски хихикнул.

— Тебя не проведешь, — я сокрушенно покачала головой, — с тобой притворяться бессмысленно. Но поверь, мы и в самом деле не стали бы попусту тратить ни твое время, ни наше.

— Вы уже тратите мое время. Что вам нужно?

— Займи, пожалуйста, свое место, — сказала я Стиву.

Со смущенной улыбкой он понес к столу чашки с чаем, не сводя с них напряженного взгляда. Поставил чашки перед нами, придвинул к столу стул и сел рядом со мной. Маккэнн отхлебнул чая и скривился.

— Давай сразу кое-что проясним, — начала я, — чтобы сэкономить время всем нам. Мы знаем, что у тебя был роман с Ашлин Мюррей.

Маккэнн прищелкнул языком и уставился на меня, даже не пытаясь скрыть отвращения.

— Мелкая ты крыса.

К собственному удивлению, я не рассердилась.

— У нас есть свидетельница, которая видела, как ты разговаривал с Ашлин и взял у нее номер телефона. Она опознала тебя по фотографии. У нас также есть свидетель, видевший тебя с Ашлин в пабе «У Гэнли». Он тоже опознал тебя на фото. Кроме того, у нас есть свидетель, видевший тебя рядом с Викинг-Гарденз по крайней мере трижды за последние шесть недель. И он опознал тебя. Все они смогут сделать это и очно, если ты заставишь нас зайти так далеко. Нам стоит начинать возню или перейдем к делу?

Маккэнн пил чай и молчал. Я почти что могла видеть, как в голове у него передвигаются фигуры — как у шахматиста, обдумывающего партию на десять ходов вперед.

Правильнее всего было бы сказать: «Без комментариев». Это так просто. Сразу возводишь эту стену, ждешь и наблюдаешь, как мы будем пулять в нее улику за уликой, пока не выдохнемся, а потом встаешь и уходишь. Это единственный не идиотский ход, и все детективы в мире это знают. Каждому из нас приходилось принимать участие в допросах, когда просто в осадок от изумления выпадаешь, не в силах поверить, что этот недоумок выкладывает все как на духу, тогда как ему достаточно немного помолчать, и мы будем вынуждены его отпустить. Каждый из нас наблюдал, как профи криминала скрещивает на груди руки и талдычит «Без комментариев» раз за разом, пока мы не сдадимся и не отпустим. Каждый из нас неоднократно думал: «На его месте я бы не открывал рот». И каждый из нас твердо знает, что если прихватят, виновного или нет, то нужно повторять: «Без комментариев».

Вот только Маккэнн не мог себе позволить это. Как только он произнесет «Без комментариев», то сразу же перестанет быть детективом — возможно, навсегда. Как только эти два слова окажутся произнесены, он ничем не будет отличаться от мелкого обдолбыша-воришки или извращенца, лапающего девочек по автобусам. Он превратится в подозреваемого.

— Я знал Ашлин Мюррей. Мы встречались несколько раз.

— И это все?

— Да.

— Ты бывал у нее дома?

Вновь фигуры начали свой танец. Он раздумывал, могли ли мы что-то утаить от Бреслина — например, отпечатки, которые он забыл стереть.

— Да, — наконец сказал он. — Она пригласила меня на чай.

— Ты с ней спал?

— У вас имеются веские причины для подобного вопроса?

Мы со Стивом переглянулись. Маккэнн даже бровью не повел.

— Мы обнаружили мужскую ДНК на ее матрасе.

— Она не моя.

— Хочешь сказать, что всегда пользовался презервативом? Но это не сперма. Это пот.

Маккэнн снова закуклился внутри своей башки. Я сказала услужливо:

— Мы почти уверены, что Ашлин не спала ни с кем другим за последние пару лет.

Он не шелохнулся, все примерялся, взвешивал. Кивнул:

— Да. Разок перепихнулись.

На этом прелюдия завершалась. То, что каждый из нас мог сбросить в этой игре, уже лежало на столе. Так в энергичном дебюте жертвуешь это, берешь то, пока совместными усилиями игроков доска не оказывается свободна от всякой мелочи, поле для битвы расчищено.

— Эх, старина, — произнес Стив огорченно, ероша волосы. — Эх, старина. Из всех девушек в этом городе угораздило же тебя выбрать именно ту, что убили.

Маккэнн пожал плечами и хлебнул из чашки.

— Случайность. Показалось, что она не из таких.

— Ты должен был нам сообщить, — сказал Стив с упреком. — В тот момент, когда узнал о расследовании.

Маккэнн небрежно прошелся взглядом по нашим лицам, будто мы не стоили того, чтобы нас разглядывать.

— Если бы дело попало к любым другим детективам, я так бы и поступил.

— Мы бы не кинулись к твоей миссус тебя закладывать.

— Да? Не стали бы выносить сор из избы? Посмотрите, где мы сейчас.

— Ты знаешь, что мы обязаны так поступить, — сказал Стив огорченно. — А что ты хочешь? Чтобы мы проигнорировали все, взяли Рори Феллона, а потом получили плевок в морду прямо в зале суда?

— Я хочу, чтобы вы проявили хоть каплю уважения. Если сочли нужным что-то выяснить, можно было просто поговорить. Не в долбаной допросной. Не под долбаную запись.

Яростный взгляд прямо в камеру.

— Будь я любым другим детективом, — сказала я, — именно так и поступила бы. Но я в этом отделе такого дерьма нахлебалась, что теперь все записываю. Мы не хотим давать этим сведениям ход, но я не могу ничего обещать, пока не разберусь полностью.

Ну да, азбучная истина. Маккэнн скривил губы:

— Буду это иметь в виду.

— Ладно, давай выслушаем тебя. Начни с того, как вы познакомились. Где, когда, как.

Маккэнн откинулся на стуле, вытянул ноги, скрестил руки на груди, поерзал, устраиваясь поудобнее.

— Паб «Хорганс». Прошлым летом. Даты я точно не помню.

— Не беспокойся. Мы выясним. Ты ее видел уже там до этого?

— Нет.

— Ты обратил на нее внимание.

— Да. Обратил. Все ребята обратили. Некоторые девушки, — он многозначительно покосился на меня, — тоже.

— Неудивительно. Я видела фото. Как ты набрался мужества заговорить с ней?

— Я не набирался. Она заговорила со мной.

Я расхохоталась:

— Ну конечно, она! Эффектная девушка двадцати с чем-то лет бросается в объятия немолодого кобеля с морщинистой физиономией и пивным брюхом. И поскольку она явно не готова к отказу, то что еще оставалось делать бедному мужику, верно?

— Повторяю, если бы она не начала со мной кокетничать, я бы в жизни ничего не предпринял. Но она строила мне глазки.

Одна бровь у меня так и осталась приподнятой.

— Да боже, — подал голос Стив, — у людей же разные вкусы. Только из-за того, что кто-то не в твоем…

— Мне нравятся молодые, чтобы с ними можно было что-то делать, — я подмигнула Маккэнну, — и красивые.

— И как ты их себе добываешь? За деньги?

Он явно начинал раздражаться.

— …эээ… вкусе, еще не значит, что он не может понравиться другой девушке, — закончил Стив. — Всякое бывает.

— В мыльных операх. Всякий раз, когда я включаю телевизор, там знойная красотка обмирает в объятиях козла, который ей в отцы годится. Ты что думаешь, мы на съемочной площадке «Славного города»?

— Конвей, такое происходит не только в мыльных операх. В жизни тоже.

— Ну да, если ты Дональд Трамп. Ты что-то скрываешь от нас, Джоуи? Ты подпольный миллионер?

«Джоуи» ему не понравилось, но он почти смог утаить это за кривой усмешкой.

— Если бы.

— Не всякую девушку интересуют деньги, — сказал Стив. — Ашлин он мог просто понравиться. Что тут особенного.

— Бывает, конечно. Ты похож на Джорджа Клуни, Джоуи? Может, только по выходным?

— Лучше ты скажи.

Я скривилась и помахала рукой:

— Извини, друг, но я не вижу ничего выдающегося. И потому до смерти хочу знать, чем ты ее купил? И не говори, будто никогда не раздумывал над этим.

Маккэнн шевельнулся. Расцепил руки, сунул в карманы.

— Она западала на полицейских.

Вначале и мы так думали. Ашлин всех нас провела. Нам со Стивом следовало понять, верит ли в это Маккэнн — до сих пор.

— Значит, девушка ищет полицейского, — сказала я. — И находит тебя? Серьезно?

— Просто под руку подвернулся, — процедил Маккэнн.

— Да там под рукой была целая толпа. «Хорганс» же всегда кишит полицейскими. Так почему именно ты?

— Потому что ей нужен был детектив. Она любила слушать истории из моей практики, постоянно спрашивала: над какими делами ты работал? а как все было? а что ты сделал потом? Это давало ей острые ощущения. Понимаешь, о чем я? — Маккэнн скабрезно ухмыльнулся. Но меня таким не пронять. — Она выбрала меня, потому что я был достаточно стар и достаточно хорошо одет. Сообразила, что я наверняка детектив. Она знала, чего хочет. А когда я сказал, что работаю в Убийствах, все и завертелось. У нее глаза вспыхнули. Да я бы ее с вилами не отогнал. А вы ее видели — с чего мне ее вообще отгонять.

— Может, с того, что ты женат? — предположила я. — До меня доходили слухи, что у тебя нет привычки совать свой хрен в каждую подвернувшуюся дырку.

— Ну перепихнулись мы пару раз. Что тут необычного. Пустяки же.

Хороший ход. Если Ашлин ничего для него не значила, то с чего ему ее убивать из-за другого парня.

— Для тебя это обычное дело? Изменять своей миссус?

— Нет.

— Но прежде изменял?

— Нет.

— Так что же такого особенного было в Ашлин?

— Ну, на меня никогда не западали такие красотки. А с женой у нас в последнее время как-то не складывается. Вот я и подумал: а почему бы и нет?

Мы со Стивом переглянулись так, чтобы Маккэнн заметил.

— Милая история, — сказала я. — Очень романтичная. Вот только с Люси Риордан не сходится.

— Что еще за Люси Риордан?

— Лучшая подруга Ашлин. Описать? Крашеная блондинка, короткая стрижка. Никого не напоминает?

Маккэнн рассмеялся, по-собачьи оскалив зубы.

— Эта маленькая лесба? Еще бы ее история не отличалась от моей. Она вовсе не была лучшей подругой Ашлин, что бы сама там ни болтала. Она просто таскалась за Ашлин повсюду, была в нее по уши влюблена, а когда выяснила, что у Аш появился мужчина, чуть не спятила от бешенства. Конечно, она выдумает историю, где я злодей.

— А где ты познакомился с Люси? — спросил Стив.

— А то вы не знаете. Ваша свидетельница, которая все видела, вы думаете, я не…

— Мы хотим услышать твою версию.

Маккэнн выпрямился на стуле, снова скрестил руки на груди и, скривив губы, рассматривал нас.

— Вы выглядите жалко. Знаете что? Вот сидите вы тут, практикуете на мне свои приемчики, перескакиваете с одного на другое. Я все это проделывал с подонками, настоящими подонками, когда вы еще в носу ковырялись и на постеры с поп-звездами дрочили. Вы всерьез думаете, что сможете меня так подловить?

— Никто не собирается тебя подлавливать, — обиженно сказал Стив. — Мы надеемся на твою помощь.

— Итак, где ты познакомился с Люси? — повторила я вопрос.

— А она вам не рассказывала?

— Да ладно тебе, приятель! — Стив подался вперед: — Ты прекрасно знаешь, что мы хотим утопить ее историю. Думаешь, нам надо, чтобы ты оказался убийцей? Серьезно? Но ведь если это так, то мы в полной жопе. Думаешь, нам охота сидеть за этим стеклом и ломать голову над тем, предъявлять ли обвинение в убийстве одному из наших?

Маккэнн перевел на меня взгляд глубоко посаженных глаз. Опыта изображать бесстрастность у него куда как больше моего, так что я в его глазах ничего не прочла.

— У тебя нет причин любить отдел, Конвей. Ты в жопе в любом случае. Так почему бы не прихватить кого-то с собой?

И хотя я понимала, что он пытается сделать, слова его отозвались холодком вдоль спины.

— С тобой у меня никогда проблем не было. Ты мне ничего плохого не сделал.

Он кивнул.

— Если у тебя осталось хоть чуть-чуть здравого смысла, то не лезь в это. Это мой тебе искренний совет. Такой же я дал бы собственному ребенку, сиди он сейчас на твоем месте. Я этого не делал, и тебе не удастся доказать обратное. А если попытаешься, то лишь окажешься в еще более глубокой жопе. И тогда тебе придется уйти не из отдела, а из полиции. А то и страну покинуть.

Нам всем доводилось говорить подозреваемому, что жизнь его кончена, если он упрется. И все же холодок пробрался внутрь.

Но я спросила в третий раз:

— Где ты познакомился с Люси?

Секунду спустя Маккэнн мотнул головой — медленно, тяжело.

— Твое дело. Хорошо. Она была в «Хоргансе» с Ашлин, присматривала за ней. Ашлин сидела там в своем маленьком ярком платьице, потягивала коктейль и, наслаждаясь всеобщим вниманием, решала, кого же ей выбрать. А вторая, вся такая шерсть дыбом, шипела на каждого, кто пытался взглянуть на Ашлин во второй раз. Ашлин потом рассказывала мне, что Люси потащила ее в паб, чтобы поплакаться — дескать, никак не может найти парня. — Уголки губ у Маккэнна слегка приподнялись, на какой-то миг лицо его сделалось почти мягким. — Во многих отношениях Ашлин была очень наивна. Она была как ребенок. Искренне думала, что Люси нужен парень. Вы проверяли алиби Люси?

— Да, — сказала я и поняла, что прокололась, увидев, как улыбка стала шире. — Алиби твердое. Извини.

— Значит, думали об этом.

— Мы делаем свою работу.

— Ну да, и сейчас вы тоже делаете свою работу. — Мягкая улыбка сменилась оскалом. — Готов поставить сто фунтов, что это Люси пытается повесить все на меня. Что она говорит? Будто я бил Ашлин? Будто обращался как с грязью под ногами?

Мы со Стивом снова переглянулись.

— Не совсем, — сказал Стив.

— Точнее, — сказала я, — совсем нет.

Лицо Маккэнна снова потеряло всякое выражение. Этого он не ожидал.

— По словам Люси, ты относился к Ашлин так, будто она из бриллиантов. И что у вас был вовсе не случайный перепихон. А настоящая большая любовь, с заглавной буквы.

Он рассмеялся — свирепый лай, столь громкий, что опешили все трое.

— Гребаный Иисус! И вы ей поверили?

— Ты утверждаешь, что никогда не говорил Ашлин, что любишь ее? — И прежде, чем он успел ответить: — Осторожно, у нас есть сообщения Ашлин, адресованные Люси.

— Может, и говорил. У меня есть новости для тебя, Конвей. Если парень пытается залезть к тебе в трусы и говорит, что любит тебя, может статься, он врет. Или ни один до сих пор так и не польстился?

— Согласно сообщениям, вы с Ашлин виделись несколько раз в августе, но до начала сентября ничем таким не занимались. Если ты просто хотел ее трахнуть, то чего тогда ждал?

Маккэнн снова закрылся, не торопясь обдумывал варианты ответа. Наконец сказал:

— Мне нравилась Ашлин. Она была хорошей девушкой. Милой. Ей хотелось острых ощущений, но она вовсе не была каким-то вампиром, охочим до крови и кишок. Судьба у нее была нелегкая. Отец умер, когда она была ребенком, мать страдала рассеянным склерозом, и Ашлин с детства ухаживала за ней, пока та не умерла несколько лет назад. В ее жизни было не так уж много сильных переживаний, и она словно впитывала их из моих рассказов.

Клянусь, он сам в это верил. Я буквально ощутила, что Стив это тоже засек. Наша припасенная граната не протухла.

Рори она поведала то же самое: папа умер, у мамы рассеянный склероз. Неудивительно, что она не хотела с ним об этом говорить. Одно дело — охмурить жалостливой историей Маккэнна, и совсем другое — рассказывать ее человеку, которого хочешь впустить в свою настоящую жизнь.

— Мы с женой переживаем не лучшие времена. И мне было приятно находиться рядом с женщиной, которой нравилась моя компания. Радовало, что есть тихое место, куда можно всегда прийти, где никто не будет расписывать, какое я пустое место. Она просто делала мою жизнь чуть легче. Вот что это было для меня — тихая гавань, немного покоя.

Оттянутый вниз уголок рта показывал, что не стоит упоминать о некоторой ироничности его слов.

— А куда вы ездили?

— Я подбирал Ашлин где-нибудь поблизости от ее дома, и мы ехали на природу. Было лето. Она собирала корзинку с едой, и мы устраивали пикник, находили место поприятнее, с хорошим видом, сидели и разговаривали.

Маккэнн по-прежнему был спокоен, но в голосе угадывался намек на тоску, которую ему не удалось удержать на привязи.

— Мило как, — сказала я. — Что же, ты ни разу не пригласил девушку в ресторан? Или хотя бы в паб? Заставлял ее готовить сэндвичи и сидеть в траве, с муравьями в трусах?

— Она не жаловалась, так что не выступай. Сходили однажды в местный паб. Мне это не нравилось. Дублин — город маленький, попадешься на глаза не тому человеку, а он расскажет своей миссус, а та — подругам из женского клуба, одна из которых лучшая подруга твоей жены, бац — и ты уже спишь у друга на диване.

— Из-за того, что пригласил кого-то выпить? — Стив приподнял брови. — Сдается мне, что в глубине души ты все же понимал, что это не просто дружеские беседы.

Губы Маккэнна растянулись — и снова не столько улыбка, сколько оскал.

— Оно и видно, что женат ты не был. «Да, дорогая, я провел вечер за рюмочкой с молодой красивой блондинкой, но мы просто беседовали, богом клянусь!» Думаешь, такое прокатит? Не с моей женой.

Стив ухмыльнулся:

— Исчерпывающе. Похоже, лучше мне оставаться холостым.

— Тебе, и всем, и каждому. Говорю вам, у нас с Ашлин все начиналось вполне невинно.

— И почему изменилось?

Маккэнн пожал плечами. Он становился все осторожнее, мы приближались к границе, за которой начиналась опасная территория.

— Иисусе, Моран, — сказала я. — Он засадил ей по самые гланды, вот почему все изменилось. Он выжидал, а когда время подошло, отодрал ее как следует. Что ты от него хочешь? Чтобы он диаграмму тебе нарисовал?

Маккэнн молчал, но я видела, как напряглись жилы у него на шее.

— Сама ты Иисусе, — ответил Стив мне в тон. — Я же не спрашиваю, какая поза им больше всего нравилась. Я спрашиваю, что привело к этому. Мы же говорим о Маккэнне Монахе. Он ведь не планировал изменять своей миссус.

И Стив с надеждой посмотрел на Маккэнна. Тот, не сводя с меня взгляда, заговорил:

— А сама как думаешь, что привело? Мужчина и женщина проводят время вместе, они начинают нравиться друг другу, и в какой-то момент все выходит из-под контроля. И смейся сколько угодно. Но скажи мне одно: с чего бы Ашлин встречаться со мной, если ей этого не хотелось? Конвей, ты же сама сказала: я не знаменитый, не богатый.

— Ты детектив. Для некоторых это может оказаться очень кстати.

— Я думал об этом. Не дурак. Может, она в чем-то замешана и ей нужен прирученный коп.

— И прогнал ее по нашей базе.

— Да. Вперед, иди, настучи шефу, если тебе от этого станет легче. Только не говори мне, что сама никогда так не делала.

— Ну да, проверка биографии — фундамент всякой здоровой романтики.

— Я понимал, что во мне нет ничего особенного. И должен был проверить. Но Ашлин оказалась чище свежего снега. Она даже не просила меня подтереть ее штрафы. Она вообще ни о чем меня не просила, — Маккэнн развел руками. — Вот он я. Если она меня хотела, то ради меня самого.

Мы со Стивом слишком явно собрались переглянуться, так что Маккэнн занервничал.

— Что?

— Ваш роман начался в сентябре?

— Да. Где-то в первых числах.

— Дата?

— Не помню.

Я позволяла ему лгать, не цепляясь к деталям, но он знал, что мы знаем. Я позволила улыбке мелькнуть по моему лицу и тут же исчезнуть. Маккэнн так сжал челюсти, что заходили желваки.

— Ладно, пускай начало сентября, — великодушно согласилась я. — И продолжалось до конца прошлой недели. За это время вы расставались? Ну или что-то такое?

Лицо у Маккэнна снова окаменело, сделалось лицом полицейского — невыразительным, как стол.

— Нет. Проблем не было. И ссор. Все шло прекрасно.

— Осень… — задумчиво протянул Стив, рассматривая кончик своей ручки. — Зима. И — как бы это помягче выразиться? — вы теперь не беседами занимались. Пикники в горах, наверное, остались в прошлом? А где вы встречались?

«Не ваше дело», — было написано у Маккэнна на лбу, но он ответил:

— У нее.

Стив нахмурился:

— Никто из соседей тебя не видел.

— Потому что я не хотел, чтобы меня видели. Я сворачивал в проулок за домом Ашлин, перебирался через стену и входил через заднюю дверь. Она дала мне ключ.

А вот и осенний злоумышленник.

— Недурно. В твоем-то возрасте лазать по стенам, — сказала я, почти не ухмыляясь. — Отличный фитнес. И как часто?

Он бы и рад был соврать, но рисковать не хотел.

— Пару раз в неделю. Зависело от работы, от семьи, от всего.

— А как ты назначал свидания?

— Иногда мы вместе строили планы на следующую неделю, перед тем как я уходил. Иногда оставлял ей записки с датой и временем. А если неожиданно выдавались свободные час или два, просто заезжал к ней.

— И где ты оставлял эти записки?

— Писал на стикерах, засовывал бумажку в пластиковую бутылку и перекидывал через ограду.

— Мы не нашли никаких записок в доме.

— Я забирал их, когда приходил. Избавлялся.

— Зачем? — изумилась я.

— А ты как думаешь? Затем, что я давно уже работаю детективом, и не в моих привычках разбрасывать улики.

Безучастный взгляд, казалось, говорил: и слишком давно, чтобы такие, как вы, могли меня поймать.

— Столько мороки исключительно ради секса.

— А уж тут важно, насколько он хорош.

Снова мерзкая улыбка, но я видела, как Маккэнн использует ее на допросах, так что на меня она не подействовала.

— Почему не позвонить Ашлин или не написать? Твоего номера нет в ее телефоне.

— Потому что я не хотел, чтобы он там был.

— А почему не входить через переднюю дверь, как нормальный человек?

Он посмотрел на меня с неприязнью:

— Сама как думаешь?

— Я спрашиваю тебя. Ее что, заводило это твое «совершенно секретно»? Или тебе нравилась мысль, что она должна принимать тебя в любой момент?

— Она ничего не должна была. Я ей не начальник.

— А ты не… злился, если не заставал ее дома?

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала. Ты заставлял Ашлин сидеть дома, день за днем, готовую подпрыгнуть, как только тебе вздумается потянуть за веревочку. И что произошло бы, если однажды ты бы потянул за веревочку, а она не подпрыгнула?

— Ничего. Обычно я заранее сообщал, что приду. Ну да, несколько раз заявился внезапно, но если не заставал ее, то просто разворачивался и уходил. Конец истории.

Я спросила скептически:

— Ты уверен?

— Да. Я уверен.

— Ты бы не влепил ей затрещину? Не для того чтобы причинить боль, а просто показать, что не надо с тобой шутить.

— Я в жизни не ударил ни одну женщину.

— Хм, ладно. Ты заставил Ашлин снять с телефона пароль, чтобы мог читать ее сообщения. Верно?

Его голова дернулась на какие-то доли миллиметра, но он тут же овладел собой.

— Я ничего не заставлял ее делать.

— Давай иначе. Скажем, попросил ее об этом.

— Да, попросил. Она могла послать меня. Но не послала.

— И ты их читал? Надеюсь, не из профессионального интереса. Если детектив из Убийств решил выяснить, нет ли у его подружки кого на стороне, он мог бы провернуть это более элегантно.

Маккэнн спрятал лицо за кружкой, но я заметила, что он слегка покраснел. Из всех возможных проколов его пронял именно этот: он представил себя роющимся в смс Ашлин. Он все еще цеплялся за свою любовь к ней, вот только это копание портило всю картину.

— Всего пару раз. Там не было ничего интересного, и я почувствовал себя придурком. Больше я этого не делал.

Я верила ему. Маккэнн не знал ничего о Рори вплоть до субботнего вечера. Безумный план Ашлин подстегнуть его обернулся пшиком. Люси права, она прыгнула метров на пять выше своей головы.

— Ты и жене запрещаешь ставить пароль на телефон?

— Не умничай. Не запрещаю. — Голос неожиданно резкий — должно быть, чтобы заглушить стыд. — Я не контролировал Ашлин. Я просто не хотел, чтобы моя жена о нас узнала. Только поэтому я проверял ее сообщения. Чтобы убедиться, что Ашлин не разболтала о нас подругам. Поэтому я всегда заходил через заднюю дверь. Поэтому я не дал ей мой номер телефона. Она мне очень нравилась, я даже доверял ей — в известной мере, но не настолько, чтобы вручить всю свою жизнь. Я не хотел, чтобы она из-за своей привязанности ко мне, или если пмс в голову ударит, или решив слегка пошантажировать, могла просто позвонить мне домой и разнести все в клочья. Я достаточно доходчиво излагаю?

Самая длинная его речь. Попытка отогнать воспоминания пробудила в нем разговорчивость.

— Итак, — сухо сказал Стив, — по твоим словам, ты не планировал уйти от жены к Ашлин?

Маккэнн хрипло и слишком громко рассмеялся.

— Да о чем ты! У нас с женой, конечно, есть проблемы, но я люблю ее. А детей люблю еще больше. Я не собирался никуда уходить.

— Так что же ты собирался? Продолжать лазить к Ашлин через стену, — я фыркнула и удостоилась свирепого взгляда, — до конца своих дней?

— Так далеко я не заглядывал. Меня все устраивало.

— Даже если он и планировал уйти от жены, — пояснила я Стиву, — он хотел бы держать отношения с Ашлин в секрете. Не нужно давать миссус лишние козыри в бракоразводном процессе.

— Ты слышала меня? Ни о каком разводе речь не шла. Нас с Ашлин все устраивало именно так, как оно было.

— Ашлин тоже устраивало?

— Насколько я могу судить. Если бы не устраивало, она бы со всем этим покончила.

— Тебе досталось пирожное, а ей объедки. Кому такое понравится?

— Я ничего от нее не скрывал. Мы с самого начала договорились, что у нее могут быть и другие приятели. Все честно.

Хороший ход. И ни одного шанса, что это правда.

— И она поймала тебя на слове, — сказала я. — Когда тебе стало известно, что у нее есть другой?

Он быстро моргнул: с этого момента нужно быть особенно осторожным.

— Только после ее смерти.

Мы со Стивом переглянулись и не сказали ни слова. Но Маккэнн был слишком старым псом, чтобы попасться на такой трюк. Сардонически усмехаясь, он тоже молчал.

— Ладно, пусть так, — сказала я. — И что ты почувствовал?

Маккэнн фыркнул:

— Ты что, мой психотерапевт?

— А ты ходишь к психотерапевту?

— Я — нет. А ты?

— Тогда тебе не нужно беречь свои ощущения для него. Что ты почувствовал, когда выяснил, что у Ашлин был кто-то еще?

Маккэнн был готов к этому вопросу. Он пожал плечами:

— Никто не любит делиться. Но я всегда пользуюсь презервативами, так что ничего страшного.

— Ты удивился? — спросил Стив.

— Я вообще об этом не думал.

— А вот Люси удивилась, когда узнала о Рори.

Еще одна сардоническая усмешка.

— Да. Уверен, она подпрыгнула от восторга. Теперь от Ашлин ее отделял не один мужчина, а два.

Стив сказал:

— Она удивилась, потому что Ашлин была влюблена в тебя, дружище. С ума по тебе сходила. Ты знал?

Голова Маккэнна дернулась, будто ему влепили пощечину. Он уже не понимал, что здесь правда, а что ложь. Осторожно подбирая слова, явно памятуя об смс, он произнес:

— Возможно, так и было.

— Она до этого никогда не влюблялась. Ты был ее первой любовью. Это ты тоже знал?

— Может, она и говорила. Я не помню.

— Итак, если она была влюблена в тебя, зачем ей романтический ужин с другим мужчиной?

А Маккэнн хорош. Только потому, что я пристально следила за ним, от меня не укрылась вспышка боли, мгновенная и яростная, как выстрел.

— Кто знает. Женщины сумасшедшие.

— Хорошо, — проговорила я, постукивая по своей чашке. — Давай подумаем вместе. Ашлин в тебя влюблена, но это не взаимно. Верно?

Самообладание уже полностью вернулось к нему.

— Господи. Ну конечно. Она была хорошей девочкой, с ней было весело. Секс великолепный. Но и все.

— Она знала о твоем отношении к вашему роману?

— У меня хватало мозгов не особо откровенничать, если ты именно об этом.

— Но догадываться могла. Она же не дурочка.

— Могла, но мне об этом ничего не известно.

— Если бы она догадалась, — сказал Стив, — то для нее весь мир рухнул бы. Первая любовь — штука сильная. Тебя это не смущало?

Мы переключили скорость. Это не ускользнуло от внимания Маккэнна. Он выпрямился, в глазах что-то мелькнуло и исчезло. На миг я увидела его на двадцать лет моложе, голубоглазого, с темными кудрями, высокими скулами, — и поняла, почему он думал, что мог нравиться Ашлин.

— Я не хотел причинять ей боль. Но я и не нянька. Ашлин была взрослой женщиной.

— Тогда, может, вся ее интрижка с Рори была нужна только для одного? Заставить тебя ревновать?

Приподнялись и опустились плечи.

— Сомневаюсь. Я же не знал о его существовании.

— В ее телефоне его сообщения. Может, она надеялась, что ты их прочтешь?

Глаза снова вспыхнули, а голова чуть дернулась.

— А даже если бы прочел. Не сработало бы. У Ашлин хватало здравого смысла, чтобы это понимать.

— Может, она использовала Рори, чтобы слезть с крючка? — предположил Стив, и я поняла, что он ухватил, к чему я клоню, и следует за мной след в след. — Хотела отвлечься от тебя.

— Может, и так.

— То есть она подозревала, что ее чувства глубже твоих.

— И это возможно. Она никогда об этом не говорила.

Я спросила:

— А о том, чтобы ты оставил семью, когда-нибудь говорила?

— Всплывало. Ничего серьезного, просто между делом.

Он ступал осторожно. Помнил про возможные сообщения в телефоне.

— И что ты отвечал?

— Ничего. Менял тему. Она не настаивала.

— Хм.

Я откинулась на стуле, отпила остывшего чаю и вытащила телефон. Открыла почтовый ящик, не торопясь нашла фотографии записок из секретной папки Ашлин. Глаза подозреваемых всегда следят за тем, что ты делаешь. Они не могут себя контролировать. Маккэнн ни на миг не оторвал взгляда от моего лица. Я положила телефон перед ним. Легкий стук точно ножом разрезал тишину.

Маккэнн дождался, пока я займу прежнюю позу, и только потом опустил глаза. Его лицо не изменилось, но я буквально ощутила, как его накрыло тревогой и недоумением.

— Там еще есть. Листай.

Он листал и листал. К замешательству прибавилось что-то еще — плохо скрытая боль и почти радость. Маккэнн считал, что перед ним доказательства того, что он все понял неправильно. Что Рори ничего для Ашлин не значил. Что только по нему она сходила с ума.

Просмотрев с десяток фотографий, он быстро вздохнул и толкнул телефон в мою сторону.

— Я понял в общих чертах.

— Это те записки, которые ты писал Ашлин?

Маккэнн поерзал, устраиваясь поудобнее, небрежно засунул руки в карманы, но напряжение, угадывавшееся в каждом мускуле, выдавало его. Мы приближались к главному броску, и он понимал это.

— Я не эксперт и не знаю, твой ли это почерк, но могу одну из записок переслать экспертам, если понадобится. А еще могу распечатать твой график за последние шесть месяцев и сравнить его с датами и временем, когда Ашлин сохранила эти фотографии в своем компьютере. Я готова свою зарплату поставить на то, что каждая из них составит пару тому времени, когда ты уходил с работы.

— Может, это и мои записки. И что? Я же не скрываю, что писал их.

— И тщательно уничтожал, — добавил Стив. Он взял мой телефон, пролистал фото. — По крайней мере, ты так думал.

— Вот только у Ашлин были свои мысли на этот счет, — подхватила я. — Каждый раз, когда ты оставлял записку, она фотографировала ее и сохраняла в компьютере, в папке с паролем, а после стирала фото в телефоне. Зачем ей такая возня?

— Откуда мне знать?

— Попробуй предположить.

— Сувениры на память?

Я расхохоталась.

— Ты серьезно? — Я забрала телефон у Стива и помахала им перед носом Маккэнна. — Думаешь, девочки такое хранят в качестве сувениров?

— Я не знаю, что делают девочки и чего они не делают.

— Поверь мне. В качестве сувениров они это не хранят. Так для чего же они понадобились Ашлин?

Немного подумав, Маккэнн сказал:

— Может, она думала показать их моей миссус?

— Ты же говорил, что она была счастлива, ее все устраивало.

— Я так считал. Это не значит, что я был прав.

— Ты сказал, что был осторожен на тот случай, если Ашлин захочет разнести все в клочья. — Я крутанула телефон на столе. — Похоже, не зря.

— Недостаточно осторожен, — добавил Стив.

— Сдается мне, что у Ашлин имелись планы. Она догадывалась, что если твоя жена все узнает, то тут же даст тебе пинка под зад, тогда ты прилетишь прямо ей в руки.

— Дала бы твоя миссус тебе пинка? — спросил Стив.

— Не-а.

Стив удивленно приподнял брови:

— Не-а?

— Ни за что.

— Приятель, ты только что сказал, что она вышвырнула бы тебя, если бы узнала о твоих поездках с Ашлин. А если бы узнала, что ты не с ней, а на ней катался несколько месяцев…

— Она бы устроила мне адскую жизнь. Проклинала всеми проклятьями мира. Я бы ночевал в гостевой комнате Бреслина несколько недель, а то и месяцев. Бог свидетель, я все это заслужил. — Злость в голосе Маккэнна свидетельствовала о его искренности. — Но мы бы в конце концов все уладили. Без вариантов.

Теперь я удивленно приподняла бровь:

— Ну теперь-то легко говорить.

— Это факт. Она заставила бы меня ползать у нее в ногах, унижаться, но она бы меня приняла. Дети…

— Да. И не забудем про детей. Такая травма.

Его челюсти сжались.

— Они уже достаточно взрослые, ну почти. Несколько недель ругани между мамочкой и папочкой не стали бы для них концом света.

— А как бы они отнеслись к тому, что папочка трахал девочку, которая им в сестры годится?

— Боже, — сказал Стив. — Да они бы с ним навсегда общаться перестали.

Маккэнн рявкнул:

— Они бы не узнали!

— Нет? Твоя миссус сохранила бы все в тайне? Она святая?

— Похоже на то, — сказал Стив.

— Она бы очень захотела святой стать, — добавила я.

— Она слишком любит детей. Она бы не причинила им боли.

Мы увеличили натиск, стреляя вопросами без пауз. Маккэнн встретил атаку достойно — без пауз стрелял ответами, голубые глаза сверкали. Был уверен, что мы выложили ему все. Что теперь он ясно видит, к чему мы клоним и на какую версию поставили. Осталось уничтожить ее, и он в дамках.

— В любом случае, — сказал Стив, — гораздо лучше было бы не допустить этого хаоса. Не так ли?

— Так. Мое счастье, что до этого не дошло.

— Счастье? — поразилась я. — Так ты это называешь? У нас тут мертвая девушка в морге, но эй, какой же ты счастливчик!

Маккэнн прожег меня взглядом, полным отвращения, и ничего не ответил.

— Если начистоту, — сказал Стив, — Маккэнну тут и вправду подфартило. Так что вполне себе счастье.

— А он так и называет. Ашлин угрожала пойти к твоей жене, Маккэнн?

Он покачал головой, уверенно. Тут под ним твердая почва. Нет нужды бояться содержимого телефона Ашлин, потому что он говорит правду.

— Никогда.

— Только намекала?

— И не намекала.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Спросите эту лесбу Люси, спросите кого хотите. Посмотрим, сможете ли найти хоть какое-то доказательство, что Ашлин угрожала, что пойдет к моей миссус. Хоть какое-то.

— У нас есть несколько дюжин.

— Эти записки? — Маккэнн разразился лающим смехом мне в лицо. — Господи, Конвей, скажи мне, что у тебя есть что-то получше, чем это. Эти записки ровным счетом ни о чем не свидетельствуют. Может, Ашлин и планировала их использовать, чтобы выкрутить мне руки, а ты и этого доказать не сможешь, но она даже не подступилась к тому, чтобы пустить их в ход. Я не догадывался о существовании снимков записок. У меня и доступа к ним не было, сама же сказала, что они были запаролены. Киберпреступления могут проверить, когда эту папку открывали, и время точно не совпадет с моими посещениями Ашлин. Эти записки — пшик, и только.

Я покачала головой:

— А какая разница, знал ты о них или нет. Ашлин могла отправить их твоей жене.

— Но она не отправила. Проверьте ее компьютер, ее принтер, рабочий принтер, к которому у нее был доступ. Готов поспорить — их никогда не распечатывали. Отправила по электронной почте? Вперед, проверьте ее ящик. И вы думаете, у Ашлин был адрес моей жены? Я что, выгляжу совсем идиотом?

— А может, она заскочила к тебе домой, когда ты был на работе.

— Она этого не делала. Отследите ее передвижения, найдите того, кто видел ее в окрестностях моего дома. Удачи.

— И твоя жена скажет то же самое?

Маккэн стремительно вскочил, перегнулся через стол и оскалился прямо мне в лицо:

— Не смей вмешивать сюда мою жену. Она ничего не знает про Ашлин, и так это должно остаться. Ты поняла?

Я подняла руки:

— Обычная процедура. Я обязана проверить все возможные направления в расследовании.

— Проверяй что хочешь. Но если пикнешь хоть слово моей жене про Ашлин, я тебе шею сверну. Уяснила?

— Вы только посмотрите, — сказала я насмешливо. — Сдается мне, что если миссус узнает о твоих похождениях, у тебя все-таки возникнут проблемы.

Маккэнн бешено раздувал ноздри, ему отчаянно хотелось мне врезать. Я смотрела на него в упор, продолжая ухмыляться, надеясь, что именно так он и поступит.

Секунду спустя он отвел глаза, упал на стул, покрутил головой.

— Если мечтаешь побеседовать с моей женой — пожалуйста. Только про мой роман не упоминайте. Даже такие придурки, как вы, способны это провернуть. Спросите ее, получала ли она анонимные письма или странные звонки. Я могу вам точно сказать, что она ответит, но если вам невтерпеж почувствовать себя звездами сезона…

— Если ты не хочешь, чтобы мы говорили с твоей миссус, дружище, то просто не заставляй нас это делать. Говори сам.

— А чем, по-твоему, я занимаюсь?

— Ну хорошо, — сказала я. — Где ты был в субботу вечером?

И снова верхняя губа дернулась в зверином оскале. Но он тут же откинулся назад, скрестил руки и рассмеялся в потолок.

— Вот теперь мы дошли до дела. Вовремя, мать вашу.

— Где ты был?

— Вы собираетесь зачитать мне мои права?

— Если настаиваешь. Ты не обязан что-то говорить, если не хочешь, но все, что ты скажешь, будет записано и может служить доказательством.

Новый приступ смеха.

— Где ты был в субботу вечером?

— Не ваше дело.

А вот это умно. Нет алиби — значит, мы не можем ничего опровергнуть.

— Без комментариев. Ты это имеешь в виду?

— Нет. Я говорю, что это не ваше сучье дело.

— А что твоя жена ответит на вопрос, находился ли ты в это время дома?

— Есть только один способ выяснить.

Стив подался вперед:

— Мы не пытаемся загнать тебя в ловушку, дружище. Мы спрашиваем. Если можешь доказать, что ты был там-то и там-то, мы тут же все это прекратим. И ни одно слово из сказанного не выйдет из этой комнаты. Но ничего не получится, если мы не будем знать всю историю.

Маккэнн бросил на Стива такой взгляд, будто не мог поверить, что тот пробует на нем столь дешевый прием.

— Мне нечего сказать о субботнем вечере. Кроме того, что я и пальцем Ашлин никогда не трогал. На этом все. Мы можем сидеть здесь еще год, и все равно ничего другого вы от меня не услышите.

— Так просто это не закончится, — сказала я. — Помнишь свидетеля, который видел тебя в Стонибаттере несколько раз за последние недели?

— И что?

— Этот свидетель видел тебя выходящим из проулка за Викинг-Гарденз около половины девятого вечера в субботу.

Маккэнн фыркнул:

— Рори Феллон. Не так ли?

— Ты узнал его, когда мы его привезли?

Он прищелкнул языком и быстро покачал головой: на этом он не попадется.

— Да нет. Брес упоминал, что Рори крутился по Стонибаттеру в последнее время. Подглядывал за Ашлин. Правильно?

Мы со Стивом не ответили.

Маккэнн удовлетворенно кивнул.

— То есть он был одержим Ашлин. Зациклен на ней. Наверное, как-то вечером видел, как я ухожу или прихожу?

Мы молчали.

— Обезумел от ревности. В субботу вечером, оказавшись у нее, он сразу затеял ссору, стал расспрашивать, встречается ли она с кем-то еще. Бедная Ашлин не смогла отпереться или недостаточно хорошо отпиралась, и… — Он сжал кулак и занес его над столом. — Неудивительно, что он утверждает, будто видел меня в субботу. Он что угодно скажет, чтобы вы кинулись рыть в другом месте. А вы должны быть дебилами, чтобы на это клюнуть. Но присяжные не клюнут.

Стив сказал извиняющимся тоном:

— Никто не говорит, что мы клюнули. Мы просто разговариваем.

Маккэнн даже не пытался скрыть торжества. Он больше не сомневался: все наши карты выложены на стол, и он выстоял.

— Как вы думаете, что произойдет, если в отделе узнают, что вы просто разговаривали со мной? Что почти обвинили меня, основываясь на нескольких перепихонах?

— Да ладно тебе, — Стив почти умолял, — ты же свидетель. Мы должны были с тобой поговорить, сам знаешь.

— Я не свидетель.

— Ты знал потерпевшую. Ты спал с ней. Мы не могли просто…

— Если вы хорошо попросите и не будете лезть в мой брак, то я забуду все, что здесь произошло.

— Мы не станем рассказывать твоей жене про Ашлин. Клянусь.

— Хороший выбор. — Маккэнн потянулся, выгнул спину. — Мы закончили?

Стив неуверенно оглянулся на меня.

— Нет, — твердо сказала я. — Если уж мы здесь, давайте выясним все до конца.

— Еще пять минут? — попросил Стив. — Клянусь богом, это не займет больше пяти минут.

Маккэнн рассмеялся и развел руками.

— Хотите попытаться еще разок? Валяйте.

— Спасибо, — смиренно сказал Стив. — Да мы и не…

— Хочу спросить тебя о том, что происходило в голове Ашлин.

Маккэнн фыркнул:

— Опять эта психологическая мутота, Конвей. Ну честное слово, пора бы уже из этого вырасти. Рори Феллон слетел с катушек. А все остальное, о чем там Ашлин думала, — не твоя проблема. Это уже неважно.

— Возможно, ты прав, но все же сделай одолжение.

Маккэнн испустил мученический вздох.

— Несколько минут назад ты сказал, что если человек желает заманить кого-то в постель и говорит ему про любовь, то его слова — хрень и чепуха. Тут ведь можно взглянуть и с другой стороны, верно?

— Верно. Только Ашлин не пыталась заманить меня в постель.

— Ты прогнал ее через нашу систему в самом начале ваших отношений. Потому что хотел узнать, а нет ли у нее умысла. Так?

— Так. Вот только на нее ничего нет.

— Именно. И этого оказалось достаточно, чтобы ты расслабился? Ты никогда не прокручивал подозрения снова? Такая девушка и с таким, как ты, — и ты искренне верил, что тут все чисто?

— Может, и верил, — сказал Стив. — Гормоны. Ударили в голову.

— Да нет, он прокручивал. Постоянно. Ненавидел себя за это, пытался перестать, правда, Маккэнн? Но не мог. Знаешь, что я думаю? Я думаю, в глубине души он знал…

Маккэнн оскалился.

— По-вашему, я не знаю, что вы пытаетесь провернуть? И у вас хватает наглости пробовать это на мне? Играйте в эти игры с Рори Феллоном. И Бреса прихватите, чтобы показал, как это делается. Может, чему-то научитесь. — Он отодвинулся от стола: — Я закончил.

Стив достал из внутреннего кармана семейное фото Деса Мюррея и положил на стол:

— Ты узнаешь кого-то из этих людей?

Маккэнн наклонился, собираясь отшвырнуть снимок, но замер, взял фотографию. Он держал ее и вглядывался в лица, но было видно, каких усилий стоит ему сохранять спокойствие, потому что он узнал Эвелин, потом Деса и терялся в догадках, как они связаны со всем этим. И тут эта маленькая пухлая девочка и ее неуверенная улыбка что-то напомнили. Мы следили за тем, как воспоминание отразилось на его лице, как набрало силу, как он начал понимать.

Стив указал пальцем на Десмонда Мюррея:

— Ты узнаешь этого мужчину?

Маккэнн его не слышал.

Я подалась вперед и постучала по фотографии:

— Маккэнн, кто это?

Он моргнул. Ответил невнятно, будто мозг был занят чем-то другим:

— Его зовут Десмонд Мюррей.

— Откуда ты его знаешь?

— Вы и сами знаете.

— Мы хотим услышать это от тебя.

— Он пропал. Много лет назад. Я работал над этим делом.

— А это кто? — Я переместила палец на Эвелин Мюррей.

— Его жена Эвелин.

— А это?

Мой палец лег на Ашлин. Стив придвинулся ко мне, теперь мы оба сидели лицом к лицу с Маккэнном, наблюдая за каждым его движением. После долгого молчания он произнес:

— Их дочь.

— Как ее зовут?

Вздох:

— Ашлин.

После того как имя было произнесено, повисла тишина.

— Ты действительно не помнил ее? — наконец с недоверием в голосе спросил Стив. — Я понимаю, что она выросла, но разве ее лицо не казалось тебе знакомым? Имя? Ничего?

Маккэнн после паузы медленно повел головой из стороны в сторону.

— А она тебя помнила, — сказала я.

Он все мотал головой.

— Вот поэтому-то она и сняла тебя в «Хоргансе». Не потому что западала на полицейских, не потому что ты детектив. А потому что хотела узнать, что случилось с ее отцом.

— Я думал, что это какая-то шутка, розыгрыш, — сказал Стив, — или извращенное желание вот таким способом стать поближе к отцу. (У Маккэнна дернулся уголок рта.) А когда она тебя узнала поближе, влюбилась.

Я презрительно фыркнула.

— Эй, случаются вещи и постраннее. Ты сама наверняка тоже так считала?

Маккэнн вскинул голову, и яростная надежда в его глазах ужасала.

Я взяла телефон и принялась копаться в нем, чувствуя, как Маккэнн изо всех сил старается не смотреть. А вот и листок со сказкой Ашлин.

— Вот, почитай, — я протянула телефон Маккэнну.

Во время чтения он несколько раз закрывал глаза. Закончив, очень медленно, неуверенно, будто пьяный, положил телефон на стол. На нас он не смотрел.

— Узнал почерк?

Кивок.

— Чей?

Спустя секунду:

— Ашлин.

— Да. А злодей в сказке? Разрушивший ее жизнь и жизнь которого она хотела разрушить? Ты знаешь, кто это, правда?

Маккэнн не ответил. Я слышала его дыхание, тяжелые всхрипы в густом перегретом воздухе.

Когда стало ясно, что он не собирается говорить, я сказала:

— Это ты, Маккэнн. Ты, понимаешь?

Ни звука. Ладонь накрывала телефон с фото на экране.

Я придвинулась, пристукнула по столу.

— Сосредоточься. Я хочу, чтобы ты досконально понял, почему все произошло.

Его веки дернулись. Он уже догадывался, но ему этого было недостаточно. Он отчаянно хотел услышать все, до конца.

— Помнишь, как вы беседовали с Ашлин о деле ее отца?

— Я никогда не называл имен.

Я рассмеялась. Из всего, что его волновало, он упомянул именно это. Чтобы мы, Иисусе ты наш, не подумали, будто он способен вести себя непрофессионально.

— Да тебе и не надо было. Она же отлично знала, о ком идет речь. Она ведь направляла беседу. Так ты помнишь, что ей говорил?

— Как мы отследили его в Англии… Как нашли его там с этой… Ашлин и словом не обмолвилась. И бровью не повела. Просто слушала и кивала…

— О, она была хороша. Ашлин была гораздо круче, чем ты мог даже представить. Ты рассказал ей про свой разговор с ее отцом? Рассказал, как он попросил передать Ашлин и ее матери, что с ним все в порядке, а ты решил не говорить ничего?

Маккэнн поднял на меня глаза:

— Ты не видела Эвелин Мюррей. Утонченная, скромная, милая. Будто сошла со страниц старого романа. Она и умерла в конце концов от чахотки или чего-то такого, потому что этот мир был ей не по силам. Она была из стекла. — По моему лицу расползлась улыбка, и он заорал: — Да пошла ты! Я с ней не спал. Я и пальцем до нее не дотронулся.

— Ладно. Но если ты так о ней заботился, почему не сказал ей правду?

— Потому что если бы она узнала, что ее муж сбежал с молоденькой, то не пережила бы. Рассыпалась в пыль. Я не хотел стать тому причиной.

— Но это не помешало тебе забрать весь остаток ее жизни. Все, что происходило с ней после того, как ты появился у нее дома, каждое ее действие, каждая ее мысль — все замарано твоими отпечатками. И ты знал, что так и будет.

Я наклонилась над допросным столом, намеренно узким, чтобы можно было подобраться поближе к допрашиваемому, я хотела рассмотреть каждый волосок в щетине этого ублюдка, ощутить чайный душок в его дыхании, запашок несвежей одежды, едкую вонь страха и ярости. Я была близка настолько, что могла выпить из него всю кровь.

— Не обманывай себя, Маккэнн. Ты ведь из-за этого промолчал, да? Эвелин заполучить не мог, но тебе нравилось сознавать, что вся ее жизнь отныне принадлежит тебе. Что ты накрыл ее своей тенью. Просыпаясь, она спрашивала себя, заглянет ли нынче детектив, вздрагивала от каждого телефонного звонка, и каждый раз, когда ей снилось, что он мертв, она принадлежала тебе. Ты думал об этом, когда жена не давала тебе и ты лежал рядом с ней и мечтал об очаровательной малышке Эвелин? Тебя заводило, что все ее поступки, все ее мысли отныне — это твоих рук дело?

Запавшие голубые глаза смотрели в упор. Никогда прежде я не видела столько ненависти, направленной на меня. Такая ненависть способна возникнуть только среди близких, в семье, между друзьями. Я ткнула пальцем точно меж ребер, туда, где больнее всего, где все скрыто от всех. Он был целиком мой.

Маккэнн тихо, сквозь зубы, прямо в лицо, процедил:

— Отъебись, сука. Это было для ее же пользы. Знаешь, что ее муженек о ней говорил? Чем оправдывался? Что он задыхался с ней целых десять лет. Что он с ума сходил, и еще несколько месяцев, проведенных в том доме, довели бы его до психушки. Думаешь, это я должен был ей сказать? Чтобы она страдала до конца дней? Она была не из тех, кто может отмахнуться и продолжать себе жить. Не я ее сломил. Мои действия позволили ей сохранить хоть каплю самоуважения, запомнить свою семейную жизнь так, как ей хотелось. Я дал ей шанс.

— Вот только в комплекте еще шла Ашлин. Ты ни разу не дал себе труда подумать о ней, правда? Ты перешагнул и через ее жизнь. Каждый ее день — твоих рук дело, и это были очень плохие дни. А потом она выросла, начала искать ответы и когда узнала, кто скрыл от нее правду, было слишком поздно.

У Маккэнна приоткрылся рот. Я буквально увидела ярчайшую вспышку в его мозгу, услышала оглушительный грохот — и вот уже мозг мечется, искрит, осыпается осколками, пытаясь найти укрытие, спрятаться, забиться в угол.

— Позволь мне рассказать тебе, какое же решение приняла Ашлин в тот вечер, когда ты поведал ей эту историю. Она решила, что теперь ее очередь превратить твою жизнь в кошмар, который она для тебя выберет. Вот поэтому вы и кувыркались в постели, Маккэнн. А не потому что твой хер ей понадобился. Потому что Ашлин понимала, что тобой удобней вертеть, если ты у нее между ног. И она не промахнулась. Она почти добилась своего, правда? Когда ты собирался пойти к своей миссус и сообщить ей, что все кончено? На следующей неделе, а может, прямо сегодня?

Из рта у него вырвался лишь хрип.

Я придвинулась еще ближе и сказала мягко, артикулируя каждое слово:

— Все это было ложью. Всякий раз, когда Ашлин целовала тебя, всякий раз, когда ложилась с тобой в постель, всякий раз, когда говорила, что любит тебя, она едва сдерживала рвотный позыв. Она заставила себя пройти через все это, чтобы воздать тебе по заслугам.

Маккэнн принялся раскачиваться на стуле, голова его поникла, плечи обвисли, он напоминал истекающее кровью животное, пытающееся удержаться на ногах.

— Теперь ты понимаешь, зачем ей понадобились эти фотографии?

Он дышал так, будто эта миленькая комната в пастельных тонах превратилась в больничную палату.

— Ты был прав. Она собиралась отнести их твоей жене, если бы не удалось заставить тебя уйти от нее по своей воле. Так или иначе, Ашлин намеревалась разрушить твой брак. А потом приняла бы тебя с распростертыми объятиями, сказала бы, что жена тебя не заслуживала и что тебе лучше с той, кто умеет тебя ценить. А позже, когда все успокоилось бы, развод остался позади, дети возненавидели тебя, а твоя миссус прокляла тебя навеки, вот тогда Ашлин собиралась вышвырнуть тебя в тот бардак, который отныне назывался бы твоей новой жизнью.

Только болезненное дыхание. Вот и все. От Маккэнна не осталось ничего. Мы с Ашлин выиграли эту партию. Если он даже заговорит, то голос будет раздаваться из той кипящей бездны, в которую мы его ввергли.

Стив спокойно спросил:

— Ты любил ее, правда?

Маккэнн поднял голову. Пустой взгляд слепца метался по нашим лицам. Он открыл рот, глотнул воздуха и долго-долго не выпускал. Потом произнес:

— Без комментариев.

— Расскажи, приятель. Что она тебе сказала? Чтобы ты уходил и никогда больше не возвращался? Она посмеялась над тобой, потому что ты возомнил, будто такая, как она, может влюбиться в тебя? Что?

— Без комментариев.

Он даже не пытался смотреть на нас. Уже нет. Белые глаза уставились в стену между нами. Все теперь было для него далеким лепетом. Я уже видела такой взгляд — у убийц и насильников. Взгляд, означающий, что они окончательно все поняли и перестали сопротивляться.

— Где ты был вечером в субботу? — спросил Стив.

— Без комментариев.

От щелчка дверного замка мы со Стивом дернулись. Маккэнн не пошевелился. В дверях стоял Бреслин, дождевые капли стекали с его пальто, он улыбался.

17

— Мак, тебя там обыскались.

Маккэнн поднял на него взгляд. Их глаза на секунду встретились, и мы со Стивом оказались вне игры.

— Иди, — сказал Бреслин. — Я присоединюсь через пару минут.

Маккэнн сустав за суставом поднял себя со стула и побрел к двери. Бреслин легонько потрепал его по плечу, когда тот проходил мимо. Маккэнн автоматически кивнул.

— Допрос прерван в пятнадцать двадцать четыре, — сказал Бреслин, подходя к камере. Он выключил ее, повернулся к кулеру и налил воды. — Так-так-так. Вы только посмотрите, кто снова стал лучшими друзьями. Мило.

— Хотелось бы знать, с чего ты взял, что мы не были ими все время?

— Ты простишь меня, если я скажу, что мне наплевать на ваши отношения? У вас только что хватило наглости обвинить моего напарника…

— Я решу, когда мы побеседуем об этом. Сейчас я хочу знать, кто из практикантов вчера утром настучал тебе, что мы с Мораном поругались.

— Райли, — сказал Стив. — Правда? Мы начали спорить, и он перестал печатать.

Я вспомнила эту внезапно наступившую тишину, эти умолкшие тупые удары, что долбили мою голову.

— Я же говорил, что Райли там самый умный, — сказал Бреслин. — Не то что я. Я просидел в этом «Топ Хаусе» двадцать минут, прежде чем до меня дошло. Молодец, Конвей. Ты прекрасно научилась изображать южнодублинских дурочек. — Он отсалютовал стаканом с водой. — Но мне повезло с пробками. Приехал как раз вовремя, чтобы понаблюдать лучшую часть представления.

Один из нас, наверное, удивленно моргнул, потому что он рассмеялся.

— А вы думали, что я прямо с дороги кинулся спасать Маккэнна из рук страшных разгневанных мстителей? Я был в наблюдательной комнате. Потому что знал, что Маккэнна спасать не надо, он ведь ничего не сделал, ну кроме того, что совал шланг куда не надо. А про это в уголовном кодексе ничего не написано. Я думаю, что мы можем сойтись на том, что он пережил несколько тяжелых дней, поэтому, увидев, что вы вот-вот оторвете ему голову, я решил, что самое время вмешаться.

Он подошел к столу, подхватил фото семейства Мюррей и внимательно вгляделся.

— Хм. Неудивительно, что он ее не узнал.

Потом кинул фотографию обратно на стол. Бросок был неточным, снимок упал на пол, но Бреслин не обратил на это внимания.

— Итак, в то время как я был убежден, что мы работаем вместе, в то время как я радовался, как прекрасно мы провели допрос Рори, ты, Конвей, думала о другом. Скажи, когда ты смотрела в зеркало этим утром, тебе ничего странным не показалось?

Бреслин в своей любимой роли. Непривычное и даже чуточку печальное чувство возникло от того, что не было во мне острого желания заехать ему в морду.

— И в то время, пока я думала, что мы работаем вместе, пока я наслаждалась прекрасными допросами, ты держал этот камень за пазухой. И теперь хочешь швырнуть его в меня?

Бреслин округлил глаза, ткнул в меня пальцем:

— Нет, нет, нет, Конвей. Не пытайся обратить это против меня. Ты только что доказала, что я, черт возьми, был прав, ничего тебе не рассказывая. Этот допрос… — Он передернулся от отвращения, глотнул воды, чтобы смыть омерзение. — Вперед. Скажи мне, чего, по твоему мнению, вы добились этим?

— Достаточно для получения ордера на обыск в квартире Маккэнна.

— Ордер. Прекрасно. И что ты намереваешься там найти?

— Коричневые кожаные перчатки, в которых Маккэнн ходит всю зиму. Те самые, которых я не видела в последнюю неделю. Мы или найдем на них кровь Ашлин, или не найдем их вовсе.

— Ух ты. Впечатляет. Я бы сказал, Маккэнн полные штаны навалял бы, услышь он. Можно я сэкономлю тебе силы? Хотите услышать, что же произошло на самом деле?

— С удовольствием. Только от Маккэнна.

— Этого не случится. У Маккэнна достаточно мозгов не рассказывать под запись. Да и сомневаюсь я, честно говоря, что после вашей маленькой проделки он когда-нибудь согласится разговаривать с вами под запись или без записи. Но полагаю, если вы будете знать все факты, то жизнь ваша станет заметно проще.

— И все это будут незапротоколированные, неподтвержденные, непроверенные слухи, — заметил Стив.

— Уж как есть. Так хотите выслушать или нет?

В глубине души я не хотела. Когда Маккэнн покидал комнату, он кое-что унес. Свирепое и темное кипение в воздухе. Без него все стало пусто и глупо. Мне хотелось только одного — уйти отсюда, бежать прочь от мыслей, что же дальше, от фарисейских речей Бреслина. Я откинулась на стуле и потерла ладонями лицо, пытаясь вернуть хоть немного растворившегося напряжения.

— Хорошо, — сказал Стив. — Давай послушаем.

— Вот только одолжения мне делать не стоит.

— Мы хотим тебя выслушать.

— Конвей?

— Почему бы нет.

Бреслин так и не сел. Выкинул стаканчик в мусорную корзину и, сунув руки в карманы, стал неторопливо прохаживаться — ну вылитый профессор перед восторженными студиозусами.

— В субботу вечером у Мака был семейный ужин. Потом он решил заскочить к Ашлин. К ее дому он подошел без четверти восемь. Приблизительно. На часы он не смотрел. Прошел, как обычно, через заднюю дверь на кухню. Везде горел свет, и он увидел, что на плите что-то готовится, но Ашлин не окликнула его, не вышла ему навстречу. Мак прошел в гостиную и нашел ее лежащей там с проломленной головой.

— Наверное, шок испытал, — сказал Стив.

Бреслин быстро взглянул на него, но лицо Стива оставалось бесстрастным.

— Конечно.

— Кто-то другой был бы просто повержен.

— Большинство гражданских наверняка. Мак был потрясен, но сумел собраться с мыслями. Это не делает его убийцей. Это делает его полицейским.

— Тут же он обнаружил стол, накрытый на двоих, — сказала я. — И снова шок. И кем это делает его?

Тон Бреслина уведомил, что терпение не будет длиться вечно:

— Это никем его не делает, Конвей. Едва ли он вообще в тот момент способен был соображать — с трупом возлюбленной перед глазами. Он решил, что ужин готовился для него, на случай, если он зайдет. Иногда ведь он заскакивал без предупреждения. Подумал, что кто-то пробрался в дом — извращенец, наркоман, грабитель. Давайте признаем, это не самый безопасный район. И с Ашлин случилось непоправимое. Уже позже он сообразил, что Ашлин могла встречаться с кем-то еще и что-то у них там произошло. Но в тот момент такое ему и в голову не могло прийти. Как правильно заметил только что Моран, он был в шоке.

— Ашлин была жива? — спросил Стив.

Бреслин покачал головой.

— Мак тут же проверил ей пульс и дыхание, поэтому, да, возможно, на его перчатках есть кровь, и, возможно, он избавился от них. Она была мертва.

— И он, конечно же, позвонил в полицию и вызвал отряд детективов на место преступления, — сказала я.

Бреслин уставился на меня. В его светлых глазах было столько холода, что я даже моргнуть не смогла, так оцепенела.

— Не выеживайся, Конвей. Не самый подходящий момент. Может, ты искренне веришь, что так на его месте и поступила бы, но это чушь. Если бы Мак позвонил в полицию, он оказался бы в самом центре расследования убийства, его сослали бы перебирать бумажки, пока расследование не закончится, сколько бы времени это ни заняло. А если бы убийство так и не раскрыли, это означало бы конец его карьеры детектива. Ты не можешь нормально вести дела, если находишься под подозрением. Он бы потерял жену и детей. Возможно, оказался бы под судом, а потом и в тюрьме. Пожизненно. И из-за чего? Он ничего не делал. У него не было никакой информации, которая могла бы помочь расследованию. Он попросту покончил бы с собой. Если ты действительно считаешь себя настолько святой, остается только порадоваться за тебя. Но я в этом не уверен.

Понятия не имею, что стала бы делать в такой ситуации. Вот только Бреслину я говорить об этом не собиралась. Но этот ночной кошмар был мне хорошо знаком. Я стою посреди обломков чьей-то чертовой жизни, и они затягивают меня — по щиколотки, по колени, по грудь, а я все стою и стою, и в голове лишь одно: «Нет!»

— Неважно, как бы я поступила. Важно, как поступил Маккэнн.

— Он осмотрел дом — на случай, если преступник еще там, но никого не нашел. Убедившись в этом, Маккэнн все вытер, чтобы не оставалось его отпечатков пальцев. Ради бога, Конвей, прошу, убери это высокомерное осуждение с лица. У меня от него мысли в голове путаются.

— Если тебе не нравится выражение моего лица, иди любоваться Маккэнном. Или закрой глаза. Мне-то что.

Бреслин вздохнул, покачал головой, демонстративно повернулся к Стиву:

— Итак, Маккэнн стер свои отпечатки. Он осмотрел спальню Ашлин, чтобы убедиться, что она не вела дневник. Дневника не оказалось — по крайней мере, при беглом осмотре. Он подумывал, а не остаться ли на случай, если нападавший вернется, но решил, что это достаточно маловероятно.

Стив нахмурился:

— Зачем он выключил плиту? Это с самого начала сбивало меня с толку.

— Тем более что все улики уже были уничтожены, — добавила я.

— Отпечатки пальцев — это еще не все улики, Конвей. Маккэнн знал, что убийца мог оставить ДНК, волосы, волокна и еще кучу всего. Он не хотел, чтобы это пропало. И он не хотел, чтобы вспыхнул пожар и Ашлин сгорела заживо — в том невероятном случае, если она все еще была жива. И… — Бреслин печально улыбнулся. — Он не стал этого говорить мне, потому что любит выглядеть размазней ничуть не больше, чем ты, но я почти уверен, что для него была непереносима мысль, что тело Ашлин сгорит. Он ведь был без ума от нее. Сами знаете.

— Ну ясно.

Я ждала, что Стив подаст знак начать все заново. Но знака не последовало. Стив опять хотел дружить с Бреслином.

— Конвей, остановись. Я знаю, ты ненавидишь этот отдел и всех, кто в нем работает, но на секунду подумай как детектив, а не как закомплексованный подросток, которому внезапно досталась самая популярная девочка в классе. Если бы Мак убил Ашлин, зачем ему было выключать плиту? Он бы включил ее на полную мощность и молился, чтобы все там выгорело дотла.

— И что он сделал потом?

Бреслин выдохнул сквозь сцепленные зубы:

— Вышел через заднюю дверь, запер ее и двинулся домой. Не трудись искать его на уличных камерах. Не найдешь. Ни вечером в субботу, ни в какой другой вечер. Достаточно легко выяснить, где они расположены, и рассчитать свой маршрут так, чтобы обходить. Если бы дошло до развода, Мак не желал давать своей жене ничего, что может нарыть любой частный детектив.

Все сходилось. Конечно, сходилось. И история Маккэнна, и Рори, и Люси. Все три истории. Жужжали огромными шершнями, медленно кружили под потолком. Хотелось выхватить пистолет и разнести их на мелкие кусочки, превратить в облачка черной пыли, медленно опадающие и исчезающие в воздухе.

— И когда он все это тебе рассказал?

— Он позвонил мне, едва его жена легла спать. Если честно, раньше он и говорить-то толком не смог бы. Ни пока шел домой, ни пока сидел на диване рядом с женой, перед телевизором. Позвонил, как только собрался с силами.

— И ты ему поверил.

Бреслин резко повернулся ко мне:

— Да, Конвей, да. Я верю ему. Частично из-за такого пустяка, что зовется дружбой, но для тебя это слово пустой звук. Он мой напарник. Если я обнаружу его рядом с мертвым телом, а в руках он будет держать дымящийся пистолет, моя первая мысль — его подставили. Но в основном, потому что я знаю Мака. Много-много лет знаю. Тебе очень повезет, если у тебя будет напарник, которого ты будешь знать так же хорошо, как я знаю Мака. И он, мать твою, просто не мог сделать этого.

На секунду мои глаза встретились с глазами Стива. Трудно сказать, верил ли сам Бреслин во всю эту херню, или он себя убедил в ней, потому что хотелось быть благородным рыцарем, что со своим напарником и в радости и в горе. Вероятно, второе ближе к истине, а это значит, что он и дальше будет держаться своей версии. Ты можешь разрушить веру, если приведешь достаточно фактов, опровергающих ее. Но нельзя поколебать то, что держится лишь на твоем представлении о самом себе. Даже если показать Бреслину видеозапись, на которой Маккэнн разносит Ашлин череп, этот благородный рыцарь уж как-нибудь сумел бы и тут не поверить.

— Вы, двое, понимаете это? Дошло до ваших тупых голов?

— Дошло. И тогда ты позвонил в Стонибаттер.

— Да, это был я. И кстати, Маккэнн знал, что я собираюсь позвонить, и согласился. Как только первый шок миновал, он снова начал думать как полицейский. Потому что он им является. Полицейским. А не убийцей.

— А зачем ты ждал до пяти утра? Если Маккэнн позвонил тебе, как только его жена уснула, скажем в полночь? Зачем ждать еще пять часов?

Бреслин вздохнул и поднял руки:

— Ладно. Ты меня поймала. Молодец. Я хотел быть на месте, когда дело спустят в наш отдел. Естественно, Маккэнн не собирался приближаться к расследованию, иначе бы все рухнуло.

— Достойно, — похвалила я. — Все глубоко впечатлены.

Бреслин бросил на меня злобный взгляд и не потрудился ответить.

— Но мы понимали, что мне стоит присматривать за расследованием. Чтобы не пропустить момент, когда Маккэнну придется сделать шаг вперед. Конвей, зачем тебе вообще все это слушать, если ты собираешься смеяться над каждым моим словом? Может, тебе лучше подождать снаружи, пока я здесь спокойно побеседую с Мораном?

— Чтобы выбрать момент поудобнее и послать людей, занятых в расследовании, ловить уточек? Хорошо позабавился в эти дни? Понравилось, как мы с Мораном гоняемся за собственными хвостами?

Бреслин подскочил ко мне столь стремительно, что я невольно отшатнулась.

— Ты в чем-то меня обвиняешь? Нет? — А когда я открыла рот, чтобы ответить, наставил на меня палец: — Поберегись. Будь очень, очень осторожна.

Но осторожность окончательно покинула меня. Я отбросила его палец в сторону, достаточно сильно, чтобы в его глазах мелькнула мысль, а не ударить ли меня, но такого счастья мне не выпало. Стив привстал на своем стуле, однако у него хватило мозгов не вмешиваться.

— Ты препятствовал моему расследованию. И это не обвинение, это долбаный факт. Ты разыгрывал продажного копа, чтобы когда мы с Мораном найдем связь между Маккэнном и Ашлин, то уперлись в идеально гладкую стену, а ты бы тем временем обрабатывал Рори Феллона. Ты размахивал пятидесятифунтовыми купюрами, давая Гэффни на жрачку, многозначительно шептался по телефону. Это тоже тебе Райли подсказал? Напев, что мы присматриваемся к бандитским группировкам.

Бреслин рассмеялся прямо мне в лицо.

— Думаешь, я бы своими силами не обошелся? Во-первых, ты захотела узнать, кто прогонял Ашлин через базу и почему. А в воскресенье, когда шеф вызвал вас, знаешь, Моран, что ты оставил на экране своего компа? Поиск по Дублину, мужчины в возрасте от двадцати до пятидесяти, связанные с организованной преступностью. А утром в понедельник ты, Конвей, принялась пудрить мне мозги на тему, нет ли у меня проблем с деньгами. Вы всерьез думаете, что я настолько туп, что не в состоянии сложить два и два?

Краем глаза я увидела, как Стив заливается краской. Я, по-видимому, выглядела примерно так же. Я тыкала палкой в каждую тень, считала, что угодила в самый центр осиного гнезда, что весь мир плетет заговоры против меня, но на самом деле проблема состояла в том, что я вела себя с грацией слона, а Стив забыл нажать кнопку «выйти».

Бреслин отступил на шаг и развел руками.

— Если ты думаешь, что я препятствовал твоему расследованию, вперед, подай на меня жалобу. Что ты собираешься там написать? Бреслин не так заплатил за свой сэндвич? Бреслин отмахнулся от Гэффни? — Он мерзко улыбнулся. — Если вы увидели здесь что-то сомнительное, то только потому, что хотели увидеть. Если вы погнались за тремя зайцами одновременно, то лишь по собственному желанию. Это не моя проблема.

Ни один из нас не ответил.

— А если у вас нет ничего для жалобы, то, думаю, будет правильным извиниться.

Я сказала:

— А теперь я расскажу тебе нашу историю. И она гораздо лучше твоей.

Его лицо скривилось в гримасе недоверия.

— Ты о чем? Мы не соревнуемся, чья история лучше. Мы говорим о том, что в действительности случилось в субботу вечером.

— Сделай мне одолжение. Не волнуйся, наша гораздо короче.

Бреслин глубоко и шумно вздохнул и демонстративно сдвинул чашки в сторону, чтобы устроиться на углу стола.

— Ладно уж. Валяй. Порази меня.

— В субботу вечером Маккэнн поужинал с семьей, а потом решил заскочить к Ашлин. Он не предупредил ее, но это не имело значения. Она должна быть готовой к его визитам в любой момент. Появился он у ее дома около семи сорока, когда Рори покинул переулок и направился в «Теско». Маккэнн перелез через стену и вошел через заднюю дверь, как обычно.

Бреслин кивал, удивленно глядя на меня. Он разве не то же самое нам рассказывал?

— Погоди, дальше будет интереснее. Он увидел нарядную Ашлин, которая готовила ужин. Вот только ему она не обрадовалась. И явно желала, чтобы он ушел. Маккэнн прошел в гостиную, чтобы понять, в чем дело, и увидел стол, сервированный для романтического ужина, на который, как он отлично понимал, его не звали.

— К этому времени, — подхватил Стив, — вся его жизнь крутилась вокруг Ашлин Мюррей. Он собирался оставить жену и детей.

— Думаю, Бреслин уже знал об этом, — заметила я.

Бреслин закатил глаза.

— А Маккэнн уже порвал с тем, что, как он думал, будет длиться до конца его дней, — продолжил Стив. — Вышвырнул на свалку, собрался переписать жизнь заново, с Ашлин.

— Вот придурок, — откомментировала я, и глаза Бреслина полыхнули гневом.

— А она это все сожгла.

— Интересно, как много она ему рассказала?

— Наверняка не всю историю целиком. Про отца — ни слова. Ты же видела его выражение лица, когда мы его просветили. Полный шок.

— Ну конечно. До этого она не добралась. Но я бы сказал, она ясно дала понять, что между ними все кончено и Маккэнну следует поскорее испариться, чтобы они с ее новым дружком могли нормально покувыркаться.

— Ох, — простонал Стив. — Не странно, что он потерял голову.

— Любой бы на его месте потерял. Я точно.

— Многие потеряли бы голову еще быстрее. Одна секунда помутнения разума, один удар? Да это же тьфу, ничто. Он наверняка не думал, что все закончится так.

Бреслин все сидел со сложенными на груди руками, наблюдал за нами с усмешкой, застывшей в уголках рта.

— Занятная история, — сказал он. — То есть все было непредумышленно. Ничего страшного. А Мак должен во всем признаться, как хороший мальчик, чтобы его отшлепали?

— А что он должен сделать, на твой взгляд? Закрыть рот поплотнее, спокойно продолжать работать в отделе и вернуться к своей миссус как ни в чем не бывало?

— Вообще-то, да. Потому что твоя сказочка начинает распадаться на куски, если подумать о ней как полагается настоящему детективу. С психологической точки зрения это полная бессмыслица. И хотя обычно психология мне похер, у тебя ничего другого нет, поэтому давай уделим ей внимание. Во-первых, — он загнул палец, — с чего это появление Рори стало уж таким шоком для Мака? Столь сильным, что он ударил ее и убил? Мак не был влюблен в Ашлин. Верите вы в это или нет, но он говорил Ашлин, что она может встречаться с другими. И то, что она пригласила Рори к себе, а не отправилась к нему, именно об этом и свидетельствует. Она ведь знала, что Мак может в любой момент объявиться, вы сами на это указываете. Если и этого недостаточно, то у вас есть показания Люси, что у Мака был доступ к телефону Ашлин и всем ее сообщениям, и забит он перепиской Ашлин с Рори, есть там и приглашение на этот самый ужин. И вы хотите сказать, что Рори так поразил Мака, что тот умом тронулся?

— К тому времени, как на сцене появился Рори, Маккэнн уже не читал сообщений Ашлин. Слишком стыдно, да и читать там было нечего.

— Да, я видел, как вы оттоптались на нем в связи с этим. Вы его как следует зацепили, ребята. Молодцы! — Бреслин вяло похлопал. — Но если бы Мака действительно заботило появление соперника, я думаю, он бы смог преодолеть в себе стыд и проверил сообщения. Пусть даже вам бы это очень не понравилось.

— Если только Ашлин не убедила его, что ей и в голову не придет искать кого-то другого, — сказал Стив.

— Конечно. Но это также означает, что он не ревнив, а это, в свою очередь, означает, что он не потерял бы голову, узнав о появлении соперника.

Мы снова очутились там, откуда начали.

— И вот еще что. — Бреслин загнул второй палец. — Снова вспомни плиту. Это Рори выключил бы плиту, потому что ему не понравился запах горелого или потому что мамочка научила его выключать все электроприборы, когда он выходит из дому. Но Мак не маменькин сынуля, который, потеряв голову, принимается творить черт знает что. Даже в предельно напряженной обстановке он думал четко и ясно — и стер отпечатки пальцев, помните? Поэтому он не стал бы ничего трогать без веских причин. Если бы он убил Ашлин, то наверняка сознавал бы, что все улики укажут на него, а пожар помог бы от них избавиться. И тогда какого хрена ему выключать плиту?

— Чтобы противопожарная сигнализация не сработала. Маккэнн мыслил верно. Ему требовалось время, чтобы все протереть, он также понимал, что приятель Ашлин теперь ему на руку. Бойфренд на месте преступления, один, в нужное время, некому засвидетельствовать, что он там делал. Да это же мечта любого убийцы.

Бреслин покачал головой и кисло улыбнулся.

— Вот только, — продолжала я, — поскольку Маккэнн не читал переписку Ашлин, то не знал, когда именно должен появиться новый приятель. И даже если проверил телефон и выяснил время — а это было бы глупо, потому что эксперты наверняка обнаружат, когда открывали программу, — не было гарантии, что парень не опоздает. Если бы Маккэнн оставил плиту включенной, пожарная сигнализация могла сработать еще до появления соперника, и тогда у него имелось бы алиби. А если бы Маккэнн решил отключить сигнализацию, был риск, что кто-то из соседей или тот же новый парень заметит дым и позвонит пожарным, и тогда соперник снова оказался бы вычеркнут из списка подозреваемых. Плиту обязательно надо было выключить.

Бреслин пожал плечами:

— Нормальное обоснование, умеешь. Как я и сказал, очень увлекательная история. Но не более. Она ни на чем не основана. Ты можешь доказать, что у Мака был роман с Ашлин. Рад за тебя. Но когда речь заходит о субботнем вечере, доказать можешь круглый ноль. У тебя есть опознание от главного подозреваемого, имеющего все причины подставить вместо себя другого человека. У тебя есть путаная сказка от женщины, которая то ли была лучшей подругой жертвы, то ли не была, но вполне могла ревновать к тому, кто спал с жертвой. И если ты действительно получишь ордер на обыск квартиры Мака, во что я совсем не верю, поскольку ты хоть и чокнутая, но все же не до такой степени, чтобы сделать этот запрос, — так вот, даже если ты получишь ордер на обыск, то будешь иметь твердые доказательства, что он потерял свои коричневые перчатки. И это все.

Молчание.

— И что вы собираетесь с этим делать?

Снова молчание.

— Я так и думал.

Бреслин налил себе еще воды, в тишине зашипели пузырьки. Он сделал хороший глоток и сказал:

— Надеюсь, вы оба понимаете, что с этим делом завершено.

Ни звука в ответ.

— Вы его развалили к херам собачьим. Сознаете? Вы никогда не притянете к нему Маккэнна, потому что, во-первых, у вас нет никаких доказательств его причастности, а во-вторых, это сделал не он, а Феллон. Если же все-таки попытаетесь преследовать Маккэнна, прокурор вас засмеет прямо у себя в кабинете. Но вдруг каким-то чудом вы дотянете это дело до суда — а вы не дотянете, — то там его адвокат вытащит Рори Феллона и кучу ваших же, но настоящих доказательств против Феллона, и присяжные вынесут оправдательный приговор раньше, чем дверь в комнату заседаний успеет захлопнуться. Ведь так? Будем откровенны. Будь вы сами присяжными и все доказательства сводились к тому, что вы тут вывалили, вы бы проголосовали «виновен»?

Молчание.

— Ясно. И никто в этой стране, ну разве что конченый ненавистник полицейских, который бы и дела Джека Потрошителя на него повесил. Но теперь, открыв этот ящик Пандоры, вы и Рори Феллона не получите. Прокурор передаст дело в суд, а там защита вытащит Маккэнна, погубит его брак, а заодно и карьеру, но, эй, это же не ваши проблемы, правда? И бац — обоснованное сомнение. Пока-пока, Рори. Всего тебе хорошего. Увидимся, когда твоя следующая подружка тебя взбесит.

Он отсалютовал стаканчиком воображаемому Рори.

— Все кончено, ребятки. Так что вам остается упаковать все документы и отправить их в подвал. Ну и конечно, придумать подходящее объяснение для шефа и журналюг, почему это дело на полной скорости въехало в стену, а бедная Ашлин так и не удостоилась справедливости. Надеюсь, гордитесь собой? Как вам кажется, вы хорошо поработали?

Мы по-прежнему молчали. Нам просто нечего было сказать.

Бреслин вздохнул и подошел к видеокамере.

— Единственное, что мы можем сейчас предпринять, это перестать рушить жизнь Маккэнна. Честно говоря, после того, что вы заставили его тут пережить, это самое меньшее, что вы должны сделать. — Он вытащил из камеры кассету. — У вас ведь хватит мозгов не протоколировать эту беседу?

Стив кивнул.

— Заманив сюда Маккэнна, вы ведь сообразили никому не говорить, что собираетесь делать?

Кивок.

— Вы еще не взяли официальные показания у Люси Риордан?

Я покачала головой.

— Так возблагодарим же Господа нашего за малые чудеса его. — Бреслин шлепнул кассетой о ладонь. — Итак, план у нас такой. В течение последнего часа ничего не происходило. Вы избавитесь от всех ваших подборок фотографий и возьмете показания у Люси, нормальные и взвешенные. Я уверен, вы сообразите, как это проделать. Я же объясню шефу, что вы славно поработали, но не смогли собрать достаточно доказательств, чтобы дело не развалилось в суде, поэтому решили пока оставить Рори Феллона в покое и сосредоточиться на экспертизах и гаджетах, вдруг там что всплывет.

Или, точнее говоря, доложить шефу, что мы со Стивом под надежным присмотром, как и обещано.

— А шеф попридержит газетчиков, пока они не найдут новую тему, в которую можно вцепиться. Мы же станем приглядывать за Рори и позаботимся о том, чтобы до следующей своей пассии он добрался достаточно напуганным. И будем жить долго и счастливо. — Бреслин снова хлопнул кассетой по ладони. — Вам не кажется, что у нас созрел план?

Мгновение спустя я ответила:

— Да.

— Моран?

— Да, — выдохнул Стив.

— У нас ведь не возникнет никаких затруднений?

Я сказала:

— Без затруднений.

— Хорошо. — Бреслин сунул кассету в карман пиджака и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он повернулся для последней реплики. — Вы этого еще не поняли, но вы оба передо мной в долгу. Сейчас вам так, может, и не кажется, но через несколько лет, когда Рори проболтается новой подружке, вы будете тут как тут и сцапаете его, вот тогда вы поймете, что встреча со мной — лучшее, что случилось в вашей жизни. И я приму вашу благодарность. Если она окажется в форме бутылки доброго бурбона, так тому и быть.

И прежде, чем кто-то из нас смог придумать подходящий ответ на эту дымящуюся кучу дерьма, он кивнул и вышел, сдержанно хлопнув дверью. Послышались удаляющиеся размашистые шаги. Бреслин спешил к Маккэнну с благой вестью.

Стив нагнулся и подобрал фото семейства Мюррей.

— Я думал, что Маккэнн спекся. Когда показали ему эту фотографию. Я действительно думал…

— Я тоже. Это должно было сработать.

Я позволила себе несколько секунд поразмышлять, что все-таки классно мы провели этот допрос. Как здорово работали. Я и Стив. Как читали мысли друг друга. На считаные секунды я позволила себе увидеть, что теряю.

— Без комментариев, — сказал Стив. Он сунул фотографию во внутренний карман, аккуратно, как будто она могла еще когда-нибудь пригодиться.

— Мы должны были сообразить.

Мы должны были сообразить все давным-давно, как только Люси заикнулась о тайном ухажере. Мы гонялись за воображаемыми гангстерами, разыгрывали драму с продажными копами, плели запутанные версии, когда очевидное прыгало перед нами и махало ручками, стараясь привлечь к себе внимание.

— Какой же я идиот. Как я мог оставить тот поиск на экране, — сказал Стив. — Сутки на ногах, шеф дернул нас, и я лажанулся.

— Я ничем не лучше. Хотела выпотрошить Бреслина и сама же спалилась. Не расстраивайся.

— Если бы я не погнал нас по этому дурацкому пути с бандитами…

— Даже если бы не погнал. Я не уверена, что мы бы разглядели.

Стив как-то сказал: Бреслин привык к тому, что он хороший. Каждая его история основывается на этом убеждении. И так не только у Бреслина. Любой детектив знает, просто уверен, что мы, детективы, — хорошие. Без этого убеждения невозможно смириться с закоулками нашей профессии, в которых прячется темный осклизлый ад. Бреслин — продажный, Маккэнн — продажный. Такое мы могли представить. Есть, были и будут полицейские, которые выбрали эту дорожку. Издержки профессии. Но полицейский — убийца, тот, кого мы ловим, это уже что-то совсем другое. Это весь мир переворачивает с ног на голову. Даже мой. А уж я-то давно уложила у себя в голове, что не все полицейские — хорошие ребята. Но когда доказательство очутилось прямо перед глазами, не сумела ничего разглядеть.

Когда Бреслин и Маккэнн на лестничной площадке шептались, как бы поскорее свернуть расследование, даже ребенок мог бы догадаться, что к чему. А мне и в голову не стукнуло.

Может, Бреслин действительно поверил Маккэнну, когда тот позвонил ему среди ночи с мутно правдоподобной историей, — и не только потому, что желал выглядеть благородным рыцарем. Просто другой вариант его мозг отказался воспринимать.

— Могли и разглядеть. — Стив безучастно смотрел туда, где недавно стоял Бреслин. — Но даже пойми мы сразу все, взять его смогли бы только с железными доказательствами. И нас бы все равно прокатили.

Но это было бы важно. Причины, по которым это было важно, плыли в мозгу, исчезая за плотным черным занавесом. Я не умела излить в слова, что именно считаю важным. И медленное течение уносило причины с собой навсегда. И все же эти несколько дней могли бы все изменить. Если бы я только догадалась.

— Я еще не закончила.

Достала телефон и начала перебирать список контактов.

Стив медленно перевел взгляд на меня. В его глазах читалось сомнение.

— Нам его не взять. Рассуждения Бреслина — полное дерьмо, но он прав.

— Знаю.

Он хотел еще что-то сказать, но я подняла палец и нажала кнопку вызова.

— Льюис Краули, — с подозрением в голосе произнес козел Краули. Судя по шуму, он был в пабе.

— Привет. Это Антуанетта Конвей из Убийств. Надо поговорить. И сейчас. Вы где?

Я подбавила в голос немножко скрытого отчаяния, чтобы у этого мудака началось слюноотделение. Сработало.

— Э-э… Не уверен, что у меня есть время.

— Соглашайтесь, не пожалеете.

Говнюк, разумеется, считал, что точно знает, о чем пойдет речь, и намеревался выдавить из этого все, до капельки.

— Хорошо, — он запнулся от предвкушения, — я в «Хоргансе». Буду здесь еще полчаса. Если успеете, уделю вам пару минут.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Я успею.

— Это Краули? — спросил Стив.

— Мне же нужно вернуть ему должок, помнишь? И у меня идея. — Я убрала телефон, поднялась, отряхнула одежду. — Пойдешь со мной? Вдруг понадобится поддержка.

Неожиданно Стив ухмыльнулся.

— А от этой идеи великий план не забуксует?

— Очень на это рассчитываю. Так идешь или нет?

Стив задвинул стул.

— Ни за что такое не пропущу.

В коридоре никого не было. В гардеробной, когда мы одевались, — тоже. Из общей комнаты доносились знакомые звуки: щелчки клавиатуры, телефонные звонки, жужжание принтера. И над всем этим плыл хорошо поставленный голос Бреслина, рассказывающего что-то чертовски смешное. Наверху в оперативной комнате С работали практиканты, маленькие трудолюбивые пчелки собирали бумаги, которые прямиком отправятся в архив. Даже приемная была пуста, Бернадетта ушла на обед или прихорашивалась в туалете. Мы покинули отдел, и никто не узнал, что нас там больше нет.

Краули сидел в «Хоргансе» за угловым столом — прихлебывал «Смитвик» и читал книгу, на обложке которой большими буквами, а как же иначе, было написано САРТР — чтобы все знали, что тут к чему. Краули прикидывался, будто не замечает нас, пока мы едва ли не взгромоздились перед ним на стол.

— Краули, — сказала я.

Он плохо изобразил удивление и отложил книгу. Стива он не ожидал, но не подал виду.

— Ах, — сказал он, протягивая руку и обворожительно улыбаясь Стиву, — детектив Моран.

Меня он по-прежнему не замечал, дабы сразу указать мне мое место.

— Здрасьте, — сказал Стив, не обращая внимания на протянутую руку. После чего плюхнулся на стул, раскидал свои длинные ноги, вытащил телефон и погрузился в изучение его содержимого.

Я видела, как Краули пытается понять, что происходит. Я уселась напротив, водрузила локти на стол, устроила подбородок в сплетенных ладонях и ласково улыбнулась.

— Хэй-хэй.

— Ага, — сказал он с приятной смесью тревоги и неприязни. Отчаяние, которое я посулила ему по телефону, не прибыло со мной. — Привет.

— Статьи у тебя одна лучше другой. И я еще никогда не красовалась на первой полосе. Чувствую себя Ким Кардашьян.

— Вряд ли, — буркнул Краули, — тебе понравилось фото.

— Краули, ты совершил крупную ошибку.

Это было совсем не то, чего ожидал Краули, но он сохранил лицо. Ведь это он одержал верх, как бы я сейчас себя ни вела.

— Мне так не кажется. Если не хочешь выглядеть пугалом в глазах нации…

Стив включил какую-то игру, раздалась визгливая какофония из мультяшных взрывов и бибиканья. Краули вздрогнул, но сумел удержаться в русле морального порицания:

— …то не пытайся запугивать послов свободы слова. Именно так все и обстоит.

— Нет-нет, я тут не из-за моего фото. Точнее, из-за него, но иначе. Меня интересует тот тип, который его увидел, а потом позвонил тебе, и ты дал ему мой адрес.

— Понятия не имею, о чем ты. — Краули положил свои пухлые ладошки на стол и ухмыльнулся: — Кстати, как там твой папочка поживает?

Я растерянно вытаращилась, а Стив вдруг поднял голову и едва ли не прыснул:

— Ну надо же такое выдумать!

Глаза у Краули забегали, ухмылка испарилась. Вот почему я прихватила с собой Стива. Соберись я умолять Краули оставить между нами мой самый большой секрет, компания мне бы не понадобилась.

— Кому и что выдумать?! — взбеленилась я. — И при чем тут мой отец?

— Тот человек, который звонил. — Стив глянул на Краули: — Он сказал, будто он отец Конвей, так?

— Иисусе! — потрясенно воскликнула я. — Ты серьезно?

Стив захохотал уже в голос. Краули злобно смотрел на него.

— Он сказал, что давно потерял с ней связь и хочет восстановить ее.

— И ты на это купился? — не поверила я. — Вот на это?

— Звучало правдоподобно. У меня не было причин для сомнений.

— Ты же журналист, — сказал Стив, отсмеявшись. — Сомнения у тебя в крови.

— Ну и ну, — сказала я. — Даже я за тебя краснею, хоть ты мне и не нравишься.

— Тебя поимели, приятель, поимели как последнюю дырку. — И Стив вернулся к игре.

— Краули, Краули, — вздохнула я, — да ты ходячая лоботомия. Мужик, что позвонил тебе, вовсе не мой папочка. (Стив снова заржал.) Это один недоносок из Северного района, которого я посадила несколько лет назад. Он увидел мою фотографию в газете и подумал, что вот он — шанс поквитаться. А ты ему дал мой долбаный адрес.

От лица Краули отлила вся кровь.

— И он несколько дней следил за моим домом. А вчера я обнаружила его у себя в гостиной. Как сам понимаешь, заявился он не для приятной светской беседы.

— Коонвееееей, — пропел Стив басом, — я твой отееец!

— К счастью для всех, мне удалось разобраться. Больше он не вернется. Но у меня осталась одна проблема — ты. Мы с напарником пытаемся решить, по какой же статье возбудить против тебя дело.

— Сговор с целью взлома, — предложил Стив, не отрываясь от телефона. — Это если он просто наложил кучу посреди гостиной. Или нападение, если собирался что-то с тобой сделать.

— Или соучастие до совершения преступления. А можем бросить жребий, просто для смеха, и посмотреть, что выпадет.

Краули истекал потом.

— Я хочу говорить только при адвокате.

— Ты в глубокой заднице, — сообщила я. — Твое счастье, что я нашла тебе применение.

— Я серьезно. Хочу видеть своего адвоката немедленно.

— Эй, гений, — сказал Стив, вглядываясь в экран смартфона и лыбясь во весь рот. — Скажи мне, дорогой мой, тебе мерещится, что ты сейчас на допросе?

— Нет. Потому что я не арестован. Я знаю свои права.

— Конечно, знаешь, — согласился Стив. — И поскольку ты не арестован, у тебя нет права на адвоката. Но у тебя, безусловно, есть право в любой момент уйти.

Я услужливо отодвинулась.

— Но я бы не советовал. Если ты сейчас уйдешь, мы отправимся к нашему шефу, и вот тогда тебя точно арестуют. А там выбирай любого адвоката.

Краули начал подниматься. Мы с интересом следили за ним, не предпринимая ни малейшей попытки помешать. Он снова опустился на стул.

— Или, — сказала я, — ты можешь сделать мне маленькое одолжение, и мы обо всем забудем. Я даже подброшу тебя до дома, просто чтобы показать, что не держу на тебя зла.

— Я бы соглашался, — посоветовал Стив.

— Одолжение. — В голосе Краули уже не звучало прежнего пафоса. — Какое одолжение?

— В последнее время ты слишком часто появляешься на моих местах преступления. Кто сливает тебе инфу?

Краули чуть со стула не упал от облегчения, но попытался скрыть это, насупился, словно мучаясь сомнениями. Мы ждали.

— Я не из тех, кто нарывается, — наконец сказал он, — если, конечно, не по моральным соображениям.

— Ну конечно, — охотно поддержал его Стив. — Ты рассказываешь нам, Конвей улаживает свои проблемы с ребятами, все снова начинают ловить преступников, справедливость торжествует. И к тому же ты не будешь разбазаривать время на опровержение обвинений. Вместо этого сможешь защищать добро, как всегда. С моралью все зашибись.

— Я не собираюсь стучать на тебя твоим приятелям, — сказала я. — Сможешь сохранить свои связи. Я просто хочу знать, кто это решил до меня доебаться.

Краули поморщился, услышав такое от девушки, но был достаточно умен, чтобы промолчать. Он постучал пальцем по губам и еще несколько секунд тянул паузу, давая нам проникнуться его угрызениями совести. Потом вздохнул:

— Детектив Роше дает мне знать о твоих расследованиях, которые могут меня заинтересовать.

Кто бы мог подумать.

— Роше и кто еще?

Спустя мгновение он неохотно, жалея, что рушит свою новую дружбу, сказал:

— Детектив Бреслин звонил мне в воскресенье утром. Упомянул дело Ашлин Мюррей.

— Это мы уже знаем. И дал тебе мой домашний адрес.

— Нет, я получил его от информатора.

— От какого информатора?

— Вы не можете заставить меня раскрыть свои источники. Я знаю, ваша воля, вы бы установили в стране диктатуру.

Стив выкрикнул «Класс!», адресуясь явно к смартфону.

— Прошу прощения, — переключился он на Краули. — Что там о диктатуре?

— Это не журналистский источник, придурок, — сказала я. — Этот человек помог преступнику проникнуть в мой дом. Думаешь, на это защита распространяется?

— Вполне возможно. Ты же не знаешь, что еще он мне сообщил.

— Краули, ты хочешь, чтобы я разозлилась?

Он пожал плечами, точно обиженный подросток:

— Ладно. Бреслин.

Вот сволочь. Надо было тогда врезать.

— Как тебе удалось выудить это из него?

— Ой, брось. Я же не на дыбе его пытал. Когда он позвонил мне насчет Ашлин Мюррей, то сказал, что ты бываешь ужасно нерешительной, — я только цитирую. — Краули поднял руки и ухмыльнулся мне в лицо. — Сказал, что ты с этим очевидным делом можешь и месяцы провозиться. Это была бы только твоя проблема, но на этот раз детектива Бреслина приставили к тебе, а он не хочет иметь ничего общего с этим идиотизмом. Он хочет, чтобы на тебя как следует надавили, чтобы ты нормально работала, — снова цитата, детективы, только цитата. Вот я и решил немного надавить.

— Лучше ты и сделать не мог, приятель. — Стив снова обращался к своему телефону. — Ты на нас так надавил, что мы вообще ничего не соображали, правда, Конвей?

Краули подозрительно посмотрел на него.

— А когда тот человек позвонил и представился твоим отцом…

— Так вот почему ты сразу поверил, что это мой отец. Я-то думала, что ты просто желал засунуть свои грязные лапки в мою личную жизнь и так возбудился, что соображать перестал. Но ты решил натравить этого говнюка на меня, чтобы подбросить дров под котел. И тогда дрессировщик тебя погладит по шерстке и выдаст сахарку. Я права?

Краули скривился:

— Твой тон неуместен и оскорбителен. Я не обязан…

— Можешь засунуть мой тон себе знаешь куда? Ты позвонил Бреслину и заявил, что можешь так испоганить мне жизнь, что я точно башку себе расшибу. Пернуть буду бояться. И все, что тебе нужно, это мой телефон и домашний адрес. И он тут же все тебе выдал. Я что-то упустила?

Он сидел совершенно прямо, на меня не смотрел, всем своим видом показывая, как неприлично я себя веду.

— Если ты все уже знаешь, зачем спрашиваешь?

— Затем. Всего я не знаю. Роше сливал тебе мои дела постоянно, а Бреслин сделал это только однажды. Кто еще?

Он покачал головой:

— Больше никто.

— Краули, — сказала я с угрозой в голосе, — ты не получишь билет на выход, скинув мне только два имени. Говори — или сделка отменяется.

Краули все изображал оскорбленное достоинство, но выглядело это так, будто ему отлить приспичило.

— Я знаю, когда полная прозрачность крайне важна, детектив Конвей. Другие детективы действительно контактируют со мной, есть среди них и те, для кого право общественности знать не пустой звук, но ваших расследований это не касается.

Внутри взметнулась ярость, и я не знала причины — от того, что он может лгать, или от того, что может говорить правду.

Я встала, обошла вокруг стола и выплюнула прямо ему в лицо:

— Не вздумай играть со мной. Если ты о ком-то умолчал, я выясню и вернусь. И ты проведешь остаток своей жизни, постоянно оглядываясь, и пожалеешь, что не выбрал карьеру уборщика сортиров.

— Я не играю. И ничего не скрываю. Детектив Роше и один раз детектив Бреслин. И все.

И я поверила — поверила страху, написанному на лице Краули.

Он сварливо добавил:

— Ты думаешь, что такая звезда, что весь мир плетет заговоры против тебя, однако не все с этим согласны.

В голове разлилась странная пустота. Я ведь и правда всегда думала, что весь отдел жаждет моей крови, что наша общая комната — лишь ширма, за которой прячется целая армия, а я — одинокий воин, которому суждено пасть в неравном бою. Вот только каждый раз, когда я заглядывала за ширму, там был лишь один-единственный ублюдок.

Ребята отпускают шуточки на мой счет. И края этих шуточек пропитаны ядом и тщательно заточены, чтобы больнее ранить. Мне и в голову не приходило, что это просто шутки, чуть более резкие, потому что я и сама резкая, а после того, как Роше попытался ухватить меня за зад, а все остальные промолчали, я стала еще жестче.

Когда Блоха намекнул, что был бы рад моему возвращению в Прикрытия, я решила, что это из-за моих проблем в Убийствах, и во мне даже не шевельнулась мысль: а может, из-за того, что он по мне скучает, из-за того, что помнит, какими классными напарниками мы были. А Стив с его бесконечными «если», рассматривающий все под микроскопом. Я ведь на несколько часов поверила, что он заманивает меня на вершину утеса, чтобы столкнуть оттуда, помахав на прощанье.

Хорошо, что из-за моей смуглой кожи Стив с Краули не видят, как я заливаюсь краской стыда.

Со мной произошло то же, что и с Ашлин, — я потерялась в своей собственной голове, в истории, которая существовала только в моем мозгу, в тенях, что заменили реальность. И теперь реальность наваливалась со всех сторон, сдавливала, ломала кости. Ледяной холод накрыл меня, и дрожь пробежала по телу.

Краули и Стив смотрели на меня, ждали, позволю ли я Краули соскочить с крючка. Телефон Стива взвизгнул, выводя меня из оцепенения.

— Ладно, — сказала я. Сбежать бы отсюда немедленно, но тут еще есть дела. — Ладно. Принимается.

В ту же секунду Краули стряхнул с себя страх и обратился в жадную гиену:

— Ты упоминала про что-то интересное для меня.

— О да. — Я уже пришла в себя. — Очень интересное. Прямо сенсация. Тебе понравится.

Краули потянулся за диктофоном, но я покачала головой:

— Не-а. Не для записи. Из источников, близких к расследованию. Усвоил?

«Источники, близкие к расследованию» означает одно — полиция. Я не хотела, чтобы Маккэнн или Бреслин решили, что это Люси заговорила. Краули надулся, но я снова села и посмотрела на Стива, неистово перебиравшего пальцами по экрану телефона. Краули вздохнул и убрал диктофон.

— Думаю, что усвоил.

— Хороший мальчик, — одобрила я. — Ашлин Мюррей, годится?

Краули кивнул, весь исходя слюной, надеясь, что я поведаю сейчас, как ее насиловали разными извращенными способами.

— У нее был роман. С женатым мужчиной.

Краули понравилось. Он тряхнул головой с видом опытного сердцееда.

— Я так и знал. Она была слишком хороша. Девушки с такой внешностью, боже, да они считают, что выпутаются из чего угодно. Чуть что, упс, простите, ваше высочество, — и все сразу как надо. Но в жизни все не так.

Он уже переписывал заново всю историю у себя в голове, подыскивал самый лучший эвфемизм для «разрушающей семьи нимфоманки, которая получила по заслугам».

— Дальше еще лучше, — не поднимая головы, сказал Стив. — Догадайся, чем зарабатывает на жизнь ее дружок?

— Хм… — Краули ущипнул себя за подбородок, задумался. — Ну что ж. Такие девушки любят деньги. Но я бы рискнул предположить, что к власти ее тянуло даже больше, чем к деньгам. Я прав?

Это произвело на нас впечатление.

— Почему ты не у нас работаешь? — спросил Стив. — Нам в отделе толковые ребята всегда нужны.

— Ну, не каждый хочет трудиться на Большого Брата, детектив Моран. Вероятно, мы говорим о политике. Давайте подумаем… — Краули прикрыл ладонью губы. История уже просилась на бумагу. — Работа Ашлин не могла вывести ее в эти круги, то есть встретиться они должны были случайно, она молода, значит, бывала во всяких модных местах…

— Даже лучше, — сказала я.

И быстро оглянувшись, подалась через стол и кивнула Краули. Он придвинулся, обдав меня смрадом своего лосьона после бритья, и я едва слышно прошептала:

— Он полицейский.

— Даже лучше, — сказал Стив, откладывая телефон и тоже придвигаясь к нам. — Он детектив.

— И даже еще лучше, — сказала я. — Он детектив из Убийств.

— И это не я, — быстро добавил Стив. — Я, слава богу, не женат.

Мы отодвинулись и дружно улыбнулись Краули.

Он смотрел то на меня, то на Стива, а его крошечный мозг так и метался из стороны в сторону. Краули пытался сообразить, чего мы хотим и не морочим ли ему голову.

— Я не могу это опубликовать.

— Еще как можешь, — возразила я.

— Я не могу. На меня подадут в суд. На «Курьер» подадут в суд.

— Если не будешь называть имен, то — нет, — успокоил его Стив. — Нас там человек двадцать, кроме Конвей, все мужчины, и большинство женаты. Сколько это? Шестнадцать, семнадцать? Да ты как в сейфе.

— Мои контакты взбесятся. Не стану я ломать свою карьеру.

— В Убийствах тебя и так все ненавидят, приятель, — заметил Стив, снова берясь за телефон. — Ну разве кроме Роше и Бреслина. И чтобы упростить тебе задачу, скажу, это не они. Так что никаких мостов ты не сожжешь.

— Ты станешь героем, — сказала я. — Самый отважный журналист Ирландии, осмелившийся вступить в схватку с Большим Братом за правду и гласность, не думая об опасности. Это будет великолепно.

— Представь, сколько шуму поднимется, — сказал Стив.

Краули неприязненно покосился на него.

— Статья должна выйти завтра же. У женатого детектива, не связанного с расследованием по делу Ашлин Мюррей, но достаточно близко знакомого с его ходом, был роман с жертвой. Если нам понадобится, чтобы ты в какой-то момент еще что-то вбросил, дадим тебе знать.

У начальства не будет выхода. Им придется начать внутреннее расследование. На полновесное обвинение они накопают не больше нашего, но по крайней мере Маккэнн не вернется ни в семью, ни за свой стол в Убийствах, словно и не произошло ничего. Ашлин все-таки получит то, чего добивалась.

— Тебе все ясно?

Краули тряхнул головой, но не соглашаясь, а осуждая. Нашу грубость, нашу человеческую ущербность. Но мы, все трое, знали, что он сделает это.

— Прекрасно, — сказала я, отодвинулась от стола, встала. Стив наконец вырубил игру. — Увидимся.

И мы оставили Краули в компании САРТРА — трудиться над свежайшей сенсацией.

Воздух снаружи был столь приятен, что запросто мог одурачить и заставить тебя подставить лицо в поисках тепла. Только половина пятого, но уже совсем темно, улицы заполнялись вечерней суматохой. Группки курильщиков смеялись у пабов, девушки, размахивая пакетами с логотипами магазинов, спешили домой, чтобы успеть принарядиться к вечернему выходу.

— Хочу тебя кое о чем спросить. — Я повернулась к Стиву. — Ты знаешь, кто нассал в мой шкафчик?

Я никогда не заговаривала о той истории, но он не стал притворяться, будто впервые слышит. Спокойно посмотрел на меня.

— Ничего конкретного я не знаю. Никто не стал бы заводить такие разговоры рядом со мной.

— Бреслин говорил…

Бреслин говорил, что Стив, конечно, слышал все детали и, уж конечно, рассказал бы, будь он на моей стороне. Бреслин много чего говорил. И я заткнулась.

Но Стив все понял.

— Все знают, что я попал в отдел только потому, что ты замолвила за меня слово. Мы напарники. Никто не станет проверять, насколько мы преданы друг другу. Мозги-то у них есть.

От этих слов мне стало тепло, почти жарко, почти больно.

— Да, — сказала я. — Есть.

— Но из того, что я зацепил, вроде как Роше.

— А что насчет того фотошопа, где моя голова из манды вылазит?

— Ну это точно Роше.

— Ну да. Ладно. — Я смотрела на облака, окрашенные городскими огнями в чудной серо-золотистый оттенок. — А все остальное? Я не имею в виду мелочь. Настоящие пакости.

— Никто мне о таком не стал бы рассказывать. Но я ни разу не слышал, чтобы кто-то еще этим занимался.

— Ты мне никогда об этом не говорил.

Уголок его рта дернулся в усмешке:

— Да потому что ты бы не стала слушать.

Стив с его драгоценной гангстерской версией. Все раздувал ее, накручивал, махал руками, чтобы привлечь мое внимание. А я подозревала, что все это ради того, чтобы я не портила ему репутацию в отделе. Он же считал, если версия сложится, то я наконец перестану твердить себе, что и все это дело, и весь этот отдел — один большой заговор с целью избавиться от меня. Господи, даже и не разберешь, кто из нас больший кретин.

— Ха, — сказала я.

Воздух пах свежестью и беспокойством, и вокруг все эти уютные заведения, в которых можно чудно провести вечер — все манят уютными огнями из распахнутых дверей.

— Ты только посмотри.

— Что?

— Мне так жаль, что я все упустила. Все.

Стив промолчал.

— Нам надо поговорить с шефом, — сказала я.

18

Мы со Стивом снова направлялись в кабинет шефа. Дверь за нами закрылась, и нас обволокла тишина, мы будто очутились за тысячи миль от нашего отдела. Вокруг сплошь барахло и хлам. Паучник, кубки за соревнования по гольфу, фотографии в рамках, стопки никому не нужных папок и явно недавно появившийся тут снежный шар, придавивший кипу бумаг на столе, — подарок от внука, наверное. И посреди всего этого — О’Келли, снявший очки для чтения, чтобы получше рассмотреть нас.

— Здесь был Бреслин. Говорит, вы зашли в тупик с делом Ашлин Мюррей. Так что притормозите и надейтесь, что в будущем, может, повезет больше.

Держался он неприветливо, но от выволочки воздержался — старания Бреслина, похвалившего нас за усердие. На долю секунды я почти поверила, что все так и есть, а остальное — плод нашего воображения. Но тут же ярость обожгла меня изнутри.

Шеф молча глядел на нас.

— Ашлин Мюррей убил Маккэнн.

Ни один мускул не дрогнул на лице О’Келли.

— Садитесь, — сказал он.

Мы придвинули свободные стулья к столу и сели. Сухой стук, с каким Стив поставил свой стул, сообщил, что он тоже в ярости.

— Давайте послушаем.

Мы рассказывали, пока мгла в окнах не налилась чернильной тьмой. Говорили сухо и четко, воздерживаясь от комментариев, выкладывали факт за фактом — в точности так, как шеф любил получать информацию. Он перебрасывал из руки в руку дурацкий снежный шар, глядя, как внутри бушует пластиковая метель, и внимательно слушал.

Когда мы закончили, он спросил, не отводя взгляда от шара:

— И что из этого вы можете доказать?

— Доказательств недостаточно, чтобы его взять, — ответил Стив. И явно едва удержался, чтобы не добавить едко: «Не волнуйтесь. Все в порядке». — Даже для обвинительного заключения недостаточно.

— Я не об этом спрашиваю.

— Связь Маккэнна с делом об исчезновении Десмонда Мюррея зафиксирована в документах, — сказала я, даже не пытаясь сдержать злость в голосе. — Гэри О’Рурк может подтвердить, что Ашлин пыталась выяснить судьбу отца. Тут все четко. У нас есть заключения экспертов, показания лучшей подруги, да и сам Маккэнн это признает. И та же подруга готова подтвердить, что Ашлин обманывала Маккэнна, преследуя свою цель. Что же касается субботнего вечера, то у нас есть показания Рори Феллона, который видел Маккэнна. Только эти показания ничего не стоят. Маккэнн молчит. Бреслин утверждает, что Маккэнн нашел ее уже мертвой, но официальных показаний он не даст.

О’Келли уперся в меня взглядом:

— Бреслин так сказал?

— Пару часов назад.

С глухим, басовитым скрипом О’Келли развернулся на кресле к окну. Он мог бы увидеть внутренний двор, уклон булыжной мостовой и величественное здание напротив, чьи резкие формы наверняка знал наизусть. Но за окном была тьма.

Стив сказал, будто стараясь отодвинуться от О’Келли:

— Он вам звонил. В воскресенье утром. До того, как вы поручили нам это дело.

Шеф не повернулся к нам, но я видела в стекле, как в глазах его что-то блеснуло. Если бы не этот проблеск, можно было решить, что он ничего не слышал.

— Нас вам само провидение послало, — сказала я. — Идеальные марионетки. Моран — новичок, у Конвей плохая репутация. Легко направить их по ложному следу. Если они заявятся с чем-то, что вам не понравится, им можно выкрутить руки, заставить отступить, заткнуть рот. В худшем случае их можно так замарать, что никто не поверит ни единому их слову.

За такой тон О’Келли полагалось меня в порошок стереть. Но он даже не повернулся. В свете настольной лампы поблескивала медная табличка «Суперинтендант Дж. О’Келли».

Спустя долгую-долгую паузу он произнес:

— Бреслин сказал, что это его приятель.

Он глубоко вдохнул и осторожно выпустил воздух. Обычно так выдыхают, если очень хочется кашлять, но нельзя себе этого позволить.

— В пять утра он позвонил мне. Сказал, что его друг, один из его лучших друзей, решил заскочить той ночью к своей подруге. Он нашел ее в гостиной, избитую и без сознания. Он совершенно уверен, что ее избил другой ее любовник. Я спросил: «И зачем ты вытащил меня из постели? Позвони в полицию, пусть приедут местные с парамедиками, увидимся утром». Бреслин сказал, что так и сделает, как только мы попрощаемся. Но потом добавил: «У моего друга жена и дети. Его могут впутать в это дело, шеф. Это сломает ему жизнь. Не нужно до этого доводить». — О’Келли коротко и невесело рассмеялся. — Я сказал ему: не парь мне мозги этим своим «моим другом», мы все понимаем, о ком идет речь. Но Бреслин ответил: «Нет. Это не я, шеф. Вы же меня знаете. Я от своей миссус ни на шаг. Можете с ней поговорить, она подтвердит, что я все выходные провел с ней и детьми». Я слишком хорошо знаю Бреслина и ложь такого масштаба уловил бы. Я поверил ему.

Он пошевелился, кресло скрипнуло.

— Я сказал: «Твой друг утверждает, что и пальцем ее не тронул, только зашел и увидел уже случившееся? Ты ему веришь?» И Бреслин ответил, что верит. На все сто. На тысячу. Он и в этом не лгал. А Бреслин совсем не идиот. У него большой опыт по распознаванию завиральных историй. И я спросил: «Ну и чего ты тогда истеришь? Если твой друг ничего не делал и ничего не видел, то зачем его имени вообще фигурировать в этом деле? Пташка очнется, скажет местным, кто ей врезал, местные приволокут парня в участок, она откажется выдвинуть обвинения, и все разойдутся по домам. А через месяц-другой все повторится. Твоему другу не о чем волноваться. Надеюсь, он достаточно напуган и впредь будет держать штаны застегнутыми».

О’Келли все-таки зашелся в кашле. Мы терпеливо ждали, пока он достанет из кармана платок, вытрет рот, шумно прочистит горло. Затем он снова заговорил:

— Но Бреслин все равно дергался. Мол, его друг не проверял, дышит ли девушка. Слишко был потрясен и слишком боялся, что его заманили в ловушку. Он просто сбежал и сразу позвонил Бреслину. Неизвестно, сколько она вообще там пролежала. Если она мертва, то его друг влетел в серьезные проблемы. Его протащат мордой по дерьму, и он все потеряет. А все из-за того, что свой конец в неправильную дырку пристроил.

Мы со Стивом разом напряглись. Нам Бреслин заявил, что Маккэнн проверил и убедился, что Ашлин мертва. А значит, срочности со звонком в службу спасения не было, Маккэнн не оставил ее лежать на полу, истекающую кровью. Обе версии — полная херня, но интересно, почему О’Келли преподнесли несколько иную версию.

О’Келли ничего не заметил — или не хотел замечать. Он снова заговорил.

— «Ну и чего ты хочешь?» — спросил я. Бреслин сказал: «Если она мертва, я хочу участвовать в расследовании. Я не прошу назначить меня ведущим детективом, только быть поблизости, приглядывать за тем, что происходит, чтобы моего друга не трогали, если в этом не будет необходимости. Если там и так все понятно, то незачем рушить ему жизнь. Если же он понадобится, я позабочусь, чтобы он сам явился. Клянусь. Шеф, у меня тринадцать лет безупречной службы в отделе. А теперь я позвоню в полицию». — От воспоминаний у О’Келли слегка кривилось лицо. — Бреслин не такой уж гений, каким себя полагает, но он хороший мужик. Никогда меня не подводил. Никогда не просил об одолжении, максимум лишний денек к отпуску. Если он надумал обналичить свои заслуги таким образом… — Плечи поднялись и тяжело опали. — В общем, я согласился. Велел быть очень осторожным и приглядывать за другом. Сказал, что буду лично следить за расследованием, и, если почую неладное, пусть ждет серьезных неприятностей, а его друг мигом окажется здесь. Он сказал — без проблем. Вообще без проблем. Сказал, как он мне благодарен, и как он мне обязан, и еще немножко полизал мне задницу, уж не припомню, в каких выражениях. А потом позвонил в полицию.

Еще одна история. Ни в одной из предыдущих правды не было ни на йоту. Жертва, свидетели, детективы — все наперебой придумывали разные истории, чтобы мир крутился так, как им удобно. Заталкивали свои истории нам в мозг, запихивали в глотку. Теперь очередь дошла и до шефа.

Я так долго молчала, что когда заговорила, то голос звучал хрипло и грубо, иссушенный раскаленными батареями:

— Вы ведь знали, кто был этот друг.

Глаза О’Келли уставились мне в лицо. Застыли, будто я слишком его утомила и он не в силах отвести их.

— Скажи мне, Конвей. Когда ты учуяла гнильцу, ты сразу подумала: «Ну конечно, это наверняка кто-то из моего отдела»?

Слова «кто-то из моего отдела» обрушились волнующейся тяжестью океанской толщи. Двадцать восемь лет О’Келли прослужил в Убийствах. Когда он пришел в отдел, я с мальчишками носилась по улице с игрушечным пистолетом. И я могу только мечтать, что когда-нибудь пойму все значение этих слов — «мой отдел».

— Нет, — ответила я.

— А когда должна была уже сообразить, ты сразу подумала об этом?

— Нет.

— Нет. — Он снова повернул голову к окну. — И я нет. Но я удивился. Мне не понравилось. И меньше всего в этой ситуации я думал о себе. Но это уже произошло. Поэтому я и передал вам это дело. Мне нужно было знать. А вы были единственными, кто не отшвырнул бы это дело, словно раскаленный уголь, пожелай того Бреслин.

Итак, нас кинули на грязную работу. Может, он ожидает, что мы поблагодарим за оказанное доверие?

— Теперь вы знаете правду.

— Вы уверены? Жизнь свою на это поставите?

— Он сделал это, — произнес Стив.

О’Келли несколько раз кивнул. Сказал:

— Ладно. — Себе сказал, не нам. — Ладно.

Я ждала этого. Даже развлекалась, гадая, что в первую очередь он извлечет — отеческую мудрость, лояльность отделу, беседу по душам, чувство вины, взятку или угрозы. Я понадеялась, что у Стива нет особых планов на вечер, потому что прежде, чем до шефа дойдет, что все его усилия псу под хвост, времени угробится немало. И еще я пыталась решить, стоит ли сообщить, что уже поздно, и насладиться потрясением на его физиономии, или уж пусть узнает все сам вместе с остальными, когда выйдет «Курьер».

Шеф развернулся к столу и поднял телефонную трубку. Пальцы неуклюже и жестко тыкали в кнопки. Когда на другом конце ответили, он сказал:

— Маккэнн, зайди ко мне в кабинет. — И повесил трубку. Взгляд его скользнул по нашим лицам. — Можете остаться. Если будете вести себя соответственно. Станете встревать — выгоню.

И снова отвернулся к окну, за которым не было ничего, кроме черноты.

Мы со Стивом переглянулись. У Стива лицо будто заострилось. Он весь был воплощением настороженности. Он не понимал, к чему все идет, и происходящее ему не нравилось. Как, впрочем, и мне. Мы обменялись незаметными кивками: приготовься. И замерли в ожидании, слушая слабое шипение радиаторов, тяжелое дыхание О’Келли.

Стук в дверь нарушил тишину.

— Войдите, — сказал О’Келли, поворачиваясь на своем кресле, и Маккэнн возник в проеме: мятый пиджак, запавшие глаза.

Два взгляда, один на шефа, другой на нас, — и он все понял. Плечи тут же расправились, он был готов принять бой.

— Моран, уступи стул Маккэнну.

Мы со Стивом оба встали и отошли к стене.

Секунду казалось, что Маккэнн так и останется стоять, но затем он выбрал стул подальше от нас и сел. Ноги расставлены, подбородок вперед.

О’Келли сказал:

— Ты должен был все мне рассказать.

Быстрый румянец залил щеки Маккэнна. Он открыл рот, чтобы вывалить поток причин, объяснений, оправданий, чего угодно. И закрыл.

— Сколько лет я твой шеф?

Мгновение спустя Маккэнн ответил:

— Одиннадцать.

— Жалобы есть?

Маккэнн покачал головой.

— Мне случалось прикрывать тебя? Или я бросал тебя псам, когда дела принимали скверный оборот?

— Прикрывал. Всегда.

О’Келли кивнул.

— Когда штатский напортачит, он пытается скрыть это от своего начальства. Детектив, если с ним случится беда, идет прямиком к шефу.

Маккэнн не мог поднять на О’Келли взгляд. Лицо его пылало.

— Я должен был. Сразу. Я знаю.

О’Келли молчал.

— Я сожалею.

— Ладно. — Шеф коротко кивнул, и этот кивок означал: на этот раз сниму тебя с крючка, но больше не делай глупостей. — Но теперь-то мы поговорим. Я хочу знать, что, ко всем чертям и архангелам, здесь происходило. Эти двое, — он дернул подбородком в нашу сторону, — болтают тут, что ты из-за юбки с катушек слетел. Ашлин Мюррей хотела тебя отыметь, ты думал своим хером, и все теперь в дерьме. Это правда? Весь этот пятизвездочный бардак ты устроил, потому что у тебя ослаб приток крови к мозгам?

У Маккэнна заходили желваки.

— Поскольку я тебя знаю или считал, что знаю, я сказал им, что все это херня. Эти двое выдумали историю, она им понравилась, и теперь они все подтягивают к ней.

В желудке у меня похолодело, будто проглотила сосульку. Версия, которую мы изложили шефу, которая и была правдой, никогда не покинет этой комнаты. Прежде чем мы отсюда выйдем, Маккэнн с О’Келли искромсают ее на мелкие лоскуты, а потом сошьют совсем иную, которую и выпустят в мир. Я ждала чего-то такого, но убедилась только сейчас.

— В сущности, все, что у них есть, можно трактовать по-разному.

Быстрый взгляд на Маккэнна. О’Келли загнул большой палец:

— Фотографии твоих записок. Можно с уверенностью утверждать, что Ашлин собирала их, чтобы показать твоей жене. А это значит, она хотела тебя захомутать. Для чего, нам неизвестно.

Указательный:

— Эта сказочная дребедень, которую она оставила своей подруге, свидетельствует только о том, что она чувствовала себя загнанной в ловушку, и я ее не виню. Ты, мудак долбаный, довел девушку до такого состояния, как будто ей от жизни только того и требовалось, чтобы ты к ней тайком бегал. Она была зла на тебя, хотела поквитаться с тобой, да так, чтобы у тебя выхода не было.

Маккэнн заморгал. Теперь он готов сделать все, что потребует от него О’Келли.

Следующий палец:

— Рори Феллон. Ашлин, возможно, пыталась избавиться от тебя. У нее хватило ума сообразить, что она и ты — плохая идея, как ни посмотри.

Маккэнн не сводил с О’Келли взгляда, и надежда отчаявшегося, сквозившая в этом взгляде, ужасала.

— Может, я выдаю желаемое за действительное. Но я не хочу верить, что ты поднял такую кутерьму, да еще и весь отдел за собой потянул только ради того, чтобы вставить. Ты бы не навел такого шухера, если бы все не было всерьез.

Стыд и надежды.

— Мы не можем спросить у Ашлин, что творилось у нее в голове. Но кроме вас двоих там больше никого не было. Если кто-то и знает об этом, то только ты. Скажи мне, Маккэнн, это было всерьез? Или мы все здесь сидим из-за того, что тебе приспичило хрен на стороне почесать?

Прорвавшийся в его голосе гнев оборвал молчание Маккэнна.

— Всерьез!

— Всерьез, — повторил О’Келли и выжидающе умолк.

— Может, Ашлин и хотела сначала меня кинуть. Пусть так. Может, она хотела этого до самого конца, может, подруга подтолкнула ее к этому… не знаю. Но все равно было что-то такое… — Маккэнн потер глаза. В свете настольной лампы они выглядели совсем больными. — Я поверить не мог, что все это происходит со мной. Я думал, что знаю, как проведу остаток жизни. Все важные решения я принял до того, как мне исполнилось двадцать пять, — работа, жена, место, где живу, дети. Все, что мне оставалось делать, — наблюдать, как все сбывается. Прямая дорога, без поворотов и без сюрпризов. — Он вдруг обернулся к нам со Стивом: — Вам сейчас этого не понять. Это как смотреть третьеразрядное кино, где в середине уже понятно, чем все закончится. Ты даже не можешь припомнить, с чего ты решил его досматривать, вероятно, лишь потому, что начал смотреть. Потому что ничего другого не остается. И вдруг… — Он часто заморгал, как будто что-то попало в глаза. — И вдруг кто-то хватает тебя и переносит в другой кинозал. Другая музыка, другие цвета. Она была такой светлой. Только светлые тона. И случиться теперь могло асболютно все.

Стив сказал:

— То есть все, что ты говорил раньше о том, что тебе просто нравилось проводить с ней время, было враньем. И ты с самого начала знал, что связь с Ашлин — нечто особенное.

Маккэнн покачал головой:

— Нет. Я так не думал. Вначале. Мне просто нравилась ее компания. Ни о чем более серьезном я не помышлял. Мне было достаточно, что она слушает мои истории с таким вниманием, будто это что-то невероятно важное. С ней я вспомнил, как и что думал о себе и своей работе в молодости. У нее было такое выражение лица… Наверное, так я себя чувствовал в прошлом, когда мне попадалось большое дело, — чувствовал, что способен что-то изменить в этом мире.

Я рискнула глянуть на шефа. Лицо спокойное, непроницаемое.

— Ясно. — Стиву удалось сдержать скепсис в голосе. — И как же все изменилось?

— Однажды вечером, — Маккэнн провел ладонью по щеке, будто смахивая паутину, — однажды вечером, в августе, Ашлин упомянула о парне, подкатившем к ней на вечерних курсах. Упомянула походя, он ей, дескать, совсем не нравился. А меня как стукнуло. Она же такая красивая, милая, умная, и у нее никого нет. Наверняка ей хочется закрутить с кем-то всерьез, начать отношения. Не просто беседы да пикники. Наверняка она мечтает встретить мужчину, который станет ее любить. Спать в ее постели. На меня будто гора кирпичей обрушилась. Я вдруг понял очень простую вещь: как только она встретит этого своего мужчину, я исчезну из ее жизни.

Она заставила его думать, будто это его идея, — сказала Люси. Ашлин прекрасно справилась.

— А потом я подумал: а почему бы мне не стать тем мужчиной? Почему нет? Нам хорошо друг с другом, мы не могли наговориться, между нами проскакивали искры. Ее глаза, ее дыхание, когда мы нечаянно соприкасались. — Еще один быстрый взгляд в нашу сторону. Горячечный румянец разгорался все яростнее. — Вам, наверное, все это кажется глупым. Старый дурак запал на молоденькую. Самая древняя история в мире. Но вас там не было.

Раньше или позже, но мы слышим это от каждого убийцы: вас там не было, вы не понимаете.

Я спросила:

— Все получилось настолько легко? Ты сказал: «Эй, а давай…» — и Ашлин ответила: «Ну конечно. Почему бы и нет?»

Маккэнн тяжело покачал головой:

— Я не знаю, как мне это удалось. Вы двое можете продолжать твердить, будто это она загнала меня в силки. Но чушь это, Ашлин не была разлучницей. Мне потребовалось немало времени убедить ее, что она не сможет разрушить то, что и так разрушено уже много лет. И когда в конце концов мы… Тогда-то я и понял, что небезразличен ей. Что она… — Он замолчал, пытаясь справиться с дыханием. — У меня крышу снесло. Просто снесло крышу.

В голосе слышалось удивление. Так говорит подросток, которого переполняют радость и восторг, такой хрупкий с виду — одно неосторожное движение, и ты разобьешь его. Меня не уставало поражать, как люди выкладывают то, что должно храниться запертым глубоко-глубоко внутри их жизни; их отчаянная потребность выпустить на волю чувства, которым тесно внутри них, и пусть начнут жизнь на воле.

— Все было по-настоящему. Вся та грязь, что вы накопали, не имеет значения. Однажды я перелезал через ограду и сильно поцарапал ногу, и Ашлин опустилась передо мной на колени и так нежно-нежно обработала рану. Думаете, она стала бы это делать, если бы люто ненавидела меня? Может, иногда и ненавидела, но и любила тоже. Люди очень сложные создания, и она была куда сложнее, чем я думал.

Маккэнн замолчал и с вызовом обвел взглядом меня и Стива. Все это чистейшая фантазия, но разрушать ее не хотелось. Мы так отчаянно старались выскоблить правду из всех углов, что забыли: ложь бывает порой сильнее правды.

Шеф кивнул:

— Я был готов поставить все деньги, что у тебя это серьезно. Приятно сознавать, что не растерял хватки. — Он поудобнее уселся в своем кресле, ослабил ремень. — Теперь вот что нужно выяснить… Давай поговорим о субботнем вечере.

Маккэнн уже открыл рот, но О’Келли поднял руку.

— Нет. Погоди. Бреслин сказал этой парочке, что ты нашел Ашлин мертвой. А мне он сказал, что ты, то есть его друг, даже не проверил у нее пульс. Так чему верить?

Голова Маккэнна закачалась, удрученно. Не этого он ожидал. Да и я тоже. Теперь я сомневалась, а есть ли у меня хотя бы смутное представление о том, что затеял шеф.

— Бреслин пытался уверить меня, что его друг — человек гражданский. Вот и сказал, что друг испугался и убежал. Да, не полицейский так и поступил бы. Но детектив — никогда. — О’Келли смотрел на Маккэнна из-под сдвинутых бровей: — Ты доволен этим?

Маккэнн скривился в болезненной улыбке:

— Да чем мне быть довольным?

— Понимаю тебя. Ты позволил Бреслину выставить тебя штатским, чтобы избежать порки, которую уж наверняка я бы обеспечил тебе. А это тебе как?

— Тоже не особо.

— Хорошо, потому что и мне это не особо. — О’Келли секунду помолчал, но Маккэнн не отреагировал. — Несколько минут назад ты сказал, что с Ашлин чувствовал примерно то же, что чувствовал в прошлом, когда расследовал важное дело: будто можешь что-то изменить в мире.

Кивок.

— Ты сказал — в прошлом. То есть теперь ты так себя не чувствуешь.

Глаза Маккэнна смотрели в пол.

— И давно?

— Не знаю. Уже пару лет как.

— Что же случилось?

Положив локти на стол, О’Келли подался к Маккэнну. Мы со Стивом замерли. Нас больше не было в комнате. Это разговор только между О’Келли и Маккэнном.

— Это не из-за работы. Это из-за меня. В какой-то момент я понял, что лишь повторяю то, что делал много-много раз. Посреди важного допроса вдруг возникало ощущение, что губы мои шевелятся сами по себе, словно я зачитываю сценарий. Я вдруг понял, что неважно, кто сидит в моем кресле и задает вопросы. Будь на моем месте Винтерс, О’Горман или еще кто другой, ничего бы не изменилось. Я чувствовал, что растворяюсь. Я не перестал быть детективом. Я просто перестал быть.

— Я должен был заметить, — мрачно сказал О’Келли.

— Это никогда не мешало работе, я никогда не распускался, выкладывался на все сто.

— Знаю. — О’Келли откинулся в кресле, мазнул ладонью по губам. — И что ты собирался сделать? Перейти в другой отдел? Дождаться выслуги и уйти на пенсию?

Маккэнн запрокинул лицо, точно ребенок, умоляющий о прощении.

— Нет, шеф, нет. Я думал, это кризис среднего возраста, я его переживу и успокоюсь. Я никуда не собирался уходить. Я здесь, покуда меня отсюда не вынесут.

О’Келли сказал, почти мягко:

— Это время настало.

Маккэнн закусил губу.

— Я не могу оставить тебя в отделе.

Долгая-долгая пауза — и слабая тень кивка.

— И другому отделу я, находясь в здравом уме, тоже не могу тебя подсунуть.

Снова слабый кивок.

— Так или иначе, но эта история выплывет наружу. Подруга Ашлин. На какое-то время, может, мы ее и успокоим, но раньше ли, позже она сообразит, что расследование заглохло, и выйдет на какого-нибудь журналиста.

На нас со Стивом шеф не смотрел, говорил так, будто и не подозревает о нашем присутствии в кабинете.

— И отдел внутренних расследований заявится по наши души. Разбирательств будет как минимум два. Одно наше, внутреннее, второе — их. Тогда и Бреслин положит голову на плаху.

Маккэнн судорожно вздохнул, голова дернулась, словно ему влепили пощечину.

— А чего ты ждал? Сокрытие улик и телефонный звонок в Стонибаттер — более чем достаточно. Еще легко отделается, если против него не выдвинут обвинений.

— Шеф! — Отчаянная мольба в голосе, я не могла смотреть на Маккэнна. — Бреслин ни в чем не виноват. Он всего лишь поддержал меня. Пожалуйста.

— Я не смогу ему помочь, Маккэнн, просто потому, что моя голова к тому времени тоже окажется на плахе. — В голосе О’Келли не было и намека на жалость к себе. Простая констатация факта — как результаты дактилоскопии или проверка алиби. — Если только я не подам в отставку до того, как расследование завершится. Но и в этом случае я помочь даже Бреслину не смогу.

— Господи, — прошептал Маккэнн, — о господи, я так сожалею.

— Нет. Нечего тут мне раскисать. Дело уже сделано.

Лицо О’Келли было словно кусок камня, бугры и впадины, которые кто-то высек столетия назад, — непостижимое послание, адресованное мне.

— У тебя есть выбор. Ты можешь выйти отсюда подонком. Или можешь еще раз побыть детективом.

Тишина казалась бесконечной. Кабинет изменился, трансформировался, как трансформировалась недавно уютная комната для допросов. Рисунки пастелью на стене, хлопья в снежном шаре. Тонкая оболочка реальности, прикрывающая обглоданные кости и оскаленные зубы.

Маккэнн заговорил, ровно, спокойно:

— В субботу вечером, после ужина, я сказал жене, что иду выпить, и направился к дому Ашлин. В дом я вошел через кухню. Увидел, что на плите готовится ужин, но ничего не заподозрил. Играла какая-то танцевальная музыка, Ашлин не слышала, как я появился. Я зашел в гостиную и тихо, как обычно, позвал ее, чтобы соседи не услышали. И тут я увидел стол, сервированный на двоих. Бокалы. Свечи. И подумал, что она ждала меня. Я должен был сразу догадаться. Ведь я никогда не приходил к ней по субботам, обычно жена тащила меня в ресторан, но в тот вечер у нее разболелась голова. Ашлин не могла догадаться, что я приду. Но мне так хотелось ее увидеть.

Я осмелилась покоситься на Стива и встретила его взгляд, полный изумления. В этом кабинете только нас потрясло происходящее. Голос Маккэнна звучал буднично, ни намека на волнение. Уже открыв дверь, Маккэнн знал, что О’Келли от него потребует. Как наверняка и Бреслин. Вот почему он не кинулся к шефу с версией Маккэнна, с просьбой защитить их. Только мы со Стивом, два болвана, ничего не поняли.

— Потом она вышла из спальни, — продолжал Маккэнн. — В таком чудесном синем платье. Она была прекрасна. Зимний вечер, все серо и мокро, а тут красота, способная осветить весь мир… Волосы распущены. Она знала, что так мне особенно нравится. Сережка в одном ухе. Я хотел подойти к ней, я… — Руки взлетели в несостоявшемся объятии. — Ашлин… Она отпрянула, но тут же узнала меня. Я ожидал, что она рассмеется и поцелует меня, но на ее лице был такой ужас. Как будто это не я, а чужак, проникший к ней в дом. Вот тогда-то в голове у меня и завертелось. Она ждала другого. Она выставила перед собой ладони, чтобы я к ней не прикасался, сказала: «Ты должен уйти». — Маккэнн задышал чаще, снова погружаясь в то пережитое состояние неверия. — Я сказал, спросил: «Что? Что ты делаешь? Для чего это все?» Но она продолжала указывать на заднюю дверь и все повторяла, чтобы я ушел. Я даже представить себе не мог… Все говорил, говорил, спрашивал: «Что случилось? Ты же в среду, три дня назад, мы же… ты разве не говорила, что не можешь пережить, что я снова и снова возвращаюсь к жене? Я проводил с тобой мало времени? Ладно, порву с женой сегодня же, перееду к тебе, я все сделаю. Тебе что-то наболтали обо мне, это твоя Люси, наверное, я все объясню, позволь мне…» Но она лишь мотала головой: «Нет, дело не в этом, нет, просто уходи». Она пыталась подтолкнуть меня к кухне, выпроводить, только я не собирался или не мог… И я сказал, стоя там как распоследний дурак, у меня уже не было сил сдерживаться, я спросил: «Это все? Значит, у нас с тобой все кончилось?» Ашлин… она вдруг замерла, словно никогда об этом не думала. Замерла, как громом пораженная. А потом сказала: «Да. Думаю, что именно так».

Я даже не осмеливалась теперь коситься в сторону Стива. Мы оба почти не дышали.

— Мне это показалось шуткой, дурацкой шуткой, я все ждал финальной фразы, которая все перевернет. Но ее лицо… Она действительно хотела, чтобы я ушел. И я сказал единственное, что мог сказать: «Почему?» Она ответила: «Возвращайся домой». А я сказал: «Объясни почему, и я уйду. Что бы это ни было, просто объясни. Я не могу остаток жизни мучаться догадками». А она вдруг рассмеялась. У Ашлин был чудесный смех, славный негромкий колокольчик, но этот смех… он был совсем иным. Не смех, гиений хохот, он заполнил все. Она словно… — Челюсти у Маккэнна сжались, он заново переживал этот смех, который нарастал и нарастал, пока не заполнил всего его целиком. — Она словно… счастливая была. И такой счастливой я не видел ее никогда. А потом она сказала: «Вот и мучайся. А теперь убирайся».

Он замолчал.

О’Келли сказал:

— И?

— И я ударил ее.

Мы со Стивом обрушились на Маккэна, в клочья разорвали его представление о самом себе, мы проткнули его, как воздушный шарик, на его же глазах — и надеялись, что оставшееся после него не сможет дальше сопротивляться. Как Ашлин и планировала. Но когда мы отобрали у Маккэнна его самого, когда стерли его личность в порошок, обратили в то, чем он меньше всего хотел быть, он превратился в пустое «без комментариев». Но О’Келли предложил ему путь обратно — к себе самому. И Маккэнн принял предложение.

— Это было непредумышленно, шеф. Я и подумать не мог, что она… Только потом.

— Я знаю, — сказал О’Келли.

— Я и подумать не мог. Только позже понял, что она мертва.

Я уже набирала воздух в легкие, чтобы вмешаться. Маккэнн ведь далеко не силач. И решающий удар он нанес уже после того, как она упала, стукнувшись головой о каминный приступок.

О’Келли услышал мой вдох. Его глаза метнулись ко мне, он ждал моей реплики. Лицо было все так же неподвижно. Только глаза двигались под нависающими бровями.

Я стиснула губы.

О’Келли перевел взгляд на Маккэнна:

— Все это нужно повторить под запись. Ты ведь понимаешь?

Маккэнн затряс головой. Тряс и тряс.

О’Келли оперся руками о стол, тяжело, и встал:

— Пора.

Лицо Маккэнна дернулось.

— Я сам это сделаю. — Говорил О’Келли спокойно и уверенно, как хирург, который не позволит студентам прикоснуться к пациенту.

Маккэнн одними губами произнес:

— Маура.

— Я сам навещу ее. После того, как мы здесь закончим.

Маккэнн снова кивнул. Поднялся и, уронив руки вдоль тела, неподвижно стоял, ожидая, что ему скажут, куда велят идти.

Шеф тщательно одернул пиджак, словно готовясь к приему важного гостя. Выключил настольную лампу и окинул комнату отсутствующим взглядом, крупные ладони охлопали карманы. Взгляд коснулся меня, потом Стива, в глазах мелькнуло удивление, будто О’Келли забыл, что мы здесь.

— Идите домой, — приказал он.

Ни я, ни Стив не проронили ни звука. Мы шли по вымершему коридору, звук наших шагов по ковровому покрытию походил на приглушенные удары сердца. Вниз по ступеням, через ледяные сквозняки, метавшиеся в лестничных пролетах, в раздевалку.

Надеть пальто, сумку на плечо, шкафчик закрыть. Обратно на лестницу, кивнуть, улыбнуться, обронить пару слов Бернадетте, старательно укладывающей в сумку салфетки и леденцы от кашля, перед тем как отправиться домой. И к выходу, навстречу режущему холоду и запаху города.

Огромный внутренний двор, прожекторы, суета чиновников, спешащих по домам. Все выглядело странно, будто ворох бумажных фигурок, пляшущих вдалеке. Так всегда после раскрытия большого дела — весь мир кажется отдраенным до рассветно-белого оттенка. И в нем нет ничего, кроме раскрытого дела, лежащего у тебя в руках, как тяжелый и гладкий камень, который ты достал с морского дна.

Только на этот раз тут было кое-что еще. Брусчатка под ногами была не такая, как обычно. Тонкая каменная кладка, висящая над бездонной туманной пропастью. Отдел, который за два последних года я возненавидела, эта куча ублюдков, хихикающих над одиноким рыцарем, ведущим благородную, но обреченную битву, — все исчезло, стерлось, обернулось полной фальшью, как дешевое кино, имитирующее жизнь. Отдел, ради работы в котором я легко руку дала бы отрубить, в котором служат одни лишь супергерои в сияющих доспехах, исчез еще раньше. Но то, что всплыло из-под этих обличий, было куда как обыденнее, скучнее — но и сложнее, и детальнее. Роше, напрашивающийся на оплеуху, — и она значится первой в моем списке завтрашних дел. Парни, по уши закопавшиеся в уликах, протоколах допросов, проверках алиби, озабоченные семейными неурядицами, детской ветрянкой, — да они едва ли замечали не только пакости Роше, но и меня саму. Шеф. Теперь-то до меня дошло: криминальную бытовуху он подбрасывал нам не для того, чтобы позлить меня, а потому что в бытовухе выше процент раскрываемости; шеф хотел, чтобы наши показатели росли, да и попросту знал, что мы наизнанку вывернемся, только бы раскрыть преступление. И Стив. И я.

Мы стояли во внутреннем дворе, руки в карманах, съежившись под ледяным ветром. Мы не знали, куда нам идти. Не существовало устава или ритуала, который подсказал бы, что следует делать после такого дня. Окна Убийств сияли над нами тревожным светом, готовые к любым неожиданностям, что может принести ночь. В допросной сейчас сидят О’Келли с Маккэнном, голова к голове, и разговаривают, тихо и спокойно. Бреслин замер в наблюдательной комнате, смотрит через мутное пятно, оставленное на стекле его дыханием.

— Это он о нас заботится, — сказал Стив.

Явно имея в виду шефа, отославшего нас домой.

— Знаю, — ответила я.

Под показаниями Маккэнна будет стоять подпись О’Келли. И за его подписью дело уйдет к прокурору. Когда мы войдем завтра в общую комнату, никто не зашепчется за нашими спинами. Бреслин будет ненавидеть нас всю жизнь. Но все остальные увидят, как О’Келли выйдет вместе с Маккэнном из здания, и все поймут.

Стив вдруг судорожно вздохнул.

— Иисусе, — он даже не пытался скрыть дрожь в голосе, — ну и денек.

— В этом есть и своя хорошая сторона. Самую поганую неделю в своей жизни мы уже пережили.

Он невесело рассмеялся.

— Уверена? Верховный комиссар может упороться героином и задушить уличную шлюху.

— Да и черт с ним. Пусть кто-то другой разбирается. А мы сбежим.

Стив снова хохотнул, но смех быстро стих.

— Мы не ухватили этого с самого начала, потому что думали как полицейские. Мы оба.

Он оставил фразу висеть в воздухе недоговоренным вопросом. Он все знал. А я-то считала себя закрытой книгой, шифром, к которому утерян код, думала, что план мой известен мне одной. Я смотрела, как пар от нашего дыхания исчезает в воздухе.

— Итак, — сказал Стив, щурясь на свет, падавший из окон. — Собираешь бумаги на увольнение?

Я предельно отчетливо видела, как ответ «может быть» светящимися шариками скачет по булыжной мостовой, призывно и хаотично. Вот я в костюме, по сравнению с которым то, что на мне, просто рванина, рассекаю по «Хэрродсу» за саудовской принцессой, одним глазом следя за ней, другим — за тем, что происходит вокруг. Вот я сижу в самолете, привольно раскинувшись, в бизнес-классе; вот изучаю пути отхода в безмолвных коридорах отеля на десять звезд; вот разлеглась в шезлонге у искрящегося синего моря, с коктейлем в одной руке и пляжной сумочкой, скрывающей пистолет, в другой. Сияющие шарики проскакали перед моими глазами и скрылись за чугунными литыми воротами.

— Не-а, — сказала я. — Ненавижу бумажную волокиту.

Готова поклясться, что Стив с облегчением выпустил воздух.

— Иисусе же, — сказал он, — а то я волновался.

Я никак не ждала таких слов.

— Правда?

Его лицо повернулось ко мне. Он был удивлен не меньше меня.

— Конечно. А ты как думала?

— Не знаю. Я об этом не думала.

Ни разу. А следовало бы. Я вдруг увидела Бреслина в допросной, топающим в бешенстве: «Мать твою! Он не мог этого сделать!» Бреслина в темной гостиной, перед самым рассветом, нервно звонящего в участок Стонибаттера.

— Извини, — сказала я. — В последнее время я вела себя как долбаная козлина. Во многих смыслах.

Стив и не попытался возразить.

— Да ладно. Все мы иногда долбаные козлины.

— Я не планирую такой быть в дальнейшем.

— Будет мило с твоей стороны.

— Отвали уже.

Булыжная мостовая перестала зыбко раскачиваться, снова сделалась твердой и прочной, холодный воздух ворвался в мои легкие, бодря не хуже хорошей порции кофеина. Надо позвонить Краули, сказать, что снимаю с него повинность в виде статьи, но он все равно мне должен, и однажды я долг с него стребую. И позвонить ма, рассказать ей все о сегодняшнем вечере, даже если не особо и хочется. Может, мы с ней даже посмеемся на пару. А может, Блоха скинет завтра мне письмо, увидев заголовки в газетах: «Привет, Рэйч, видел новости, рад, что все у тебя сложилось, нужно отметить». И может, в выходные я позвоню Лизе и остальным из нашей шатии-братии, узнаю, как они там.

— Знаешь, что мне нужно? Мне нужно выпить. «Хорганс»?

Сив пристроил поудобней сумку на плече.

— Но покупаешь ты. Ты должна мне за то, что Рори не расплакался.

— Ты это о чем? Он весь обрыдался.

— Ты вроде обещала больше не быть козлиной.

— Хорошая попытка. Это не значит, что отныне я девочка для битья.

— Прекрасно. А то я уже начал волноваться.

Я еще раз взглянула на жизнь, ожидающую меня за этими окнами, сияющими сейчас золотом. А затем мы пересекли двор и вышли за ворота, обсуждая, что вот сейчас накатим по паре кружек, а потом спать, и, глядишь, к утру нас будет поджидать что-то интересное.

Тана Френч

Ведьмин вяз

© Юлия Полещук, перевод, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, издание, 2020

Почему вяз – ведьмин, или история одной находки

От издателя

Внимательные читатели наверняка заметят, что в романе Таны Френч словосочетание “ведьмин вяз” не встречается нигде, кроме заглавия, а наиболее дотошные обнаружат, что и вяз-то не ведьмин, а шершавый (wych elm, как видовое название, на латыни – ulmus glabra). Однако подвоха тут никакого нет: название романа отсылает к истории, которая произошла в 1943 году в местечке Хагли-Вуд в английском Вустершире. Там в дупле вяза обнаружили тело женщины, убитой предположительно в октябре 1941 года; несчастную задушили, а тело спрятали в дупле. Личность погибшей так и не была установлена, молва прозвала ее “Беллой”. Начиная с 1970-х годов на обелиске неподалеку от места, где обнаружили труп, появляется граффити “Кто засунул Беллу в ведьмин вяз”, и wych в этой надписи постепенно трансформировалось в witch (ведьмин), – вполне в духе тайны, окутывавшей это преступление, тем более что среди версий мотивов убийства было и колдовство. Эта история, по признанию Таны Френч, стала толчком для ее новой книги.

Кристине

Господи, мы знаем, кто мы такие,

но не знаем, чем можем стать.

Уильям Шекспир. “Гамлет” (пер. Михаила Лозинского)

1

Я всегда считал себя везучим. Не в том смысле, что вдруг по наитию угадывал выигрышные числа в лотерее и срывал многомиллионный куш или на считаные секунды опаздывал на самолет, который потом разбился со всеми пассажирами. Я лишь хочу сказать, что обычные житейские неурядицы меня как-то миновали. Надо мной не измывались в детстве, меня не травили в школе, родители мои не развелись, не умерли, не спились, не скололись, а если и ссорились, то по мелочам; ни одна из моих девушек, насколько мне известно, ни разу мне не изменила, не бросила без объяснений в одночасье; я никогда не попадал под машину и не болел ничем серьезнее ветрянки – мне даже брекеты носить не пришлось. Не то чтобы я много об этом думал, но когда мне в голову вдруг пришла эта мысль, я испытал удовлетворение от того, что все в моей жизни складывалось как надо.

К тому же у меня был Дом с плющом. Даже теперь меня вряд ли кто разубедит, что Дом с плющом – настоящая удача. Я понимаю, что не все так просто, я как никто знаю все причины до мельчайших зазубренных деталей, могу выстроить их узорами, броскими, как руны черных сучьев на снегу, чтобы, глядя на них, в конце концов почти поверить в собственную правоту; но достаточно знакомого запаха – жасмина, лапсанг сушонга, того особого старомодного мыла, названия которого я так и не узнал, – или косого луча послеполуденного солнца, падающего под определенным углом, и я снова теряю голову, завороженный.

Недавно я даже позвонил двоюродным брату с сестрой, чтобы поговорить об этом, – накануне Рождества перебрал глинтвейна на каком-то богомерзком корпоративе, иначе ни за что бы не позвонил, ну или как минимум не стал бы спрашивать у них ни мнения, ни совета, ни чего мне там приспичило узнать. Сюзанна недвусмысленно дала понять, что вопрос дурацкий: “Ну разумеется, нам повезло. Дивное было время, – и добавила, когда я примолк: – Если ты все о том же, то я бы на твоем месте (ножницы проворно и долго стригут бумагу, на заднем плане весело заливается хор мальчиков, сестра заворачивает подарки) давным-давно постаралась обо всем забыть. Я понимаю, проще сказать, чем сделать, но правда, Тоби, столько лет прошло, зачем опять в этом копаться? А впрочем, как знаешь”. Леон же сперва искренне мне обрадовался, но потом сразу напрягся: “Мне-то откуда знать? И кстати, раз уж ты позвонил, я все равно собирался тебе писать, думаю приехать домой на Пасху, ненадолго, ты будешь…” – тут я вспылил, потребовал ответа на вопрос, хотя прекрасно знал, что с Леоном этот номер не пройдет: он притворился, будто связь прервалась, и повесил трубку.

И все же, все же. Это важно, даже, пожалуй, – насколько я теперь понимаю – важнее всего прочего. Я лишь недавно задумался о том, в чем же именно заключается везение, до чего оно гладко и восхитительно-обманчиво, какие безжалостные изгибы и узлы скрывает его изнанка, какие смертельные опасности в нем таятся.

Тот вечер. Любой рассказ можно начать с чего угодно, и я прекрасно понимаю, что прочие участники этой истории поставили бы под сомнение мой выбор, – буквально вижу, как кривит губы Сюзанна, слышу, как насмешливо фыркает Леон. Да что уж: для меня тот вечер стал поворотным моментом, изъеденным ржавчиной засовом на двери, разделяющей “до” и “после”, подставленным украдкой волшебным стеклышком, из-за которого все, что по эту сторону, приобретает мутный оттенок, а по ту – сияет так мучительно близко, нетронутое, неприкосновенное. Чушь, конечно, – к тому времени череп давным-давно покоился в расщелине, и тем летом его все равно обнаружили бы, – но в глубине души я, вопреки всякой логике, верю, что без того вечера ничего бы этого не случилось.

Поначалу все складывалось неплохо, можно даже сказать, как нельзя лучше. Та апрельская пятница стала первым по-настоящему весенним деньком, и я сидел в пабе с двумя лучшими школьными друзьями. “У Хогана” было оживленно, по случаю наступившего тепла все расслабились, девушки распустили волосы, парни закатали рукава рубашек, смех и гул голосов почти заглушали бодрое регги, и казалось, будто пол пульсирует под ногами. Я тащился, причем без всякого кокса, рабочая неделя выдалась напряженной, и в тот день мне наконец удалось решить все вопросы, голова кружилась от радости, я ловил себя на том, что тараторю как заведенный и несколько картинно подношу ко рту бокал пива. Сидевшая за соседним столиком красивая брюнетка то и дело поглядывала на меня, недвусмысленно улыбалась, когда мы встречались глазами; я вовсе не собирался подкатывать к ней, у меня была девушка, и я не хотел ей изменять, но было приятно сознавать, что я не утратил обаяния.

– Она на тебя глаз положила. – Деклан кивнул на брюнетку, которая, запрокинув голову, театрально расхохоталась над шуткой подруги.

– У нее хороший вкус.

– Как там Мелисса? – спросил Шон, на мой взгляд, безо всякой нужды. Даже если бы у меня не было Мелиссы, брюнетка – не мой тип, слишком уж вызывающие формы, едва сдерживаемые винтажным красным платьем, такая куда уместнее в прокуренном “Голуазом” бистро, где парни дрались бы за нее на ножах.

– Лучше всех, – ответил я чистую правду. – Как всегда.

Мелисса была полной противоположностью брюнетки: невысокая, милая, с копной растрепанных светлых волос и россыпью веснушек, она любит все, что радует и ее, и окружающих, – носит яркие платья из пестрого ситца, печет хлеб, танцует под любые песни, что крутят по радио, на пикник прихватывает тканевые салфетки и какой-нибудь невообразимый сыр. Мы не виделись несколько дней, и я отчаянно скучал по Мелиссе, по ее смеху, по ее манере утыкаться носом мне в шею, по ее пахнущим жимолостью волосам.

– Она клевая, – многозначительно заметил Шон.

– Ага. Я же только что сказал, она лучше всех. Я с ней встречаюсь, кому, как не мне, знать, что она клевая. Она и вправду клевая.

– Ты что, под спидами? – спросил Дек.

– Не, это меня от тебя так прет. Чувак, ты сам чистейший, белейший колумбийский…

– Точно, под спидами. А ну делись, засранец.

– Я чист как задница младенца.

– Тогда чего ты пялишься на эту телку?

– Она красивая. Мужчина может любоваться красотой безо всякого…

– Ясно, кофе перебрал, – сказал Шон. – Пей лучше пиво, хоть в себя придешь.

Он указал на мою пинту.

– Ради тебя – что угодно, – ответил я и залпом допил все, что оставалось в бокале. – Уххх.

– Она роскошна. – Дек пожирал глазами брюнетку. – Эх, жаль.

– Так вперед, – сказал я, хотя знал, что Дек, как всегда, заробеет.

– Ладно.

– Давай. Пока она отвернулась.

– Она же не на меня смотрела. А на тебя. Как обычно.

Дек, нервный коренастый очкарик с буйными непослушными медными волосами, выглядит неплохо, но отчего-то убедил себя в обратном – с предсказуемыми последствиями.

– Эй, на меня девушки тоже заглядываются, – с притворной обидой заметил Шон.

– Еще как заглядываются. Гадают, слепой ты или напялил эту рубашку на спор.

– Зависть. – Шон печально покачал головой. Высокий, метр девяносто, с круглым открытым лицом и выпирающими мускулами, которые только-только начинали обмякать; женщины и правда частенько обращали на него внимание, но им ничего не светило, потому что Шон много лет, еще со школы, счастлив с одной девушкой. – Страшная штука.

– Не парься, – успокоил я Дека. – Все у тебя наладится. Уж после такого… – и я еле заметным кивком указал на его голову.

– После какого “такого”?

– Сам знаешь. – Я коснулся своих волос.

– Да о чем ты?

Я наклонился над столом и проговорил вполголоса:

– О пересадке волос. Молодчина, чувак.

– Да не делал я пересадку!

– Тут нечего стесняться. Сейчас все звезды это делают. И Робби Уильямс. И Боно.

Дек, разумеется, разозлился еще сильнее.

– Вы охренели? У меня все волосы свои!

– И я об этом. Выглядят как натуральные.

– Чисто натуральные, – поддакнул Шон. – Никто и не заметит. Отлично смотрится.

– Никто не заметит, потому что ничего и нет. Я не делал…

– Да ладно тебе, – перебил я. – Вон же они. Тут и….

– Отвали!

– Придумал! Давай спросим у твоей красотки. – И я помахал брюнетке.

– Нет. Нет-нет-нет. Тоби, я не шучу, я тебя убью. – Дек попытался схватить меня за руку, но я увернулся.

– Чем не тема для подката, – в тон мне заметил Шон. – Ты же не знал, как с ней заговорить. Вот тебе пожалуйста.

– Идите в жопу. – Дек встал, отчаявшись перехватить меня за руку. – Мудаки вы конченые, поняли?

– Эй, Дек, – воскликнул я, – не уходи!

– В сортир я. А вы пока успокойтесь. Давай, клоун, – он посмотрел на Шона, – твоя очередь.

– Решил проверить, все ли на месте, – сказал мне Шон, проведя по линии волос. – Ты всё испортил. Этот аж вон куда уполз…

Дек показал нам средний палец и, притворившись, будто не замечает ни нашего хохота, ни брюнетки, стал протискиваться к туалету меж откляченных задниц и рук с пивными стаканами.

– Прикинь, он и правда повелся, – ухмыльнулся Шон. – Ваще. Повторим? – Он направился к барной стойке.

Оставшись один за столом, я написал Мелиссе: Пью пиво с парнями. Позвоню позже. Люблю тебя. Она тут же ответила: Я продала то стимпанковское кресло! – и россыпь эмодзи с салютом. – Позвонила дизайнеру, она расплакалась от счастья, и я с ней чуть не разревелась.: —) Ребятам привет. Люблю тебя хххххх. У Мелиссы в Темпл-Баре свой магазинчик, который продает работы ирландских дизайнеров, всякие странные штуки: прикольные наборы из сообщающихся фарфоровых ваз, кашемировые пледы кислотных расцветок, самодельные ручки для ящиков в виде спящих белочек и ветвистых деревьев. Кресло это она не могла сбыть уже несколько лет. Поздравляю! – написал я в ответ. – Ты богиня продаж.

Шон принес пиво, вернулся из туалета Дек – явно успокоился, но по-прежнему старался не встречаться взглядом с брюнеткой.

– Мы спросили твою красавицу, что она думает, – поддел его Шон. – Она сказала, пересаженные волосы выглядят совсем как родные.

– Сказала, что весь вечер не может на них насмотреться, – добавил я.

– Спросила, можно ли потрогать.

– Спросила, можно ли их лизнуть.

– Жопу себе полижите. Знаешь, почему она с тебя глаз не сводит? – спросил у меня Дек и пододвинул табурет к столу. – Вовсе не потому, что ты ей понравился. Просто видела твое сладенькое личико в газете и теперь пытается вспомнить, за что тебя взяли – то ли ты старушку грабанул, то ли трахнул малолетку.

– Значит, я ей нравлюсь, иначе ей было бы на это наплевать.

– Размечтался. Слава тебе голову вскружила.

Пару недель назад в разделе светской хроники действительно была моя фотография с открытия выставки, после чего надо мной принялись стебаться, потому что на снимке я болтаю с актрисой, которая всю жизнь снимается в бесконечной мыльной опере. Я работаю пиарщиком и маркетологом в небольшой, но довольно престижной художественной галерее в центре Дублина, в пяти минутах ходьбы переулками от Графтон-стрит. На последнем курсе колледжа я ни о чем таком не думал – мечтал устроиться в крупную пиар-фирму и пошел на собеседование в галерею исключительно для опыта. Однако же мне неожиданно понравился и высокий, недавно отреставрированный георгианский особняк с причудливой геометрией комнат, и хозяин галереи, Ричард, который уставился на меня сквозь криво сидящие очки и спросил, какие у меня любимые ирландские художники (к счастью, я подготовился к собеседованию, сумел кое-как ответить, и мы разговорились о ле Брокки, Полине Бьюик и прочих деятелях искусства, о которых я до той недели слыхом не слыхивал). Еще мне понравилось, что в галерее у меня будет полная свобода действий. В крупной фирме первую пару лет мне пришлось бы, скрючившись за компьютером, усердно поливать и возделывать чужие идеи гениальных пиар-кампаний в социальных сетях, ломать голову из-за того, удалять ли расистские комментарии интернет-троллей о каком-нибудь офигительно новом вкусе чипсов или оставить для хайпа; в галерее же можно пробовать все что вздумается, учиться на собственных ошибках и исправлять их по ходу дела, и никто не будет висеть над душой – Ричард толком не знал, что такое твиттер, хотя и понимал, что ему не мешало бы его завести, да и явно был не из тех, кто собирается контролировать каждый твой шаг. Я немного удивился, когда мне предложили работу, но согласился, практически не раздумывая. Несколько лет, рассудил я, несколько блестящих пиар-кампаний для украшения резюме – и перейду в крупную фирму на должность, которая меня по-настоящему устроит.

Прошло пять лет, я принялся прощупывать почву – причем, к моему удовольствию, небезрезультатно. Я понимал, что буду скучать по галерее, и не только по здешней вольнице, но и по работе, по художникам с их смехотворным запредельным перфекционизмом, по удовлетворению от того, что наконец поднатаскался и теперь понимаю, почему Ричард за одного художника ухватился обеими руками, а другому отказал наотрез. Но мне исполнилось двадцать восемь, и мы с Мелиссой подумывали поселиться вместе, а в галерее хоть и платили нормально, однако далеко не так щедро, как в крупных компаниях, – в общем, я решил, что пришло время двигаться дальше.

В последнюю неделю все это могло сто раз пойти прахом, но удача мне не изменила. Мысли мои метались, как пастушьи собаки, и состояние мое, видимо, передалось Шону с Деком; навалившись на стол, мы спорили, куда нам втроем поехать летом в отпуск, и никак не могли решить: В Таиланд? Постой-ка, когда там сезон дождей? – Достаем телефоны. – А сезон смены вождей? Дек почему-то настаивает на Фиджи – только на Фиджи, другого шанса у нас уже не будет – и якобы незаметно кивает на Шона. На Рождество у того свадьба; событие не сказать чтобы совсем неожиданное, учитывая, что они с Одри встречаются двенадцать лет, но все равно мы с Деком еще не привыкли – типа, с чего он вдруг решил жениться, и при малейшем упоминании об этом капаем Шону на мозги: Стоит тебе сказать “да” – и ты уже себе не принадлежишь, а там того и гляди дети пойдут, всё, жизнь кончена… За последний отпуск Шона! За его последнюю тусовку! За последний Шонов минет! На самом деле нам с Деком очень нравится Одри, и кривая ухмылка Шона – вроде как злится, но в глубине души чертовски доволен собой – наводит меня на мысль, что мы с Мелиссой уже три года вместе, не пора ли сделать предложение, а разговоры о последних шансах заставляют оглянуться на брюнетку, которая, оживленно жестикулируя, рассказывает анекдот, ногти у нее ярко-красные, и поворот головы подсказывает мне, что она прекрасно знает: я смотрю на нее, и моя фотография в газете тут ни при чем. – Не ссы, Шон, в Таиланде мы о тебе позаботимся – ну, за первого Шонова трансвестита!

С этого момента мои воспоминания о вечере становятся обрывочными. Разумеется, потом я миллион раз прокручивал их в голове, скрупулезно ощупывал каждую нить, чтобы отыскать узелок, до неузнаваемости изменивший весь узор, и надеялся в конце концов обнаружить одну-единственную подробность, смысл которой упустил, крошечный краеугольный камешек, вокруг которого улягутся на место все фрагменты, в голове моей вспыхнут разноцветные огоньки – джекпот! – я подпрыгну и воскликну: “Эврика!” Впрочем, даже если и удавалось достроить тот или иной недостающий эпизод, легче не становилось (распространенный случай, успокаивали меня доктора, это нормально, совершенно нормально): я многое вспомнил, кое-что почерпнул из рассказов Шона и Дека, кропотливо восстановил тот вечер по кусочкам, точно старинную фреску, из сбереженных деталей и благоприобретенных умозаключений, но откуда мне было знать, что скрывали пробелы? Может, я задел плечом кого-нибудь из посетителей в баре? Или же, в эйфории от успеха, разговаривал слишком громко, размашисто вскинул руку и перевернул чье-то пиво? Или в каком-нибудь темном углу сидел качок, бывший хахаль брюнетки? Я не из тех, кто ищет приключений на свою задницу, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенным.

На темном дереве длинные полосы света, желтоватые, как сливочное масло. Я иду в сортир; девушка в мягкой красной бархатной шляпе, наклонившись над стойкой, обсуждает с барменом какой-то концерт, у девушки восточноевропейский акцент, запястья изгибаются, как у танцовщицы. На полу затоптанный флаер: желто-зеленая, в псевдонаивном стиле, ящерица кусает себя за хвост. Я мою руки, стылый воздух воняет хлоркой.

Помню, как посреди громкого спора о том, будет ли следующий фильм “Звездных войн” еще хуже предыдущего (Дек ссылался на какой-то хитрый алгоритм, который вывел лично), у меня завибрировал телефон. Я тут же его схватил: подумал, вдруг что-то связанное со сложившейся на работе ситуацией, – может, Ричард решил узнать, как продвигаются дела, или Тирнан наконец соизволил ответить на мой звонок, однако оказалось, что это всего-навсего фейсбучное приглашение на чей-то день рождения.

– Интрижка? – Шон вскинул брови, и я понял, что слишком порывисто взял телефон.

– Еще чего. – Я убрал мобильник. – И кстати, как насчет “Заложницы”: в первой части дочь – жертва, а во второй помогает поймать преступников. – И мы снова заспорили о кино, хотя на тот момент уже настолько уклонились от первоначальной темы, что не помнили, какую точку зрения кто из нас отстаивал изначально. Этого-то я и ждал от нашей встречи: чтобы Дек, навалившись грудью на стол, оживленно жестикулировал, Шон скептически разводил руками, и мы, стараясь перекричать друг друга, обсуждали Хагрида, – в общем, я достал из кармана телефон и выключил звук.

В проблемах на работе был виноват не я – точнее, если и был, то лишь косвенно. Кашу заварил Тирнан, чувак, который отвечает за выставки, долговязый хипстер с длинным подбородком и в винтажных очках в роговой оправе, у которого обычно были две основные темы для разговоров: малоизвестные канадские альтернативные фолк-группы и то, что его картины (тщательно выписанные маслом портреты богемных персонажей с голубиными головами и пустым взглядом – короче, все в таком духе; студию оплачивали ему родители) пока что не получили заслуженного признания. Годом ранее Тирнан подал мысль устроить коллективную выставку молодых людей из неблагополучной социальной среды, в работах которых раскрывалась бы тема городских пространств. Мы с Ричардом ухватились за его предложение: такая реклама для галереи, причем без особых усилий с нашей стороны, а если кто-нибудь из юнцов окажется сирийским беженцем (в идеале – еще и трансвеститом), шумиха выйдет грандиозная; Ричард, несмотря на всю свою рассеянность, надмирность и потрепанный твидовый пиджак, прекрасно понимал – чтобы галерея не закрылась, ей нужен статус и финансирование. Так что через несколько дней после того, как Тирнан подал эту идею, – походя, на ежемесячном совещании, подбирая пальцем с салфетки осыпавшуюся с пончика сахарную пудру, – Ричард велел ему браться за дело.

Все шло как по маслу. Тирнан прочесал самые стремные школы и муниципальные дома, которые сумел отыскать (в одном месте стайка восьмилеток прямо при нем кувалдой превратила его велик в произведение Дали), собрал целую коллекцию сомнительных недорослей с набором мелких судимостей и потрепанными рисунками – на этих полотнах, помимо прочего, фигурировали шприцы, облезлые многоэтажки и, невесть почему, лошади. Впрочем, надо отдать им должное, не все работы были так уж предсказуемы: одна девица мастерила из материалов с заброшенных стройплощадок жутковатые макеты приютов – брезентовая куколка-мужчина, ссутулясь, сидит на диване, вытесанном из куска бетона, и обнимает за плечи куколку-девочку, от их реалистичности я даже напрягся; еще один парнишка делал гипсовые слепки, наподобие помпейских, с предметов, которые подобрал на лестнице своей многоэтажки, – разбитая зажигалка, детские очки с погнутой дужкой, завязанный сложными узлами целлофановый пакет. Я уже смирился с тем, что выставка будет вызывать интерес исключительно за счет морального превосходства, однако некоторые экспонаты оказались и правда неплохи.

Одной своей находкой Тирнан особенно гордился – восемнадцатилетним парнем по кличке Гопник. Тот отказывался иметь дело с кем-либо, кроме Тирнана, не называл своего настоящего имени и, к нашей досаде, не давал интервью: у него то и дело случались нелады с законом, вдобавок он успел нажить немало врагов и опасался, что стоит ему разбогатеть и прославиться, как они тут же примутся его преследовать, – но работы у него были хорошие. С отчаянно-небрежным мастерством, придававшим его произведениям актуальность, он задействовал различные предметы, аэрозольную краску, фотографии, тушь – смотри скорее, да повнимательнее, пока с периферии полотна не налетело с ревом нечто и не разнесло его на осколки цвета и наспех нацарапанных слов. Когда я выложил на фейсбук его piece de resistance[50], гигантский вихрь из написанных углем подростков, сидящих вокруг нарисованного из баллончика костра, – запрокинули головы, размахивают жестянками, из которых неоновыми дугами хлещет алкоголь, – под названием “БоГероиновая рапсодия”, оно тут же привлекло внимание коллекционеров.

И вскоре совет по искусству и городской совет Дублина буквально завалили нас деньгами. СМИ писали о нас куда чаще, чем я ожидал. Тирнан привел к нам своих юнцов, и те бродили по галерее, пихая друг друга локтями, прикалывались вполголоса да бросали долгие непонятные взгляды на “Расхождения”, экспозицию абстракций, выполненных в смешанной технике. На наше приглашение откликнулась целая толпа знаменитостей, все обещали прийти на открытие выставки. Ричард слонялся по галерее, улыбаясь и мурлыкая себе под нос арии из опереток вперемешку с какими-то диковинными мотивчиками, которые он где-то подцепил (“Крафтверк”?). И вот однажды днем я без стука вошел в кабинет к Тирнану и увидел, как тот, стоя на четвереньках, добавляет последние штрихи к новому полотну Гопника.

Оправившись от секундного изумления, я расхохотался. Отчасти из-за выражения лица Тирнана, который покраснел и, хватая ртом воздух – “это не то, что ты подумал!”, – пытался подобрать правдоподобное объяснение, отчасти из-за собственного незамутненного легковерия, хотя давным-давно следовало бы обо всем догадаться (с каких это пор Тирнан водит дружбу с подростками из социально уязвимых семейств?).

– Так-так-так, – рассмеялся я. – Ну ты даешь.

– Тссс! – Тирнан поднял руки и оглянулся на дверь.

– Кого я вижу! Гопник собственной персоной!

– Да заткнись ты, пожалуйста, тут же Ричард…

– Выглядишь лучше, чем я ожидал.

– Тоби. Послушай. Нет, ты послушай… – Он вытянул руки перед картиной, и отчего-то казалось, будто он пытается ее прикрыть (“Картина? Какая картина?”): – Если все откроется, мне крышка, меня никто и никогда уже…

– Да боже мой, – перебил я, – успокойся ты.

– Картины ведь хорошие. Правда хорошие. У меня не оставалось другого выхода, будь они мои, на них никто и не взглянул бы, ведь я учился в художественной школе…

– Ты рисовал только за Гопника? Или за других тоже?

– Только за Гопника, клянусь.

– Гм.

Я посмотрел через его плечо.

Типичный Гопник: на толстом слое черной краски процарапаны два отчаянно дерущихся пацана, за ними – стена детально прорисованных балконов, на каждом из которых разворачивается колоритная сценка. Долго же он, должно быть, ее рисовал.

– И давно ты это придумал?

– Да не так чтобы… – моргнул Тирнан. Его буквально трясло от волнения. – Что ты намерен делать? Ты…

Наверное, мне следовало отправиться прямиком к Ричарду и рассказать ему обо всем или хотя бы под благовидным предлогом изъять картины Гопника из экспозиции (выдумать, например, что враги напали на его след – да тот же передоз лишь придал бы ему привлекательности). Но мне, признаться, такое даже в голову не пришло. Все шло отлично, все причастные были счастливы донельзя; прикрыть лавочку значило бы испортить настроение куче народу, причем, на мой взгляд, безо всякой веской причины. Да и с этической точки зрения я тоже сочувствовал Тирнану, поскольку никогда не разделял страсти среднего класса к самобичеванию и не считал, что тот, кто беден и склонен по мелочи нарушать закон, каким-то чудесным образом оказывается достойнее прочих, глубже черпает из источника истинного искусства и лучше знает жизнь. В моих глазах ценность выставки оставалась той же, что и десять минут назад, если же публике угодно не замечать удивительных картин прямо перед глазами, а вместо этого она предпочитает гоняться за какими-то отрадными иллюзиями, якобы скрывающимися за полотнами, так мне-то что за дело.

– Расслабься, – сказал я (жестоко было бы мучить его молчанием). – Не буду я ничего предпринимать.

– Правда?

– Клянусь.

Тирнан судорожно вздохнул.

– Ладно. Ладно. Фух… Ну и напугал ты меня. – Он выпрямился, окинул взглядом картину, похлопал по верхнему краю, словно успокаивая всполошившееся животное. – Они же хорошие, правда? – спросил он.

– Ты лучше вот что, – ответил я. – Нарисуй серию таких, с костром.

У Тирнана загорелись глаза.

– А что, можно, – произнес он. – Годная идея, кстати, – на первой разводят костер, на последней угли на рассвете… – Он повернулся к столу, схватил бумагу и карандаш, уже обдумывая эпизод.

Я вышел, чтобы не мешать.

После этой небольшой кочки подготовка выставки плавно покатилась дальше – к открытию. Тирнан не покладая рук трудился над серией костров Гопника, дошло до того, что он, по-моему, спал от силы часа два в сутки, но если кто и заметил, что он ходит немытый, осоловевший и все время зевает, то не связал это с картинами, которые Тирнан с торжественной регулярностью приносил в галерею. На основе анонимности Гопника я сплел легенду наподобие загадки Бэнкси, завел целую кучу левых аккаунтов в твиттере, полуграмотные хозяева которых спорили на интернет-сленге, не тот ли это чувак с раёна, который тогда пырнул ножом Микси, потому что Микси его ищет; журналисты купились, на нас подписалась тьма народу. Мы с Тирнаном даже полушутя обсуждали, не нанять ли настоящего гопника – торговать лицом за деньги на дозу (для пущего правдоподобия нам явно понадобился бы конченый нарик), но отказались от этой идеи, решив, что торчки – народ ненадежный и молчать им ума не хватит: рано или поздно примется либо нас шантажировать, либо заявит права на творчество, и тогда пиши пропало.

Наверное, мне следовало бы побеспокоиться о том, что будет, если что-то не сложится, а не сложиться могло многое – вдруг журналисты решили бы докопаться до истины или я сам неубедительно использовал сленг в твитах Гопника, – но я не беспокоился. Тревога всегда казалась мне смехотворной тратой времени и сил, гораздо проще заниматься своим делом и решать проблемы по мере их поступления, если возникнет необходимость, – обычно ведь и не возникает. Поэтому я как-то растерялся, когда за месяц до намеченного открытия выставки и за четыре дня до описываемого вечера Ричард вдруг обо всем узнал.

Я до сих пор не знаю, каким именно образом. Насколько я понял (приникнув к двери собственного кабинета, разглядывая вмятины на белой краске, с бешено бьющимся – чуть ли не в горле – сердцем), из телефонного разговора. Ричард вышвырнул Тирнана так стремительно и в таком исступленном приступе ярости, что мы не успели словом перемолвиться. Потом ворвался ко мне в кабинет – я вовремя отскочил, чтобы не получить дверью по лицу, – велел выметаться и до пятницы не показываться ему на глаза, а там он решит, как со мной быть.

С одного взгляда на Ричарда – бледного, с мятым воротником, зубы стиснуты – я понял, что разумнее промолчать, даже если бы я и успел сочинить складное оправдание, прежде чем за Ричардом захлопнулась дверь, взвихрив бумаги на моем столе. Я собрал вещи, вышел в коридор, стараясь не встречаться взглядом с бухгалтершей Эйдин, которая таращилась на меня круглыми глазами сквозь щель в своей двери, и с деланой беспечностью легко сбежал по лестнице.

Следующие три дня я маялся от скуки. Рассказывать кому-то о случившемся было бы идиотизмом: существовала большая вероятность, что все обойдется. Я не ожидал, что Ричард так разозлится, – нет, я, конечно, догадывался, что он не обрадуется, но сила его гнева казалась совершенно несоразмерной происшествию; должно быть, рассудил я, у него выдался неудачный день и к моему возвращению он уже успокоится. Вот я и торчал целыми днями дома, чтобы меня не заметили где не надо в неурочное время. Я даже позвонить никому не мог. Равно как остаться ночевать у Мелиссы или пригласить ее к себе, вдруг наутро ей захочется, чтобы мы вместе пошли на работу, – ее лавка в пяти минутах ходьбы от моей галереи, так что после проведенной у нее ночи мы обычно вместе шли на работу, держась за руки и болтая, как парочка подростков. Я ей наврал, будто бы подхватил простуду, и навещать меня не надо, чтоб не заразиться, и возблагодарил Бога, что Мелисса не из тех девушек, что сразу подозревают измену. Дни напролет играл в “Иксбокс”, а, выбираясь в магазин, одевался как в галерею – так, на всякий случай.

К счастью, в нашем квартале не принято утром по дороге на работу весело махать рукой соседям, и если я денек-другой посижу дома, никто не заявится с печеньем, чтобы меня проведать. Квартира моя на первом этаже облицованной красным кирпичом панельной многоэтажки семидесятых годов, неловко торчавшей между прелестными викторианскими особняками в чудесном районе Дублина. Вдоль широкой просторной улицы росли старые деревья, корни которых бороздили там-сям тротуары, и архитектору хватило чутья это обыграть: окна в моей гостиной были от пола до потолка, стеклянные двери выходили на две стороны, так что летом в комнате царила восхитительная чехарда солнечного света и тени от листвы. Увы, далее вдохновение, видимо, покинуло архитектора, и все остальное вышло у него из рук вон плохо: фасад получился до омерзения утилитарный, в коридоре охватывало неприятное дежавю, будто ты вдруг очутился в гостинице при аэропорте, – насколько хватает глаз, тянутся коричневые ковровые дорожки, тисненые бежевые обои на стенах, дешевые деревянные двери, замызганные бра из граненого стекла сочатся желтоватым творожистым светом. Соседей я не видел никогда. Порой, если в квартире наверху что-то роняли, я слышал глухой стук, а один раз придержал дверь перед похожим на бухгалтера прыщавым парнем с кучей пакетов из “Маркса и Спенсера”, в остальном же я словно жил один в целом здании. Никто не заметит и не обеспокоится, если я вместо работы останусь дома – обстреливать вражеские позиции и придумывать занимательные истории из жизни галереи, чтобы вечером рассказать по телефону Мелиссе.

Время от времени меня охватывала паника. Тирнан не отвечал, даже если я звонил с городского, номера которого у него не было, так что я не мог выяснить, заложил ли он меня Ричарду и если да, то что именно рассказал, но уже одно то, что с ним невозможно связаться, представлялось недобрым знаком. Я уговаривал себя – мол, если бы Ричард захотел меня вышвырнуть, он сделал бы это в тот же день, как с Тирнаном, и обычно этот аргумент успокаивал, но порой на меня накатывало (в основном среди ночи, когда я вдруг распахивал глаза и видел, как по потолку зловеще ползет косой луч тусклого света от фар бесшумно проезжавшей мимо машины), и я вдруг проникался ужасом своего положения. Если меня уволят, как я буду скрывать это от всех – родителей, друзей, боже мой, от Мелиссы, – пока не устроюсь на новую работу? А если не устроюсь? В крупных фирмах, которые я с таким терпением обрабатывал, обязательно заметят мой внезапный уход из галереи, заметят, что в то же самое время неожиданно исчез и художник, который должен был стать гвоздем программы разрекламированной летней выставки, и тогда уж новую работу я сумею найти разве что за границей, да и то не факт. Кстати, об отъезде из страны: что, если нас с Тирнаном арестуют за мошенничество? Слава богу, мы не продали ни одной работы Гопника, да и вообще не пытались выдать их за полотна Пикассо, однако же получили финансирование обманным путем, наверняка это незаконно…

Как я уже говорил, переживать я не привык, а потому собственный страх меня поражал. Теперь, оглядываясь назад, заманчиво счесть этот страх незадавшимся предчувствием, сигналом тревоги, мощным настолько, что он пробился к моему сознанию, но оно, по своей ограниченности, отшвырнуло его, и это оказалось роковым. Тогда же тревога представлялась мне досадной нелепостью, и я не собирался ей поддаваться. Стоило панике накатить и окрепнуть, как я вставал, прерывал порочный круг мыслей тридцатисекундным ледяным душем, отряхивался, как собака, и возвращался к прежнему занятию.

Утром пятницы мне было не по себе, я даже не с первого раза подобрал одежду, которая создавала бы верное впечатление (скромная, выражающая раскаяние и готовность вернуться к работе), и в итоге остановился на темно-сером твидовом костюме с нейтральной белой рубашкой без галстука. Так что в дверь Ричардова кабинета я постучал довольно уверенно, и даже его отрывистое “войдите” не выбило меня из колеи.

– Это я, – робко заглянув в кабинет, произнес я.

– Догадался. Садись.

Кабинет изобиловал резными антилопами, плоскими морскими ежами, репродукциями Матисса, сувенирами, привезенными Ричардом из путешествий, все это громоздилось на полках, стопках книг и друг на друге. Сам Ричард равнодушно перебирал большую кипу бумаг. Я придвинул стул к его столу, под углом, точно мы собирались вычитывать корректуру рекламного проспекта.

Дождавшись, пока я усядусь, Ричард проговорил:

– Думаю, нет нужды объяснять тебе, в чем дело.

Изображать неведение было бы грубой ошибкой.

– В Гопнике, – сказал я.

– В Гопнике, – повторил Ричард. – Да. – Он взял лист бумаги из стопки, недоуменно взглянул на него и бросил обратно. – Когда ты узнал?

Я скрестил пальцы, надеясь, что Тирнан не проболтался.

– Несколько недель назад. Две. Может, три. (На самом деле гораздо раньше.)

Ричард посмотрел на меня:

– И ничего не сказал.

Тон ледяной. Он до сих пор в бешенстве, ничуть не успокоился. Я решил поднажать:

– Да я хотел. Но к тому времени, когда я обо всем узнал, дело зашло слишком далеко, понимаете? Его работы разместили на сайте, в приглашении, и я знаю наверняка, что “Санди Таймс” приняла его исключительно из-за Гопника, а их представитель… – Я тараторил, захлебываясь, как виноватый, понял это и заговорил медленнее: – Я думал лишь о том, что если он исчезнет перед самым открытием, это вызовет подозрения. И бросит тень на выставку в целом. И на галерею. (Тут Ричард зажмурился на мгновение.) Я не хотел перекладывать ответственность на вас. Вот я и…

– Теперь ответственность на мне. И ты прав, эта история обязательно вызовет подозрения.

– Мы всё исправим. Правда. Я последние три дня как раз придумывал, что нам делать. Сегодня же к вечеру мы всё уладим. – “Мы”, “мы”: мы по-прежнему команда. – Я свяжусь со всеми критиками и гостями, сообщу, что у нас немного поменялся состав и мы решили поставить их в известность. Скажу, мол, Гопник испугался, что враги его ищут, и решил на время залечь на дно. Мы, дескать, очень надеемся, что он разберется со своими проблемами и вернет нам свои картины, – нужно же внушить им надежду, нельзя так сразу обескураживать. Я объясню, что работа с людьми из этого социального слоя неизбежно сопряжена с риском, и хотя нам, разумеется, жаль, что так получилось, мы ни капли не раскаиваемся, что дали ему шанс. На такие объяснения не поведется разве что законченный моральный урод.

– Ловко у тебя получается, – устало заметил Ричард, снял очки и ущипнул переносицу указательным и большим пальцем.

– А как же иначе. Нужно все уладить. (Он не среагировал.) Часть критиков не придет, может, пара гостей, но не настолько много, чтобы волноваться. Я совершенно уверен, что мы успеем внести изменения в программу, прежде чем ее опубликуют в газетах, переделаем обложку, поставим на нее коллаж с диваном Шантель…

– Три недели назад все это было бы гораздо проще.

– Знаю. Знаю. Но и сейчас еще не поздно. Я пообщаюсь со СМИ, предупрежу, чтобы не афишировали всю эту историю, объясню, что мы не хотим его отпугнуть…

– Или, – Ричард надел очки, – мы можем выпустить пресс-релиз и объявить всем, что Гопник – не тот, за кого себя выдавал.

Он впился в меня взглядом; стекла очков, точно лупа, увеличивали его голубые глаза.

– Ну… – осторожно начал я, Ричардово “мы” мне польстило, но идея была дурацкая, и мне следовало ему это объяснить. – Можем, конечно. Но тогда, скорее всего, придется отменить выставку. Даже если мне удастся подать этот факт в выгодном для нас свете – мол, как только мы обо всем узнали, тут же изъяли его работы, – нас сочтут доверчивыми дурачками, а значит, под подозрение попадут и остальные работы…

– Ладно. – Ричард отвернулся и поднял руку, призывая меня замолчать. – Сам понимаю. Мы этого не сделаем. Бог свидетель, мне бы этого хотелось, но мы поступим иначе. Иди, делай, что предложил. И побыстрее.

– Ричард, – устыдившись, проникновенно произнес я.

На Ричарда будто вдруг навалилась усталость. Он всегда был добр ко мне, дал шанс зеленому юнцу, хотя на последнее собеседование пришла и женщина с многолетним опытом работы. Если бы я знал, что вся эта история так его подкосит, не позволил бы делу зайти далеко.

– Простите меня, пожалуйста, мне очень стыдно.

– Правда?

– Еще как. Я поступил дурно. Просто… картины и правда хорошие, понимаете? Я хотел, чтобы публика их увидела. Чтобы мы их показали. И перебрал. Такое больше не повторится.

– Ладно. Хорошо. – Он по-прежнему не смотрел на меня. – Иди звони.

– Я все улажу, клянусь.

– Не сомневаюсь, – вяло ответил Ричард. – А теперь иди, – и принялся перебирать бумаги.

Ликуя, я сбежал по лестнице, вернулся в свой кабинет, уже представляя, какую бурю предположений и мрачных пророчеств поднимут в твиттере подписчики Гопника. Ричард явно еще злится на меня, но смягчится, когда увидит, что я все уладил и вернул в правильное русло, – или, самое позднее, после выставки, если она пройдет успешно. Ужасно жаль картины Тирнана, после такого они обречены гнить в стенах его студии, а впрочем, может, я что-нибудь придумаю позже. В конце концов, другие напишет.

Мне требовалось пропустить пинту, лучше даже несколько пинт, а еще лучше – выбраться с парнями в паб и хорошенько напиться. Я скучал по Мелиссе, обычно мы проводили вместе минимум три ночи в неделю, но сейчас мне были нужнее друзья, их подколки и дурацкие яростные споры; давненько мы не гудели ночь напролет, когда, опустошив содержимое холодильника, под утро вырубаешься в гостях на диване, вот этого мне сейчас и не хватало больше всего. Дома у меня была припрятана хорошая травка, и в ту неделю меня несколько раз так и подмывало снять пробу, но не хотелось ни бухать, ни курить, пока все не уляжется (вдруг мне стало бы только хуже?), так что я отложил это до лучших времен – отметить благополучное завершение всей этой истории, типа, я верил, что закончится-то хорошо, и не ошибся.

Итак: паб “У Хогана”, мы рассматриваем пляжи Фиджи на телефонах, то и дело дергаем Дека за якобы пересаженные волосы (“Да отвалите вы уже!”). Я не собирался рассказывать парням о случившемся, но меня переполняло облегчение, я напился, расслабился и где-то после пятой пинты обнаружил, что выкладываю им всю эту историю, умолчав лишь о ночных приступах паники, которые мне теперь казались еще глупее, чем ощущались тогда, и кое-что приукрасив – чисто для смеха.

– Ну ты и мудак, – покачал головой Шон, когда рассказ подошел к концу, и криво улыбнулся. У меня немного отлегло от сердца, мнение Шона всегда было важно для меня, тем более что реакция Ричарда оставила неприятный осадок.

– Точно, мудак, – чуть резче повторил Дек. – Ты же мог вляпаться.

– Я и вляпался.

– Это разве вляпался! Тебя могли выгнать с работы. А то и посадить.

– Ну, значит, пронесло, – раздраженно бросил я, Дек мог бы и догадаться, что меньше всего мне сейчас хотелось думать о таких вот последствиях. – По-твоему, копам не наплевать, кто написал картину – никому не известный чувак в спортивном костюме или никому не известный чувак в фетровой шляпе? Ты вообще в своем уме?

– Выставку могли закрыть. Твой босс мог отказаться в этом участвовать.

– Не отказался же. А даже если бы и отказался, тоже мне, конец света.

– Для тебя, конечно, нет. А для ребят-художников? Они душу открыли, а ты посмеялся над ними, выставил шутами…

– Каким же образом я над ними посмеялся?

– Им наконец-то выпал серьезный шанс, а ты его чуть не отобрал – так, чисто развлечения ради…

– О, ради бога.

– И если бы ты все испортил, они так и застряли бы в своем дерьме, причем до конца своих…

– Что ты несешь? Они могли закончить школу. Вместо того чтобы нюхать клей и сбивать зеркала с машин. Они могли бы устроиться на работу. Кризис кончился, и в дерьме лишь тот, кто сам его выбрал.

Дек недоверчиво уставился на меня, вылупив глаза, как будто я при нем ковырялся в носу.

– Ты ничего не понял, чувак.

Обучение в нашей школе Деку оплачивало государство; отец его был водителем автобуса, мать работала продавщицей в “Арноттсе”, и хотя родители никогда не принимали наркотики и не сидели в тюрьме, то есть у Дека с нашими художниками общего было не больше, чем у меня, время от времени он любил ткнуть, что сам из бедного района, – в основном чтобы оправдать свое лицемерие или раздражительность. Вдобавок он все еще бесился из-за шуточек о пересадке волос. Я мог бы указать ему, что все, что он тут несет, просто ханжеская чушь, и он сам – живое подтверждение моих слов: он же не нюхает в каком-нибудь сквоте украденный из магазина баллончик с краской, а сделал блестящую карьеру в ИТ (что и требовалось доказать), – но в тот вечер не хотелось связываться.[51]

– Твоя очередь.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Твоя очередь, серьезно. Так ты возьмешь нам пива или мне тебя спонсировать на том основании, что у тебя было трудное детство?

Дек впился в меня взглядом, я не отвел глаза, в конце концов он демонстративно покачал головой и направился к стойке. На этот раз даже не стал обходить стол, за которым сидела брюнетка, – та, впрочем, его и не заметила.

– Что за хрень? – спросил я, убедившись, что Дек нас не слышит. – Какая муха его укусила?

Шон пожал плечами. Я в прошлый раз захватил несколько пакетиков арахиса – не успел пообедать, разруливал ситуацию с Гопником, засиделся в галерее допоздна, – и сейчас Шон пристально разглядывал орех, на который как будто что-то налипло.

– Никто же не пострадал. Не заболел, не умер. А он ведет себя так, словно я ударил его любимую бабушку, – сказал я с пьяной откровенностью, навалившись грудью на стол, может, слишком сильно, не знаю. – Да и кто бы говорил, господи, сам-то не лучше, миллион раз косячил.

Шон снова пожал плечами.

– У него стресс, – сказал он, продолжая рассматривать арахис.

– Да у него вечно стресс.

– Говорил, что хочет снова сойтись с Дженной.

– Ох ни фига себе, – протянул я.

Дженна, бывшая Дека, с которой он недавно расстался, больная на всю голову школьная учительница несколькими годами старше нас, как-то в пабе положила под столом руку мне на бедро, а когда я изумленно уставился на нее, подмигнула и высунула язык.

– Во-во. Он ненавидит быть один. Говорит, что для первых свиданий староват, а все эти “Тиндеры” на дух не переносит, да и не хочет в сорок лет превратиться в унылого мудака из тех, кого зовут на вечеринки из жалости и сажают рядом с разведенкой, которая весь вечер ругает бывшего мужа.

– Ну а на меня-то зачем срываться, – сказал я. Как по мне, именно так Дек и кончит, но исключительно по собственной вине, и, если уж на то пошло, совершенно заслуженно.

Шон откинулся на спинку стула и посмотрел на меня не то с удивлением, не то с легким любопытством. Он всегда держался спокойно и отстраненно, как будто контролировал ситуацию чуть лучше, чем остальные, причем, казалось, без малейших усилий. Я всегда подозревал: причина в том, что мать Шона умерла, когда ему было четыре года, – факт, неизменно внушавший мне ужас, смущение и благоговейный трепет, – а может, дело было в его росте – такой верзила, как Шон, на любой пьянке оставался трезвее прочих.

Шон ничего не сказал, и я спросил:

– Чего молчишь? Ты теперь тоже считаешь меня сторонником политики Тэтчер или каким-нибудь подонком типа Фейгина?[52]

– Честно?

– Да. Честно.

Шон стряхнул в ладонь остатки арахисовых крошек и произнес:

– По-моему, это какой-то детский сад.

Я не понял, обижаться или нет: то ли Шон осуждает мою работу, то ли, наоборот, хочет меня успокоить – мол, фигня все это.

– В каком смысле?

– Фальшивые аккаунты в твиттере, – пояснил он. – Выдуманные враги. Устроил какую-то хрень у босса за спиной и надеешься, что тебе это сойдет с рук. В общем, детский сад.

На этот раз я и правда обиделся – пусть и несильно.

– Да пошел ты. Мало того, что Дек мне мозг вынес, так теперь еще и ты. Даже не начинай.

– Я и не собирался. Просто… – Он пожал плечами и допил пиво. – У меня через полгода свадьба, чувак. И в следующем году мы с Одри планируем завести ребенка. Меня твои выходки уже не цепляют, ты всю жизнь такой. – Тут я сдвинул брови, и Шон пояснил: – Сколько я тебя знаю, ты вечно выкидываешь что-нибудь в этом роде. Иногда попадаешься. Но всегда ухитряешься выкрутиться. Ничего нового, в общем.

– Нет. Нет. На этот раз… – Я размашисто рубанул воздух рукой и театрально прищелкнул пальцами – жест, который сам по себе законченное высказывание, но Шон смотрел на меня вопросительно. – На этот раз все иначе. Не так, как раньше. Это не то же самое. Совсем.

– И в чем отличие?

Меня задел его вопрос, я чувствовал, что разница есть, и со стороны Шона невеликодушно требовать, чтобы я объяснял это после стольких пинт.

– Забей. Я ничего не говорил.

– Я не собирался выносить тебе мозг. Я просто спросил.

Он не пошевелился, но лицо приняло какое-то новое, напряженное выражение, Шон не мигая впился в меня взглядом, словно ждал, что я скажу нечто важное, а меня отчего-то так и подмывало все ему объяснить – и о Мелиссе, и о том, что мне уже двадцать восемь, пора остепениться, устроиться в крупную фирму, даже признаться, что время от времени я представляю себе высокий георгианский особняк окнами на Дублинский залив (о чем даже не заикнулся бы при Деке и словом не обмолвился Мелиссе) и как мы с Мелиссой лежим, укрывшись кашемировым пледом, перед горящим камином, а на ковре двое-трое белокурых ребятишек возятся с золотистым ретривером. Пару лет назад от такой вот картинки я бы психанул, а теперь она мне нравилась.

Сейчас я вряд ли сумел бы описать Шону постигшие меня откровения, я бы даже слов таких не выговорил, но все же постарался.

– Ну ладно, – согласился я. – Ладно. Раньше и правда был детский сад, тут ты прав. Ради прикола, чтобы получить халявную пиццу или пощупать за сиськи Лару Малвени. Но мы уже не дети. Я это понимаю. Я отдаю себе в этом отчет. То есть мы не взрослые прям взрослые, но к этому все идет, – блин, кому я это рассказываю? Мы тут прикалывались над тобой, но если честно, вы с Одри молодцы. Вы будете… – Я сбился. Шум в баре нарастал, акустика не справлялась, и казалось, будто звуки доносятся сразу отовсюду, сливаясь в сбивчивый гул. – Ах да. Вот и эта хрень с Гопником случилась из-за этого. Точнее, ради этого все и затевалось. Теперь я ставлю перед собой большие цели. Это тебе не халявная пицца. Все всерьез. В этом и разница.

Я откинулся на спинку стула и с надеждой взглянул на Шона.

– Понял, – произнес он на полсекунды позже, чем следовало. – Что ж, разумно. Удачи, чувак. Надеюсь, все у тебя получится.

То ли у меня воображение разыгралось, то ли слишком уж шумно было в баре, но Шон произнес это как-то равнодушно, едва ли не с досадой, хотя почему? Он даже выглядел отстраненно, словно нарочно отошел на несколько шагов по длинному коридору, однако, возможно, дело было в том, что Шон уже набрался.

Меня взяла досада, неужели он не понимает, что вся эта хрень с Гопником помогла бы мне добиться цели. Успех выставки повысил бы мои шансы устроиться в крупную фирму, а следовательно, и купить нам с Мелиссой дом получше, ну и так далее и тому подобное, – но я не успел сообразить, как лучше объяснить это Шону, поскольку вернулся Дек с пивом.

– Знаешь, кто ты? – спросил он меня и ухитрился поставить стаканы на стол, расплескав лишь самую малость.

– Мудак он. – Шон бросил подставку на пролитое пиво. Минутное напряжение оставило его, он снова излучал привычное спокойствие и безмятежность. – Мы это уже выяснили.

– Нет, я его спрашиваю. Знаешь, кто ты?

Дек улыбался, но улыбка его блуждала, того и гляди исчезнет.

– Я лучший из людей, – ухмыльнулся я, откинулся на спинку стула и расставил ноги.

– Вот! – Дек победоносно ткнул в меня пальцем, будто каким-то образом взял надо мной верх. – О чем я и говорю. – Я промолчал, не стал допытываться, что именно он хотел сказать, Дек придвинул стул к столу, как если бы готовился к сражению, и спросил: – Как думаешь, что бы со мной было, если бы я на работе сделал такую хрень?

– Тебя бы вышвырнули с треском.

– Точно. И я бы звонил маме, просился пожить у родителей, пока не найду новую работу и не сниму квартиру. А тебя почему не выгнали?

Шон тяжело вздохнул и отпил добрую треть пинты. Мы оба знали, что в таком настроении Дек обычно цепляется ко мне, причем все агрессивнее и агрессивнее – вот тебе! вот тебе! вот тебе! – пока не выведет меня из равновесия или не напьется до такой степени, что мы погрузим его в такси, назовем адрес и сунем водителю деньги.

– Потому что я обаятельный, – ответил я, и это правда, обычно я всем нравлюсь, и это меня выручает, но сейчас речь была о другом, и я сказал так нарочно, чтобы позлить Дека. – А ты нет.

– Не-не-не. Знаешь почему? Потому что ты не снимаешь квартиру. Предки купили тебе жилье.

– Неправда. Они сделали первый взнос. А я выплачиваю ипотеку. И при чем тут…

– А если бы ты не возражал, они бы твою ипотеку выплатили за два месяца. Разве нет?

– Понятия не имею. Мне не нужно было…

– Еще как выплатили бы. У тебя мировые предки.

– Допустим. А даже если и выплатили бы, что с того?

– Вот… – И он, по-прежнему улыбаясь, снова ткнул в меня пальцем; улыбка его показалась бы мне дружеской, но я слишком хорошо знал Дека. – Потому-то босс и не выставил тебя за дверь. Ты не психовал. Не впадал в панику. Ты прекрасно знал – что бы ни случилось, у тебя все будет в шоколаде. Так и вышло.

– У меня все в шоколаде, как ты говоришь, потому что я извинился перед ним и рассказал, как именно намерен все исправить. И еще потому, что я хорошо выполняю свою работу и он не хочет меня терять.

– Ну прям как в школе. – Дека понесло, он подался ко мне через стол, позабыв о пиве. Шон достал телефон и принялся листать новости. – Как в тот раз, когда мы с тобой стащили парик с мистера Макмануса. Мы оба в этом участвовали. Поймали нас обоих. И обоих отвели к Армитеджу. Так? А что было потом?

Я закатил глаза. Признаться, я понятия не имел, помнил лишь, как мы, перегнувшись через перила, подцепили парик удочкой моего отца, как испуганно заблеял внизу Макманус, как мы, хохоча, удирали с париком, а что потом?..

– Ты даже не помнишь.

– Потому что мне плевать.

– Меня отстранили от занятий. На три дня. А тебя всего лишь в тот день оставили после уроков.

– Ты серьезно? – Я недоверчиво посмотрел на Дека. Меня все это уже достало, радужный шарик моего облегчения потихоньку сдувался, а мне-то казалось, что после такой недели я заслужил хотя бы один спокойный вечер. – Это было четырнадцать лет назад. И ты до сих пор паришься из-за этого?

Дек погрозил мне пальцем, покачал головой.

– Да не в этом дело. А в том, что тебя чуть-чуть поругали, а мне вломили по полной, еще бы, я ведь учился за казенный счет. Нет, ты слушай, я с тобой разговариваю! – рявкнул он, когда я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. – Я не утверждаю, что Армитедж поступил как козел. Я лишь хочу сказать, что я шел в его кабинет и с ужасом думал, что меня исключат, отправят в сраную муниципальную школу. Зато ты прекрасно знал, что даже если тебя выгонят, папочка с мамочкой найдут тебе другую хорошую школу. Вот и вся разница.

Он почти кричал. Брюнетка потеряла ко мне интерес, слишком уж накалилась атмосфера за нашим столиком, нафиг ей эти заморочки, и тут я с ней был согласен.

– Так кто ты такой? – не унимался Дек.

– Я уже не понимаю, о чем ты.

– Ну хватит, – буркнул Шон, не отрывая глаз от телефона. – Задолбали.

– Ты везучий пиздюк, вот и все, – сказал Дек. – Всего-навсего везучий пиздюк.

Я придумывал остроумный ответ, но тут вдруг меня охватил непреодолимый восторг, точно мощный поток теплого воздуха, и я осознал: Дек прав, он сказал сущую правду, тут не злиться, а радоваться надо. Я впервые за все эти дни вздохнул глубоко и рассмеялся.

– Да, – произнес я. – Так и есть. Я везучий пиздюк.

Но Дек на этом не успокоился, он впился в меня взглядом, соображая, как бы еще поддеть.

– Аминь, – проговорил Шон, отложил телефон и поднял бокал с пивом: – За везучих пиздюков и за обычных пиздюков, – и качнул бокалом в сторону Дека.

Я засмеялся, чокнулся с Шоном, спустя мгновение Дек расхохотался громче всех, чокнулся с нами пивом, и мы снова принялись спорить, куда ехать в отпуск.

А вот звать их в гости мне расхотелось. Дек в таком состоянии непредсказуем и агрессивен, и хотя устроить скандал ему вряд ли хватит смелости, но настроение продолжать у меня пропало. Да и положение мое пока оставалось шатким, непрочным, ткни – и снова все рухнет. Хотелось валяться на диване, курить травку и кайфовать, растекаясь хихикающей лужей, а не следить за тем, как Дек нарезает круги по моей гостиной, выискивая, что бы еще использовать вместо кеглей в импровизированном боулинге, и стараться не смотреть на хрупкие предметы, чтобы он не заметил. В глубине души я все еще злился на него, в двадцать восемь лет пора бы уже перерасти дуракцие детские обиды, и если бы Дек сумел это сделать, мы бы сейчас втроем отправились ко мне домой.

Остаток вечера в пабе как в тумане. Следующее мало-мальски отчетливое воспоминание – как мы с парнями прощаемся у закрывающегося паба, шумные группки посетителей обсуждают, куда ехать дальше, наклоняются к зажигалкам, девицы пошатываются на каблуках, мимо проплывают светящиеся желтые шашки такси. “Послушай, – с архисосредоточенной пьяной искренностью говорит мне Дек, – нет, ты послушай. Шутки в сторону. Я очень рад, что у тебя все получилось. Правда. Ты хороший человек. Тоби, серьезно, я так рад, что у тебя…” – он распинался бы до бесконечности, но Шон махнул таксисту, усадил Дека в машину, придерживая за плечи, кивнул, помахал мне рукой и направился к Портобелло и Одри.

Я тоже мог бы взять такси, но стояла чудесная ночь, безветренная, прохладная, мягкая и спокойная, обещавшая настоящее весеннее утро. Я был пьян, но еще держался на ногах, а до дома было меньше получаса ходу. Вдобавок я зверски проголодался, хотелось купить навынос здоровенную порцию чего-нибудь острого и жгучего. Я застегнул пальто и двинулся в путь.

В верхнем конце Графтон-стрит жонглер играл с пламенем, его окружала горстка зрителей, раззадоренные, они ритмично хлопали, что-то неразборчиво орали пьяными голосами, то ли подбадривая, то ли пытаясь отвлечь. Свернувшийся калачиком на пороге дома бомж дрожал от холода в синем спальном мешке. Я на ходу набрал номер Мелиссы: она не ложится, пока мы не созвонимся, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи, и мне не хотелось ее задерживать, а до дома я не дотерпел бы.

– Я по тебе соскучился, – проговорил я, когда она взяла трубку. – Ты чудо.

Она рассмеялась.

– Ты тоже. Где ты?

Услышав ее голос, я сильнее прижал трубку к уху.

– В Стивенс-Грин. Посидели с парнями “У Хогана”. Теперь вот иду домой и думаю о том, что ты чудо.[53]

– Так приходи.

– Не могу. Я напился.

– Мне все равно.

– Нет. Буду вонять перегаром, храпеть тебе в ухо, и ты тут же уйдешь от меня к какому-нибудь красноречивому миллиардеру, который, вернувшись из паба, очищает кровь в специальной капсуле.

– Я не знаю никаких красноречивых миллиардеров. Честное слово.

– Еще как знаешь. Они всегда где-нибудь поблизости. Просто пока затаились и ждут удобного случая. Как комары.

Она снова рассмеялась. От ее смеха мне стало тепло. Я, в общем-то, и не думал, что она будет дуться или вовсе откажется со мной разговаривать из-за того, что я не уделяю ей внимания, но ее добродушная отзывчивость лишний раз напомнила: Дек прав, мне чертовски повезло. Помню, как с изумленным ужасом и ощущением легкого превосходства выслушивал его рассказы о душераздирающих драмах с бывшими – то сами где-нибудь закроются, то запирают друг друга в разных невероятных местах, и все это с криками, слезами, мольбами, Мелисса так никогда не сделала бы.

– Можно я приду завтра? Когда снова стану похож на человека.

– Ну конечно! Если будет хорошая погода, устроим пикник в саду, заснем на солнышке и будем вместе храпеть.

– Ты не храпишь. Ты тихонько урчишь.

– Фу. Мило, ничего не скажешь.

– Именно, это и правда мило. И ты милая. Я уже говорил, что ты чудо?

– Ты пьян, дурачок.

– А я и не скрываю.

На самом же деле мне не хотелось идти к Мелиссе – или, точнее, очень хотелось, но я все равно не пошел бы, потому что с пьяных глаз вполне мог разболтать ей про Гопника. Я не боялся, что она меня из-за этого бросит или ударится в какие-нибудь крайности, но Мелисса огорчилась бы, а я старался ее не огорчать, если была такая возможность.

И тем не менее я безумно тосковал по ней и никак не мог наговориться.

– Кстати, кто купил кресло?

– Ох, Тоби, ты бы их видел! Обоим за сорок, одеты как яхтсмены, она в тельняшке, словом, я никогда не догадалась бы, думала, максимум купят какое-нибудь одеялко, и то не слишком яркое, они же буквально вцепились в это кресло. Наверное, оно им что-то напомнило, они без конца переглядывались, смеялись, минут пять решали, куда его поставят, а потом сказали – плевать, даже если оно не впишется в интерьер, они просто обязаны его купить. Люблю непредсказуемых людей.

– Надо будет завтра отпраздновать. Я куплю просекко.

– Давай! Такое, как в прошлый раз… – Она нечаянно зевнула. – Ой, это не потому что мне надоело с тобой разговаривать, просто…

– Поздно уже. Не надо было ждать моего звонка.

– Да ладно, мне нравится желать тебе спокойной ночи.

– И мне. А теперь ложись. Я тебя люблю.

– И я тебя. Спокойной ночи. – Она послала мне поцелуй.

– Спокойной ночи.

Я раз за разом возвращаюсь к этой ошибке – хотя почему ошибке? Что плохого в том, чтобы выпить пива в пятницу вечером после напряженной недели, что плохого в том, чтобы казаться любимой девушке лучше, чем ты есть? – к этому решению я постоянно возвращаюсь, снова и снова нервно его тереблю, словно можно оторвать да выбросить: минус один бокал виски с друзьями, минус одна пинта пива, плюс сэндвич на работе, пока перетряхивал программу выставки, и я был бы трезвее, решился бы пойти к Мелиссе. Я так много думаю о том, как все могло бы сложиться, что представляю поминутно: вот она открывает дверь, я подхватываю ее на руки и кружу: “Поздравляю! Я знал, что у тебя получится!” – вот она свернулась калачиком в постели и тихо дышит, ее волосы щекочут мне подбородок; в субботу – ленивый поздний завтрак в нашем любимом кафе, прогулка вдоль канала, чтобы полюбоваться на лебедей, мы держимся за руки, Мелисса качает их. Я так отчаянно по этому тоскую, словно это не мечты, а реальная вещь, которую я умудрился потерять и которую вполне возможно отыскать и спрятать в надежном месте, надо только знать, как это сделать.

– Ты не повесил трубку.

– Ты тоже.

– Спокойной ночи. Спи крепко.

– Спокойной ночи. Пока-пока. – И много-много поцелуев.

Безмолвная Бэггот-стрит была почти пустынна, длинные ряды высоких георгианских домов, сказочные завитки старинных кованых уличных фонарей. Сзади послышалось ритмичное шуршание велосипедных шин, мимо проехал высокий парень в мягкой фетровой шляпе, сидел он очень прямо, руки скрестил на груди. В дверях целовалась парочка – прямые зеленые волосы ниспадают плавно, всклокоченные сиреневые торчат во все стороны. Кажется, где-то по дороге я купил индийской еды, хотя понятия не имею, где именно, вокруг витали запахи фенхеля и кориандра, отчего я изошел слюной. Было тепло, улица казалась слишком широкой, незнакомой, полной странного зашифрованного очарования. На газоне между проезжими полосами бородатый старик в кепке шаркал ногами меж высоких деревьев, точно в танце, размахивал руками с растопыренными пальцами. По другой стороне улицы стремительно шла девушка в вихрившемся вокруг щиколоток черном пальто и не отрываясь смотрела на мерцающий бледно-голубой экран телефона, как если бы то была сказочная драгоценность. Мутные веерные оконца над дверями, из маленького окна наверху льется золотистый свет. Темная вода под мостом через канал, бурная и блестящая.

Должно быть, домой я добрался без происшествий, хотя откуда мне знать, откуда мне было знать, что творилось вне моего поля зрения, кто следил за мной из подъезда, чтo явилось из мрака и неслышно следовало за мной по пятам? Во всяком случае, по пути домой я не заметил ничего, что встревожило бы меня. Должно быть, я съел то индийское блюдо, должно быть, посмотрел что-нибудь на “Нетфликсе” (но не слишком ли я был пьян, чтобы следить за сюжетом?), а то и поиграл в “Иксбокс”, что, впрочем, маловероятно – за последние несколько дней приставка до смерти мне надоела. Должно быть, я забыл включить сигнализацию – хоть и живу на первом этаже, но обычно не заморачиваюсь и включаю ее через раз, поскольку стекло в кухонном окне чуть отстает, и если ветер в нашу сторону, то принимается дребезжать, и сигнализация заходится истерическим визгом, да и район у нас не особо криминальный. В какой-то момент я, должно быть, переоделся в пижаму, лег в постель и забылся мирным пьяным сном.

Что-то меня разбудило. Я даже не сразу понял, что именно, но ясно помню звук, негромкий треск, однако не уверен, слышал его во сне (высокий чернокожий парень с дредами и доской для серфинга, смеясь, отказывался сказать мне что-то, что мне нужно было знать) или наяву. В спальне было темно, сквозь занавески пробивался слабый свет уличных фонарей. Я лежал тихо, не до конца выбравшись из паутины сна, и прислушивался.

Сперва я ничего не услышал. Потом кто-то с тихим стуком не то открыл, не то закрыл ящик в гостиной, по другую сторону стены.

Сначала я подумал, что это кто-то из парней, Дек пробрался ко мне, чтобы отомстить за шутки про пересадку волос, как-то раз в колледже мы с Шоном прижались голыми задницами к окну его спальни и разбудили его, но у Дека нет ключей, запасные только у моих родителей, может, нежданно-негаданно решили ко мне нагрянуть, однако они потерпели бы до утра, а может, Мелисса так сильно по мне соскучилась? – нет, она не любит ночью ходить в одиночку по улице, и все это время какая-то животная часть меня знала правду; я рывком сел в кровати, сердце отстукивало мрачный нарастающий ритм.

Короткий шепоток за стеной. В щели под дверью спальни скользнул тусклый луч фонарика.

На тумбочке у кровати стоял подсвечник, который Мелисса несколько месяцев назад принесла из своего магазина, изящная штуковина, похожая на черные кованые ограды у старых дублинских домов, – элегантные бутоны ирисов тянутся к витому основанию, посередине заостренный стерженек, на который крепится свеча (оплывший восковой огарок, вечер в постели с вином и Ниной Симон). Как поднялся с кровати, не помню, но я стоял на ногах, крепко сжимал обеими руками подсвечник, ощущая его тяжесть, и медленно, на ощупь пробирался к двери спальни. Я чувствовал себя идиотом, ведь явно ничего страшного не произошло, только перепугаю бедняжку Мелиссу, или Дек всю жизнь будет мне припоминать…

Дверь в гостиную была приоткрыта, в темноте блуждал дрожащий луч фонарика. Я распахнул дверь ударом подсвечника, шлепнул ладонью по выключателю, и комнату залил яркий свет, так что я даже на миг зажмурился, ослепленный.

Моя гостиная, на журнальном столике оставшаяся с утра чашка из-под кофе, на полу под выдвинутыми ящиками валяются бумаги, двое мужчин в спортивных костюмах, вороты курток натянуты до носа, бейсболки надвинуты на лоб, оба застыли на полужесте, уставясь на меня. Один, тот, что стоял лицом к распахнутой стеклянной двери в сад, сгорбился неуклюже над моим ноутбуком, второй тянулся к настенному креплению за телевизором, в руке он держал фонарь. Оба выглядели вопиюще-неуместно, карикатурно, нелепо, точно аляповатый коллаж в фотошопе.

Когда первое изумление прошло, я завопил: “Пошли вон!” От возмущения меня подбросило, как на ракетном топливе, никогда я еще не чувствовал ничего подобного, подумать только, с какой откровенно-беспечной наглостью эти два подонка ворвались ко мне в дом! Вон! Пошли отсюда! Вон!

Затем я осознал, что они вовсе не собираются убегать, и понеслось: не помню, кто первый двинулся с места, но вдруг чувак с фонариком бросился на меня, а я на него. Кажется, мне удалось крепко врезать ему по башке подсвечником, хотя бы разок, я налетел на него, мы оба потеряли равновесие и вцепились друг в друга, чтобы не упасть. От него воняло немытым телом и почему-то молоком – я до сих пор, учуяв этот душок где-нибудь в магазине, с трудом сдерживаю рвотный позыв, даже не успевая сообразить, отчего меня вдруг затошнило. Он оказался сильнее, чем я думал, жилистый, юркий, перехватил мою руку с подсвечником, так что размахнуться я не мог и остервенело тыкал его подсвечником в живот, но удары получались слабые, не хватало места, чтобы дать ему как следует, слишком близко мы, пошатываясь, стояли друг к другу. Он ткнул пальцем мне в глаз, я вскрикнул, мне тут же вмазали в челюсть, перед глазами вспыхнули бело-голубые пятна света, и я упал.

Я плашмя рухнул на пол. Из носа и глаз текло, во рту собиралась кровь, я сплюнул, язык горел огнем. Кто-то крикнул мудила!, я привстал на локтях, оттолкнулся ногами, думаешь, ты такой умный, оперся рукой на диван, пытаясь встать, и…

Тут меня пнули в живот. Я тебя разорву, мне удалось откатиться, сотрясаясь от мучительных рвотных спазмов, но меня все равно били ногами, теперь уже в бок, методично и крепко. Меня терзала даже не боль, нет, а кое-что похуже – омерзительное, разрывающее чувство неправильности происходящего. Я задыхался. С чудовищной бесстрастной ясностью я понимал, что могу умереть, что если они не остановятся сию же минуту, то будет поздно, но никак не получалось отдышаться и сообщить им эту невыносимо важную вещь.

Я перевернулся на живот, попытался уползти, беспомощно цепляясь пальцами за пол. Меня пнули в задницу, и я уткнулся лицом в ковер – раз, другой, третий. Раздался пронзительный, возбужденный, ликующий смех.

Откуда-то донеслось:

кто-то еще…

Не, иначе они бы…

Проверь. Девушка…

Опять смех, этот смех, со свежей силой.

Ваще, чувак.

Я не помнил, здесь ли Мелисса. Охваченный новым страхом, я попытался оттолкнуться и встать, но не сумел, руки висели плетьми, кровь, сопли и ворс ковра мешали дышать. Удары прекратились, и я от облегчения окончательно лишился сил.

Кто-то скребется, пыхтит от натуги. Подсвечник закатился под перевернутый стул. Я уже не думал до него дотянуться, но при виде этого подсвечника деталь разрозненной мозаики в моем мозгу встала на место, спокойной ночи, спи крепко, Мелисса у себя дома, в безопасности, слава богу, – свет режет глаза. Что-то с грохотом летит на пол, опять и опять. Зеленый геометрический узор на занавесках вытянулся вверх под непривычным углом, тускнеет, становится ярче и снова тускнеет…

Ну всё

…что-нибудь…

…нахуй. Пошли

Погоди, чё он там?

Приближается темное пятно. Резкий удар по ребрам, я скорчился, зашелся кашлем, схватился за живот, глупо надеясь закрыться от следующего удара, но его не последовало. Вместо этого показалась рука в перчатке, обхватила подсвечник и, не успел я, борясь с головокружением, подумать, зачем он им понадобился, как последовал мощный беззвучный взрыв, у меня в глазах потемнело, и всё исчезло, всё.

Не знаю, сколько я провалялся без сознания. Всё, что было дальше, распадается на отдельные фрагменты, яркие и прозрачные, точно слайды, никак не связанные друг с другом, а между ними чернота и резкий щелчок, с которым один кадр меняют на другой.

Шершавый ковер у моего лица, боль во всем теле, боль немыслимая, невероятная, но почему-то мне кажется, что это неважно и вообще не имеет ко мне отношения, больше всего меня пугает то, что я ослеп, совершенно, я не…

щелк

пытаюсь подняться с пола, но руки дрожат, как у эпилептика, разъезжаются, утыкаюсь лицом в ковер

щелк

дикие красные мазки и брызги на белом, сильный металлический запах крови

щелк

на четвереньках, блюю, теплая жижа течет мне на пальцы

щелк

зазубренные куски синего фарфора, разбросанные по полу (потом-то я догадался, что это, скорее всего, были осколки чашки из-под кофе, но тогда мозги работали иначе, ничто не имело ни смысла, ни сути, ничего не было понятно, кроме)

щелк

ползу по бескрайнему полю обломков, которые смещаются, хрустят, колени скользят, периферия поля зрения вскипает

щелк

пульсирующий коридор тянется на мили, коричневый, бежевый. Далеко-далеко, в самом его конце, мелькает что-то белое

держусь за стену, ковыляю вперед, пошатываясь, словно у меня разболтались все суставы. Откуда-то доносится жуткое карканье, ритмичное, безличное, я отчаянно пытаюсь прибавить шагу, убраться прочь, пока на меня не напали, но никак не могу вырваться из кошмарной замедленной съемки, а карканье звенит в ушах, за спиной, вокруг меня (теперь-то я, разумеется, понимаю, что это было собственное мое дыхание, но тогда… и т. д. и т. п.)

щелк

коричневое дерево, дверь. Скребусь в нее, царапаю ногтями, хриплый стон никак не превращается в слова

щелк

мужской голос что-то настойчиво спрашивает, искаженное ужасом женское лицо, широко открытый рот, стеганый розовый халат, нога моя разжижается, снова с грохотом накатывает слепота, и я исчезаю

2

Далее последовал долгий – около двух суток, если я правильно восстановил в памяти последовательность событий, – период бессмыслицы. Отрезки времени, когда я валялся без сознания, представляли собой глубокие черные провалы, и вряд ли я узнаю, чтo тогда происходило. Я как-то раз спросил у матери, но она побледнела, поджала губы и сказала: “У меня нет сил об этом говорить”, тем все и кончилось.

Постепенно я стал на время приходить в себя, но и тогда воспоминания мои оставались разрозненными, обрывочными. Неизвестные рявкают на меня, что-то хотят; порой я пытаюсь сделать то, что от меня требуют, – мне запомнилось сожми мою руку и открой глаза – лишь бы от меня отвязались, иногда же игнорирую просьбы, и меня в конце концов оставляют в покое. Мама сидела, ссутулясь, на пластиковом стуле, серебристо-белые волосы растрепались, зеленый кардиган съехал с плеча. Выглядела она ужасно, мне так хотелось обнять ее, уверить, что все образуется, незачем накручивать себя по пустякам, подумаешь, спрыгнул с дерева в саду у бабушки с дедушкой и сломал ногу, хотелось рассмешить маму, чтобы худенькие напряженные плечи ее расслабились, но сил у меня хватило лишь на то, чтобы неловко захрипеть, отчего мама подскочила, бросилась ко мне, раскрыв рот, Тоби, милый, ты… – а дальше снова чернота. Моя рука, с жутковатым громоздким приспособлением с иглой, трубки и повязки, впившиеся в мою плоть, точно гротескный паразит. Отец прислонился к стене, небритый, с мешками под глазами, и дул в бумажный стаканчик. Перед ним расхаживал туда-сюда какой-то муругий зверь, длинный, мускулистый, похожий на красного волка или шакала, но у меня никак не получалось сосредоточиться и разглядеть его хорошенько; отец его словно и не замечал, я подумывал его предупредить, но это показалось мне глупостью, ведь, скорее всего, он сам и привел этого зверя, чтобы поднять мне настроение, чем зверь пока что не занимался, но, может быть, потом запрыгнет ко мне на кровать, свернется калачиком и поможет унять боль… Боль была такой сильной, что казалось, будто она разлита в воздухе и нужно научиться принимать ее как должное, поскольку она была всегда и никуда не денется. Однако не это запомнилось мне живее всего из первых двух суток, не боль, но ощущение, что меня словно бы планомерно рвут на куски, и тело, и сознание, легко, точно мокрую салфетку, и я не в силах этому помешать.

Когда же части меня заново соединились в целое, наугад, не пойми насколько и в каком виде, стояла ночь. Я лежал на спине на неудобной койке в незнакомом помещении, часть которого была отгорожена длинной выцветшей занавеской. Меня мучил сильный жар. Губы запеклись, рот изнутри, казалось, обложили сухой глиной. Одна рука была привязана к трубке, уходившей куда-то вверх, во мрак. Жалюзи на окне прерывисто щелкали от сквозняка, методично и тихо пищала аппаратура.

Постепенно до меня дошло, что я, скорее всего, нахожусь в больнице. И это радовало, учитывая, как мне было больно. Болело практически везде. Эпицентром была тугая точка в правом виске, там непрерывно билась какая-то жуткая темная жидкость, того и гляди лопнет, так что я боялся даже прикоснуться к этому месту.

Приступы дикого ужаса, начавшись раз, не прекращались. Сердце так колотилось, что я опасался инфаркта, задыхался, как бегун, с каждым вдохом левый бок пронзала боль, отчего ужас лишь усиливался. Я понимал, что где-то тут должна быть тревожная кнопка, но не решался вызвать медсестру: вдруг она даст мне что-то такое, от чего я потеряю сознание и уже не приду в себя?

Долго-долго я лежал неподвижно, сжимая простыню и стараясь не заорать. Сквозь щели в жалюзи пробивались тонкие полоски серого света. За занавеской тихо и жутко плакала женщина.

Страх мой основывался на том, что я понятия не имел, как здесь оказался. Помнил, как был “У Хогана” с Шоном и Деком, как шел потом домой, по телефону слал поцелуи Мелиссе – или это было в другой раз? – а после ничего. И если меня пытались убить, – а явно так и было, причем убийцам почти это удалось, – то что мешает им явиться за мной в больницу, что мешает им притаиться за занавеской? Слабый, измученный болью, дрожащий, утыканный трубками и бог знает чем еще, я вряд ли сумею одолеть безжалостного непреклонного убийцу, – жалюзи щелкнули, и от ужаса я едва не вскочил с кровати.

Не знаю, сколько я так пролежал, отчаянно и упрямо вылавливая зазубренные осколки воспоминаний. Женщина на соседней койке плакала не переставая, но меня это даже успокаивало, пока она не замолчит, я могу не бояться, что кто-то проберется в палату и спрячется за занавеской. Я и сам едва не разрыдался, когда наконец в сознании всплыла картина: моя гостиная, внезапно вспыхнул свет, двое мужчин замерли и уставились на меня.

Как ни странно, меня охватило огромное облегчение. Меня избили грабители, это могло случиться с кем угодно, теперь все в прошлом, мне ничего не угрожает, вряд ли они выследят меня и явятся в больницу, чтобы меня прикончить. Мне остается лишь лежать да поправляться.

Сердцебиение понемногу успокоилось. Кажется, я даже улыбнулся в темноте, несмотря ни на что. До такой степени я был убежден, понимаете ли, так блаженно и так бесконечно верил, что худшее позади.

Утром ко мне заглянул врач. Я более-менее пришел в себя – шум в коридоре нарастал, бодрые голоса, шаги, зловещий грохот каталок, – однако по бившему в окно тусклому свету, от которого раскалывалась голова, я понял, что еще рано. Кто-то выговаривал женщине на койке за занавеской сдержанным, подчеркнуто-уверенным тоном, каким обычно успокаивают раскапризившегося двухлетку: “Вам придется признать, что мы действовали в соответствии с современными клиническими рекомендациями”.

Должно быть, я издал какой-то звук, потому что сбоку от меня послышался шорох и кто-то негромко произнес:

– Тоби.

Я вздрогнул, и это движение отдалось болью во всем теле. Сидевший на стуле отец, взъерошенный, с красными глазами, подался ко мне:

– Тоби, это я. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – едва ворочая языком, выговорил я. На самом деле проснулся я уже не в таком умиротворенном расположении духа. Неожиданно оказалось, что все тело болит еще сильнее, чем накануне, а я ведь должен был поправляться, и оттого, что, возможно, не все так просто, в глубине души снова заскреблась-зашебуршилась паника. Набравшись смелости, я осторожно коснулся двумя пальцами правого виска, но тот оказался плотно забинтован, так что узнать я ничего не узнал, а вот боль усилилась на порядок.

– Хочешь чего-нибудь? Воды?

Мне хотелось разве что прикрыть чем-нибудь глаза. Я пытался собраться с мыслями и попросить об этом, как вдруг край занавески отодвинули.

– Доброе утро. – Доктор высунул голову из-за занавески. – Как вы себя чувствуете?

– А, – я попытался сесть и поморщился, – нормально. – Язык с одной стороны саднил и так распух, что казался в два раза толще. Слова мои прозвучали так, как если бы их произнес плохой актер, игравший инвалида.

– Вы в состоянии разговаривать?

– Угу. Да. – На самом деле нет, но мне срочно нужно было выяснить, что за хрень со мной творится.

– Что ж, это серьезный прогресс, – заметил врач, задернул за собой занавеску и кивнул моему отцу. – Давайте я вам помогу. – Он что-то покрутил, и изголовье моей кровати с недовольным сипением приподнялось, так что я принял полулежачее положение. – Так нормально?

От движения у меня все поплыло перед глазами, словно я ухнул вниз на карусели.

– Хорошо, – ответил я. – Спасибо.

– Отлично, отлично.

Доктор был молод, на несколько лет старше меня, высокий, с залысинами и добродушным круглым лицом.

– Я доктор Куган. (Или Криган, или Дагган, или как-то вообще иначе, не разобрал.) Можете мне сказать, как вас зовут?

Меня встревожило то, что он спрашивает так, будто я могу этого не знать. И меня снова охватил вихрь хаоса, чей-то громкий голос рявкнул в ухо, яркий свет прыгал, качался, тело сотрясали рвотные позывы.

– Тоби Хеннесси.

– Угу. – Он придвинул к койке стул и сел. В руках у доктора была загадочного вида стопка бумаги – я так понял, моя карта, что бы это ни значило.

– Вы знаете, какой сейчас месяц?

– Апрель.

– Верно. Вы знаете, где вы?

– В больнице.

– И снова правильно. – Он что-то отметил в карте. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Только больно.

Он поднял глаза:

– Что болит?

– Голова раскалывается. – И это еще слабо сказано, голова болела просто адски, казалось, мозг вздрагивает с каждым стуком сердца, но я испугался, что доктор пойдет за обезболивающим и так мне ничего и не объяснит. – Еще лицо болит. И бок. И… – Я не сумел подобрать медицинский термин для верхней части задницы, я знал, что это место как-то называется, но вот как именно, забыл. – Вот тут, – указал я и невольно застонал.

Доктор кивнул. Глаза у него были маленькие, ясные, пустые, как у куклы.

– Да. У вас трещина в копчике и в четырех ребрах. Тут мы бессильны вам помочь, все заживет само без серьезных последствий, не о чем беспокоиться. И разумеется, я вам дам обезболивающие. – Он протянул мне палец: – Можете сжать мой палец?

Я сжал. Палец у него был длинный, пухловатый, очень сухой, но сам жест показался мне чересчур интимным, а оттого неприятным.

– Так. А другой рукой?

Я повторил другой рукой. И без медицинского образования почувствовал разницу: правая рука функционировала как обычно, а вот левая была ватная, как спросонья, и это привело меня в ужас. Я стиснул палец слабо, точно ребенок.

Я уставился на доктора – он, конечно, заметил, но виду не подал.

– Очень хорошо. – Он снова что-то черкнул в карте. – Можно?

Доктор указывал на одеяло.

– Конечно, – смущенно ответил я, понятия не имея, что он намерен делать. Отец молча наблюдал за происходящим, облокотясь на колени и сложив руки домиком у лица.

Доктор ловко откинул одеяло, открыл мои голые ноги (в жутких синяках) и завернувшийся подол застиранной больничной рубахи в веселеньких синих ромбиках, некогда белой, теперь посеревшей. Потом прижал ладонь к моей ступне и попросил:

– Надавите подошвой мне на руку.

Согнуть, вытянуть, другую ногу, и тут левая слабее правой, хотя и не как рука, разница меньше, – отчего-то было ужасно неловко, что меня обнажили и так квалифицированно-безлично ощупывают. Точно мое тело – огромный кусок мяса без души. Я едва удержался, чтобы не отдернуть ногу.

– Хорошо, – заключил он. – Теперь я буду давить вам на ногу, а вы попытайтесь ее поднять. Поняли?

Он расправил на мне рубаху и положил ладонь на бедро.

– Погодите, – выпалил я, – что со мной?

Я думал, доктор осадит меня, как женщину на соседней койке, но, видимо, та истеричка просто его достала, потому что он убрал руку с моей ноги и опустился на стул.

– На вас напали, – мягко ответил он. – Вы что-нибудь помните?

– Да. Не все, разумеется… то есть я не это хотел сказать. У меня… – Я никак не мог подобрать слово. – Мне разбили голову? Или что?

– Вас ударили по голове минимум дважды. Один раз, скорее всего кулаком, вот сюда, – доктор указал на левую сторону подбородка, – а другой, тяжелым острым предметом, вот сюда. – Та самая точка в правом виске. Отец тяжело вздохнул. – У вас было сотрясение мозга, но не опасное. И перелом костей черепа, спровоцировавший эпидуральную гематому, то есть кровотечение из лопнувшего сосуда между черепом и внешней оболочкой мозга. Не волнуйтесь, – я толком не слушал, а тут, должно быть, округлил глаза, поскольку доктор ободряюще поднял руку, – как только вас привезли, мы сразу же вас прооперировали. Просверлили отверстие в черепе и удалили скопившуюся кровь, чтобы убрать давление на мозг. Вам невероятно повезло.

В первую секунду мне показалось, что заявлять такое человеку в моем положении просто возмутительно, но рассудок тут же ухватился за утешительную мысль: да, мне повезло, очень повезло, в конце концов, он же врач, знает, о чем говорит, и незачем уподобляться плаксе с соседней койки.

– Наверное, – сказал я.

– Исключительно повезло. После нападения у вас случился так называемый светлый промежуток, при подобных травмах это бывает часто. По нашим прикидкам, вы пробыли без сознания чуть больше часа, из-за сотрясения мозга, но потом очнулись, сумели позвать на помощь и лишь после этого снова потеряли сознание, так? – вопросительно прищурился доктор.[54]

– Наверное, – замявшись, повторил я. Не помню, чтобы звал на помощь. Я вообще ничего толком не помнил, лишь бурные темные вспышки, из-за которых и вспоминать не хотелось.

– Вам очень повезло. – Доктор подался ко мне, словно желал убедиться, что я осознаю серьезность происходящего. – Не позови вы на помощь, и без медицинского вмешательства такая гематома через час наверняка привела бы к летальному исходу. – Я недоуменно смотрел на него, не понимая, как реагировать, и врач пояснил: – Вы чуть не погибли.

– А… – спустя мгновение сказал я. – Как-то не подумал.

Мы так и смотрели друг на друга. Казалось, он чего-то ждет от меня, хотя я и не знал, чего именно. Женщина на соседней койке снова расплакалась.

– И что теперь? – произнес я, стараясь подавить испуганную дрожь в голосе. – В смысле, как быть с рукой. И с ногой. Они когда-нибудь… Когда они…

– Об этом пока говорить рано, – отрезал доктор, отводя взгляд, и снова принялся делать пометки в карте, отчего моя паника усилилась. – Вас осмотрит невропатолог…

– Я просто хочу знать… – Тут я снова сбился, не сумев подобрать слова, и испугался, что вот сейчас-то он и осадит меня, как малыша, мол, сколько можно спрашивать, веди себя как следует.

– Мы понимаем, что вы не можете дать гарантий, – негромко, но твердо проговорил отец. – Но хотелось бы в общих чертах представлять, чего ожидать.

Помедлив, доктор кивнул и сложил руки поверх моей карты.

– Подобные травмы чреваты последствиями. В вашем случае они незначительны, хотя на основе беглого осмотра я не могу сказать ничего определенного. Нередки осложнения в виде судорог, так что будьте бдительны, однако со временем они проходят сами собой. Мы направим вас к физиотерапевту разрабатывать левую сторону тела, если же у вас возникнут трудности с концентрацией внимания, поможет эрготерапия.

Врач говорил об этом так буднично и убедительно, что я даже кивал, словно все перечисленное – судороги, эрготерапия и прочая мелодраматическая чепуха из медицинских сериалов, не имеющих ни малейшего отношения к моей жизни, – было абсолютно нормально. Пока что лишь крохотная периферийная часть меня осознавала с головокружительной тошнотой, что теперь это и есть моя настоящая жизнь.

– Будем ожидать, что в течение полугода наступит значительное улучшение, но в целом процесс может занять и два года. Невропатолог непременно…

Он говорил и говорил, на меня же вдруг нахлынула усталость. Лицо доктора раздвоилось, расплылось перед глазами, голос превратился в далекое бессмысленное бормотание. Я хотел сказать, что мне нужно обезболивающее, и чем скорее, тем лучше, но не было сил произнести ни слова, и скоро боль утянула меня в мутный зыбкий сон.

Прошло почти две недели с того дня, как я очутился в больнице. Не так уж плохо, учитывая все обстоятельства. К счастью, после беседы с врачом меня (машинально пробормотав извинения – мол, больница переполнена) вечером перевели в отдельную палату, а то истеричка на соседней койке достала своими бесконечными рыданиями, мне ее вой уже сниться начал. Новая палата оказалась просторной, светлой и тихой, и я мысленно похлопал себя по плечу за то, что позаботился купить хорошую страховку, – правда, я думал, что она мне пригодится еще очень не скоро. Я много спал, а когда просыпался, рядом всегда кто-нибудь сидел; формально часы посещения были ограничены дневным временем да коротким отрезком вечером, но, похоже, медсестры закрывали глаза на внеурочных посетителей в отдельных палатах. Днем это обычно была мать, едва узнав о случившемся, она забросила работу и спихнула свою нагрузку на коллег с кафедры (мама преподает в Тринити-колледже историю XVIII века). Она постоянно что-нибудь мне приносила – то вентилятор, потому что в палате стояла адская жара, то воду в бутылках, то сок, то энергетики, чтобы у меня не было обезвоживания, открытки, букеты тюльпанов, кукурузные чипсы с сыром, которые я любил в детстве (и от которых теперь нестерпимо воняло блевотиной), записки от тетушек и дядюшек, горы самых разных книг, игральные карты и хипстерский кубик Рубика из “Лего”. Почти ни к чему из этого я не прикасался, за считаные дни палата обросла хламом, приняв неухоженный вид, – казалось, будто все эти разрозненные предметы в ней самозарождаются и в один прекрасный день медсестра обнаружит меня погребенным под кучей кексов, наверху которой торчит аккордеон.

С мамой мы всегда ладили. Она умная, резкая, с юмором, остро чувствует прекрасное, умеет быть счастливой и заражает своим жизнелюбием остальных, – словом, даже не будь мы родственниками, я все равно любил бы ее. Даже когда подростком на меня нападало желание побунтовать – нечасто, но такое все же случалось, – я, как правило, ругался с отцом (обычная фигня, типа, почему мне нельзя вернуться домой попозже и чего вы ко мне прицепились с этой домашкой), а с мамой почти никогда. Начав жить самостоятельно, я звонил ей пару раз в неделю, раз в месяц-два приглашал на обед в кафе, причем с искренней охотой и удовольствием, а не из чувства долга, покупал ей милые подарочки, делился забавными Ричардовыми ляпами – я знал, что она оценит. Даже вид ее согревал мне душу, то, как уверенно она вышагивает на длинных ногах, вокруг которых разлетаются полы пальто, изящные изгибы ее широких бровей, то взмывавших вверх, то хмурившихся согласно, когда я что-нибудь ей рассказывал. И то, что ее визиты в больницу так меня раздражали, неприятно удивило нас обоих.

Признаться, меня бесило, что она беспрестанно меня трогает – то погладит по голове, то по ноге, то пожмет лежащую на одеяле руку. Не то чтобы мне было больно, но совершенно не хотелось, чтобы ко мне прикасались, – не хотелось до такой степени, что порой я просто дергался. И еще ее постоянно тянуло поговорить о той ночи: как я себя чувствую? (Отлично.) Не хочу ли я об этом поговорить? (Нет.) Не догадываюсь ли я, кто те парни, не выследили ли они меня, может, заметили в баре, что у меня пальто дорогое, и… Я же тогда был почти уверен, что ко мне вломился Гопник с каким-нибудь криминальным дружком, решив отомстить за то, что я выкинул его картины из экспозиции, но поскольку сам еще толком в этом не разобрался, то и матери при всем желании не мог ничего объяснить. Я отделывался ворчанием, которое становилось с каждым разом резче и резче, в конце концов мать оставляла меня в покое, но через час, не в силах с собой совладать, принималась за старое: хорошо ли я спал? не снятся ли мне кошмары? помню ли я что-нибудь?

Беда в том, что случившееся ужасно ее перепугало. Мама изо всех сил старалась это скрыть, но я с детства помнил ее наигранную, чересчур спокойную жизнерадостность в трудную минуту (Так, сынок, давай смоем кровь и посмотрим, везти ли тебя к доктору Марейд заклеивать рану! Может, у нее даже остались те наклейки!), и эта манера набила мне оскомину. Порой маска сползала и за ней проглядывал жуткий животный страх, приводивший меня в ярость: безусловно, пару дней ей пришлось поволноваться, но теперь мне ничто не угрожает, ей не о чем беспокоиться, у нее обе руки здоровы, зрение не подводит, в глазах не двоится, никто не распинается перед ней об эрготерапии, так какого черта, спрашивается?

Стоило ей войти в палату, и меня тут же подмывало устроить скандал. И последствия травмы головы ничуть этому не мешали, даже напротив: обычно я не мог связать и двух слов, во время ссоры же меня было не заткнуть, гадости так и лились. Один-единственный мамин промах, фраза, взгляд, вызвавший раздражение, – я бы под дулом пистолета не сумел объяснить, почему именно эти вещи так меня задели, – и начиналось.

– Я персики принесла. Хочешь персик? Давай помою…

– Нет. Спасибо. Я не голоден.

– А еще, – настроясь на жизнерадостную волну, мама наклонилась и принялась рыться в стоявшем возле ее стула битком набитом пластиковом пакете, – я купила претцели. Будешь? Те маленькие, которые ты любил…

– Я же сказал. Я не голоден.

– Ладно. Хорошо. Я их оставлю тут, потом съешь.

Меня тошнило от сквозившего в ее взгляде смирения великомученицы.

– Что смотришь? Можно не смотреть на меня так?

– Как – так? – с каменным лицом уточнила мама. (Бедный Тоби не в себе, нужно проявить к нему снисхождение, бедняжка сам не знает, что говорит…) – Ты получил серьезную травму. Я читала, что в таком состоянии совершенно естественно…

– Я отдаю себе отчет в том, что говорю. Я же не овощ. Я не пускаю слюни в сливовое пюре. А ты, значит, оповестила всех, что я не в себе? Поэтому ко мне никто не заходит? Сюзанна с Леоном даже не позвонили…

Мама часто заморгала, уставясь поверх моего уха в окно, из которого лился свет. Я вдруг с отвращением понял, что она с трудом сдерживает слезы, и с не меньшим отвращением подумал: посмеет разреветься – выгоню нахрен из палаты.

– Я им сказала только, что ты пока неважно себя чувствуешь. Мне показалось, тебе не хочется ни с кем общаться.

– То есть ты даже не удосужилась поинтересоваться, что я об этом думаю? Просто взяла и решила, что я совершенно не в себе и неспособен самостоятельно принять столь серьезное решение?

На самом же деле я обрадовался, что можно обвинить маму. Общаться с кузенами мне не хотелось, но мы выросли вместе, и хотя давно уже не были неразлучны – с Сюзанной мы виделись несколько раз в год, на Рождество и дни рождения, с Леоном и вовсе один раз в год, когда он приезжал из Амстердама, Барселоны или другого временного места обитания, – все равно их равнодушие меня задело.

– Если ты кого-то хочешь видеть, я могу…

– Если я захочу их видеть, то сам им об этом сообщу. Или ты полагаешь, что я превратился в полного идиота и даже такого не осилю? И мамочке нужно звонить моим друзьям, чтобы зашли ко мне поиграть, как в детском саду?

– Хорошо, – с приводящим меня в исступление спокойствием и заботой ответила мама, сцепив руки, лежавшие на коленях, – тогда что прикажешь им отвечать, если спросят о тебе? Они все гуглят травмы мозга, поиск выдает огромное количество последствий, они не знают, что…

– Ничего им не говори. Ничего. – Я представил, как родственнички, точно муравьи, облепили и жрут мой труп – тетя Луиза корчит умильные гримасы сочувствия, тетя Мириам рассуждает о том, что у меня заблокированы чакры, дядя Оливер пересказывает чушь из Википедии, а дядя Фил глубокомысленно кивает, – и от такого зрелища захотелось кому-нибудь врезать. – Или вот что, скажи им, что я совершенно здоров и пусть не лезут не в свое дело. Ладно?

– Они беспокоятся о тебе. И всего лишь…

– Ах ты черт, прости, пожалуйста, то есть ты хочешь сказать, что это жестоко по отношению к ним? Они страдают?

И так далее и тому подобное. Я никогда никого не мучил, даже в школе, где ходил в любимчиках и где мне наверняка сошло бы с рук что угодно, я никогда ни над кем не издевался. Теперь же поймал себя на том, что, сознавая собственную низость, задыхаюсь от лютого восторга, вызванного тем, что я заполучил новое оружие, хотя пока и не понял, как именно оно мне поможет (разве что, когда в следующий раз ко мне ворвутся грабители, сражу их наповал сарказмом), и если прежде мне нравилось быть добрым человеком, теперь это ощущение испарилось и я никак не мог его отыскать, словно оно было погребено под черными дымящимися развалинами, так что к маминому уходу мы оба успевали измучиться.

Вечерами меня навещал отец. Он солиситор, вечно, сколько я его помню, в делах, консультирует барристеров по всяким запутанным финансовым вопросам; отец приходил прямо с работы, внося с собой невозмутимую, понятную лишь посвященным атмосферу дорогих костюмов и полусекретной информации, шлейф которой в моем детстве каждый вечер тянулся за ним через порог нашего дома. В отличие от мамы, он сразу замечал, что я не в настроении и не хочу разговаривать, меня же совершенно не тянуло затевать с ним ссоры, в которых не бывает победителей, – не то что с мамой. Обычно он задавал мне несколько вежливых вопросов – как себя чувствуешь, не нужно ли чего, – доставал из кармана пальто свернутую в трубочку потрепанную книгу в бумажной обложке (Вудхауса или Томаса Кенилли), усаживался в кресло для посетителей и молча читал несколько часов подряд. Если в той ситуации мне и удавалось отыскать что-то спокойное, умиротворяющее, то, пожалуй, это папины визиты: мерный шелест страниц, изредка тихий смешок, четкий абрис его профиля на фоне темнеющего окна. При нем я частенько засыпал и спал крепко, тогда как в другие дни спал беспокойно и чутко, а сон мой омрачали дурные воспоминания и страх не проснуться.

Мелисса наведывалась ко мне всякий раз, когда ей удавалось днем оставить на кого-нибудь магазин, пусть даже на часок, и обязательно приходила по вечерам. Если честно, первого ее визита я ждал с ужасом. От меня воняло потом, какой-то химией, на мне по-прежнему была больничная рубаха, – в общем, я и сам понимал, что выгляжу хреново. Дотащившись до ванной и взглянув на себя в зеркало, я вздрогнул от изумления. Я привык считать себя симпатичным и нравиться с первого взгляда практически всем – густые прямые светлые волосы, ярко-голубые глаза, открытое, чуть детское лицо сразу же вызывали симпатию как у девушек, так и у парней. Другое дело – этот чувак в засиженном мухами зеркале. Слева грязно-бурые свалявшиеся патлы, по обритой справа голове тянется уродливый красный шрам в толстых хирургических скобках. Одно веко набрякло, как у торчка, распухшая челюсть в синяках, от верхнего переднего зуба откололся большой кусок эмали, губа заплыла. Я даже похудел, при том что и так-то не был толстым, теперь же у меня запали щеки и я стал смахивать на какого-то жуткого заморыша, которого срочно требуется подкормить. Лицо с недельной щетиной казалось грязным, глаза покраснели, взгляд рассеянный, в пустоту, – не то дебил, не то психопат. В общем, выглядел я как бомж из фильмов о зомби, которого прикончат в первые же полчаса.

И тут входит Мелисса в воздушных золотистых кудрях и летящем цветастом платье, волшебное создание из горнего мира бабочек и росных трав. Я понимал: стоит ей только увидеть эту казенную палату и меня – кого методично, целенаправленно лишили всего мало-мальски ценного, кто сохранил лишь простейшие функции, жидкости и телесный смрад, бесстыдно выставленные напоказ, – и она никогда уже не посмотрит на меня прежними глазами. Я не боялся, что Мелисса развернется и убежит, – несмотря на всю свою нежность, она стойкая, надежная, верная, и не в ее правилах бросать парня с черепно-мозговой травмой, когда тот лежит под капельницей, – однако же я приготовился к гримасе ужаса на ее лице, к тому, что она, стиснув зубы, примется решительно выполнять свой долг.

Вместо этого Мелисса порхнула ко мне с порога, вытянув руки: Тоби, милый, и замерла у кровати, боясь причинить мне боль, не решаясь прикоснуться, бледная, с круглыми от изумления глазами, словно только что узнала о случившемся, Твое бедное лицо, Тоби…

Я облегченно расхохотался.

– Иди ко мне, – позвал я, стараясь, чтобы язык не заплетался, – я не рассыплюсь.

Я обнял Мелиссу (ребра пронзила адская боль, но мне было всё равно), прижал к себе. Ее слезы обжигали мне шею, она рассмеялась, всхлипывая:

– Глупость какая, на самом деле я так рада…

– Тш-ш. – Я погладил ее по мягким волосам, по спине. Почувствовал исходивший от нее запах жимолости, ее нежную шею под моей ладонью и едва не задохнулся от любви к Мелиссе, от того, что она пришла и расплакалась вот так, а я утешаю ее, как сильный. – Не плачь, родная. Все в порядке. Все будет хорошо.

Мы лежали вместе, свежий весенний ветерок шевелил жалюзи, сквозь бесчисленные бутылки с водой сочились овалы дрожащего солнечного света, копчик ломило, но я не обращал на это внимания, а потом Мелисса ушла: пора было открывать магазин.

Так проходили почти все ее визиты, лучшие из них; мы молча лежали на узкой койке, не шевелясь, только грудь мерно поднималась и опускалась в ритм дыханию да моя рука скользила по Мелиссиным волосам. Впрочем, иногда бывало и по-другому. Порой одна лишь мысль о том, что ко мне кто-нибудь прикоснется, вызывала содрогание, Мелиссе я, разумеется, в этом не признавался (говорил, мол, все тело болит, причем, если честно, так оно и было), но видел, как ее задевает, что я отстраняюсь после краткого объятия, поцелуя: Ну что, как дела, удалось сегодня что-нибудь продать? Она, конечно, старалась не подавать виду, пододвигала кресло, рассказывала о забавных случаях на работе, об очередных личных драмах соседки (высокомерная зануда Меган управляла модным кафе органической кухни – блюда из сырой капусты, вот это все – и вечно недоумевала, почему ей попадаются одни мудаки; ужиться с ней сколь-нибудь долго могла разве что Мелисса) – донесения из внешнего мира, чтобы я знал, что он никуда не делся и ждет меня. Я был благодарен Мелиссе за все, что она для меня делает, старался слушать и смеяться в правильных местах, но надолго меня не хватало, внимание рассеивалось, от беспрестанной болтовни раскалывалась голова, к тому же – я корил себя за неблагодарность и раздражительность, но ничего не мог с собой поделать – эти ее истории казались мне ничтожными, мелочными, лишенными всякого смысла по сравнению с огромной темной массой, наполнявшей мое тело, мозг и воздух вокруг меня. В конце концов я отвлекался, разглядывал узоры из складок на одеяле, лихорадочно рылся в памяти, пытаясь отыскать новые картины той ночи, или попросту засыпал. Чуть погодя Мелисса осекалась, бормотала, что ей пора на работу или домой, наклонялась, нежно целовала меня в распухшие губы и тихонько уходила.

В отсутствие посетителей я ничего не делал. В палате был телевизор, но уследить за сюжетом я мог не дольше нескольких минут, да и от сколько-нибудь нормальной громкости раскалывалась голова. От чтения у меня тоже болела голова, как и от интернета в смартфоне. Раньше я бы маялся от такого безделья и спрашивал у каждого, кто оказался в пределах слышимости, когда можно будет уехать домой или хотя бы выйти на прогулку, чем-то заняться, чем угодно, теперь же мне хотелось просто лежать, смотреть на лениво ворочавшиеся лопасти вентилятора, на то, как медленно перемещаются по полу блики света, пробивающегося сквозь жалюзи, да время от времени елозить, если копчик уж слишком разноется; признаться, такая апатия меня пугала. Телефон вибрировал снова и снова: сообщения от друзей (“Привет, чувак, только что узнал, вот же жопа, надеюсь, ты скоро поправишься, а этих уродов до конца жизни упекут в тюрьму”), от мамы – спрашивает, не принести ли мне пазл, от Сюзанны (“Привет, как ты, надеюсь, все хорошо, дай знать, если что-то понадобится или если заскучаешь”), от Шона или Дека с вопросом, можно ли меня навестить, от Мелиссы (“Я тебя люблю”). Порой я прочитывал их лишь через несколько часов. Время утратило структуру, в этой сухой душной палате, заполненной призрачными электронными звуками и запахами разложения, оно растекалось лужей, раскатывалось шариками ртути. И лишь неумолимый цикл обезболивающих, то действовавших, то иссякавших, хоть как-то скреплял его нить. За считаные дни я выучил все признаки в мельчайших подробностях: над ухом постепенно нарастает зловещая пульсация, тает туман благодушия, удерживающий мир на терпимом расстоянии, и я с точностью до минуты мог угадать, когда мой инфузионный насос издаст самодовольный пронзительный писк – сигнал, что можно нажать на кнопку и получить дозу.

Сильнее всего меня мучила даже не боль, нет. Сильнее всего изводил страх. Тело по десять раз на дню вытворяло что-нибудь такое, чего по-хорошему не должно бы делать. В глазах двоилось и плыло, так что приходилось хорошенько поморгать, чтобы вернуть зрению резкость; попытавшись машинально левой рукой взять с тумбочки стакан, я наблюдал, как он выскальзывает из моих пальцев и катится по полу, расплескивая воду. Язык у меня по-прежнему заплетался, точно у деревенского идиота, хотя опухоль спала; направившись как-то в туалет, я заметил, что подволакиваю левую ногу по липкому зеленоватому полу – хромаю, как Квазимодо. И всякий раз меня охватывала паника: вдруг я никогда уже не буду нормально видеть, ходить, говорить? Что, если это начинаются судороги, о которых упоминал доктор? А если не сейчас, так потом, позже? Что, если я никогда не поправлюсь окончательно и не стану прежним?

Перед накатывавшим страхом я оказывался бессилен. Никогда бы не подумал, что так бывает: всепожирающий, ненасытный черный водоворот засасывал меня так безжалостно и мощно, что казалось, будто меня едят заживо, раскалывают кости, высасывают из них мозг. Вечность спустя (лежу в постели, сердце бьется, точно отбойный молоток, адреналин обжигает, как луч света из стробоскопа, последние нити, скрепляющие рассудок, трещат от натуги, того и гляди лопнут) что-нибудь происходило – заглядывала медсестра, и приходилось машинально отвечать на ее жизнерадостную болтовню, или я нечаянно забывался сном, – и водоворот ослаблял захват, я выплывал на поверхность, дрожа от слабости, точно чудом спасшееся животное. Но даже если страх отступал на время, он всегда маячил поблизости – темный, безобразный, когтистый, нависал надо мной, подкарауливал сзади, выжидая минуту, чтобы прыгнуть мне на спину и вонзить клыки.

Где-то через неделю ко мне пришли два детектива. Я смотрел телик с выключенным звуком – машинки в мультике утешали автомобильчик в розовой ковбойской шляпе, который плакал крупными слезами, – как вдруг в дверь постучали и в палату заглянул аккуратно подстриженный седой мужик.

– Тоби?

По его улыбке я сразу догадался, что это не доктор, улыбки врачей я уже изучил, спокойные, отстраненные, выверенные настолько, что сразу ясно, сколько минут остается до завершения разговора. Этот же улыбался с искренним дружелюбием.

– Детективы. Уделите нам несколько минут?

Я ойкнул от удивления – хотя, казалось бы, мог и догадаться, что рано или поздно ко мне обязательно явятся детективы, но на тот момент голова у меня была занята другими вещами.

– Да, конечно, входите. – Я нащупал кнопку вызова, и кровать с жужжанием приподнялась.

– Отлично. – Детектив вошел в палату и придвинул стул к моей койке. На вид ему было лет пятьдесят или чуть за пятьдесят, высокий, минимум шести футов, в удобном темно-синем костюме и такой несокрушимо-крепкий, точно его высекли из скалы. За ним шел второй – моложе, худее, рыжий, в аляповатом бежевом костюме в стиле ретро.

– Я Джерри Мартин, а это Колм Бэннон.

Рыжий кивнул мне и оперся задницей о подоконник.

– Мы расследуем ваше дело. Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Лучше.

Мартин кивнул и, склонив голову набок, принялся рассматривать мою челюсть и висок. Мне понравилось, что он открыто меня разглядывает, деловито, словно тренер по боксу, не притворяется, будто ничего не заметил, и не смотрит на меня украдкой, когда я отвернусь.

– И правда выглядите получше. Крепко же вам досталось. Вы что-нибудь помните из той ночи?

– Нет, – замявшись на мгновение, ответил я, меня смутило, что детективы видели, в каком состоянии я был в ту ночь. – Вы там были?

– Очень недолго. Заехали на минутку переговорить с врачом, узнать, как вы. Доктора опасались, что могут вас потерять. Рад, что вы оказались крепче, чем они полагали.

У него был голос здоровяка, неспешный дублинский выговор с глухим раскатистым рычанием. Мартин опять улыбнулся, и я хоть в глубине души и понимал, что стыдно испытывать благодарность за то, что с тобой обращаются как с нормальным человеком, а не с пациентом, жертвой или малым ребенком, все ж улыбнулся в ответ.

– Да, я тоже этому рад.

– Мы прикладываем все усилия, чтобы выяснить, кто это сделал. И надеемся, что вы нам поможете. Мы не хотим вас напрягать (Аляповатый Костюм на заднем плане покачал головой), подробнее поговорим обо всем, когда вас выпишут из больницы и вы будете готовы дать детальные показания. Пока же нужно с чего-то начать. Ну что, попробуем?

– Да, – ответил я. Язык у меня заплетался, не хотелось, чтобы они сочли меня инвалидом, но и отказать я едва ли мог. – Конечно. Только вряд ли от меня много проку. Я толком ничего не помню.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Мартин. Аляповатый Костюм достал блокнот и ручку. – Расскажите как есть. Никогда не знаешь, что подтолкнет тебя в правильном направлении. Налить вам, пока мы не начали?

Он указал на стакан на тумбочке.

– Да, спасибо, – откликнулся я.

Мартин взял кувшин с заваленного всякой всячиной стола-тележки и налил воды.

– Ну вот. – Он поставил кувшин на столик, поудобнее поддернул штанины, облокотился на колени, сцепил пальцы, готовый к беседе. – Как вы думаете, почему вас избили? Мог ли у кого-то быть мотив для этого?

К счастью, я сообразил, что выкладывать копам мои догадки по поводу Гопника нельзя ни в коем случае; правда, я уже и не помнил, к какому выводу пришел.

– Не знаю, – ответил я. – Вряд ли у кого-то был мотив.

– У вас нет врагов?

– Нет.

Мартин пристально уставился на меня; глаза у него были небольшие, голубые, оживленные. Я не отвел взгляд – под действием успокоительных я при всем желании не сумел бы занервничать.

– Может, у вас были разборки с соседями? Из-за места на парковке или чересчур громкой музыки?

– Да вроде не припомню. Я и соседей-то почти не вижу.

– Вообще мечта. Видите этого парня? – Он посмотрел на Аляповатый Костюм: – Расскажи ему про того типа с газонокосилкой.

– Иисусе, – Костюм возвел глаза к потолку, – это про моего старого соседа, что ли? Я обычно стригу газон по субботам, где-то в полдень, то есть не рано. Да вот беда, сосед любит поспать подольше. Он мне высказал по этому поводу, я посоветовал ему купить беруши. Так он записал звук газонокосилки, прислонил колонку к стене моей спальни и включил на всю ночь.

– Ничего себе, – проговорил я, поскольку он явно ждал реакции. – И что вы сделали?

– Показал ему удостоверение, провел беседу об антисоциальном поведении. – Детективы рассмеялись. – Мигом угомонился. Жаль, не у всех есть такое удостоверение. Тогда уж ничего не поделать.

– Мне еще повезло, – сказал я. – Да и эта штука… – я хотел сказать “звукоизоляция”, – в общем, стены у нас хорошие.

– Таких соседей беречь надо, – посоветовал Мартин. – Беспроблемные соседи дорогого стоят. Вы никому не задолжали?

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– Что?.. Да вроде нет. Ну то есть когда мы с друзьями идем в бар, порой случается стрельнуть двадцатку. Но по-крупному – нет, никому.

– Мудро, – сухо улыбнулся Мартин. – Вы не поверите, но это редкость. Да у нас минимум половина краж со взломом… половина?

– Больше, – вставил Аляповатый Костюм.

– Или даже больше. А все из-за чего? Кто-то кому-то не вернул долг. И даже если это никак не связано с преступлением, все равно приходится уговаривать потерпевшего рассказать нам обо всем, – люди же боятся, думают, мы их развести хотим, но если ты нюхаешь и задолжал дилеру, нас это не касается, нам бы дело закрыть. Как только чувак нам обо всем рассказывает, нужно найти того, кто дал ему денег, и выяснить, виновен тот или нет. В общем, куча ненужной мороки, а ведь за это время мы могли бы поймать настоящих преступников. Так что я всегда радуюсь, если удается отвертеться от этой нудятины. Как я понимаю, в вашем случае ничего такого нет?

– Нет. Честно.

Аляповатый Костюм записал это.

– А с личным как? – поинтересовался Мартин.

– С личным хорошо. У меня есть девушка, мы вместе уже три года… – Я вдруг понял, что они об этом знают и без меня, и Мартин подтвердил мою догадку:

– Мы разговаривали с Мелиссой. Чудесная девушка. Вы с ней не ссорились?

А ведь Мелисса словом не обмолвилась о детективах.

– Нет, – ответил я. – Конечно, нет. Мы очень счастливы.

– Ревнивые бывшие, у вас или у нее? Может, вы стали встречаться и это разбило кому-то сердце?

– Нет. С бывшим она рассталась, потому что он был, он… – я хотел сказать “эмигрировал”, – уехал в Австралию, кажется. И расстались они без скандалов, ничего такого. А с Мелиссой мы познакомились только через несколько месяцев. Я с бывшими не вижусь, но тоже со всеми расставался мирно.

Эти расспросы действовали мне на нервы. Я привык считать, что в целом мир – безопасное место, если, конечно, не выкинешь какую-нибудь сумасбродную глупость, ну типа сядешь на героин или переедешь в Багдад. Судя же по тому, что говорили эти парни, все это время я весело скакал по минному полю: стоит порвать с девушкой или подстричь газон в неурочный час – и бабах!

– А после того, как вы начали встречаться? Может, кто-то на вас глаз положил? Или кому-то пришлось отказать?

– Да вроде нет. – Правда, несколько месяцев назад я познакомился с одной хипповатой художницей из Голуэя, которая упорно отыскивала причины обсудить пиар-кампанию ее выставки исключительно при личной встрече; ее внимание мне, разумеется, льстило, но как только эта красавица стала слишком часто касаться моей руки, я свел общение к переписке по электронной почте, и художница поняла намек. – Иногда со мной кто-нибудь заигрывает. Ничего серьезного.

– И кто именно заигрывает?

Я не собирался натравливать детективов на художницу, она тут явно ни при чем, и незачем ставить ее в чертовски неудобное положение.

– Случайные девушки. На вечеринках. В магазинах. Никто конкретно.

Мартин молчал, я осушил стакан и посмотрел на детектива. Перед глазами по-прежнему все плыло, время от времени исчезала Мартинова голова или он вдруг двоился, так что приходилось сильно зажмуриться, чтобы сфокусироваться. Меня вдруг охватила нелепая благодарность к этим парням за то, что отвлекают мое внимание, отгоняют страх, не давая ему укорениться.

– Ясно, – произнес наконец Мартин. – Ни разу не довели дело до конца?

– Что?

– Никогда не изменяли Мелиссе? – И, не успел я рта раскрыть: – Послушайте, мы здесь не для того, чтобы читать вам мораль. Все, о чем вы нам расскажете, останется между нами – разумеется, если это не относится к делу. Мы лишь хотим выяснить, не было ли у вас конфликтов с кем-либо.

– Понятно, – ответил я. – Но я не изменял ей. Никогда.

– Молодец. – Мартин кивнул. – Такие, как она, на дороге не валяются. Она от вас без ума.

– И я от нее.

– О-о-о, – протянул Аляповатый Костюм, почесал голову ручкой и улыбнулся мне. – Молодая любовь.

– Может, от нее еще кто-нибудь без ума? – спросил Мартин. – Крутился возле нее, а вам это не понравилось?

Я хотел было машинально ответить “нет”, как на все предыдущие вопросы, но вдруг вспомнил.

– Вообще-то было. Кажется, перед Рождеством. К ней в магазин повадился ходить один мужик. Придет, болтает с ней часами, не выгонишь. Без конца звал ее куда-нибудь в бар. Даже после того, как она отказалась. Мелиссу это… – разумеется, она не радовалась или еще что, – не нравилось ей это. Кажется, его звали Ниалл, фамилию не помню, финансист из…

Мартин кивнул:

– Да, Мелисса нам уже про него рассказала. Проверим, не сомневайтесь. Может, припугнуть его, а? – Он подмигнул мне. – Поделом ему, даже если окажется, что это не тот, кого мы ищем. У вас с ним были разборки? Вы на него наехали?

– Да не то чтобы разборки. Но после нескольких его визитов я попросил Мелиссу написать мне сообщение, когда он в следующий раз припрется. Ну я и прибежал с работы, сказал ему валить.

– Как он отреагировал?

– Не обрадовался, конечно. Но ничего такого не было, мы не орали друг на друга, не толкались и не… но он рассердился на нас обоих. Правда, ушел. И больше не возвращался.

Мне было не стыдно за то, что я натравил полицию на Ниалла Как-его-там. Этот нелепый мордастый жлоб заявил мне, что если бы Мелисса действительно хотела, чтобы он ушел, так сама бы его выгнала, а раз он здесь, значит, ей это нравится. Меня бы это посмешило – он явно не представлял никакой опасности, обычный придурок, – если бы не бледное напряженное лицо Мелиссы, испуг в ее голосе, когда она рассказывала мне о Ниалле. И плевать, даже если она сгустила краски, уж очень я беспокоился за нее и даже немного расстроился, что обошлось без драки с этим мудаком.

– Похоже, вы с ним разобрались. Молодчина. – Мартин устроился поудобнее, положил щиколотку одной ноги на колено другой. – Вы сказали, что прибежали с работы, чтобы его прогнать. Вы ведь, если не ошибаюсь, работаете в художественной галерее?

– Да. Занимаюсь пиаром. – От упоминания о галерее у меня оборвалось сердце. Раз они поговорили с Мелиссой, то могли и с Ричардом, – не рассказать ли им обо всем, пока они не обвинили меня в чем-нибудь? Но вряд ли Ричард меня сдал, к тому же я с трудом соображал, что именно сделал, то есть я помнил, что мы с Тирнаном облажались и Гопника исключили из числа участников выставки, но…

– Вы когда-нибудь приносили домой какие-то произведения из галереи?

– Нет. Никогда.

– Может, вы дали кому-то повод думать, будто принесли? Выносят ли вообще картины из галереи? Например, чтобы показать покупателю?

– Нет, у нас так не делается. Если человек, желающий купить картину, настаивает на… м-м-м… закрытом показе, это, как правило, происходит в офисе. Страховщики не разрешают выносить работы за пределы галереи.

– Ах, страховщики, – протянул Мартин. – Тогда конечно. Эти в каждой бочке затычка. Я как-то не подумал. Может, вы не поладили с кем-то из коллег?

– Нет, у нас такого не бывает. Все отлично ладят. – По крайней мере, до недавнего времени.

– А дома? Были у вас ценные вещи, на которые грабители могли польститься?

– Э-э-э… – Я несколько растерялся под градом вопросов, Мартин перескакивал с темы на тему, и мне стоило больших усилий не потерять нить разговора. – Разве что часы, золотые антикварные часы, дедушкины, он их собирал. То есть мне достались не самые дорогие, у меня есть двоюродный брат, Леон, он старше меня, хотя по виду не скажешь, но на самом деле… – Я окончательно сбился и мучительно долго вспоминал, к чему это я. Детективы смотрели на меня с вежливым интересом. – А, да. Точно. В общем, мои стоят примерно тысячу фунтов.

– Старинные часы красивые, – заметил Мартин. – Современные не люблю, все эти “ролексы” – полная фигня, никакого качества. Вы свои часы носите? Мог кто-нибудь увидеть их на вас?

– Да, ношу. Не всегда, обычно обхожусь телефоном. Но если у меня встреча или открытие выставки… тогда да.

– А в тот вечер они были на вас?

– Нет. То есть… – надел на встречу с Ричардом, для солидности, – да, кажется, на мне. Но потом, когда лег спать, они должны были лежать на тумбочке у кровати, их тоже украли?

Мартин покачал головой:

– Точно не могу сказать. Если честно, не припомню, чтобы мне на глаза попадались золотые часы, но это не значит, что их там не было. – При мысли о том, что эти ребята шарились по моей квартире, у меня свело живот и пробил холодный пот: у меня ведь припрятана травка, черт, да и кокс оставался после той вечеринки на День святого Патрика. Хотя если бы они собирались предъявить мне по этому поводу претензии, то уже давно упомянули бы об этом.

– Какая у вас машина? – спросил Мартин.

– Черт, – я только сейчас вспомнил, что у меня есть машина. – Точно. “БМВ”-купе, ей несколько лет, но наверняка она до сих пор стoит… Они ее угнали?

– Угнали, да, – ответил Мартин. – Увы. Мы ее ищем, но пока порадовать вас нечем.

– Ничего, страховка это покроет, – успокоил меня Аляповатый Костюм. – Мы выдадим вам копию протокола.

– Где были ключи? – уточнил Мартин.

– В гостиной. На этом, как его… – слово опять ускользнуло, – на буфете.

Детектив негромко фыркнул:

– Возле окна, у всех на виду! Вы ведь не задергиваете шторы?

– Обычно нет.

– В следующий раз будьте осторожнее, – скривился Мартин. – В пятницу ночью вы не зашторивали окно?

– Я не… – вернулся домой, лег спать, а в промежутке пустота, громадная черная дыра, к которой страшно подступиться, – я не помню.

– В тот день вы ездили на машине?

– Нет, оставил возле дома, – помедлив, ответил я. Помню, подумал: чем бы ни кончилась встреча с Ричардом, мне наверняка захочется пропустить пинту-другую пива.

– На парковке перед домом.

– Да.

– Часто вы на ней ездите?

– Не особо. Обычно хожу на работу пешком, если погода хорошая, ну и чтобы не нервничать по поводу парковки. Но в дождь или если опаздываю, еду на машине. Ну и по выходным. В общем, пару раз в неделю. Может, три.

– Когда вы в последний раз ею пользовались?

– Кажется… – Я знал, что несколько дней просидел дома, но сколько именно, не помнил. – Кажется, в начале той недели. В понедельник, что ли.

– Вы в этом твердо уверены? – Мартин вскинул бровь. – В понедельник?

– Вроде да. Не помню. Или на выходных. – Было ясно, куда он клонит. Парковка неогороженная, возле дороги. Мартин наверняка решил, что кто-нибудь приметил мою машину, видел, как я сажусь в нее, отыскал окна моей квартиры и явился за ключами. Жуть берет, конечно, как представлю, что валяюсь на диване, ем чипсы, смотрю телик, а из темноты за мной кто-то наблюдает в щелку меж занавесок, но в целом эта версия понравилась мне куда больше, чем моя с Гопником. Личных мотивов у угонщиков нет, так что они вряд ли вернутся.

– Что еще ценного было в доме?

– Ноутбук. “Иксбокс”. Вроде всё. Они их тоже…

– Да, – перебил Аляповатый Костюм. – И телевизор. Обычное дело: берут то, что легко сбыть с рук. Мы приобщим к делу серийные номера, если они у вас есть, но…

– Сейчас мы пытаемся понять, – вмешался Мартин, – почему именно вы.

Детективы склонили головы набок и уставились на меня с выжидательными полуулыбками.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, потому, что живу на первом этаже. И забыл включить сигнализацию.

– Возможно, – согласился Мартин. – Преступники могли действовать наудачу. Так бывает, правда. Но в городе полным-полно других квартир на первом этаже. И полным-полно других людей, забывающих включить сигнализацию. Вот мы и задаемся вопросом, не было ли конкретной причины, по которой они выбрали именно вас?

– По крайней мере, мне ничего такого в голову не приходит. – Детективы не сводили с меня глаз. – Я ничего не сделал. Я не замешан ни в каких преступлениях и ни в чем таком.

– Точно? Потому что в противном случае вам лучше рассказать об этом сейчас. Пока мы сами не выяснили.

– Точно. – Их вопросы начинали меня раздражать – что они обо мне думают, в конце-то концов? Что я наркотиками торгую? Продаю в даркнете порнуху для педофилов? – Спросите кого угодно. Проверяйте меня как хотите. Я ничего не сделал.

– Как скажете, – охотно согласился Мартин, отодвинулся и перекинул руку через спинку стула. – Должны же мы были спросить.

– Понимаю.

– Это наша работа. Ничего личного.

– Догадываюсь. Я же не… ну, ничего такого.

– Отлично. Это-то мы и хотели выяснить.

Аляповатый Костюм перевернул страницу. Мартин выгнул спину (дрянной пластиковый стул скрипнул под его тяжестью) и большими пальцами поправил ремень.

– Госсподи… – протянул он. – Пора завязывать с жареным беконом, жена мне все время твердит об этом. Итак, Тоби, расскажите нам про вечер пятницы. Начиная, допустим, с того момента, как вы ушли с работы.

– Я помню лишь какие-то обрывки, – неуверенно проговорил я.

И это еще слабо сказано, воспоминания я восстанавливал урывками в течение нескольких месяцев, тогда же мне порой казалось – в зависимости от того, давно ли я принимал обезболивающие, – будто я по-прежнему в колледже, перебрал на вечеринке в честь окончания учебного года в Тринити, свалился с памятника Эдмунду Бёрку у главного входа и ударился головой.

– Расскажите, что помните. Чем больше, тем лучше. Даже если вам покажется, что это не относится к делу. Налить вам еще воды? Или соку?

Я рассказал им, что помнил на тот момент: как сидел в пабе, как потом возвращался домой, как увидел в гостиной двух парней и как валялся на полу, – все это, разумеется, обрывками. Мартин слушал, сложив руки на животе, кивал, время от времени перебивал вопросом. Могу ли я описать кого-то из посетителей паба? Прохожих, которых встретил по пути домой? Не было ли у меня ощущения, будто кто-то идет за мной? Не околачивался ли кто поблизости, когда я открывал дверь подъезда? Телевизор за его спиной непрестанно плевался яркими, судорожно дергавшимися изображениями, мультяшные дети, вскидывавшие руки в танце, разухабистые ведущие с широко растянутыми глазами и ртами, девчушки с заученными ослепительными улыбками, как у кукол, которых они держали в руках. Аляповатый Костюм встряхнул ручку, почеркал с нажимом по бумаге и снова принялся писать.

Когда мы добрались до главного, вопросы стали настойчивее и детальнее. Могу ли я описать того чувака, который тянулся к телевизору? Рост, телосложение, цвет кожи, как был одет? Татуировки, шрамы? А тот, который взял мой ноутбук? Говорили ли они что-нибудь? Называли какие-то имена? Клички? Какой у них был акцент? Может, мне что-то запомнилось в их выговоре – шепелявили, заикались? Голоса у них были высокие или низкие?

Я рассказал, что помнил. Тип у телика был примерно одного роста со мной, то есть, получается, пять футов одиннадцать дюймов. Худой, с бледной кожей, в прыщах, на вид лет двадцати, во всяком случае, мне так показалось; в темном спортивном костюме, бейсболке, татуировок и шрамов я не заметил. Тот, что с ноутбуком, был чуть пониже и, кажется, поплотнее, тоже белый, судя по его осанке, чуть старше, лет двадцати пяти, в темном спортивном костюме и бейсболке; шрамов и татуировок я не увидел. Нет, цвет волос не разглядел из-за бейсболок. Нет, бород и усов тоже не видел, они натянули воротники до носа. Нет, вроде бы никаких имен не называли. Выговор у обоих был дублинский, особенностей дикции никаких не помню. Нет, на сто процентов не поручусь (каждый вопрос Мартин задавал по два-три раза, чуть меняя формулировку, так что в конце концов я запутался, что помню, а что присочинил для ответа), но процентов на пятьдесят уверен… или на восемьдесят? на семьдесят?

Я понемногу терял нить разговора. Обсуждать ту ночь оказалось для меня непросто не столько психологически, сколько физически: бесконечно и гадко сводило живот, горло сдавливало все сильнее, ладонь и колено дергались, как от тика. Действие обезболивающих заканчивалось. Краски в телевизоре становились резче, голоса детективов и мой собственный царапали изнутри череп. Слабость и тошнота нарастали с каждой секундой, и я мечтал лишь об одном: чтобы это поскорее закончилось.

Мартин, должно быть, заметил мое состояние.

– Ладно. – Он выпрямился на стуле и оглянулся на своего напарника. – На сегодня достаточно. Для начала хватит. Отлично, Тоби.

– Ну вот, а вы боялись, что мало помните. – Второй детектив закрыл блокнот и сунул в карман пиджака. – Куча народу и того рассказать не может, хотя их никто по башке не бил. А вы молодец.

– Точно, – ответил я. Сознание мерцало; единственное, чего мне хотелось, – продержаться до их ухода. – Это хорошо.

Мартин встал, снова выгнул спину, схватился за поясницу.

– Господи боже мой, до чего ж неудобный стул. Еще чуть-чуть – и лежать бы мне в соседней палате. Доктор говорил, вас выпишут на той неделе, так? (Я впервые об этом слышал.) Осмотрите квартиру, если что-то пропало или, наоборот, появилось что-то, чего быть не должно, дайте нам знать, договорились?

– Ага. Хорошо.

– Вот и замечательно. Если до той поры что-то прояснится, мы вам сообщим. – Он протянул мне руку: – Спасибо, Тоби. Мы понимаем, что вам было непросто с нами общаться.

– Ничего страшного. – Моя рука утонула в огромной его ладони, и хотя он не давил на нее, меня прострелила такая боль, что отдалось в плечо. Но я продолжал улыбаться и кивать как идиот, стараясь, чтобы улыбка казалась вежливой и дружелюбной, однако сам чувствовал, что это все больше и больше смахивает на мрачную гримасу ужаса или ехидный оскал безумца, и вдруг понял, что детективы ушли.

Шон и Дек время от времени писали, спрашивали, можно ли меня навестить, но мне не хотелось их видеть, а точнее, не хотелось, чтобы они увидели меня. Однако после визита копов все изменилось: версия с угонщиками убрала как минимум один слой страха, беспричинного ужаса при мысли, что преступники до сих пор, не мигая, наблюдают за мной из какого-нибудь туманного мрака, жадно ждут, когда я выйду из больницы и они смогут попытаться еще раз. Если Мартин и Аляповатый Костюм правы – а они как-никак детективы, профессионалы со стажем, судя по виду Мартина, наверняка он расследовал преступления, когда меня еще на свете не было, кому и знать, как не им? – значит, нужно лишь купить сраный “хёндэ”, не открывать шторы, и все обойдется. В целом ситуация прояснилась, пусть на чуточку, но это была крепкая такая чуточка; я понял, что справлюсь, и даже поверил, что, вполне возможно, симптомы со временем пройдут. Так что на следующее утро я написал Шону с Деком и разрешил прийти.

Они заявились прямо с работы, в костюмах и галстуках, и я чертовски обрадовался, что заставил медсестру немного прибраться, снял жуткую больничную рубаху и, запершись в ванной, кипя от бессильной злости, до крови закусывая губу, когда левая нога отказывалась слушаться, с трудом, но натянул принесенные мамой спортивные штаны и футболку. Парни тихонько постучали в дверь и едва ли не на цыпочках вошли в палату, готовые сохранять спокойствие и хорошую мину, что бы ни случилось.

– Ну офигеть, – ехидно усмехнулся я, – вы же не на похоронах. Заходите уже.

И они расслабились.

– Рад тебя видеть, чувак, – улыбнулся Дек, стремительно шагнул к койке и двумя руками сжал мою ладонь. – Очень рад.

– И я тебя, – откликнулся я, подражая его улыбке и пожатию. Я и правда обрадовался, хотя и не мог избавиться от странного ощущения, будто мы не виделись давным-давно и впору спрашивать у них, как они жили и что делали.

– Да, рад тебя видеть. – Шон тоже пожал мне руку и очень аккуратно похлопал по плечу. – Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо. Несколько дней было хреновато. – Я поморщился, услышав, как нетвердо произношу слова, но лицо у меня до сих пор было опухшее и в синяках, парни наверняка подумают, что потому и каша во рту. – Но вроде отпускает потихоньку. Садитесь.

Шон уселся на стул для посетителей, а Дек – осторожно, стараясь не задеть трубки капельницы, – на край кровати.

– Клевая прическа, – заметил Дек. Я уже брился и принимал душ (хотя и то и другое отнимало кучу времени, порой накатывала дурнота, и я опускался на пол в ванной) и не выглядел как бомж из фильма про зомби, но волосы пока не стриг, так и ходил обритый на полголовы. – Тебя в таком виде пустят в любой крутой клуб.

– Ты еще одну бровь сбрей, – добавил Шон. – Заведи новую моду среди хипстеров.

– Хочу сделать… – слово нашлось вовремя, – ирокез. Как думаете, Мелиссе понравится?

– Я думаю, сейчас ей понравится что угодно. Так что смело делай ирокез.

Дек рассматривал меня, рассеянно дергая край одеяла.

– Похоже, ты и правда идешь на поправку, чувак, – заметил он. – Ну то есть еще не поправился окончательно, на соревнования по триатлону тебе пока рановато. Но мы боялись, что ты совсем плох.

– Чуткий ты, ничего не скажешь, – ухмыльнулся Шон.

– Да ладно тебе, он же понял, что я имел в виду. Мы не знали, в каком ты состоянии. Мелисса уверяла, что все отлично (а она молодец, подумал я), но ты же знаешь Мелиссу, она всегда на позитиве. И это хорошо, не пойми меня неправильно, но… мы волновались. И очень рады, что ты оклемался.

– Оклемался, да, – сказал я. В ту минуту так и было, ну или почти так: я тщательно рассчитал, когда нужно нажать на кнопку Павлова и получить дозу обезболивающих, продержался больше часа после того, как кончилась предыдущая, хотя голова болела зверски, аж стреляло в позвоночник, и все это, только чтобы к прибытию парней быть в наилучшей форме. – Правда, зуб придется чинить, ну а в остальном – лежать, поправляться.

– Вот твари, – скривился Дек, рассматривая мой зуб.

– Их поймали? – спросил Шон.

– Не-а. Копы считают, что этих мудаков интересовала в основном машина, так что будут следить, не появится ли где. Но я не надеюсь, что они ее найдут.

– Чтоб они на ней рухнули с моста, – произнес Дек.

– Да и хер с ним, – сказал Шон. – Новую купишь. Не бери в голову, главное, выздоравливай. Кстати, – он протянул мне набитый бумажный пакет, – это тебе.

Внутри оказалась стопка журналов – “Эмпайр”, “Нью Сайентист”, “Коммандо”, – книга Билла Брайсона, сборник судоку, сборник кроссвордов, авиамодель для сборки и полдюжины упаковок чипсов самых невообразимых вкусов.

– Круто, спасибо, мужики. – Я был тронут.

Разгадать судоку или собрать конструктор я сейчас был способен не более чем сесть за штурвал реактивного истребителя, но меня согревала мысль, что друзья считали иначе.

– Не за что, – ответил Шон и озадаченно оглядел стул, стараясь устроиться поудобнее. – Хоть будет чем заняться.

– Мы подумали, что если ты и правда пришел в себя, то уже воешь от скуки, – сказал Дек.

– Да, здесь тоска смертная. Что у вас нового?

– Новости закачаешься. – Шон тут же позабыл о неудобном стуле. – Угадай, что выкинул вот этот, – он ткнул пальцем в Дека, смотревшего одновременно робко, с вызовом и самодовольством.

– Забеременел?

– Ха-ха.

– Хуже, – мрачно произнес Шон.

– Не может быть! – Меня вдруг осенило.

– Еще как может.

– Неужели Дженна?

Дек скрестил руки на груди, вздернул подбородок и премило покраснел.

– Я счастлив. Вы что-то имеете против?

– Чувак, может, тебе тоже по башке дали? – спросил я. – Помнишь, что было в прошлый раз?

Шон воздел ладони к потолку: “Вот именно”. Дек и Дженна встречались меньше года и за это время расходились раз шесть. В последний раз вообще разыгралась целая драма: Дженна четыре дня подряд заявлялась к Деку на работу, рыдала и умоляла вернуться, потом вырезала на футболке, которую он у нее забыл, надпись “ИДИ НА ХУЙ” и с курьером отправила ему эти лохмотья, да вдобавок разослала длиннющие бестолковые злобные телеги всем его фейсбучным друзьям, а заодно и родителям.

– Это было в прошлом году. У нее был трудный период. С тех пор она разобралась с собой.

– В один прекрасный день он проснется с собственным членом во рту, – заметил Шон.

– И это еще в лучшем случае, – добавил я. – Проснется – а у него перед глазами положительный тест на беременность.

– Я что, дурак? Я пользуюсь резинками. И вообще это не ваше…

– Ну так и она не дура. Берешь иголочку, тык – и здравствуй, будущий отец.

Я наслаждался каждой секундой нашей болтовни. Впервые с той ночи я чувствовал себя почти нормальным, настоящим живым человеком. Я и не догадывался, в каком напряжении все мое тело, пока немного не расслабился, и от облегчения мне хотелось засмеяться, заплакать или расцеловать друзей.

– Идите на хер. – Дек показал каждому из нас средний палец. – Оба. Я счастлив. Если все накроется медным тазом, вот тогда и скажете мне, мол, мы же тебя предупреждали…

– Непременно, – хором произнесли мы с Шоном.

– Да на здоровье. А до той поры, если не можете сказать ничего хорошего, так не говорите ничего. А ты, – он ткнул в меня пальцем, – и вовсе скажи мне спасибо. Знаешь за что?

– Не уходи от темы, – сказал Шон.

– Заткнись. Скажи мне, – Дек с ухмылкой подался ко мне, покосившись на дверь, – что ты принимаешь?

– А что? Тоже хочешь? – Я помахал ему пакетиком с капельницы.

– Чума. Дай глотнуть.

Дек притворился, будто тянется к капельнице, я оттолкнул его руку:

– Отвали. Я не собираюсь ни с кем делиться.

– Нет, правда, что у тебя там?

– Обезболивающие. Мощные. А что?

– Видишь? – обратился Шон к Деку. – Я же тебе говорил.

– Ну он же не сказал, какие именно обезболивающие. Может, они…

– Да о чем вы? – удивился я.

Оглянувшись на дверь, Дек выудил из внутреннего кармана пиджака плоскую серебристую фляжку.

– Мы тебе еще один подарочек принесли.

– Не мы, а ты, – поправил его Шон. – Я же сказал, что это идиотизм. Нельзя его мешать с лекарствами, так и умереть можно.

– Да что там? – спросил я у Дека.

– “Макаллан”, вот что. Шестнадцатилетней выдержки. Крепчайший, неразбавленный. Для тебя, сын мой, только самое лучшее.

– Дело говоришь. – Я потянулся к фляжке.

Дек, разумеется, тут же засомневался:

– Ты уверен?

– Блин, чувак, ты же сам его припер. Или ты чисто подразнить?

– Да нет, что ты, но лучше погугли сперва свои препараты, вдруг они…

– Ты прям как моя мама. Дай сюда.

Он нерешительно покосился на капельницу, точно та, как капризная собачонка, вцепится мне в горло, если ее потревожить, но все-таки протянул мне фляжку.

– Он прав, – сказал Шон. – В кои-то веки. Погугли их совместимость с алкоголем.

Я открыл фляжку и глубоко вдохнул. Запах виски окутал меня – насыщенный аромат изюма и мускатного ореха, беззаботных вечеров и неудержимого смеха, тупых выходок и долгих серьезных бессвязных бесед, всего того, что поможет послать куда подальше и это чудовищное место, и всю последнюю чудовищную неделю.

– Дааа, – протянул я. – Дек, дружище, ты гений. – Я запрокинул голову и сделал большой глоток. Виски обжег горло, приятно, обильно, до самой яремной ямки. – Ха! – Я покачал головой.

Парни уставились на меня, словно ждали, что я вот-вот нечаянно взорвусь или рухну замертво.

– Ох блин, – сказал я, – видели бы вы свои рожи. Все хорошо. Держите. – Я протянул им фляжку. – И не бздите.

Как ни странно, мгновение спустя именно Шон рассмеялся и забрал у меня фляжку.

– Ну ладно, – он поднял фляжку, – за рисковых пацанов. Только, чур, больше не рискуй, обещаешь?

– Как скажешь, – ухмыльнулся я, и он отпил виски. Алкоголь подействовал на меня самым лучшим образом, я наконец почувствовал себя прекрасно.

Шон выдохнул, точно вынырнул из воды.

– Ох ты ж ни хрена себе! Красота. Даже если он после этого окочурится, оно того стоило.

– А я вам говорил. – Дек взял фляжку. – Ну, за рисковых пацанов.

Сделал глоток, опустил фляжку и расплылся в очаровательной улыбке:

– Аааах. Сам перед собой снимаю шляпу. Себя не похвалишь, никто не похвалит. – Я протянул руку, но Дек не сразу отдал мне фляжку: – Остальное на потом, договорились? Вдруг тебе понадобится встряхнуться. В этом гадюшнике рехнуться немудрено.

– Ну я ж не рехнулся пока. Валяюсь себе день-деньской, а красотки в костюмах медсестер приносят мне завтрак в кровать. Ты бы с такого рехнулся?

– Вряд ли. Но там осталось-то всего ничего, побереги. Давай положим вот сюда… – и Дек принялся расчищать место среди вещей на тумбочке у кровати.

– Ну не так же! Дай! – Я выхватил у него фляжку, порылся в ящике, чтобы завернуть ее во что-нибудь. – Старшая медсестра, или как там ее, чокнутая на всю башку. Мне принесли вентилятор. Так она отобрала, потому что он якобы распространяет микробы. Если найдет у меня фляжку, даже не знаю, что со мной сделает, – отправит в карцер, наверное.

Тумбочка стояла справа от кровати, и, чтобы легче было до нее дотянуться, я переложил фляжку в левую руку. Фляжка упала, я попытался ее подхватить, но она выскользнула из пальцев, словно они состояли целиком из воды, шлепнулась на одеяло, а оттуда с глухим стуком на пол; я проводил ее беспомощным взглядом. Крышка соскочила, струйка виски плеснула на ковровое покрытие цвета гнилой зелени.

Повисло угрюмое молчание, Шон с Деком недоуменно смотрели на меня, я же не мог выдавить ни звука. Наконец Шон наклонился, подобрал фляжку с пола, закрутил крышку и протянул мне.

– На, – сказал он.

– Спасибо, – ответил я, исхитрился завернуть ее в полиэтиленовый пакет и сунул в тумбочку, повернувшись боком к парням, чтобы они не заметили, как меня трясет.

– Они тебе руку повредили? – как ни в чем не бывало спросил Дек. Шон нашел на столике бумажную салфетку, бросил на пол и ногой вытер лужицу.

– Ага. Ушиб, кажется. – Сердце едва не выскакивало у меня из груди. – Да все нормально. Доктора говорят, повреждены нервы в запястье, но ничего страшного. Пара месяцев терапии – и буду как новенький.

На самом деле доктора ничего такого не говорили. Невропатолог, грузный, обрюзгший старикашка с таким влажным землистым лицом, будто несколько лет просидел взаперти в подвале, надменно и решительно отказался отвечать на мои вопросы, когда я поправлюсь, насколько и поправлюсь ли вообще. Разумеется, это зависит от множества обстоятельств, перечислить которые он даже не удосужился. Вместо этого – перебивая меня всякий раз, когда я запинался или не мог выговорить слово, не задерживая на мне взгляд, будто я и внимания-то не стою, – начертил схему моей головы в разрезе с гематомой и без, пояснив, что остаточные явления (“то есть симптомы, которые пока не прошли”) “очень незначительны” и вообще мне невероятно повезло: велел исправно, как пай-мальчик, заниматься физиотерапией и ушел, я даже не успел подобрать слов, чтобы объяснить ему, что это исключительно мое дело. Так что при одной лишь мысли о невропатологе у меня от злости кружилась голова.

Шон кивнул, скомкал мокрую салфетку и поискал взглядом мусорную корзину.

– Ну хоть не та рука, которой дрочишь, – помолчав, сказал Дек, мы дружно расхохотались и долго не могли успокоиться.

К тому времени, как они собрались уходить, мы доели чипсы и вовсю веселились: мы с Шоном советовали Деку воспользоваться случаем и, раз уж он всё равно в больнице, проверить, не заразила ли его Дженна какой-нибудь ужасной болезнью, а он в ответ грозился, если я не заткнусь, настучать старшей медсестре, что я бухаю; со стороны могло показаться, будто всё прекрасно, просто замечательно, три близких друга болтают о том о сем и оттягиваются, как в старые добрые времена. Но когда я чуть погодя достал фляжку – вдруг отчего-то захотелось напиться, ну а если виски не ляжет на обезболивающее, то и фиг бы с ним, – она показалась мне нелепой, ее дерзкие серебристые изгибы совершенно не вязались с бескомпромиссной утилитарностью и унылостью больничной палаты. Фляжка словно глумилась надо мной, смеялась мне в лицо, дескать, ты правда думал, жалкий глупец, что пара глотков, и опа! – все вдруг стало нормальным? От кислого запаха виски меня замутило, и я спрятал фляжку.

Через несколько дней меня выписали. Сняли скобы, оставив длинный красный шрам в окружении точек, отсоединили капельницу с обезболивающими; сперва я испугался, но таблетки, которые мне дали, действовали отлично, вдобавок ребра и копчик болели гораздо меньше, да и голова уже не так раскалывалась. Меня навестил физиотерапевт, велел делать упражнения, о которых я благополучно забыл, и выдал карточку клиники, куда мне следовало съездить на прием (разумеется, карточку я тут же посеял). Потом ко мне пришла сотрудница социальной службы, или консультант по каким-то вопросам, или еще что-то в этом роде, слащаво улыбавшаяся худышка в огромных очках, она выдала пухлую стопку брошюр на тему “Черепно-мозговая травма и вы” (исключительно простая контрастная черно-белая обложка со схематичными фигурками – человечек убирает что-то в Картотеку Памяти, а потом достает, – внутри же объяснения, почему мне следует есть больше разноцветных овощей. “Сначала мне не хотелось устраивать послеобеденный отдых, но так действительно легче. Я по-прежнему устаю, но мне уже гораздо лучше”, – Джеймс из Корка, и куча полезных списков: “Важные дела на сегодня”, “Что у меня сегодня получилось”) и посоветовала, если я вдруг разозлюсь, повесить на бельевую веревку полотенце и отлупить его палкой.

Еще ко мне повторно наведался козлина-невропатолог, и это было весело. Все мои вопросы (Когда я смогу вернуться на работу? Выпить пива? Заняться сексом? Сходить в спортзал?) он либо проигнорировал, либо ответил на них бесцеремонным, доводящим до белого каления “Когда будете готовы”, хотя я именно об этом и спрашивал: когда я буду готов? Исключение он сделал лишь для вопроса “Когда я смогу сесть за руль?”, который мне даже в голову не пришел, – невропатолог подобрал складки пастозного подбородка, грозно вскинул брови, только что пальцем не погрозил, и сообщил, что за руль мне нельзя ни в коем случае из-за опасности судорог. А вот через полгода, если судороги так и не появятся, пожалуйте на прием и вежливо попросите вернуть вам права. Я изо всех сил старался не думать о судорогах, но в ту минуту все мои мысли были заняты тем, как же отчаянно хочется врезать ему по яйцам, поэтому мне удалось дотерпеть до конца разговора и не поддаться панике (подумать только, “Что у меня сегодня получилось”!).

Через час за мной должна была заехать мать, я бесцельно слонялся по палате, соображая, что делать с хламом, загромоздившим все свободные поверхности. Мне он был не нужен (откуда вообще взялся этот синий плюшевый кролик?), но, может, дома что-то из этой еды вызовет у меня аппетит, особенно если лень будет идти в магазин, да и почитать явно захочется, а вазы, в которых стоят цветы, мамины, возможно, они ей нужны… Две недели назад я бы радостно выбросил все это в мусорное ведро, а маме наврал бы, что понятия не имею, куда подевались вазы, и купил бы ей новые.

Я беспомощно смотрел на синего кролика (неужели Мелисса и правда притащила мне его? И теперь рассчитывает, что я его сохраню?), как вдруг в дверь постучали и в палату заглянул детектив Мартин.

– Ну, как дела? Я Джерри Мартин, помните?

– Да, конечно, – ответил я с облегчением, ухватившись за возможность не думать о синем кролике. – Вы их нашли?

– Экий вы прыткий! Не все сразу. Такие вещи за день не делаются. – Он оглядел столик на колесах. – Ничего себе, сколько у вас чипсов.

– Ага. Это мама…

– Ох уж эти мамы, – снисходительно произнес Мартин. – С ними спорить бесполезно. Можно я возьму пачку? У вас тут на целый полк.

– Ради бога, угощайтесь.

Он открыл чипсы со вкусом ростбифа.

– Вкуснятина. Как же жрать хочется. – И продолжил с набитым ртом: – Мы слышали, вас выписывают, и решили подвезти. Бэннон ждет внизу, в машине.

– Но, – помолчав, удивленно начал я, – за мной мать заедет.

– Разумеется, мы ей звякнем. Объясним, мол, планы изменились. Сколько вам нужно, чтобы собраться? Пяти минут хватит?

– Но, – повторил я, пытаясь сообразить, как повежливее спросить “Но почему?”.

Мартин догадался без слов:

– Мы же говорили, нам нужно, чтобы вы проверили, не пропало ли чего из квартиры, не появилось ли что-то такое, чего у вас не было. Помните?

– А, ну да. – Конечно, я прекрасно это помнил, но думал, что они заедут ко мне через день-другой после того, как я вернусь домой. – Что, прямо сейчас?

– Ага. Сейчас вы сразу заметите, если что-то не так. Тем более что вам наверняка захочется навести порядок, но сперва нужно осмотреться.

“Навести порядок” – а мне ведь и в голову не приходило, в каком состоянии моя квартира. Перевернутая мебель, ковер в брызгах засохшей крови, тучи мух…

– Лучше сразу с этим разобраться, чтобы жизнь побыстрее вошла в колею. Так будет проще во всех отношениях. – Он отправил в рот несколько чипсин.

– Точно, – согласился я. Не очень-то мне улыбалось очутиться дома в сопровождении Мартина и Аляповатого Костюма, зорко следящих за каждым моим шагом, но с мамой было бы еще хуже: будет смотреть на меня с жалостью, то и дело сжимать мою руку, да еще, чего доброго, в машине примется уговаривать на время перебраться к ним. – Вы правы.

– Вот и отлично. Держите, – он взял сумку, которую принесла мама, и бросил на кровать, – наверняка вы захотите забрать книги, да и вазы, похоже, недешевые. А остальное вполне можно выкинуть.

Возвращение домой далось мне труднее, чем я ожидал. Вопреки опасениям, я не застал там сцену из триллера: мебель в гостиной аккуратно расставили, ковры и диван отчистили (хоть я и заметил разводы от пятен и брызг крови, причем, к моему потрясению, практически всюду), нигде ни пылинки, ящики комода аккуратно сложили в углу возле ровных стопок бумаг, компакт-дисков и куч проводов, которые прежде лежали в комоде, на столе даже стояла большая ваза с кудрявыми пурпурно-белыми цветами, отбрасывавшими на стену тень.

А вот воздух был чужой. Сам того не сознавая, я ожидал встретить привычный слабый запах дома – тосты, кофе, лосьон после бритья, подаренный мамой базилик в горшке, свежий хлопковый аромат свечей, которые порой зажигала Мелисса. Теперь это исчезло, испарилось, только сильно пахло цветами и бытовой химией, от которой першило в горле, и мне казалось, что я уловил потный молочный душок избившего меня урода. В общем, пахло так, словно квартира не простояла какое-то время пустой – напротив, в ней жили, но не я, и другой жилец мне не обрадовался. Как будто хочешь погладить своего пса, а он ощетинился и пятится от тебя.

– Не торопитесь, – раздался сбоку голос Мартина. – Мы понимаем, что вам нелегко. Не хотите присесть?

– Нет, спасибо. Не нужно. – Я изо всех сил напряг левую ногу; если эта дрянь сейчас меня подведет, я ее оторву нахрен.

– Похоже, ваша мать сделала уборку, – сказал Аляповатый Костюм. – Мы-то оставили беспорядок. Повсюду порошок для снятия отпечатков.

– Они были в перчатках, – машинально возразил я и только тут заметил, что половина ящиков сломана, торчат осколки дерева, болтаются боковины.

– Но тогда-то мы этого не знали, – сказал Мартин. – К тому же грабители вполне могли их снять, пока вы были в отключке. Всегда лучше перестраховаться. – Он стоял у стены возле двери гостиной, засунув руки в карманы. – Осмотритесь и скажите, чего не хватает. Не торопитесь.

– Телевизора. – Детективы предупреждали, что телик украли, но огромное пустое пространство на стене сразу бросалось в глаза и казалось, что стоит зажмуриться – как все вернется на место. – “Иксбокса”. Ноутбука, если, конечно, его никуда не убрали, он был на журнальном столике…

– Ноутбука мы не обнаружили, – перебил Мартин. – Там была какая-то ценная информация, которая могла кому-нибудь понадобиться?

– Нет. То есть наверняка были записаны номера моих кредиток, но можно же было просто взять мой… – На буфете было пусто. – Черт. Бумажник. Он должен лежать тут, обычно я кладу его сюда…

– Украли. – Аляповатый Костюм снова достал блокнот и занес ручку над страницей. – Увы. Карты мы заблокировали, если ими попытаются воспользоваться, нам тут же сообщат, но пока глухо.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще пропало? – уточнил Мартин.

Разводы от крови на ковре притягивали взгляд. Воспоминание обожгло меня, точно электрический разряд: мое сопение, боль, зеленые занавески, рука в перчатке тянется вниз…

– Подсвечник, – сказал я, радуясь, что голос звучит нормально, даже непринужденно. – У меня был подсвечник. Черный, металлический, примерно вот такой длины, в завитках, как кованые ограды, с таким типа бутоном наверху… – Признаться детективам, что я вооружился им, чтобы выбить дурь из негодяев, оказалось выше моих сил. – Он валялся тут, на полу.

– Мы его забрали, – пояснил Мартин. – На экспертизу. Мы полагаем, что вас ударили именно им, – он коснулся своего виска. – Мы вернем его вам, как только криминалисты проведут необходимые исследования.

У меня вдруг жутко зачесался шрам на голове.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо.

– Что-то еще? Может, появилось нечто такое, чего прежде не было?

Я огляделся. Книги на полке стояли в неправильном порядке, но не хотелось уточнять, чьих это рук дело – то ли шарились грабители, то ли детективы что-то искали.

– Да вроде нет. По крайней мере, ничего такого я не заметил.

– Они все ящики перерыли, – сообщил Мартин. – Разбросали бумаги по всему полу.

Снова вспыхнуло воспоминание: я ползу по замусоренному полу, подо мною что-то шуршит и скользит…

– Как вы думаете, что они могли искать?

В верхнем правом ящике я хранил траву и остатки кокса. Видимо, грабители догадались их забрать, или же Мартин блефует, проверяет, буду ли я врать, – вежливо и невозмутимо наблюдает за мной, по лицу ничего не поймешь…

– Не знаю, – ответил я, убирая за ухо то, что осталось от волос. – Точнее, не помню. Обычно в ящиках я храню то, что некуда девать. Документы, диски для восстановления ноутбука, даже не знаю, что еще там было…

– А вы посмотрите, – предложил, чуть ли не приказал Мартин. – Может, что увидите и вспомните.

Не вспомнил. Рыбий корм, завалявшийся с тех пор, когда у меня был аквариум, футболка, которую я давно собирался вернуть в магазин, да как-то забывал, диск Radiohead, господи, а это-то откуда, наверное, кто-нибудь дал послушать и теперь злится, что я так и не возвратил? Вроде бы в ящиках должен был лежать старенький фотоаппарат, но наверное я этого не помнил и не сумел ответить на вопрос Мартина, какие на нем были снимки, – может, с Миконоса, где мы с парнями отдыхали перед первым курсом, с каких-то давних вечеринок, семейных рождественских ужинов? Солнце раскалило комнату, как террариум, от химического запаха гудела голова, но я не решался открыть дверь на балкон, ведь детективы не жаловались ни на жару, ни на духоту, к тому же в двери был врезан блестящий новенький замок, под которым в белесых щепках виднелось гнездо от выломанного старого, а ключа у меня не было. И с чего я решил, будто в обществе детективов мне будет легче, чем с матерью? Ее хоть можно попросить уйти.

Они заставили меня осмотреть всю квартиру, безжалостно, методично, комнату за комнатой, ящик за ящиком. Одежда моя тоже оказалась не в том порядке, в котором я ее оставил. Дедовы часы исчезли; я описал их детективам, те обещали проверить ломбарды, антикварные лавки и прочие места, где дают наличные за золото. Презервативы тоже пропали, но их, понятное дело, теперь хрен отыщешь, – впрочем, я и не возражал, пусть грабители пользуются, лишь бы не размножались, мы с детективами даже посмеялись. Голова болела адски.

– Ладно, – наконец произнес Мартин, посмотрел на Аляповатого Костюма, и тот захлопнул блокнот. – Мы пойдем, а вы обживайтесь. Спасибо, Тоби. Вы нам очень помогли.

– Как вы думаете… – начал я. Мы были в ванной: ослепительная чистота, бутылочки расставлены аккуратными рядами, но втроем там оказалось тесновато. – Как вы думаете, кто бы это мог быть?

Мартин почесал за ухом и скривился.

– Пока не знаем. Если честно, мне даже неудобно перед вами. Обычно за это время мы уже понимаем, кого искать: этот всегда проникает в квартиру одним и тем же способом, тот вываливает на пол содержимое холодильника и срет на кровать, а у этого татуировки подходят под показания свидетелей… Я не говорю, что нам всегда удается отправить их за решетку, но мы по крайней мере знаем, кто преступник. А тут… – он пожал плечами, – вообще не представляю.

– Возможно, действовали новички, – извиняющимся тоном произнес Аляповатый Костюм и спрятал ручку в карман. – Тогда понятно, почему они слетели с катушек. Опыта не было.

– Вполне вероятно, – согласился Мартин. – Может, и вы, Тоби, кого-нибудь вспомнили?

К тому моменту я уже соображал достаточно ясно и не подозревал Гопника в краже со взломом, а вот насчет Тирнана у меня появились сомнения. Мне не раз доводилось выслушивать его нытье (галеристы – стадо баранов, у них кишка тонка взять начинающего художника, они дожидаются, пока другие его заметят, хитрые бабы-художницы выставляют свои работы в музеях и добиваются славы благодаря сиськам, тогда как гораздо более талантливые авторы-мужчины прозябают в безвестности, безмозглые критики, привыкшие плыть по течению, не сообразят, что перед ними новаторское произведение искусства, даже если оно лично к ним подойдет и представится), и я знал: такие, как он, винят других в своих бедах, вечно всем недовольны и думают только о себе, к тому же, разыскивая работы для выставки, он наверняка перезнакомился с кучей всякого сброда, не брезговавшего в том числе и грабежами. Разумеется, я не собирался пересказывать копам всю эту сагу, учитывая, что доказательств-то у меня не было, одни лишь смутные подозрения, однако жалел, что не пригляделся повнимательнее к тирнановским юнцам, когда те захаживали к нам в галерею.

– Нет, – ответил я с деланой беспечностью, – я не раз об этом думал, но так ни к чему и не пришел.

Мартин благожелательно меня разглядывал, раскачивая пальцем кольцо для полотенец.

– Нет?

Уж не знаю, зачем он переспросил, то ли надеялся, что теперь-то я вспомню, то ли намекал, дескать, ты недоговариваешь и мы это понимаем. Я оказался зажат в тесной ванной, и мне было никак не пробраться мимо неожиданно огромных детективов.

– Нет, – ответил я. – Ничего.

Помедлив, Мартин кивнул.

– Ну что ж, – сказал он. – Наши визитки у вас есть. Да?

– Кажется… – Я смутно припомнил, что они вроде бы оставили мне визитки, когда в первый раз навестили меня в больнице, и обвел взглядом ванную, словно карточки могли телепортироваться в раковину.

– Держите. – Мартин выудил из кармана белую карточку с крупным четким шрифтом и элегантной эмблемой Гарды. – Если вдруг что-то вспомните, обязательно сообщите. Договор[55]ились?

– Да. Непременно.

– Вот и отлично. Будем на связи. А пока отдыхайте. Поешьте, выпейте пива, а вещи еще успеете разобрать. – Потом Аляповатому Костюму: – Ну что, поехали?

Едва детективы ушли, как приехала мама – разумеется, с полными пакетами продуктов (хлеб, молоко и прочее нужное вперемешку со всякой ерундой типа бежевого узловатого корня – оказалось, это имбирь, “на всякий случай”). Надолго она не задержалась и, к счастью, не лезла с предложениями типа “давай я тебе помогу найти плотника починить комод”. Она потихоньку, постепенно привыкала жить на минном поле, на котором я вдруг очутился, и я не знал, то ли радоваться, то ли злиться на нее за то, что она думала, будто это теперь навсегда. Она удержалась от вопроса, справлюсь ли я тут один, и когда обняла меня на прощанье у двери, я постарался не вздрогнуть.

После работы заглянула Мелисса с огромным пахучим пакетом еды из тайского кафе. Она так неудержимо и трогательно ликовала, что я наконец дома, – кружила по гостиной, раскладывая столовые приборы, точно вот-вот взлетит от счастья, поймала какую-то радиостанцию с развеселыми девичьими группами шестидесятых годов, то и дело слала мне воздушные поцелуйчики, – что я тоже приободрился. С той самой ночи у меня пропал аппетит, однако острая жареная говядина с лапшой оказалась вкусной, а Мелисса подробно рассказала мне, как всю прошлую неделю уговаривала мою маму не дарить мне собаку (мои родители обожают Мелиссу, и хоть они, к счастью, не из тех, кто недвусмысленно намекает, когда же свадьба и внуки, но я понимал, что они об этом задумываются).

– Она прямо загорелась, Тоби, дескать, в детстве у тебя не было собаки, потому что у отца аллергия, а теперь самое время, будет тебе защитник и друг, твой отец ей твердил: “Ничего не выйдет, Лили, управляющая компания…” – но она и слушать не желала: “Да плевать на них, Эдмунд, как-нибудь уговорю!” Ты не поверишь, Тоби, – тут Мелисса не выдержала и хихикнула, – единственное, что ее остановило, – ты не захочешь пылесосить и вся квартира будет в собачьей шерсти. А все остальное ее ничуть не смутило! Так вот она, – Мелисса рассмеялась, я тоже, хоть ребра и болели, – решила купить тебе большого такого пуделя, потому что они не линяют, и оставить в квартире. Представляешь, ты вернешься, а тут сюрприз…

Я представил. Входим мы с детективами в квартиру и сталкиваемся нос к носу с пуделем во всем его стриженом великолепии, и от такой картины затрясся в приступе хохота, а вслед за мной и Мелисса. До чего же долгий выдался день.

Однако с течением вечера меня понемногу охватывало раздражение. Мелисса сбросила туфли, забралась с ногами на диван, сонно привалилась ко мне, – в общем, явно не сомневалась, что ночует у меня. Я же и мысли об этом не допускал. Даже думать не хотелось, что случилось бы, если бы в ту ночь она была со мной и я не сумел ее защитить. Я принялся потягиваться, зевать, даже обронил, что наверняка с непривычки не засну, все-таки столько дома не был, а тебе завтра на работу… Мелисса намек поняла и ничуть не обиделась – да, ее тоже в сон клонит, поедет сейчас, а то заснет прямо здесь.

– Тогда до скорого. – Я провел пальцем по ее шее, когда Мелисса наклонилась надеть туфлю.

– Ага, – она обернулась и крепко меня поцеловала, – до скорого.

Я вызвал ей такси со своего телефона, чтобы следить, как иконка автомобиля движется к ее дому, и всякий раз, как та останавливалась или делала странный поворот, у меня перехватывало дыхание. Наконец-то я остался один в квартире, которую считал своей и по какой-то непонятной причине ощущал чужой, у двери валялась сумка с моими вещами, словно я только что вернулся из долгого путешествия и понятия не имел, чем занять вечер, ночь, завтрашний и остальные дни.

Следующие два месяца мне пришлось нелегко. Не могу сказать, что это было худшее время в моей жизни, учитывая все, что стряслось потом, но в тот момент, безусловно, именно так я и думал. Я не находил себе места, меня колбасило, как наркомана в ломке, при этом днем не хотелось выходить из дома: я по-прежнему выглядел задрыгой, по-прежнему хромал, и хотя волосы отросли, так что я наконец постригся ровно, франкенштейновский шрам все равно просвечивал. Я подумывал было выбираться на долгие ночные прогулки, бродить во мраке Болсбриджа на манер призрака Оперы, но и это у меня не получилось. Подростком я возвращался домой пешком в любой час ночи и никогда ничего не боялся; нет, я, безусловно, настораживался, заметив клянчившего мелочь наркомана или подвыпивших парней, которые были явно не прочь затеять драку, но прежде меня не окутывал такой густой миазм беспричинного страха, заставлявшего всюду видеть угрозу, подозревать, что в каждой тени мог прятаться злоумышленник, каждый прохожий мог в любой момент наброситься на меня, каждый водитель – сбить насмерть и переехать мое тело, как это понять и что делать? Так что не успел я отойти и тридцати метров от подъезда, как адреналин ударил меня, точно током, я начал задыхаться, развернулся и припустил домой, насколько позволяла хромота; едва ли квартиру можно было считать безопасным местом, но, по крайней мере, у нее были ощутимые границы, за которыми можно было следить. Больше я не пытался. Часами расхаживал по гостиной, вжав голову в плечи и сунув руки в карманы. До сих пор помню тот жуткий ритм: одной ногой шагнул, другую подтянул, одной ногой шагнул, другую подтянул, с каждым движением в голове вспыхивали воспоминания о той ночи, но остановиться я не мог, мне почему-то казалось, что пока я двигаюсь, никто ко мне не вломится, меня не скрутит судорога, – в общем, по крайней мере, не станет хуже.

Порой я слонялся по комнате, пока из-за краев занавесок не просачивался серенький свет и не просыпались птицы.

Наконец заставлял себя лечь в постель, но, как и следовало ожидать, заснуть не получалось. Пока я валялся в больнице, родители предусмотрительно установили систему сигнализации с мониторингом и тревожной кнопкой (представляю, как мама оглядывает разгромленную квартиру, прижимает ко рту кулачок и мечтает вернуться в прошлое, чтобы меня спасти); я знал, зачем они это сделали, понимал, что это разумно, и тем не менее в глубине души хотел бы, чтобы этого не было. Тревожная кнопка, квадратная штука размером со спичечный коробок, ярко-красная, как медицинский крест, располагалась возле моей кровати, но слишком низко, не дотянуться. Я часами лежал неподвижно и, затаив дыхание, прислушивался, не последует ли за случайным щелчком или скрежетом чего-то еще – услышал? показалось? вдруг сейчас кто-то закричит хрипло, поднимет шум? не нагнуться ли, не нажать ли кнопку, рискуя, что тревога окажется ложной и в случае настоящей опасности меня не примут всерьез, как того мальчика, кричавшего “Волки, волки!”, или же подождать еще десять нестерпимых секунд, и еще десять, и еще десять, но что, если потом окажется слишком поздно и я под градом ударов буду отчаянно тянуться к кнопке, силясь одолеть эти бесконечные дюймы? Кнопка зажила своей жизнью, распухла от символичности, единственный шанс на спасение, пульсировавший красным светом в углу, нажмешь ее слишком рано или слишком поздно – и тебе крышка. Я привык спать на самом краю кровати, рискуя упасть, свесив руку на пол, чтобы пальцы были как можно ближе к кнопке. Раз-другой все же сверзился и проснулся на полу, крича и размахивая руками и ногами.

Сообщения от друзей, кузенов, коллег. “Привет, ну ты как, в ту субботу устраиваем барбекю, придешь?”; “Привет, не хочу тебя доставать, но, пожалуйста, бери трубку, когда звонит моя мама, а то если ты не отвечаешь, она говорит твоим родителям, что ты, наверное, валяешься без сознания на полу”, после чего закативший глаза смайлик, это от Сюзанны. Мемы, гифки, всякая хрень из интернета – от Леона: видимо, предполагалось, что это должно меня развеселить. “Тоби, привет, это Ирина, узнала о случившемся, надеюсь, тебе лучше и мы скоро тебя увидим…” Обычно я ничего не отвечал, сообщения стали приходить реже, и я отчего-то обиделся и принялся жалеть себя. Звонил Ричард, я не взял трубку, и он оставил сообщение – неловкое, деликатное, однако с искренней теплотой: мол, все в порядке, выставка пользуется успехом, крупный коллекционер купил ассамбляж с диваном Шантель, так что ни о чем не волнуйся, главное – поправляйся, а на работу вернешься, когда будешь в состоянии. Сообщения от Шона, от Дека – можно тебя навестить? а завтра? а на выходных? Но я не горел желанием их видеть. Мне нечего было им сказать и не хотелось, чтобы они ушли, окутанные невысказанной жалостью, и, удалившись на достаточное расстояние от моей двери, пробормотали: “Ох нифига ж себе. Он же…” – “Да уж. Бедняга”.

Физически я чувствовал себя лучше – не во всем, но хотя бы кое в чем. Лицо пришло в норму (не считая отколотого зуба, но им я еще займусь), ребра и копчик уже не болели, хотя порой и ныли. Судороги так и не начались, по крайней мере, я ничего такого не заметил, и это было хорошо, хотя невропатолог предупредил злорадно, что они могут прийти и через полгода, и через год, и даже через два года после травмы. Порой мне удавалось продержаться четыре-пять часов без головной боли, но потом приходилось принимать обезболивающие, и с ними было куда спокойнее, они размывали контуры, жизнь сразу же казалась выносимой, однако я экономил их на случай (о котором даже думать не хотелось), если доктора вдруг откажутся выписать новый рецепт, когда мой запас таблеток подойдет к концу.

А вот с умственной сферой дела обстояли гораздо хуже. У меня обнаружились почти все симптомы из полезной брошюрки сотрудницы социальной службы: в моей Картотеке Памяти был жуткий хаос (мне не раз случалось затупить в ванной, пытаясь сообразить, вымыл я голову или еще нет, или осечься посреди разговора с Мелиссой, припоминая слово “мгновенный”), я постоянно ощущал упадок сил, как тот Джеймс из Корка, а расхлябанность достигла такого уровня, при котором приготовление завтрака превращалось в настоящий подвиг. Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, учитывая, что ничего сложного (работать или тусоваться) делать и не пытался, и все равно меня это задевало.

В целом же дома было хуже, чем в больнице. По крайней мере, в том косом и кривом лимбе симптомы мои выглядели обычным делом, здесь же, в реальном мире, они были вызывающе, отталкивающе неуместны, казались чем-то неприличным, чего и быть-то не должно: взрослый человек стоит посреди кухни, разинув рот, и думает: “Ох, как пожарить яичницу?” – звонит в компанию по поводу кредитной карты и никак не может вспомнить дату своего рождения, слюнявый идиот, дебил, урод из паноптикума, мерзость; и снова проваливается в ту же ненасытную воронку, которая стала глубже, шире, теперь это не только страх, но и кипящая ярость, ненависть, причем раньше мне и в голову не могло прийти, что глубина и ширина утраты окажутся так велики. А ведь всего лишь несколько недель назад я был обычным парнем, простым парнем, который по утрам натягивает пиджак и, вцепившись зубами в кусок хлеба, мурлычет себе под нос какую-нибудь мелодию The Coronas, обдумывая, в какой ресторан пригласить свою девушку на ужин, но с каждой секундой неумолимая волна уносила меня все дальше и дальше от того парня, которым я был когда-то и который уже не вернется, поскольку навсегда остался по ту сторону небьющегося стекла. В больнице я внушал себе – дома сразу же станет лучше, но оказалось, что это не так, и я уже не верил, что мне когда-нибудь полегчает.

Разумеется, злился я не только на себя. Мой мозг штамповал грандиозные вычурные фантазии о том, как я разыскал грабителей (узнал голос на улице, взгляд в пабе и хладнокровно, с завидным самообладанием проследил за ними до самого их мерзкого притона) и расправился с уродами на манер героев Тарантино; сегодня даже вспоминать об этом неловко. Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии, дополняя и совершенствуя, так что в конце концов помнил каждый их шаг и поворот сюжета куда лучше, чем подробности той ночи. Правда, даже тогда я отдавал себе отчет в том, до чего все это жалко и нелепо (так прыщавый астматик, запершись в своей комнате, разглядывает висящие на стене постеры с полуголыми красотками из аниме и отчаянно мечтает, что уж на следующей-то неделе наваляет школьным обидчикам, как Брюс Ли), и в конце концов обрушивал всю злость на себя самого, беспомощного калеку, физически и умственно неспособного даже съездить в магазин за продуктами, так куда уж тебе мстить, шут гороховый, герой выискался.

Звонила мама; Мелиссе удалось ее уговорить, что мне не нужен пудель, и теперь мать вынимала из меня душу, убеждая, что мне пока лучше пожить у них. “Смена обстановки творит чудеса, вот увидишь, мы обещаем, что не будем тебе мешать, ты нас даже не заметишь, – а когда я объяснил, что ни за что на свете не перееду к ним с папой, добавила: – Придумала! Может, поживешь в Доме с плющом? Дядя Хьюго очень тебе обрадуется, там так спокойно, приезжай хотя бы на выходные, не понравится, вернешься домой”, но я ее оборвал, причем куда грубее, чем следовало. О том, чтобы приехать в Дом с плющом в таком виде, не могло быть и речи. Дом с плющом, прятки в сумерках среди мотыльков и серебристых берез, земляничные пикники и пряничные сочельники, бесконечные подростковые вечеринки, когда все валяются на траве и смотрят на звезды, – это ныне недостижимо, та ночь, точно пламенный меч, закрыла туда путь. И со своего дальнего берега больнее всего мне было смотреть на Дом с плющом.

Непонятные готовые блюда застывали на журнальном столике комковатым клеем, книжные полки покрывались пылью, на кухонном столе копились крошки: я написал уборщице, что больше не нуждаюсь в ее услугах, отчасти потому, что от звона посуды и гудения пылесоса у меня наверняка разболелась бы голова, но в основном потому, что мне не хотелось видеть у себя дома никого, кроме Мелиссы. Я подскакивал, заметив, что по полу гостиной скользнула птичья тень.

Но и Мелисса меня тяготила, порой даже очень сильно. Я радовался ее визитам, она была единственной, с кем я общался с удовольствием, но все же при мысли о том, что она останется ночевать, во мне шипящим фейерверком вспыхивала паника, скрыть которую не всегда удавалось. Безусловно, я мог поехать к ней, и даже однажды так и поступил, но там над душой висела ее мерзкая соседка Меган, которая, поджав тонкие губы, дождалась, пока Мелисса выйдет из комнаты, и принялась распинаться о том, как ее один раз ограбили на улице, чем нанесли ей жуткую моральную травму, она ведь очень чувствительная, в отличие от некоторых, но даже она пришла в себя за какие-то две недели, потому что сделала над собой усилие, и уж конечно, такая замечательная девушка, как Мелисса, заслуживает того, чтобы ради нее постараться. Тут я почувствовал, что сейчас не выдержу и врежу Меган, извинился (отговорившись головной болью) и ушел. А ведь раньше за мной раздражительности не водилось, напротив, я всегда был очень спокойным, теперь же из-за каких-то нелепых пустяков на меня накатывала такая ярость, что дыхание перехватывало. Как-то раз я не сумел засунуть сковородку обратно в кухонный шкафчик, потому что внутри был беспорядок, и принялся методично и сосредоточенно дубасить ею по столу, пока не погнул край и не отломил ручку, та отлетела в одну сторону, сковородка – в другую. Еще был случай, когда у меня из левой руки в третий раз выпала зубная щетка, я замолотил дурацким беспомощным кулаком по стене, мне хотелось расхерачить его в мясо, чтобы потом врачи вообще отрезали его к чертям собачьим, но – по иронии судьбы – не смог даже как следует стиснуть кулак, чтобы причинить себе сколь-нибудь серьезный вред, и в конце концов лишь набил огромный фиолетовый синяк, отчего рука стала еще бесполезнее, да вдобавок в следующие несколько дней пришлось прятать ее от Мелиссы.

Конечно, я понимал, что эта сучка Меган была права. О Мелиссе с ее привычной естественной добротой и терпением – никогда ни слова жалобы, только искренние объятия и крепкие поцелуи – в такой ситуации можно только мечтать, и уж точно это гораздо больше, чем я заслуживаю. Догадывался я и о том, что даже ее оптимизм небезграничен, рано или поздно она осознает, что я не проснусь в одно прекрасное утро прежним жизнерадостным Тоби, словно по волшебству. И что тогда? Я понимал, что достойнее всего порвать сейчас, чтобы она не тратила попусту время, силы и надежды, избавить нас обоих от того ужасного момента, когда до нее наконец дойдет и все разлетится на осколки, отпустить ее без тяжкого груза вины за то, что она якобы меня бросила, хотя, разумеется, это неправда: я сам ее бросил. Но я не мог этого сделать. Она была единственной, кто, ни секунды не сомневаясь, верил в то, что я тот же прежний Тоби, да, побитый, в синяках, да, со мной пока что надо носиться, чаще обнимать, рассказывать смешные истории, приносить чашку кофе на диван, но в целом я ничуть не изменился. И хотя я понимал, что это чушь, но не находил в себе силы отказаться от нее.

Я сознавал, что ничем хорошим это не кончится, но и выхода пока что не видел. В мрачной пучине ужаса таилось осознание неизбежности. Невыносимо было не то, что меня избили и ограбили, это я мог пережить, мог не думать, не вспоминать, выстроить защиты, а вот от себя не убежишь – того, каким я стал.

Так что когда я говорю, что мне невероятно повезло очутиться в Доме с плющом, это не какие-нибудь там отвлеченные рассуждения – типа, какое счастье, что в моей жизни было такое дивное место! – нет, Дом с плющом действительно меня спас, причем в прямом смысле слова. Не вернись я туда тем летом, до сих пор по ночам мерил бы шагами квартиру, месяц от месяца тощал, бледнел, стервенел, вел сам с собою долгие тихие разговоры и не отвечал на звонки, а то и вовсе окочурился бы (чего мне, положа руку на сердце, хотелось чем дальше, тем больше).

Сюзанна позвонила вечером в середине августа, день тянулся, никак не кончаясь, и даже сквозь закрытые окна в квартиру проникали запах барбекю и веселые детские вопли. Оставленное ею голосовое сообщение – “Перезвони. Срочно” – возбудило во мне такое любопытство, что я действительно позвонил – в конце концов, в последнее время Сюзанна меня почти не донимала, и можно было не опасаться, что она примется уговаривать меня перебраться к родителям или расспрашивать, как я питаюсь.

– Как дела? – спросила она.

– Хорошо, – ответил я, чуть отведя телефон в сторону, чтобы ей не было слышно, как заплетается язык. – Болит иногда, но в целом ничего.

– Твоя мама сказала мне то же самое. Я не поверила, сам знаешь, она любит приукрасить. Но не хотелось тебя доставать.

Меня вдруг охватила благодарность маме: подумать только, она выполнила мою просьбу, не стала никому рассказывать, как мне на самом деле плохо, избавила меня от родственного кудахтанья и пересудов.

– Нет, все так и есть. Было хреново, но могло быть хуже. Мне еще повезло.

– Что ж, замечательно, – сказала Сюзанна. – Надеюсь, этих уродов найдут.

– Хотелось бы верить.

– Слушай, – она резко сменила тон, – у меня плохие новости. Хьюго умирает.

– Что? – Я на миг лишился дара речи. – В смысле, прямо сейчас?

– Нет, не прямо сейчас. Но, вероятно, в этом году. Тебе не хотели говорить, чтобы не расстроить. Что… – неразборчивый смешок, – в общем, я решила тебе сказать.

– Погоди, – произнес я, силясь встать с дивана. От злости на родственников меня затрясло, но об этом я подумаю после. – Постой. Что с ним?

– Опухоль мозга. Недавно ему стало трудно ходить, пошел к врачу, ему сделали анализы и нашли рак.

– Господи. – Я развернулся на месте, запустил руку в волосы. Услышанное не укладывалось в голове: может, я что-то не так понял? – Его лечат? Операция уже была?

– Нет, и не будет. Опухоль слишком глубоко проникла в мозг, все опутала своими щупальцами. – Спокойный и четкий голос Сюзанны. Ее и в детстве в трудную минуту было не понять. Я представил, как она стоит, прислонясь к старой кирпичной стене Дома с плющом, бледное лицо с правильными чертами на ярком солнце кажется прозрачным, листья касаются золотисто-рыжих волос. Пахнет жасмином, гудят пчелы. – Химиотерапия уже не поможет, зачем портить ему последние месяцы жизни. Ему проведут курс радиотерапии. Так он протянет на месяц-другой дольше. А может, и нет. В общем, я хочу проконсультироваться с другими врачами, но пока так.

– Где он? В какой больнице? – Моя комната, запах грязи, жалюзи слабо постукивают на невидимом сквозняке…

– Дома. Его не хотели отпускать “из-за возможных непредвиденных осложнений”, но ты же его знаешь.

Я рассмеялся – ошеломленно, мучительно. Живо представил, как Хьюго насупил косматые брови и ответил кротко, но с несгибаемой уверенностью: Я так понимаю, основное непредвиденное осложнение, которое вас беспокоит, что я вдруг отброшу копыта, а это мне удобнее будет сделать дома. В противном случае обещаю не таскать вас по судам.

– Как он? Ну то есть…

– То есть помимо того, что умирает? – Снова смешок. – Нормально. Ходит с трудом, поэтому обзавелся тростью, но пока ничего не болит. Может, потом начнутся боли, а может, и нет. И он в здравом уме. Опять-таки пока.

А я-то гадал, с чего вдруг тетушки перестали оставлять мне голосовые сообщения и Леон с Сюзанной не пишут. Меня жгла обида – надо думать, им надоело, что я не отвечаю, вот и решили больше не беспокоить. И вот теперь я с изумлением, смешанным с яростью и стыдом, осознал, что дело не во мне.

– В общем, если хочешь его увидеть, пока он еще в состоянии общаться, съезди к нему погостить, – предложила Сюзанна и добавила, когда я не ответил: – Понимаешь, кто-то должен там быть. Один он больше жить не может. Леон прилетит, как разберется с делами, я навещаю его при первой возможности, но не могу же я бросить детей на Тома и перебраться к дяде.

Леон жил в Берлине и на родине бывал нечасто. До меня потихоньку дошло, что дело серьезно.

– Может, твои родители, ну или мои родители, или…

– Они все работают. Доктора говорят, что в таком его состоянии в любой момент жди беды – или в обморок упадет, или начнутся судороги. За ним нужен круглосуточный присмотр.

Я не стал объяснять, что со мной вполне может случиться то же самое. Представил, как мы с Хьюго синхронно бьемся в судорогах, почувствовал, как в горле першит от подкатившего смеха, и на мгновение испугался, что расхохочусь как ненормальный.

– Это не значит, что с ним нужно нянчиться. Если потребуется уход, мы кого-нибудь найдем, а пока достаточно, чтобы кто-то был рядом. Твоя мама сказала, что ты на пару месяцев взял отпуск…

– Ладно, – перебил я. – Постараюсь съездить.

– Если ты еще нездоров, скажи прямо, я…

– Здоров. Но не могу же я просто бросить все и переехать к Хьюго.

Сюзанна молчала.

– Я же сказал, постараюсь.

– Отлично, – ответила Сюзанна, – постарайся. Пока. – И повесила трубку.

Я долго стоял посреди гостиной, держа телефон на отлете, в луче солнца плясали пылинки, на улице дети орали то ли от ужаса, то ли от восторга.

Сюзанна правильно поняла: я не собирался никуда ехать. И не только потому, что не желал показываться в Доме с плющом в теперешнем моем виде, я не в состоянии принять решение, а уж о том, чтобы его исполнить, и речи не шло (как прикажете туда добираться? какие вещи взять?), где уж мне ухаживать за умирающим, я и за собой-то ухаживать неспособен, где уж мне общаться со всем обширным семейством, которое наверняка будет нас навещать, – вообще-то я в прекрасных отношениях с родней и в другой ситуации уже бросал бы вещи в сумку, но теперь… При мысли о том, что Сюзанна и остальные увидят меня таким, я зажмурился.

Ну и самое главное, конечно, то, что Хьюго, дядя Хьюго, умирает. И я не был уверен, что сумею это выдержать, тем более сейчас. Сколько себя помню, Хьюго безотлучно находился в Доме с плющом, был неотъемлемой его частью: он жил там еще при бабушке с дедушкой, холостой сын, мирно обитавший бок о бок с родителями, по мере их старения постепенно и без возражений принял на себя роль сиделки, а когда их не стало, вернулся к собственному привычному умиротворенному ритму. Хьюго бродил по дому в носках, с открытой книгой в руке, вглядывался в воскресное жаркое и ругался на чем свет стоит (“Адовы колокола и крови три ведра!”), поскольку жаркое ни разу за все мое детство не удалось как следует, прекращал наши с кузенами перепалки парой отрывистых замечаний (почему он не поступил так же с врачами, не заметил им привычным спокойным тоном, не допускавшим возражений, мол, разумеется, опухоль не смертельна, не пресек всю эту чушь в зародыше?). Мир и без того ненадежен и бессвязен, если же дядя Хьюго угаснет, мир и вовсе разлетится на миллион кусков.

Я понимал, что обязан хотя бы съездить повидаться с ним, но совершенно не представлял, как это сделать. Единственным возможным решением, позволявшим пережить эту ситуацию с теми минимальными ресурсами, которые у меня были, казалось спрятаться поглубже в нору, наглухо отгородиться от всех и вся, принять кучу обезболивающих и запретить себе думать о случившемся, пока все не кончится.

Я так и стоял посреди гостиной с телефоном в вытянутой руке, как вдруг зажужжал домофон, и я вздрогнул; пришла Мелисса с большущей коробкой пиццы и рассказом о том, как мучился итальянец из кафе при мысли о том, что ему придется положить дольки ананаса на ее половинку пиццы. Я не знал, как сообщить ей новость, рассмеялся, убрал телефон и принялся за пиццу.

Но у меня совершенно пропал аппетит, так что после первого же куска я сдался и рассказал Мелиссе о Хьюго. Я ожидал шока, объятий, сочувствия (Ох, Тоби, и за что тебе это все, как ты себя чувствуешь?), но вместо этого Мелисса, к моему удивлению, спросила:

– Когда ты едешь?

Судя по ее виду, она была готова вскочить и начать собирать мои вещи.

– Не знаю, – я пожал плечами и вернулся к пицце, – может, через пару недель. Смотря по моему состоянию.

Я полагал, что разговор окончен, но краем глаза заметил, что Мелисса, сидевшая по-турецки на диване, выпрямилась, позабыв о пицце, и умоляюще сложила ладони.

– Ты должен ехать, – сказала она. – Прямо сейчас.

– Знаю, – ответил я, стараясь не выдать раздражения. – И поеду, если сумею. Как только почувствую себя в силах.

– Нет. Послушай. – В голосе ее сквозило такое нетерпение, что я уставился на нее. – Той ночью, когда мне позвонила твоя мама… – быстрый вздох, – было пять часов утра. Я наскоро оделась, поймала такси. Никто не знал, что происходит. Никто не знал, что с тобой будет…

Глаза ее ослепительно сияли, но когда я потянулся к ней, она отвела мои руки:

– Подожди. Дай договорить, если ты меня обнимешь, я… В общем, я кричала таксисту, чтобы ехал быстрее, орала на него, и мое счастье, что он оказался классным мужиком и прибавил газу, а ведь запросто мог высадить меня где-нибудь по дороге. Темно, на улицах ни души, мы несемся так, что ветер ревет за стеклом… Я думала лишь о том, что не вынесу, если опоздаю. Если ты очнешься, захочешь меня увидеть, а меня там не будет, и… Чистый эгоизм, конечно, теперь-то я понимаю, что ты, скорее всего, даже не понял бы, там я или нет, но тогда я знала, что если не успею вовремя, до конца дней себе этого не прощу.

Она сморгнула слезу. Я вытер ее щеку пальцем.

– Тсс. Все хорошо, я здесь.

Она схватила меня за руку и крепко сжала.

– Я знаю, Тоби. Но если ты не поедешь повидаться с дядей, имей в виду, потом пожалеешь. Сейчас ты сам не свой и, возможно, все поймешь лишь потом, когда поправишься, но ведь уже может быть слишком поздно. – Я заговорил было, но она стиснула мою руку. – Я понимаю, ты не в силах даже думать о том, как все будет, когда ты выздоровеешь окончательно. Поверь мне, я это понимаю. Но я-то в силах. И я не хочу, чтобы тебя всю жизнь грызла совесть.

Ее нелепая, абсолютная вера в меня, в то, что однажды я поправлюсь, тронула меня до глубины души. Я тоже проглотил слезы, представив, как было бы здорово, если бы мы вдвоем сидели на диване, ели пиццу и рыдали, как две девчонки, одна из которых пришла к другой в гости с ночевкой, во время просмотра “Титаника”.

– Даже если тебе сейчас кажется, что я несу чушь, пожалуйста, поверь мне хотя бы в этом. Я тебя очень прошу.

У меня язык не повернулся сказать Мелиссе – скорее, из-за нее, а не из-за себя, – что это сказочное будущее никогда не наступит. И как только я это понял, в душе моей поднялось какое-то странное чувство, смущающий безрассудный вихрь противоречия и разрушения: да и хрен бы с ним, я и так в жопе, за что тут цепляться? почему бы не пойти ва-банк, не направить мотоцикл на полном газу прямиком на горящий мост, и пусть он рухнет к чертям? По крайней мере, в этот раз я сам приму решение, порадую Мелиссу, а Хьюго…

И тут я вдруг брякнул, не думая:

– Поехали со мной.

Мелисса от удивления даже плакать перестала, уставилась на меня, открыв рот, выпустила мою руку.

– Что? В смысле… навестить?

– Нет, погостить. Скажем, на недельку. Хьюго не станет возражать. Вроде бы тогда, на моем дне рождения, вы отлично поладили.

– Даже не знаю…

– А что такого-то? У нас всегда кто-нибудь гостил. Дек как-то раз поссорился с предками и прожил там все лето.

– Да, но сейчас? Думаешь, твой дядя обрадуется чужим?

– Дом огромный, он даже не заметит, что ты тут. К тому же Леон наверняка приедет со своим парнем, как его там. Если уж ему можно, так тебе тем более.

– Но… – Мой легкомысленный порыв передался Мелиссе, она почти смеялась, отдуваясь, и вытирала слезы тыльной стороной запястья. – А как же работа?

И я подумал – а что, в конце концов, не такая уж это глупая мысль. Быть может, с Мелиссой, моим сияющим талисманом, я как-нибудь обживусь в Доме с плющом, может…

– Оттуда ходит автобус до центра. Будешь тратить на дорогу минут на десять больше в один конец. В самом худшем случае. – И добавил, заметив, что Мелисса колеблется: – Соглашайся. Вроде как отпуск. Только с мерзкой погодой. И раком мозга.

Я уже знал, что она согласится: увидев, что я так загорелся этой идеей и даже шучу, Мелисса на что угодно пойдет, лишь бы я подольше побыл таким.

– Ну, в общем… если твой дядя и правда не станет возражать…

– Он обрадуется. Клянусь.

И Мелисса сдалась, рассмеявшись сквозь слезы.

– Хорошо. Но в следующем году поедем в Хорватию.

– Конечно, – ответил я, и часть меня действительно подумала: а почему бы и нет.

Я опомниться не успел, как Мелисса уже, напевая себе под нос, убирала посуду из-под пиццы, а я искал номер Хьюго. Вот так и устроилось мое возвращение в Дом с плющом.

3

Дорога в Дом с плющом в то воскресенье больше смахивала на кислотный трип. Несколько месяцев я не ездил на машине и почти не выбирался из дома, и внезапный поток мелькающих образов и красок оказался мне не по силам. Отовсюду выскакивали неистовые пульсирующие узоры, пунктирные линии набрасывались на меня с асфальта, мимо проносились мигающие, точно стробоскопы, ряды ограждений, в вышине маниакально множились оконные ячейки многоэтажек; казалось, кислотные цвета гудели, точно электричество, так что у меня разболелась голова, машины мчались слишком быстро, я вздрагивал всякий раз, как мимо кто-то проносился с таким жутким свистом, что поток воздуха ударял нам в крыло. Мы ехали на такси – Мелисса одолжила кому-то свой автомобиль или отдала в ремонт, не помню, она объясняла, но запутанное объяснение тут же вылетело у меня из головы, – у водителя орало радио, героиня ток-шоу билась в истерике из-за того, что ей с тремя детьми приходится жить в гостиничном номере, ведущий выжимал из нее слезу, таксист выкрикивал гневные комментарии.

– Ты как, нормально? – вполголоса спросила Мелисса и сжала мою руку.

– Да, – я тоже стиснул ее ладонь, надеясь, что Мелисса не заметит, что меня прошиб холодный пот. – Нормально.

Отчасти так и было, по крайней мере, до некоторой степени. Когда схлынул первый порыв безрассудства, я задался вопросом, во что же ввязался, но, к счастью, записался на прием к своему терапевту, попросил его выписать мне обезболивающие и рецепт на солидный запас ксанакса, что он и выполнил без лишних вопросов, пролистав больничную карту и выслушав мой красочный душещипательный рассказ о том, как плохо я сплю. Дома я успокоительное принимать не собирался и первую таблетку проглотил перед тем, как сесть в такси, чтобы приехать в Дом с плющом уже в добродушном настроении и под кайфом. Лекарство подействовало: если раньше у меня сердце сжималось при мысли о том, что я покажусь родным в таком состоянии, то теперь, к своему облегчению, я подумал – а, плевать.

– Постойте-ка, – Мелисса вдруг подалась вперед, – вон же поворот, разве нет?

– Черт, – я резко выпрямился, – да, там налево…

Мы проехали поворот; таксист развернулся, ворча.

– Вот же ерунда, – буркнул он и, пригнув голову, всмотрелся вперед, – знать не знал, что тут поворот есть. – В голосе его сквозило раздражение, словно дорога оскорбила его как профессионала.

– До самого конца, – сказал я.

Дорога к дому Хьюго действительно выглядела так, словно являлась тут два раза в месяц по четвергам, и только тем, у кого в кармане был волшебный талисман, в остальное же время была невидима, а уехавший тут же ее забывал. Наверное, виноваты пропорции: дорога казалась слишком узкой из-за вытянувшихся вдоль нее сплошной линией высоких георгианских домов из серого кирпича да двойных рядов раскидистых дубов и каштанов; снаружи ее заметить было трудно, внутри же сложился собственный микроклимат – полумрак, прохлада и глубокая несокрушимая тишина, столь поразительная после бурного городского гвалта. Мне с детства казалось, что здесь обитают сплошь пожилые пары и дамы за пятьдесят с кудлатыми собачонками, пусть с демографической точки зрения это было маловероятно, но я и правда ни разу не видел тут ни одного ребенка, кроме своих кузенов, а впоследствии – детей Сюзанны, и подростковые вечеринки тоже устраивали только мы.

– Здесь, – сказал я, и такси остановилось у Дома с плющом. Я поспешил расплатиться, чтобы Мелисса не доставала сама чемоданы из багажника, кое-как вытащил их (один повесил на левую руку, второй волок в правой), такси с трудом, в несколько приемов, развернулось и уехало, мы же с чемоданами остались стоять на дороге, точно заблудившиеся туристы или путешественники, вернувшиеся домой.

Официально дом числился под семнадцатым номером, но кто-то из нас, кажется Сюзанна, в детстве окрестил его Домом с плющом из-за густых зарослей плюща, практически закрывавших все четыре этажа, и прозвище прижилось. Прадед с прабабкой (из зажиточных англо-ирландских семейств, сплошь юристы да доктора) купили его в двадцатые годы двадцатого века, но на моей памяти он уже принадлежал бабке с дедом. Здесь выросли четверо их сыновей, трое младших разъехались кто куда, переженились, родили детей, но дом оставался семейной гаванью: тут собирались на еженедельные воскресные обеды, дни рождения, Рождество, на вечеринки, если все гости не помещались в наши загородные дома или сады; когда же нам с Леоном и Сюзанной было лет по семь-восемь, родители отправляли нас в Дом с плющом едва ли не на все каникулы, и наша троица при добродушном потворстве Хьюго и дедушки с бабушкой жила вольницей, пока родители колесили на трейлере по Венгрии или ходили на яхте по Средиземному морю.

То были чудесные, идиллические времена. Мы просыпались когда хотели, самостоятельно завтракали хлебом с вареньем и день-деньской были предоставлены сами себе, от рассвета до заката, приходили, только если нас звали к столу, и снова убегали. В пустой комнате на верхнем этаже мы соорудили форт, началось все с выброшенных кусков фанеры и за несколько месяцев разрослось в многоярусную постройку, которая дни напролет выдерживала наши штурмы, переходя из рук в руки, и в которой мы проделали лазейки и глазки, сверху же водрузили ведро с мусором – ловушку для врагов. (Разумеется, был у нас и пароль, вот только какой? Инкунабула, ризница, гомункул, что-то вроде того, какое-нибудь эзотерическое слово, которое Сюзанна где-то вычитала и выбрала за таинственность и исходивший от него душок плесени и ладана, поскольку едва ли представляла, что оно значит. То, что я его позабыл, тревожит меня сильнее, чем следует. Порой в бессонницу я прокручиваю онлайн-словари страницу за страницей, надеясь, что глаз наткнется на знакомое слово. Конечно, можно было бы позвонить Сюзанне и спросить, но не хочу казаться полоумным больше необходимого.) Мы раскинули в саду паутину проводов, чтобы по ним переправлять разные разности с дерева на окно, выкопали яму, наполнили водой и плескались, как в бассейне, даже когда она превратилась в болото, так что после купания нам приходилось поливать друг друга из шланга, прежде чем войти в дом. Чуть повзрослев, – мы тогда были подростками, а дедушка с бабушкой уже умерли – после ужина валялись на траве, втихаря попивали пиво, болтали, смеялись, в темнеющем небе ухали совы, за освещенными окнами ходил Хьюго. У нас частенько бывали гости, я не соврал Мелиссе, – к нам то и дело наведывались Шон с Деком и прочие мои друзья, приятели кузенов, оставались на вечер, на день, а порой и на неделю. Тогда я воспринимал это как должное, как неотъемлемую часть счастливой жизни, то, что положено всем, жаль, друзья мои этого лишены, ну да ничего, я с ними поделюсь. И лишь сейчас, с огромным опозданием, задаюсь вопросом, так ли все просто.

По-летнему пышный блестящий плющ совсем не изменился, а вот дом обветшал, при бабушке с дедом такого не было, – правда, ничего серьезного, однако же на железных перилах кое-где облупилась черная краска, под ней проклюнулись пятна ржавчины, окошко-веер над дверью затянула паутина, а кустики лаванды в палисаднике не мешало бы постричь.

– Пошли. – Я подхватил чемоданы.

В открытых дверях кто-то стоял. Сперва я даже не понял, человек ли это: бесплотный из-за сочившегося сквозь листву яркого солнца, в просторной белой футболке, с размытым вихрем золотистых кудрей, написанным крупными мазками белым лицом и густыми черными кляксами глаз, он казался миражом, который мозг мой соткал из пятен света и тени и который в любое мгновение рассеется, исчезнет. В нос мне ударил призрачно-сильный запах лаванды.

Я подошел ближе и увидел, что это Сюзанна с лейкой в руках смотрит на меня, не шелохнувшись. Я замедлил шаг – недавно я обнаружил, что если идти медленно, то незаметно, как я подволакиваю ногу, и кажется, будто я просто вальяжно переваливаюсь. Я почувствовал на себе ее взгляд и невольно стиснул зубы, несмотря на ксанакс. Еле удержался, чтобы не пригладить волосы над шрамом.

– Ну и ну, – сказала Сюзанна, когда мы подошли к крыльцу. – Ты все-таки приехал.

– Я же обещал.

– В общем, да. – Она загадочно улыбнулась краешком широкого рта. – Как самочувствие?

– Нормально. Не жалуюсь.

– А похудел-то как! Мама испекла лимонный кекс с маком и пичкает им кого ни попадя, так что берегись. (Я застонал.) Да ладно, расслабься, я скажу ей, что у тебя аллергия. – И Мелиссе: – Рада тебя видеть.

– И я тебя, – ответила та. – Скажи, я правда не помешаю? Тоби уверяет, что все хорошо, но…

– Он прав, все хорошо. И даже лучше. Спасибо, что приехала. – Сюзанна перевернула лейку на ближайший лавандовый кустик и направилась в дом. – Заходите.

Скрипя зубами, я дотащил наши чемоданы до крыльца, оставил у двери и опомниться не успел, как очутился в Доме с плющом. Мы с Мелиссой прошли за Сюзанной по знакомым стертым плиткам пола в прихожей – по дому блуждали сквозняки, должно быть, окна нараспашку – и спустились по лестнице на кухню.

Нас встретили голоса: выразительная декламация дяди Оливера, возмущенные детские вопли, гортанный хохот тети Мириам.

– Вот черт, – сказал я. Совсем забыл. – Черт. Воскресный обед.

Шедшая впереди Сюзанна не расслышала или не обратила внимания на мои слова, Мелисса же повернулась ко мне:

– Что?

– По воскресеньям вся семья съезжается на обед. Я не подумал, я же сто лет тут не был, Хьюго болен, и мне в голову не пришло… Черт. Прости.

Мелисса бегло сжала мою руку:

– Да ладно. У тебя замечательные родственники.

Я понимал, что она, как и я, не рассчитывала угодить на семейный обед, но ответить не успел: мы вышли в просторную кухню, пол которой был выложен каменными плитами, и меня словно окатили из пожарного шланга. Гул голосов, сквозь распахнутые стеклянные двери с размаху бьет солнце, от запаха мясной запеканки першит в горле – то ли есть хочется, то ли тошнит, – все двигаются; я понимал, что здесь от силы дюжина человек, не считая меня и Мелиссы, но после долгого одиночества чувствовал себя как в толпе на футбольном матче или на рейве, сколько же тут народу, и о чем я только думал? Папа, дядя Оливер и дядя Фил говорили одновременно, устремляя друг к другу бокалы, Леон облокотился на кухонный стол и играл в тяпки-ляпки с кем-то из детей Сюзанны, тетя Луиза уносила тарелки… После моего заросшего грязью и пылью бардака кухня казалась неестественно чистой и яркой, точно новенькая декорация, которую возвели специально к этой минуте. Я хотел было схватить Мелиссу за руку и пуститься наутек, пока нас не заметили…

“Тоби!” – окликнули меня, от массы тел отделилась радостная мама, взяла нас с Мелиссой за руки, затараторила оживленно – я ни слова не разобрал, – и все, попались, не убежишь. Мне сунули в руку бокал, я сделал большой глоток – просекко с апельсиновым соком, мне бы не помешало что-нибудь покрепче, но с ксанаксом точно не стоило, а и ладно, какой-никакой алкоголь, – Мириам обняла меня, окутала запахом эфирных масел и крашенных хной волос, поздравила с выставкой (“Мы с Оливером собирались пойти, тем более Леон приехал, сходим все вместе, семейная экскурсия, – кстати, что случилось с тем парнем, о котором ты столько писал в фейсбуке, как его бишь, Гнойник?”) и с тем, что я выжил, что, по всей видимости, служило показателем исключительной моей устойчивости перед отрицательной энергией. Том, муж Сюзанны, потряс мою руку, точно мы на каком-нибудь молитвенном собрании, одарил меня широкой искренней улыбкой, полной сочувствия, поддержки и всяческого позитива, и я подумал – вот бы оказалось, что Сюзанна спит с его лучшим другом. Дядя Оливер хлопнул меня по спине, так что у меня в глазах задвоилось:

– А, раненый воин! Наверняка ты дал им сдачи, так ведь? Наверняка грабители пожалели, что занялись этим ремеслом… – и так далее и тому подобное, то и дело фыркая от смеха и тряся животом; в конце концов Фил, должно быть, заметил, что у меня стекленеют глаза, вмешался и спросил, что я думаю о жилищном кризисе, о котором, признаться, я ничего не думал даже и до того, как меня ударили по башке, но это хотя бы отвлекло дядю Оливера.

Мама угостила нас сагой о междоусобном раздоре на кафедре византинистики, который окончился тем, что один профессор-медиевист догнал другого в коридоре и оглоушил стопкой документов (“При студентах! Через десять минут это выложили на ютьюб!”), – рассказывает она славно, но мысли мои обгоняют друг друга, подрезают, их заносит на поворотах (к холодильнику прилеплен детский рисунок, и я не могу понять, что на нем изображено – динозавр? дракон? был ли у Леона в нашу прошлую встречу этот чубчик с платиновой прядью, это же просто смешно, он похож на пони из мультика “Дружба – это чудо”, а может, я просто забыл? как я потащу наверх наши с Мелиссой чемоданы?), – в общем, когда мама договорила, я уже забыл, с чего там все у нее началось. Я смеялся, когда смеялась Мелисса, и старался помалкивать: язык заплетался меньше, если я аккуратно выговаривал каждое слово, в противном же случае речь моя звучала как у умственно отсталого. Несмотря на ксанакс, мне не терпелось поскорее свалить из кухни куда угодно, лишь бы мама поминутно не останавливала на мне взгляд и Леон, жестикулируя, не пихал меня локтем в спину, однако из-за таблеток никак не удавалось придумать подходящий повод смыться.

– Я очень рад, что ты приехал, – вдруг произнес за моим плечом отец. Рукава у него были закатаны, волосы торчком в разные стороны, и вообще казалось, будто он здесь уже давно. – Хьюго ждал тебя с нетерпением.

– А, – ответил я, – точно. – Мне стоило таких трудов уследить за разговором, что я позабыл, зачем приехал. – Как он себя чувствует?

– Нормально. В среду ему провели первый сеанс радиотерапии, так что он сейчас немного вялый, но в целом ничуть не изменился, – с деланым спокойствием произнес отец, однако в голосе его сквозила боль, и я пристально посмотрел на него. Он как-то похудел и одновременно опух, под глазами набрякли мешки, щеки чуть обвисли, раньше такого не было; на дряблых предплечьях проступили кости. Меня вдруг охватило зловещее предчувствие, а ведь прежде как-то в голову не приходило, что отец когда-нибудь состарится, мать тоже, и однажды я буду торчать у них на кухне, дожидаясь, пока один из них испустит дух. – Иди поздоровайся с ним.

– Да. – Я залпом допил просекко; Мелиссу перехватила Мириам. – Надо бы.

Я пробрался сквозь напиравшие тела, вздрагивая при каждом прикосновении, и направился к Хьюго.

Если честно, я жутко дрейфил перед встречей с ним, и не из-за брезгливости, а потому что понятия не имел, как отреагирует моя голова, я боялся, что не вынесу новых неожиданностей. Хьюго был самым высоким из четырех братьев, шести футов с лишним, поджарый, широкоплечий, как фермер, с большой кудлатой головой и крупными смазанными чертами лица, словно скульптор вылепил их вчерне, а доработать решил потом. Я с ужасом представлял, как он горбится в кресле, исхудалый, со стеклянным взглядом, судорожно перебирает пальцами плед, которым укрыты его ноги, – но Хьюго стоял у старой плиты и помешивал варево в щербатой синей эмалированной кастрюльке, сосредоточенно нахмурив брови и выпятив губы. Он выглядел совершенно как прежде, и я устыдился собственных страхов.

– Хьюго, – сказал я.

– Тоби! – Он с улыбкой обернулся ко мне. – Вот сюрприз.

Я приготовился к тому, что сейчас он хлопнет меня по плечу, но отчего-то его прикосновение не вызвало во мне дикого отвращения, накатывавшего всякий раз, когда до меня дотрагивался кто-нибудь, кроме Мелиссы. Теплая тяжелая рука коснулась меня естественно и непринужденно, точно грелка или собачья лапа.

– Рад тебя видеть, – проговорил я.

– Ну, я устроил эту круговерть не для того, чтобы заманить вас всех в гости, но не буду скрывать, побочный эффект приятный. Как думаешь, готово?

Я заглянул в кастрюльку. Янтарно-сливочный водоворот, ванильно-карамельный запах из детства – фирменный бабушкин соус к мороженому.

– Я бы подержал еще пару минут.

– Пожалуй. – Хьюго помешал соус. – Луиза мне все твердила, что не надо, не хлопочи, но дети его любят… А ты как? Давай рассказывай о своих приключениях. – Наклонив голову, Хьюго оглядел мой шрам, почувствовал, как я напрягся, и тут же отвернулся к плите. – У нас похожие боевые шрамы, – сказал он. – Но ты свой, к счастью, заработал при иных обстоятельствах. Болит?

– Уже почти нет, – ответил я, только сейчас заметив на виске у Хьюго, среди слишком длинных волос с проседью, выбритый клочок с выпуклым красным рубцом.

– Вот и славно. Ты молод, у тебя быстро заживет. Ты уже оправился? – От проницательных серых глаз Хьюго не укрывалось ничто. На воскресном обеде он, мельком глянув на моих двоюродных брата и сестру, впивался взглядом в шестнадцатилетнего меня, старательно скрывающего похмелье, хмыкал, а после с улыбкой говорил мне на ухо: “В следующий раз, Тоби, лучше выпей на одну меньше”.

– Вполне, – сказал я. – Как ты себя чувствуешь?

– Никак в себя не приду, – признался Хьюго. – Остальное-то еще куда ни шло. Глупо, конечно, мне шестьдесят семь лет, и я прекрасно понимаю, что в любой момент могло приключиться что-нибудь в этом роде. Но вот привыкнуть, принять это как свершившийся неотменимый факт почему-то никак не получается. Странно, и всё тут. – Он вынул из кастрюльки ложку, уставился на стекавшую с нее длинную нить карамели. – Больничный психолог, – бедная женщина, ну и работа у нее – много со мной говорила об отрицании, но мне кажется, тут дело в другом. Я прекрасно отдаю себе отчет, что умираю, просто все изменилось, причем кардинально, – и завтракаю я как-то иначе, не так, как раньше, и дом уже не тот. Вот это сбивает меня с толку.

– Сюзанна сказала, тебе назначили радиотерапию, – сказал я. – Вдруг поможет?

– Только вместе с операцией, да и то вряд ли, а за операцию никто не возьмется – смысла нет. Сюзанна прочесывает интернет в поисках лучших специалистов для дополнительной консультации, но едва ли стоит надеяться, что из этого выйдет толк. – Он указал на бутылочку с ванилью, стоявшую на столе возле меня: – Дай-ка мне вот это, добавлю еще чуток.

Я протянул ему бутылку. Рядом стояла старая дедушкина трость с серебристым набалдашником – на всякий случай, чтобы была под рукой.

– А, ну да, – произнес Хьюго, заметив, куда я смотрю. – Я без нее не могу подняться по лестнице, да и хромота порой нападает. Теперь уж никаких походов в горы. Странно, казалось бы, в моем положении беспокоиться из-за такой ерунды, но почему-то пустяки расстраивают больше всего.

– Мне очень жаль. Правда.

– Понимаю. Спасибо. Будь добр, убери это в шкаф.

Мы замолчали, наблюдая за тем, как ложка описывает мерные круги в кастрюльке. Сквозь открытые двери ветерок принес запах земли и травы; за нашей спиной Леон повысил голос, завершая рассказ, и все расхохотались его шутке. Морщины на лице Хьюго складывались в дюжину знакомых выражений одновременно, и оттого было не разобрать, что у него на душе.

Мне вдруг захотелось задать ему невероятно важный вопрос, выведать тайну, которая все изменит, прольет новый непостижимый свет на последние ужасные месяцы, а предстоящие окажутся не просто терпимыми, но совершенно безвредными, мне бы только сообразить, как спросить. На пугающее головокружительное мгновение, испарившееся сразу же, едва я его осознал, мне показалось, что я сейчас расплачусь.

– Ну вот, – Хьюго убрал кастрюльку с огня, – готово. Надо бы, конечно, подождать, пока остынет, но… – И в комнату: – Кто будет мороженое?

День складывался престранно. Меня не оставляло непонятное ощущение праздника – может быть, наложилось воспоминание о всех проведенных здесь торжествах, а может, причина в том, что мы с родными не виделись несколько месяцев, если не лет. Повсюду стояли вазы с распустившимися махристыми желтыми розами, к столу подали специальные серебряные приборы с монограммой какого-то забытого пращура на истертых рукоятках, в ушах у тети Луизы блестели и покачивались парадные бабушкины серьги с крупными изумрудами, то и дело слышался смех, звон бокалов, “твое здоровье! – твое здоровье!”.

Однако в этой привычной картине было что-то не то. Все вели себя не как обычно, и эти серьги в тети-луизиных ушах, и то, что Том вместо Хьюго ставил на стол креманки с мороженым, сам же Хьюго, вдруг посеревший от усталости, сидел за кухонным столом и кивал в ответ на болтовню Тома; белокурые дети – не мы – бегали среди взрослых, гудели самолетиками, отбирали друг у друга всякую всячину, и Сюзанна утихомиривала их строгим взглядом, совсем как тетя Луиза нас когда-то, я же стоял с очередным бокалом “мимозы” и кивал дяде Филу, распинавшемуся об этичности корпоративных налоговых льгот. Я словно очутился в фильме ужасов, где непонятные сущности завладевают телами второстепенных персонажей, но не до конца, и главный герой, заметив неладное, догадывается о том, что происходит у него под носом… Сперва это просто нервировало, но день тянулся не кончаясь (мороженое с карамельным соусом, кофе, ликеры, ничего из этого я не хотел, а меня пичкали и пичкали), и постепенно меня охватило неприятное чувство. Луиза подступает ко мне с гаргантюанским куском лимонного кекса с маком, вперив в меня требовательный взгляд, Сюзанна мягко ее останавливает, вскрикнув удивленно: “Ну мам, у Тоби же аллергия”, Мелисса вежливо уверяет, что обожает лимонный кекс, Оливер иерихонски трубит носом в обширный платок и мрачно косится на розы… все собравшиеся казались сущими инопланетянами, все эти якобы мои ближайшие и дражайшие, скоплением дергающихся рук и ног, красок, гримас, не складывавшимся в единую картину и уж конечно не имевшим ко мне никакого отношения. От каждого прикосновения к моему локтю или замеченного краем глаза движения я вздрагивал, точно испуганный конь; беспрестанные резкие скачки и обвалы адреналина совершенно меня измочалили. Я чувствовал, как в мозгу образуется воронка, как в позвоночнике грозовым фронтом нарастает напряжение. И понятия не имел, как продержаться до вечера.

Каким-то образом с тарелок смахнули объедки, ополоснули, загрузили в посудомойку, но расходиться, похоже, никто не собирался; вместо этого мы переместились в гостиную, и кто-то приготовил еще “мимозы”. Все немного перебрали коктейля. Леон уморительно показывал в лицах, как в берлинском клубе панк столкнулся с трансвеститом (он клялся и божился, что видел эту сцену собственными глазами), моя мама и Том с Луизой выли от хохота: “Не может быть, Леон! Боже, хватит, я живот надорву…” Я заметил, как отец устало трет глаза кулаками, но тут к нему обратилась Мириам, он с деланым оживлением улыбнулся и сказал ей что-то такое, от чего она рассмеялась и шлепнула его по руке. Фил, наклонившись к Сюзанне, без устали тараторил, яростно жестикулируя и по инерции даже покачиваясь вперед-назад. Голоса под высоким потолком сливались в неразборчивый гул, в воздухе витали неопределенность и тревога, точно на разухабистой вечеринке в бомбоубежище в разгар блицкрига, веселье хрупкое, как лед, того и гляди сорвет в неуправляемый занос, так держать, быстрее, выше, быстрее, как вдруг ба-бах! – и конец!

Я больше не мог это выносить. Поискал взглядом Мелиссу, но они с Хьюго устроились на диване и о чем-то оживленно беседовали, так что обоим нам никак не удалось бы ускользнуть незамеченными. Я вышел на кухню, налил стакан холодной воды и удалился с ним на террасу.

После гомона болтовни и ярких красок гостиной сад поражал благоговейной тишиной. Я каждый раз забывал и каждый раз заново изумлялся свету в саду Дома с плющом. Такого я больше не видел нигде: свет был зернистый, точно на выцветшей пленке в старых любительских фильмах о лете, и казалось, исходил от самого кадра, а не от какого-то внешнего источника. Передо мной тянулась лужайка, поросшая амброзией, пылавшая маками и васильками; под деревьями, точно дыры в земле, чернели чистые глубокие тени. И над всем этим мерцало знойное марево.

Внезапно послышались голоса, звонкие, как у малиновок, и я вздрогнул. В дальнем конце сада играли дети: один выделывал замысловатые пируэты на тарзанке, метался меж бытием и небытием, описывая дугу из тени в свет и обратно, второй выпрыгивал из высокой травы, широко расставив руки, словно хотел кого-то напугать. Тонкие загорелые ножки не останавливаются ни на миг, белокурые волосы сияют. И хотя я знал, что это дети Сюзанны, на ускользающую секунду мне показалось, что эти двое – мы: то ли Сюзанна с Леоном, то ли я с Сюзанной. Один из детей что-то крикнул пронзительно и властно, но я не понял, ко мне ли он обращается. Я прижал стакан к виску и отвернулся.

Сад выглядел диковатым, как и палисадник перед домом; впрочем, это уже не новость. Для городского сада он был огромен, сто с лишним футов в длину. Дубы, березы и горные вязы обрамляли боковые стены; в переулок позади сада выходила тыльная сторона здания, в котором прежде располагалась школа, или завод, или еще что-то такое, в период Кельтского Тигра его переделали в модное жилье этажей на пять или шесть, и из-за близости этого высокого дома сад казался укромным и глубоким, как колодец. Хозяйничала здесь Ба, она ухаживала за садом[56] настолько бережно и искусно, что он походил на сказочный и медленно, одно за другим, открывал тебе свои чудеса: смотри-ка, там, за деревом, крокусы! А вон там, под кустом розмарина, прячется земляника, вся для тебя! Бабушка умерла, когда мне было тринадцать, пережив деда менее чем на год, и Хьюго с тех пор значительно ослабил вожжи (“Дело не в том, что мне лень, – пояснил он мне как-то, глядя с улыбкой из кухонного окна на сад в летнем беспорядке, – я люблю, когда сад чуть зарастает. Я не про одуванчики, эти-то хулиганы везде пролезут, просто мне нравятся естественные краски”). Постепенно растения переплелись, расползлись по всему саду, длинные усики плюща и жасмина протянулись со стен дома, на нестриженых деревьях вспенилась зеленая листва, в высокой траве показались семенные шапки, и сад утратил сказочное очарование, теперь он казался сухим и старым, точно археологическая редкость. Я полагал, что раньше сад нравился мне больше, однако в тот день был благодарен за новый его облик: любоваться сказочным пейзажем не было настроения.

Меня заметила стоявшая в зарослях дикой моркови девочка помладше. Уставилась на меня, захватив в горсть стебли и покачивая их туда-сюда с задумчивым упрямством, потом медленно подошла.

– Привет, – сказал я.

Девочка (я не сразу вспомнил имя: Салли) таращила на меня тусклые глаза, голубые, как у котенка. Я забыл, сколько ей лет, – кажется, года четыре?

– У меня пупсики в кроссовках, – сообщила она.

– Ух ты, – откликнулся я, не имея ни малейшего понятия, о чем она говорит. – Класс.

– Смотри. – Салли оперлась на вазон с геранью и показала мне сперва одну подошву, потом другую. С обеих подошв на меня изумленно воззрились куколки с ноготок, заключенные в прозрачный пузырь из толстой пластмассы.

– Ух ты, круто, – сказал я.

– Я не знаю, как их достать, – продолжала Салли, и я на мгновение испугался, что она попросит меня это сделать, но тут к нам подошел ее брат – кажется, Зак – и встал рядом с ней. Он был на голову выше сестры, в остальном же дети были очень похожи: те же спутанные белокурые кудряшки, тонкая загорелая кожа и немигающие голубые глаза. Ни дать ни взять парочка из ужастика.

– Ты здесь будешь жить? – спросил Зак.

– Да, пару недель.

– Почему?

Я понятия не имел, что Сюзанна рассказала им про Хьюго. Я боялся, что ляпну что-то не то и дети, получив моральную травму, зайдутся пронзительным ревом.

– Потому, – ответил я, но дети по-прежнему смотрели на меня вопросительно, так что я добавил: – Погощу у Хьюго.

Зак с противным тонким свистом хлестал воздух тонким прутиком.

– Взрослые не живут у дяди. Они живут у себя.

– А я у него и не живу. Я приехал его навестить. – Я и раньше знал, что Зак гаденыш. Как-то на рождественском обеде Сюзанне пришлось вывести его из-за стола, потому что он плюнул сестре в индейку: ему показалось, что Салли достался лучший кусок.

– Мама говорила, тебя по голове ударили. Ты теперь инвалид?

– Нет, – ответил я. – А ты?

Он бросил на меня долгий взгляд, который мог означать что угодно, но вряд ли хорошее.

– Пошли, – бросил он Салли, хлестнул ее прутиком по ноге и побрел прочь; сестра последовала за ним.

У меня подкашивались ноги: слишком долго стоял. Я опустился на ступеньку. Вон полоса травы с ромашками, на которой мы с Леоном и Сюзанной однажды летом поставили палатку и прожили в ней неделю, смеялись, ели печенье, ночи напролет пугали друг друга страшными историями, потом весь день ходили сонные, раздраженные, пропахшие ромашкой. А вон там дерево, возле которого в головокружительной темноте на четырнадцатый день рождения Леона я впервые в жизни поцеловался с девчонкой, хрупкой милой блондинкой по имени Шарлотта, язык ее отдавал выпитым тайком сидром, мягкая грудь прижималась к моей груди, где-то ухали и кричали парни – “Давай, Тоби, ну ты герой”, – и ветер неумолчно свистел в листве над нашими головами. На этой террасе мы валялись, впервые накурившись травки, в небе плясали звезды, складывались в затягивающие шифрованные узоры, в воздухе манящей мелодией сладко пахло жасмином, я на полном серьезе убеждал Леона, будто бы Сюзанна превратилась в крошечного эльфа и я поймал ее в горсть, он пытался заглянуть в мои ладони, “Эй, детка, поговори со мной, ты там в порядке?”, при том что Сюзанна лежала тут же, рядом с нами, и еще кто-то – Дек, Шон? – трясся от смеха в темноте, касаясь моего плеча, но кто? Дыры в памяти, слепые пятна тошнотворно мерцают, будто мигренозная аура. Кажется, все эти вехи так близко, что можно коснуться рукой, на самом же деле не дотянуться. И вот я вырос, взрослый чувак, но ни за что не отважился бы переночевать в палатке, для меня это как разбежаться и полететь.

– Господи боже мой, – за моей спиной Леон с силой захлопнул дверь террасы, – какой кошмар.

– Что? – спросил я.

От стука я подпрыгнул, точно перепуганная кошка, но Леон, похоже, не заметил, выудил красную пачку “Мальборо” из кармана джинсов, черных, с дырами в самых неожиданных местах и таких обтягивающих, что он с трудом достал сигареты. На нем была футболка с Патти Смит и “мартинсы” размером с его голову.

– Да всё. Словно мы на славном семейном сборище и вот-вот затеем общую игру – дружно разбредемся по дому в поисках спрятанных предметов. Абсурд. Ну да в этом весь Хьюго – без паники, жизнь продолжается… – Леон наклонился к зажигалке. – Понимаю, уважаю, волевой чувак и всякое такое, но блин. – Выпрямился, откинул чубчик со лба. – Это водка?

– Вода.

– Черт. Я оставил стакан на подоконнике, а теперь там мама, и если я вернусь в дом, примется расспрашивать меня о каком-нибудь проходившем в Берлине интересном культурном мероприятии, о котором она вычитала в газете, был ли я там и что об этом думаю. Честное слово, я этого не вынесу. – Он глубоко вздохнул, словно его мучила жажда.

Последние несколько дней я ни о ком не думал так часто, как о Леоне с Сюзанной. В детстве дядюшки и тетушки – не Хьюго, он был другой, а Оливер, Мириам и Фил с Луизой – представлялись мне аморфным облаком из взрослых, которые время от времени нас кормили и которых мы, как правило, избегали, чтобы они не помешали нашим занятиям, и даже когда я вырос, толком не заморачивался навести на резкость и хорошенько их рассмотреть. Леон же с Сюзанной, по сути, мои брат с сестрой, и мы знали друг друга так же буднично и досконально, как собственные ладони. И в глубине моей души, вопреки всем доводам рассудка, теплилась надежда, что одно их присутствие соберет воедино рассыпавшиеся в труху обломки личности, ведь рядом с ними я не могу быть никем иным, только самим собой. Но одновременно я со страхом ждал этой встречи, нутро переворачивалось от ужаса при мысли, что они с первого же взгляда в мельчайших деталях разглядят за моими жалкими потугами истинный масштаб разрушений.

– Дай и мне, что ли. – Я протянул руку. Меня еще потряхивало от адреналина.

Леон покосился на меня, вскинул бровь:

– Ты разве куришь?

– Балуюсь иногда, – пожал я плечами.

Хотя к сигаретам прежде я не прикасался, покуривать начал месяц-другой назад, но признаваться в этом не собирался, чтобы Леон не счел мою просьбу доказательством трагической тяги к саморазрушению, дело-то было совершенно в другом. Из-за травмы мозга у меня странным образом изменилось обоняние, я чуял какие-то невероятные запахи (от макарон из микроволновки воняло хлоркой, от штор, когда я задергивал их на ночь, вдруг потянуло отцовским одеколоном), а поскольку нас вечно предупреждают о вреде табака и пугают, что, в частности, курение притупляет обоняние, я и решил: попробую. Мелиссе я пока не говорил, что курю, но на террасе мне ничего не угрожало – вряд ли она оставит Хьюго и отправится меня искать.

Леон протянул мне сигарету и зажигалку. Из нас троих он переменился сильнее всего. В детстве он был озорным, веселым, непоседливым, но к средней школе от этого не осталось и следа. Мы учились в разных классах, но я знал, что дети над ним издеваются, и этого следовало ожидать: Леон был хилый, малорослый, тихий, с подозрительно тонкими чертами лица; я помогал ему, чем мог, но всякий раз, как мы сталкивались в коридорах, он спешил прочь, вжав голову в плечи, и явно думал о чем-то своем. Он и сейчас на пару дюймов ниже меня ростом, по-прежнему хрупкий, как эльф, и темная челка все так же небрежно спадает ему на глаз – хотя теперь на эту небрежность явно уходит битый час и тонна воска для укладки, – но мне никак не удавалось совместить собственные воспоминания с этим худощавым парнем, который, прислонясь к стене, покачивал ногой и в целом выглядел так круто, что в его присутствии поневоле казалось, будто ты сам всю жизнь старательно упражнялся в том, чтобы пустить все псу под хвост.

– Спасибо. – Я вернул ему зажигалку.

Леон расслабился и наконец спокойно смотрел на меня, я сделал усилие, чтобы не отвернуться.

– Извини, что я редко звонил, – бросил он. – Когда ты лежал в больнице.

– Да нормально. Ты же писал.

– Твоя мама сказала, что тебе нужна тишина и покой, просила тебя не доставать, ну и… – Он дернул плечом. – В общем, меня это не оправдывает, конечно. Надо было чаще звонить. Или навестить тебя.

– Ой, нет. Только не это. – Я не мог понять, то ли мой голос звучит непринужденно, то ли я переигрываю. – Мне хотелось целыми днями валяться в пижаме и отдыхать. Смотреть всякую хрень по телику. Понимаешь? Какие уж тут гости.

– Все равно извини.

– Ну вот и увиделись, – ответил я и переменил тему: – Ты останешься ночевать?

– Только этого не хватало. Нет, я к родителям. Увы. – Он сунул зажигалку в карман. – Я бы, конечно, лучше пожил у Хьюго, но меня ведь тут же запрягут за ним ухаживать, и в качестве официальной сиделки я вообще не смогу никуда отлучиться, потому что если Хьюго, пока меня нет, почувствует себя хуже и умрет, виноват во всем буду только я и никто другой, нет уж, спасибо. Я его люблю, мне нравится с ним общаться, пока есть такая возможность, я не прочь пожить у него пару недель, если ему потребуется помощь, но брать на себя серьезные долгосрочные обязательства не готов. У меня работа, – Леон работал на безумно модном инди-лейбле, – у меня отношения, у меня жизнь, наконец. И я не могу от всего этого отказаться.

Его слова неприятно меня резанули – я тоже не метил в официальные сиделки, – но Леон всегда был склонен драматизировать, к тому же, судя по всему, его основательно допекли.

– Достали? – спросил я.

Он закатил глаза.

– Даже говорить не хочу. Наседают на меня каждый божий день, как два копа на допросе. Сперва звонит мама, распинается, что бедный Хьюго доживает последние дни в одиночестве. Потом вступают скрипки: звонит папа и разражается пафосной речью, дескать, Хьюго всегда был к тебе добр, почему бы не отплатить ему тем же, после чего очередь мамы: сынок, мы в тебя верим, ты справишься, это же ненадолго, ну а дальше я даже не знаю, до чего бы они договорились, потому что перестал брать трубку. Надеюсь, хоть теперь отвяжутся, раз уж я приехал, а может, наоборот, решат поднажать, рассчитывая довести меня до белого каления, а тогда я перееду как миленький, лишь бы от них избавиться. А вот хрен.

Леон был чуть пьян, но не настолько, чтобы кто-то это заметил.

– Я у него поживу, – сказал я.

Он высоко вскинул брови.

– Ты? – спросил он с таким недоверием, точно я был шимпанзе, которому доверили запустить ракету. Меня это взбесило.

– Да, я. А что?

Леон откинул голову на стену и расхохотался.

– Боже мой, – выдавил он. – Какая прелесть. С удовольствием на это погляжу.

– Что смешного-то?

– Наш Тоби, ангел милосердия, жертвует собой ради тех, кто нуждается в помощи…

– Всего пару недель. В сиделки я тоже не нанимался. – Смех осекся, Леон хмыкнул сухо, и я спросил: – Что?

– Вот сюрприз так сюрприз.

– Да чего ты ко мне привязался? Сам же сказал, ты не переедешь к Хьюго ни за что на свете…

– Потому что для меня в этом случае обратного пути не будет. А вот ты спокойно свалишь, как только тебе надоест…

Меня мутило от сигареты, выпитых коктейлей и всего этого окрашенного лихорадкой дня, ругаться с Леоном совершенно не хотелось.

– Я же не виноват, что тебе не хватает… не хватает… – я пытался вспомнить слово cojones[57], – яиц возразить предкам…

– Мы все прекрасно понимаем, что долго ты не протянешь. Неделю от силы. Максимум дней десять.

В голосе его сквозила издевка, точно я какой-нибудь принц на горошине, в жизни не страдавший ничем сильнее похмелья, – да если бы он только знал, этот Мистер Крутой с выпендрежно-многозначительными кожаными браслетами и беззаботной клубной жизнью, если бы он только знал…

– Что ты несешь? По-твоему, я не справлюсь?

Я нарывался на ссору – отчасти специально. Леон всегда быстро шел на попятный, и мой вызывающий тон непременно его разозлит, тем более что он и так уже на взводе. Я вовсе не собирался затевать полноценную драку на террасе, чтобы бездыханное тело проигравшего потом уволокли прочь, – хотя, признаться, это не самый худший вариант досуга, а то в доме как раз кто-то запел, – но мне отчаянно, со злостью самобичевания хотелось, чтобы Леон, потеряв терпение, высказал мне в лицо все, что думает о новой моей личности.

Он поднес сигарету к губам и жадно затянулся.

– Ты сейчас не в лучшей форме, – ответил Леон и выдохнул вбок струйку дыма. – Правда же?

Меня охватило такое бешенство, что я даже обрадовался.

– Что? Я здоров.

Взгляд из-под полуприкрытых век.

– Как скажешь.

– Что ты имеешь в виду?

У меня руки чесались врезать ему хорошенько, но Леона, казалось, это нисколько не волновало. Краешек его губ изогнулся кверху.

– Да ладно тебе. Ты за сегодня не произнес и дюжины слов. И ничего не ел – так, пару раз ткнул вилкой.

Я изумленно рассмеялся, и мой смех отразился эхом от высоких стен. Я-то думал, он скажет что-нибудь насчет моей походки, о том, что я постоянно теряю нить разговора и умолкаю, мучительно подбирая слова, – в общем, бессердечно и ловко полоснет меня по больному и бросит истекать кровью. Вместо этого мне слегка погрозили пальцем за недостаточную общительность и нежелание есть овощи, и от облегчения у меня закружилась голова.

– Сегодня не лучший день, – со смехом признался я. – Сам же сказал. Как-то не хочется притворяться, будто все в порядке. Если у тебя это получается, вперед. Я на тебя посмотрю.

– Узнаю старого доброго Тоби, – раздраженно сказал Леон, он не любит, когда над ним смеются. – Пусть другие надрываются, а он не будет.

– Чувак, я тебя вроде ни о чем не просил. Сам же делаю то, что считаю нужным. И не вижу в этом ничего плохого, – произнес я так естественно, так похоже на себя прежнего, что по тому, как Леон вздернул подбородок, ясно понял: мне удалось задеть его за живое; не выдержав, я рассмеялся.

– Полная чушь, – отрезал он. – Чувак. Ты глаза свои видел? Остальных ты, может, и обманул, – он кивнул на дом, – но это не значит, что ты умеешь притворяться. Ты же бесишься.

Я расхохотался так, что дым пошел носом. Я согнулся пополам от кашля.

– Еще и ржешь как сумасшедший, – раздраженно сказал Леон и отодвинулся от меня. – Уж не знаю, что ты там принимаешь…

– Героин. Все крутые парни сидят на героине. Может, тебе тоже стоит…

– Заткнись, пожалуйста, сделай одолжение. Докуривай свою сигарету – мою сигарету, – вали в дом и оставь меня в покое.

– А, вот вы где. – Из задней двери высунула голову Сюзанна и опасливо оглянулась. – Леон, твой отец поет “Раглан-роуд”. Я сказала, что пойду вас искать, ведь вы наверняка расстроитесь, если пропустите такое. Правда, никто не говорил, что я сумею быстро вас найти. Над чем смеешься?

– Тоби сошел с ума, – Леон сердито раздавил каблуком окурок, – если, конечно, там вообще было с чего сходить.

– Господи боже мой… – Я наконец отдышался. Сердце колотилось. – Ради такого стоило переться на это сраное семейное сборище.

– Ну спасибо, – ответила Сюзанна. – Мне тоже было приятно с тобой общаться.

– Сборище вышло… – я пытался вспомнить слово “блистательный”, но безуспешно, – роскошное. Чумовое. Но согласись, если бы ты могла выбирать, как провести день, этот вариант оказался бы в самом низу списка, сразу же за походом к зубному.

– Скажи мне, что ты принесла выпить, – попросил Леон. – Если я не выпью, мне духу не хватит туда вернуться.

– Я думала, у вас есть. Подожди, – она повернулась к двери, заглянула в щелку, – вроде все чисто. Пойду в дом. Но если меня перехватят, заберите меня оттуда, договорились? – И скрылась на кухне.

– Извини. – Голос мой потеплел, и не только потому, что Леона раздражало лишь повышенное, по его мнению, внимание прочих к моей персоне, в остальном же он не заметил за мной никаких странностей. Давненько мы с ним не говорили по душам, со школы уж точно: новые друзья, бурная светская жизнь, к тому же он публично объявил о своей сексуальной ориентации, а чтобы никому в голову не пришло в этом усомниться, стал вести себя как стереотипный гей – наркотики, клубы и прочее, чего я никогда не понимал, – словом, с тех пор наши пути разошлись, и тем трогательнее было обнаружить, что я по-прежнему легко могу играть у него на нервах. – Мне просто вдруг показалось, будто ты решил, что я обдолбался. Было смешно.

Леон закурил новую сигарету, мне не предложил.

– А это всего лишь обезболивающие. После сотрясения мозга у меня до сих пор голова побаливает. Ничего серьезного, но семейное сборище на больную голову для меня многовато.

– Понятно.

– Кто-нибудь еще заметил?

Леон пренебрежительно фыркнул.

– Не-а. А если бы и заметили, то решили бы, что ты еще не оправился от потрясения. Мать говорит, тебе нужно заняться йогой, чтобы восстановить энергетический потенциал.

Я хрюкнул от смеха, и Леон невольно ухмыльнулся.

– Чудесно, – ответил я. – Обязательно попрошу ее порекомендовать мне какую-нибудь школу йоги.

– Ты поосторожнее все-таки. – Леон оглянулся, не идет ли Сюзанна, понизил голос и продолжал уже безо всякого раздражения: – Один мой друг… а, фиг с ним. Я хочу сказать вот что: таблетки – не безобидное драже, даже если тебе их выписал доктор. Смотри не переусердствуй.

– Кто, я? Никогда.

Леон скривился, но сказать ничего не успел: вернулась Сюзанна с бутылкой вина.

– Есть! Горючее нам явно не помешает. Леон, твой отец как раз поет “Спэнсил Хилл”.

– О нет.

– Мелиссу вытащить я не сумела, – сообщила мне Сюзанна. – Она сидит рядом с твоей матушкой, и та обнимает ее за плечи.

– Пора ее спасать, – сказал я, но с места не двинулся.

– Да ладно, ей, похоже, нравится.

– Мелиссе нравится все и всегда. Такой уж она человек. Я не об этом.

– Представляешь, – сказал Леон Сюзанне, – он будет тут жить.

Сюзанна уселась рядом со мной на крыльцо, выудила из заднего кармана штопор и зажала бутылку между коленями.

– Знаю. Это я его попросила.

Леон вскинул брови:

– Ты мне не говорила.

– Ну так я же не думала, что он согласится. Но, – она мельком улыбнулась мне, сражаясь с пробкой, – похоже, я его недооценила.

– Дело нехитрое, – произнес Леон, уставясь на сад.

Чпокнула пробка. Сюзанна сделала большой глоток – причем, к моему удивлению, с видимым удовольствием, а я-то в глубине души по-прежнему смотрел на нее как на восьмилетнюю девочку – и протянула мне бутылку.

– Не обращай на него внимания, – сказала она мне. – У него день не задался.

– А у кого задался, – ответил я. Вино было красное, густое, пахло августом, и, еще не пригубив, я почувствовал, какое оно крепкое. – Как жизнь?

– Сам как думаешь? – Сюзанна запрокинула голову и принялась массировать шею. По сравнению с Леоном она практически не изменилась. Вместо двух толстеньких детских косичек или всклокоченной юношеской гривы – волнистое короткое каре, подростковая невзрачность сменилась основательностью, привлекательной своим спокойствием, и уверенностью, что Сюзанна будет выглядеть точно так же и двадцать, и пятьдесят лет спустя, но рождение двух детей лишь отчасти смягчило ее длинноногую угловатость; ненакрашенная, в линялых джинсах, она сидела на крыльце по-турецки, раскованно, как в детстве. – Том научился гениально делать массаж. А у тебя как дела?

– Отлично.

– Правда?

– Разве что Том мне спину не массирует. А так лучше некуда.

Леон насмешливо покосился на меня, но я его проигнорировал.

– Что бы это сейчас ни значило. – Сюзанна потянулась к сигарете Леона. Кто-то – видимо, дети – нарисовал на ее запястье фиолетового жука. – Дай затянуться.

– Я тебе целую дам. Держи…

– Не надо. Не хочу, чтобы дети увидели, что я курю.

Она тоже была чуть пьяна – как и я сам, насколько я сейчас понимаю.

– Дай сюда, – сказал я Леону, – я поделюсь со Сью.

Дети в глубине сада тыкали палками во что-то, скрывавшееся в траве, и не проявляли к нам ни малейшего интереса. Я всегда старался заботиться о Сюзанне, хотя она всего-то на три месяца меня младше. Помню, как лет в пять обхватил ее за туловище, приподнял с натугой и отчаянно потащил прочь от кружившей вокруг нее осы. Я прикурил сигарету, глубоко затянулся и протянул Сюзанне.

– С папой совсем беда. – Она выпустила струйку дыма. – На днях мы приехали навестить Хьюго, захожу в комнату, а он плачет. Рыдает, аж заходится.

– Ничего себе, – удивился я.

– Вот-вот. – Она покосилась на меня. – Он приготовил тебе подарок. В знак извинения за то, что пропустил твой день рождения. Наверное, какая-нибудь дурацкая семейная реликвия. Ты уж притворись, что рад, даже если окажется, что это полное говно.

– Ладно.

– А то он не выдержит даже малейшей… Зак! – окликнула она сына, карабкавшегося на высоченный вяз. – Слезь с дерева! Сколько раз тебе говорить!

– Мы-то лазили по деревьям, – заметил я.

Зак подтягивался всё выше, пропустив окрик матери мимо ушей.

– Именно, а потом ты упал, сломал ногу и лежал в гипсе целый… Зак! Слезай сейчас же. Ну мне что, подойти?

Зак спрыгнул с ветки, повалился на траву, театрально запрокинув голову, чтобы показать матери, как сильно она его достала, после чего вскочил и побежал донимать Салли.

– Иногда он совершенно меня не слушается, – проговорила Сюзанна. – От родителей Тома толку чуть. Они все ему прощают, а когда мы его ругаем, бросаются защищать – он же мальчик, что с мальчишки взять. А позицию Хьюго вы знаете: пусть дети делают что хотят, вырастут – возьмутся за ум. С нами так и вышло, но когда ты родитель, как-то не получается закрывать глаза на шалости.

Я не стал ей говорить, что эта проблема вскоре отпадет сама собой. Да и выкрутасы Зака обсуждать не хотелось.

– Даже не вспомню, когда я в последний раз видел твоего отца, – произнес я.

И по изумленному их молчанию мгновенно понял, что облажался. Я лихорадочно соображал, что упустил, но припомнил лишь, как подростком нажрался в хлам и потерял кошелек на какой-то дискотеке, Хьюго тогда не ответил на звонок, и я позвонил дяде Филу, тот отвез меня домой и с кислой миной посоветовал вести себя потише, но ведь наверняка с тех пор мы с ним встречались…

– Они же были здесь на Рождество, – заметила Сюзанна. – Помнишь? Подарили Заку тот долбаный кинжал, и он порезал диван.

– А… – Сюзанна впилась в меня взглядом, словно вдруг что-то заподозрила, и у меня свело кишки. – Точно. Просто у меня в Рождество голова была занята другими вещами, на работе завал был. Да и все эти семейные праздники как-то слились воедино, с тех пор столько всего произошло… – Тут Леон фыркнул, достаточно громко, чтобы все его услышали. Не так-то просто забыть, как ребенок порезал диван.

– Да ты пьян, – сказала наконец Сюзанна.

– Есть такое, – согласился я. Меня охватила благодарность за то, что Сюзанна помогла мне выкрутиться из неловкого положения, изумление перед ее бесконечно добрым, невинным миром, в котором мысли путаются разве что с перепоя, и я едва не разрыдался.

– Дай-ка сюда, – Леон отобрал у меня бутылку, – хватит с тебя. – И вскинул бровь, точно хотел добавить: “Тем более ты пьешь таблетки”.

– Еще чего. Я не закончил.

– М-да, повезло Мелиссе, не поспоришь. Она тоже побудет здесь с тобой?

Я пожал плечами. Сердце колотилось: рано или поздно я облажаюсь по-настоящему, что-нибудь ляпну или сотворю такую дикую чушь, что ее не сгладит никакая наивность, и зачем я вообще сюда приперся…

– Да, несколько дней.

– Не хочет упускать тебя из виду?

– Ну что тебе сказать, чувак. Ей нравится быть со мной. У твоего парня не так?

– Карстен работает. И не может просто взять и всё бросить.

– Ооо. Большая шишка, похоже.

– Как бы мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, – вдруг с ожесточением произнес Леон. – Я понимаю, это жестоко, но правда. Как нам себя вести? Должна же быть какая-то инструкция.

– Наверняка у некоторых народов это есть. – Сюзанна взяла у него бутылку. – Я имею в виду, ритуалы, которые нужно выполнять, когда кто-то умирает. Песнопения. Танцы. Воскурение ароматных трав.

– Жаль, что я живу не там. Заткнись! – рявкнул он на меня, заметив, что я закатил глаза. – Да, мне жаль. Все, что нужно делать после чьей-то кончины, расписано по пунктам: похороны, венки, поминки, заупокойная служба через месяц после смерти. Но ждать, пока человек умрет, еще труднее, и ни одна сволочь не скажет тебе, что делать.

– Кстати, о смерти, – перебила Сюзанна. – Кто-нибудь знает, что потом будет с домом?

Повисло озадаченное молчание. Леон потянул к себе со стены стебель жасмина, повертел в пальцах, не глядя на нас.

– Ну, то есть, может, до этого и не дойдет, – поправилась Сюзанна. – Разумеется, мы проконсультируемся у других врачей. Но все-таки.

– Не рановато ли интересуешься? – спросил я.

Леон с Сюзанной пропустили мою ремарку мимо ушей.

– Дедушка с бабушкой завещали дом Хьюго, – сказал Леон.

– А потом что?

– Ты хочешь знать, – проговорил Леон, – выставят ли его на торги?

– Именно.

– Если я имею право голоса, то нет, не выставят.

– Это понятно, – с легкой досадой ответила Сюзанна. – Я как раз и спрашиваю, имеем ли мы с вами право голоса. Если дом отойдет к нашим родителям и они решат его продать, а деньги поделить…

На этот раз молчание затянулось. Этот вопрос мне раньше как-то в голову не приходил, и я несколько растерялся. Такое впечатление, будто бы Леон с Сюзанной решили побороться за наследство и ни минуты не сомневаются, что и я не прочь поучаствовать в этом, хотя я понятия не имел, как они намерены распорядиться домом: сдавать? поселиться под одной крышей большой счастливой коммуной, как хиппи, по очереди варить чечевицу и шить из органической конопли шмотки с психоделическими узорами? Несколько месяцев назад я всей душой был бы за продажу – любые деньги, вырученные за дом, приблизили бы меня к белому георгианскому особняку окнами на залив, – но теперь былая мечта ранила, как издевка, и я чувствовал себя простаком, который верит, что победит на шоу “Икс-Фактор” и станет суперзвездой, хотя ему медведь на ухо наступил. Вдобавок у меня вдруг возникло подозрение, что брат с сестрой строят планы без учета моих интересов, незаметно подают друг другу знаки, которые вьются у меня под носом, точно насекомые; я почувствовал себя лишним, чужим, казалось, Леон и Сюзанна были бы рады, если бы я под каким-нибудь невнятным предлогом ушел в дом, а еще лучше – погрузил свои шмотки в такси и свалил.

– Спроси у отца, как и что, – сказал Сюзанне Леон, подпалив зажигалкой стебель жасмина и быстро задув занявшееся пламя.

– А ты почему у своего не спросишь?

– Потому что у тебя с твоим лучше отношения.

– Если мы живем в одной стране, это еще не значит, что у нас лучше отношения.

– Но вы хотя бы видитесь. А раз так, тебе проще ввернуть в разговоре: кстати, пап, ты случайно не знаешь?..

– Между прочим, ты сейчас здесь. И живешь у своих предков.

Леон раздраженно дунул на жасмин.

– Это значит, что мне и без того нелегко.

– А мне, по-твоему, нет?

– Тогда почему бы тебе не спросить у своих? – обратился ко мне Леон. – Расселся тут, понимаешь, в полной уверенности, что кто-то из нас сделает все за тебя…

Как ни странно, их препирательства меня успокоили – во-первых, я к такому привык, а во-вторых, понял, что я не персона нон грата, просто, видимо, оба нервничают и не в себе.

– Я живу у Хьюго, – заметил я. – Не могу же я сказать: да, Хьюго, а что будет с домом, когда ты отбросишь коньки?..

– Тогда спроси у отца.

– Ты сам об этом заговорил. И если тебе так не терпится выяснить…

– А тебе нет?

– Нет, конечно, зачем ему, – ответила за меня Сюзанна. – Еще не хватало.

– Да чего вы завелись-то? Вот когда умрет, тогда и узнаем, какая разница…

– Не когда, а если.

– Ладно, сам спрошу, – перебил нас Леон.

Мы обернулись к нему. Он дернул плечами и прислонился к стене.

– Я спрошу у отца.

– Договорились, – помолчав, ответила Сюзанна.

Леон бросил ветку жасмина на пол веранды и раздавил каблуком.

– Спрошу.

– Вот и прекрасно, – откликнулась Сюзанна. – И хватит уже грызни. Я и так весь день вынуждена это выслушивать, так что участвовать в этом не хочу. Оливер еще поет?

Я наклонил голову к двери.

– Ага. “Она ушла по ярмарке прочь”.

– Господи боже, – Леон потер лицо ладонью, – дай сюда бутылку.

Сюзанна судорожно выдохнула – не то вот-вот расплачется, не то засмеется.

– “Вчера ночью она пришла ко мне, – пропела сестра негромко, – моя покойная любовь вошла ко мне…”

Эхом ей вторил доносившийся из дома голос Оливера, тонкий, точно вуаль. “Моя покойная любовь вошла ко мне…” Песня летела над травой, дикой морковью и листвой.

– Ну давайте, – Леон поднес бутылку к губам, – посмотрим, до чего мы способны докатиться.

Сюзанна промурлыкала отрывок какой-то мелодии, которую я не узнал, Леон расхохотался и вывел тенором, неожиданно густым для его хрупкого тела: “Разве ж не славно в ящик сыграть? Хныкать не будем…”

Тут уж и я не выдержал, рассмеялся.

– “Рыдать так рыдать”, – подхватила Сюзанна, и мы закончили хором, вскинув кверху бутылку и сигареты: “Главное, помни: чем дольше живешь, тем скорее тебе помирать!”

На кухне хлопнула дверь шкафчика. От испуга мы замерли на миг, потом дружно расхохотались, уж очень символически получилось. Леон сложился пополам, Сюзанна поперхнулась вином, закашлялась и принялась стучать себя в грудь, у меня потекли слезы. Смех был пугающе-неудержим, как рвота.

– О боже, – выдохнул Леон, – “Ручки у гроба, глянь, золотые…”

– Тише ты, а вдруг это Хьюго…

– Ух ты, – на пороге показался Том, – вот где настоящее веселье.

Мы взглянули на него и снова покатились со смеху.

– Чего вы? – недоуменно спросил он и, не получив ответа, уточнил: – Накурились, что ли?

Это было сказано в шутку, но таким серьезным голосом, что Леон выпрямился, вытаращил на Тома глаза и прижал руку к сердцу:

– Ой. Неужели так заметно?

Том моргнул. Он среднего роста, средней упитанности, средней блондинистости и средней же внешности, хотя и очень милый; так и подмывает предупредить его об опасности хищных коал и вреде монооксида дигидрогена.[58]

– Э-э… – протянул он. – А что… Ну, что это?

– Бинго, – ответил Леон. – Никогда не пробовал?

– Бинго?

– Попробуй обязательно, – вмешался я. – С бинго ты поймешь, что такое настоящий кайф.

Том встревоженно нахмурил брови, перевел взгляд на Сюзанну, но она так ослабла от смеха, что лишь махнула ему рукой.

– Я не…

– Это совершенно законно, – перебил Леон.

– Ну как сказать, – возразил я.

– Ладно. Почти законно.

– Хочешь? – Я протянул Тому сигарету.

– Нет, спасибо. Сью, – Том потер шею, – тут же дети. Если они…

Сюзанна снова покатилась со смеху.

– Да ладно, они не заметят, – Леон указал на детей, – они же далеко.

– А если заметят, мы им все объясним, – подхватил я. – Изложим, так сказать, факты. В современном мире чем раньше они узнают о бинго, тем лучше.

– Наверное. Но мне кажется, не стоит…

Никогда не понимал Тома. Сюзанна стала с ним встречаться на первом курсе колледжа – к общей радости, поскольку в тот год она переживала изощренный кризис переходного возраста: сперва увлеклась эмо-культурой, носила длинные волосы, мешковатые свитера, ни с кем не общалась, сидела день-деньской у себя в комнате, слушала песни о том, как безразличный жестокий мир губит чересчур чувствительные души, потом изменилась до неузнаваемости, превратилась в сущую оторву, одевалась в духе “Алисы в Стране чудес”, тусила в каких-то клубах-однодневках, расположенных черт знает где, пропадала неделями, только присылала дурацкие эсэмэски из чьего-нибудь трейлера в Корнуолле и вечно забывала сдать контрольные. Мне-то казалось, что ничего страшного не происходит, все девчонки так себя ведут, но ее родители очень волновались, тетя Луиза все время приставала ко мне, не кажется ли мне, что Сью режет себя (мне-то откуда знать?), и не думаю ли я, что она принимает наркотики (наверняка так и было, но я тогда и сам баловался), несколько раз они даже пытались показать дочь психологу. Том – основательный, спокойный, славный, совершенно ничем не примечательный – оказался идеальным антидотом, после встречи с ним Сюзанна сразу успокоилась и практически в одночасье превратилась в прежнюю благовоспитанную беспроблемную девушку. Я не старался найти с ним общий язык, поскольку не сомневался, что, остепенившись, Сюзанна тут же его бросит, а потому известие о том, что они, еще не окончив колледжа, решили пожениться, совершенно меня ошеломило. Через пару лет у них уже было двое детей и все разговоры вертелись вокруг приучения к горшку, выбора детского садика и всякого прочего, от чего мне хотелось немедленно подвергнуться вазэктомии и обнюхаться кокса. Том, в общем, парень неплохой, но я совершенно не понимал, почему он до сих пор не исчез из нашей жизни.

– Ну вы, – отдышавшись наконец, бросила Сюзанна, – хватит издеваться над Томом. Я его люблю.

– Мы тоже его любим, – ответил я. – Правда же, Леон?

– Просто обожаааем, – протянул Леон, картинно состроив Тому глазки.

– Вот вы засранцы. – Том ухмыльнулся и покраснел.

– Мы же шутим, – сказал я.

– Шутите с кем-нибудь другим, – отрезала Сюзанна. – Ох, как же мне этого не хватало.

– Мамочка! – К нам подбежала Салли, остановилась перед Сюзанной. – У меня пупсики в кроссовках, я не могу их достать, а Зак говорит, если их там оставить, они умрут!

– Дай посмотрю, – ответила Сюзанна, усадила Салли к себе на колени, проворно стянула с нее кроссовок, вытащила стельку и сунула пупса дочке в руку.

– Ух ты! – Салли распахнула глаза. – Круто.

Сюзанна проделала то же со вторым кроссовком, обула Салли и спустила с колен.

– Ну беги! – Она легонько шлепнула дочку по попке, и Салли ускакала в сад, зажав в кулачке пупсиков и крича: “Зак! Зак! Я их достала! Ха-ха!”

– Теперь Зак наконец заткнется, – сказала Сюзанна. – Так ему и надо.

– Малышка, – Леон обнял Сюзанну за шею и чмокнул в щеку, – как же я по тебе скучал. – И бросил мне через плечо: – Да, в общем, и по тебе тоже.

Наконец – в десятом часу, но казалось, что много позже, – вечеринка завершилась. Наверное, мама надеялась, что мы впятером усядемся рядышком в гостиной и поболтаем по душам (“Рюмочка перед сном не помешает – Хьюго, куда ты дел ту странную бутылку, которую мы привезли тебе с Сицилии? Мелисса, хочешь…”), но отец – с мешками под глазами, неловко теребя запонку, – положил этому конец: мягко, но решительно сообщил, что уже хочет лечь, нет ничего лучше семьи, но от нее сильнее всего устаешь, и если у нас осталась хоть капля благоразумия, мы тоже отправимся спать. Мы с Хьюго и Мелиссой помахали с крыльца родным, которые расселись по машинам и уехали; смех, болтовня, хлопанье дверьми растаяли в сумеречном небе. Я обрадовался сгущавшейся темноте: день вымотал меня до такой степени, что нога дрожала неудержимо, а ослабевшая рука, когда я махал отъезжавшим, болталась, как макаронина.

Кто-то – очевидно, мои родители – втихую оттащил наверх наши чемоданы, и я разозлился бы, если бы в моей кружившейся голове оставалось хоть немного места и если бы ксанакс уже не действовал. Вместо этого я, как и Мелисса, с удовольствием разглядывал прежнюю свою комнату, в которой останавливался во время каникул (раньше в ней жил мой отец), здесь все осталось примерно таким же, как в последний мой визит, в лето перед колледжем, – “Тоби! Неужели это ты нарисовал? Не знала, что ты умеешь рисовать… Ой, камин, как красиво, и плитка в цветочек… А это твое? Неужели тебе нравился Nickelback?..[59] Представляю, как ты в пять лет смотришь в это окно… О господи, а это твоя школьная футболка для регби?”

Под взглядом Мелиссы комната утратила таинственный ореол засушенной экспозиции, куда не заглядывает ни одна живая душа, – долгие годы солнце выбеливало полосы на неподвижных шторах, а ножки мебели выдавливали отметины в полу – и обрела робкое горько-сладкое очарование. Мелисса порхала по комнате, доставала вещи из наших чемоданов – мой она тоже ненавязчиво и незаметно собрала сама, я даже не сразу сообразил, что она делает, – то и дело оглядывалась на меня, спрашивая, можно ли положить их сюда? вот сюда? – так что когда она наконец все обустроила, комната встряхнулась, ожила, стала нашей, на старом комоде рядышком притулились ее щетка и моя расческа, одежда оказалась аккуратно развешана в шкафу, на дверцах которого виднелись полусоскобленные наклейки с игрушечными машинками.

– Ну вот, – Мелисса быстро взглянула на меня, волнение на ее лице мешалось с удовольствием. – Так хорошо?

– Отлично. – Я стоял, прислонясь к стене, и наблюдал за Мелиссой – и потому что мне нравилось на нее смотреть, и потому что от усталости не мог пошевелиться. – Теперь мы уже можем лечь?

Мелисса довольно вздохнула.

– Конечно. Спать пора.

– Ну как тебе сегодня? – спросил я, когда она стянула через голову платье – чудесное винтажное платье, голубое, летящее, кружившееся среди блестевшей мебели из дуба и вытертых персидских ковров так, словно его шили специально для таких вот интерьеров. – Понравилось?

Мелисса обернулась ко мне с платьем в руках, и я изумился тому, как просияло ее лицо. Она всегда идеализировала мою семью, своей-то у нее толком и не было – мать пила, и не эпатажно, бокал-другой под настроение, а как настоящий алкоголик, так что Мелисса все детство либо пряталась, либо старалась лишний раз не вызвать материнский гнев. Поэтому веселая кутерьма моей семейки и Дом с плющом представлялись ей сказкой, она очень часто просила меня рассказать что-нибудь о детстве, о близких, слушала как завороженная, переплетя пальцы с моими.

– Все было чудесно, Тоби, они такие милые, тебе сейчас нелегко, но твои родные окружили меня вниманием и заботой, я чувствовала себя желанной гостьей, – кстати, я говорила, что тетя Мириам в прошлом году заходила ко мне в магазин? Купила тот набор тарелок с оленем. Она не знала, что я твоя девушка!

Щеку ее заливало бархатистое сияние маленького светильника, стоявшего на тумбочке возле кровати; я окинул взглядом ее обнаженное плечо, плавный изгиб талии, переходящей в бедра, золотистую дымку волос.

– Иди ко мне. – Я протянул к ней руки.

Она бросила платье на пол, крепко и радостно поцеловала меня.

– А ты как? – Она отстранилась, окинула меня взглядом. – Все хорошо?

– Замечательно, – ответил я. – И сейчас будет самое приятное. – Я провел ладонью по ее спине, прижал к себе Мелиссу.

– Тоби!

– Что?

– Здесь же твой дядя!

– А мы тихонько.

– Но он же прямо за стенкой…

– Офень-офень тихо. Как будто охотимся на сваных кволиков.

Разумеется, Мелисса рассмеялась, обмякла и прижалась ко мне.

Мне и прежде случалось приводить в эту комнату девушек, и я вдруг почему-то впомнил первую свою гостью – одышливую блондиночку по имени Дженет, нам было по пятнадцать, я наплел Хьюго, будто бы мы готовим реферат по истории, во что он, как я сейчас понимаю, не поверил ни на секунду, хотя мы с Дженет не занимались сексом по-настоящему, даже близко ничего такого не делали, так, приглушенные смешки, поцелуи в шею, от которых кружится голова, пронзительное изумление от того, что мы ступили на чудесную опасную территорию, и порыв при каждом скрипе вцепиться в спинку кровати: “Тише ты!” – “Сама тише!” Мы с Мелиссой не в первый раз занимались любовью после той ночи, но впервые все получилось по-настоящему, а не напряженно, уныло, смущенно и вынужденно. А потом я лежал на спине, Мелиссины волосы разметались по моей груди, я вслушивался в ее тихое счастливое дыхание, смотрел на бежавшие по потолоку знакомые трещины и вдруг неожиданно для самого себя подумал: может, и правда хорошо, что я сюда приехал.

4

Проснулись мы рано; окно выходило в сад, и комната в Доме с плющом была гораздо светлее, чем спальня в моей квартире. Мелиссе нужно было на работу. Я встал вместе с ней, приготовил нам завтрак (Хьюго спал, по крайней мере, я надеялся, что он просто спит) и проводил ее до автобусной остановки. Потом сварил себе еще кофе и вышел с чашкой на террасу.

С вечера погода переменилась, небо было серым, воздух прохладным, недвижным и влажным, как перед дождем. Сад – старые разлапистые деревья, раскидистые кусты – казалось, веками стоял заброшенным. И лишь герань в больших горшках на террасе яростно, исступленно пламенела.

Я сел на верхней ступеньке крыльца, достал сигареты (те, что захватил с собой, спрятав от Мелиссы в карман куртки). Давно я не делал ничего подобного, не сидел один в саду, и меня вдруг охватила странная тревога, предчувствие опасности, я понял, что беззащитен, и поежился. Выпил кофе, выкурил сигарету и затушил окурок в горшке с геранью.

Делать ничего не хотелось – в смысле, вообще ничего. Спал я хорошо, впервые за долгие месяцы, хотя сигнализации в Доме с плющом не было, так что, рассуждая логически, мне следовало бы нервничать куда больше, чем дома, но почему-то я не мог представить, что сюда кто-то вломится, даже если сумеет отыскать дом, однако крепкий сон не освежил, в голове стоял туман, мысли мешались, я плохо соображал. Через десять минут сидеть мне наскучило. В голове зарождался зловещий ритм: шагнуть, ногу подтянуть, шагнуть, ногу подтянуть – туда-сюда по милой моей детской каникулярной комнатушке, пока Мелисса не вернется с работы.

Я вернулся в дом. Хьюго явно был жив: пока меня не было, он встал и сейчас у себя в кабинете щелкал по клавиатуре компьютера, что-то мурлыкал под нос и время от времени строго хмыкал. Я на цыпочках прокрался мимо его двери и вошел в старую спальню бабушки с дедушкой.

Все то же стеганое лоскутное одеяло на кровати, на каминной полке все та же большая банка с морскими ракушками из давних путешествий, те же пустые шкафы, слабый запах лаванды и пыли. Заморосило, послышался ненавязчивый, еле уловимый стук дождевых капель, их тени на стекле испещрили подоконник и голые половицы. Я просидел в комнате долго, наблюдал, как, сливаясь, стекают по стеклу капли, выбирал, как когда-то в детстве, две и гадал, какая из них победит в гонке.

В комнате на верхнем этаже, где мы когда-то строили форт, громоздилась старая мебель, из-под пыльных простыней тут и там выглядывал то резной подлокотник, то потертая ножка в виде львиной лапы, в углах под высоким потолком живописной гирляндой висела паутина. Кровать в старой комнате Сюзанны оказалась застелена, в беспорядке валялись разные предметы: на полу растянулся плюшевый заяц, на комоде лежала маска Человека-паука и кучка маленьких ярких одежек, – похоже, сестра возрождала семейную традицию и время от времени подкидывала на ночь детей к Хьюго. Комната Леона была практически пуста, лишь голая кровать да в углу навалены какие-то сложенные шторы. Я уже начал жалеть, что приехал. Здесь меня преследовал собственный призрак: старался подавить смех в форте, перегибался через перила, чтобы окликнуть Леона, засовывал руку под топик Дженет, проворный, золотистый, неуязвимый, совершенно не подозревавший, что на голову ему вот-вот свалится наковальня и раздавит его в лепешку. За окном тихо мок под дождем заросший сад, волглые листья тянулись к земле, высокая трава прогибалась, точно гамак, повсюду, куда ни глянь, ослепительно блестела зелень.

Я постоял на лестнице, рассматривая картину на стене (акварель девятнадцатого века, пикник у озера, подпись я не разобрал, но понадеялся, что этот пейзаж какой-нибудь пращур нарисовал сам, а не купил), как вдруг открылась дверь кабинета Хьюго.

– А, привет. – Он добродушно взглянул на меня поверх очков, явно ничуть не удивившись, что застал меня здесь.

– Привет, – сказал я.

– Я вот хотел сообразить что-нибудь на обед. А то времени уже много, я что-то увлекся… Пообедаешь со мной? Или ты уже поел?

– Хорошо, – ответил я. – В смысле, нет, еще не ел. Я пообедаю с тобой.

Я было подвинулся, чтобы его пропустить, как вдруг заметил трость в его руке и то, как Хьюго вздохнул, готовясь спускаться по длинной лестнице.

– Я сам соображу что-нибудь на обед, – сказал я. В конце концов, я приехал в Дом с плющом помогать Хьюго. Это моя обязанность. Я представил, как насмешливо усмехнулся бы Леон: “Я так и знал”. – И принесу наверх.

В глазах Хьюго промелькнула досада, помедлив, он кивнул:

– Что ж, так и сделаем. В холодильнике оставалась вчерашняя запеканка, на синем блюде, я собирался поставить ее в духовку на пару минут. Спасибо.

Я не планировал сооружать на обед ничего сложнее хлеба с сыром (я и завтрак-то для нас с Мелиссой готовил не без приключений, она явно чувствовала себя неловко на кухне Хьюго, так что я долго стоял столбом, соображая, что доставать первым – хлеб? масло? кружки? тарелки? или включить кофемашину? – а потом еще вспоминал, где что лежит), но как-то ухитрился разогреть запеканку, найти поднос, составить на него тарелки, приборы и два стакана с водой, да еще, неловко согнув правую руку в локте, сумел оттащить все это в кабинет Хьюго и не потерять равновесия. И вдруг подумал с изумлением и надеждой, что постоянная моя усталость, возможно, не симптом поражения мозга, а следствие того, что каждое действие отнимает у меня на десять минут больше обычного.

Кабинет остался таким же, каким мне запомнился с детства. Хьюго занимался генеалогией; ремесло не сказать чтобы прибыльное, но его образ жизни – ни ипотеки, ни арендной платы, ни семьи, ни дорогостоящих привычек – этого и не требовал. В кабинете стоял письменный стол эпохи короля Георга, истертое пухлое кожаное кресло, в самых немыслимых местах громоздились кипы документов, встроенные книжные полки были забиты большими томами в кожаных переплетах, с узорчатыми золотыми печатями – “Ирландский альманах и официальный справочник” Тома, “Дублинский альманах” Петтигрю и Уолтона – и причудливыми безделушками: тут и лакированные французские каретные часы в листьях и стрекозах, и краешек древнеримской декоративной тарелки с какими-то случайными буквами, и маленький, свернувшийся клубком кролик из оливы. Пол в кабинете был из темного дуба. В детстве мы с Леоном и Сюзанной просиживали здесь часами. Хьюго нередко давал нам подзаработать вдобавок к карманным деньгам: лежа на животе на вытертом ковре, мы помогали ему в исследованиях, водили пальцами по строчкам, набранным вихлявым старомодным шрифтом или выведенным изящным почерком, прочесть который было практически невозможно, и Сюзанна, изучавшая в школе каллиграфию, имела неплохой приработок – составляла для перебравшихся в Америку ирландцев схематические кельтские генеалогические древа. Мне всегда здесь нравилось. Ряды книг в суперобложке, тишина и разрозненные предметы придавали комнате какое-то сказочное обаяние: так и ждешь, что из дырки в плинтусе высунет мордочку приветливый мышонок или стрелки часов с жужжанием начнут крутиться в обратную сторону и пробьет тринадцать. Кабинет Хьюго чем-то напоминал мне кабинет Ричарда в галерее. Да и сам Ричард, я вдруг понял, всегда чем-то напоминал мне Хьюго. Не потому ли, подумал я, меня так очаровало наше первое собеседование, не потому ли я вышел на работу в галерею, после чего – тут голова моя поплыла, предметы закружились передо мною, сливаясь в узоры, за которыми я не успевал уследить, – сложилось как сложилось.

– А, – Хьюго с улыбкой поднялся из-за стола, – вот и замечательно. Давай сюда. – Он отодвинул ноутбук, чтобы я поставил его тарелку на стол. На экране светилось отсканированное изображение пожелтевшего бланка – обряд бракосочетания проведен в 1883 году в приходском храме в…

– Работаешь? – Я кивнул на бланк.

Хьюго изумленно воззрился на ноутбук, словно не ожидал его здесь увидеть.

– Ну, в общем, да, – ответил он, – работаю. Я подумывал отправиться в какое-нибудь безумное путешествие по южноамериканским джунглям или хотя бы по греческим островам, но в конце концов решил, что раз до сих пор не сподобился, то и не надо. Эта работа подходит мне куда лучше, даже если мне неприятно в этом признаваться. К тому же, – широкая улыбка осветила его лицо, – я сейчас бьюсь над одной интересной загадкой и не хочу никуда уезжать, пока не выясню, чем все закончится.

Я сел в кресло, придвинул к себе столик и поставил на него тарелку.

– И в чем там дело?

– О. – Хьюго откинулся на спинку кресла. – Несколько месяцев назад мне написала леди по имени Амелия Возняк, из Филадельфии, просила помочь разыскать ее ирландские корни. Я подумал было, что это маловероятно, – он рассмеялся, протер очки замахрившимся краем свитера, – но оказалось, что ее девичья фамилия О’Хаган. Она кое-что разузнала самостоятельно, проследила довольно-таки убедительную родословную аж до сороковых годов девятнадцатого века, выяснила, что все ее предки жили в основном в Типперэри. А вот потом начались странности. – Он отложил очки в сторонку, сунул в рот большой кусок запеканки. – М-м-м. За ночь настоялась и стала еще вкуснее, правда же? Так вот, она загрузила ДНК в обширную базу данных и получила длинный список дальних родственников из Клэра, которые, если верить ее разысканиям, вообще не имеют к ней никакого отношения. Их фамилия, Макнамара, прежде ей нигде не встречалась. И тогда она связалась со мной.

– И? – В детстве “загадки” Хьюго меня не особенно интересовали. Леон с Сюзанной их обожали, я же не разделял их чувств: ответы все равно ничего не изменят, наследникам не достанется ни трон, ни богатство, так какая разница? Поэтому участвовал я исключительно за компанию, ну и чтобы подзаработать.

– Да я вот сам пока ничего не понял. Возможно, в роду были незаконнорожденные: какая-то из ее прабабушек изменила мужу, а тот, ни о чем не ведая, растил чужого ребенка как своего.

– Ничего себе, – проговорил я. – Вот это да.

– А возможно, – он загнул палец, взмахнул вилкой, – у кого-то из ее предков образовалась вторая семья. В те годы это случалось нередко, сам понимаешь, эмиграция и прочее. Уезжает мужчина в Америку искать работу, рассчитывая поднакопить деньжат и выслать жене с детишками на дорогу, но проще сказать, чем сделать, время летит незаметно, он по-прежнему один да один, уже забыл, как выглядят его дети… В общем, легко влюбиться в кого-то на новом месте и вообще не упоминать о том, что на родине у тебя осталась семья, – вот тебе и скелет в шкафу, о котором ни одна душа не прознает веками, пока не появятся новые технологии.

Я пытался следить за его рассказом, но внимание потихоньку ускользало. Хьюго прав, запеканка отличная, с зеленью, с крупными кусками говядины, моркови и картошки. Он сидел, вытянув ноги в поношенных коричневых шерстяных тапках – не тех ли, старых? На каминной полке выстроились темные деревянные слоники, от самого большого до самого маленького. Я их не помнил…

– Или кого-то из детей отдали на усыновление или похитили. Нет, я не о мерзавцах в белых фургонах, – пояснил он, заметив мой изумленный взгляд, – но всего полвека назад матерям-одиночкам в Ирландии приходилось несладко. Многие в конце концов оказывались в этих жутких заведениях для падших женщин, как в “Сестрах Магдалины”, смотрел? Ну а потом их уговаривали отдать ребенка на воспитание, чтобы на малютку не легло пятно позора и не испортило ему жизнь. Зачастую сестры даже и этим себя не утруждали, а просто-напросто похищали малыша, объявив матери, будто бы ребенок умер, и продавали чете богатых американцев. А мать чаще всего до конца своих дней оставалась в приюте, трудилась прачкой, дабы искупить свои грехи.

– Скорее всего, чья-нибудь жена спуталась с соседом, – вставил я. Коварные монахини, конечно, для того же киносценария были бы поинтереснее, но верилось в это с трудом. – Мне такая версия представляется более вероятной.

Хьюго не улыбнулся в ответ и окинул меня долгим задумчивым взглядом.

– Может, ты и прав, – произнес он, снова принимаясь за еду. – Мне бы тоже хотелось в это верить. Спокойнее думать именно так. Но ты же понимаешь, пока я не узнаю, что и как, приходится допускать любые варианты.

Он ел, наклоняясь над тарелкой, с обстоятельным, методичным удовольствием труженика.

– Я в ДНК не силен, – пробормотал Хьюго, дожевывая запеканку, – но все же сумею разобраться в результатах анализов уж всяко лучше, чем миссис Возняк, которая никогда ничем таким не занималась. Родилась она в сорок пятом году, судя по процентному совпадению ДНК, с семейством Макнамара ее предки породнились два-три поколения назад. То есть где-то между тысяча восемьсот пятидесятым и тысяча девятьсот десятым годом. Будь у меня данные переписи, было бы проще, но… – Хьюго раздраженно повел плечами, я хорошо помнил этот его жест.

Правительственная логика, дефицит бумаги в Первую мировую и пожары в совокупности уничтожили практически все данные переписи населения Ирландии девятнадцатого века, и на моей памяти Хьюго не раз сетовал на это.

– Поэтому я и не могу просто пойти и проверить, не отметился ли до эмиграции кто-то из ее предков в списках с женой и тремя ребятишками, не сменил ли адрес на прачечную приюта Магдалины и не было ли у него, часом, соседа по фамилии Макнамара. Приходится двигаться окольными путями. Поднимать записи приходских книг, проверять списки пассажиров эмигрантских пароходов…

Я регулярно терял нить разговора, слишком уж много вариантов и второстепенных подробностей, да и слова с некоторых пор утратили для меня смысл, но голос Хьюго успокаивал, как журчание реки. Торшер заливал комнату не тусклым подводным светом, но золотым сиянием, точно в святилище. Стук дождя о подоконник, потертые края переплетов. На решетке маленького железного камина – веточки, оброненные птицами в трубу. Я ел и кивал.

– Не хочешь мне помочь? – вдруг спросил Хьюго, выпрямился, моргнул и с надеждой посмотрел на меня.

Его предложение застало меня врасплох.

– Нуу… Не знаю, будет ли от меня прок. Не то чтобы я…

– Да там ничего сложного. Все то же, что вы когда-то делали с Леоном и Сюзанной, – искать в записях нужные фамилии, занятие не самое увлекательное, но порой бывает интересно. Помнишь ту милейшую канадку, чья прабабка, как выяснилось, сбежала с учителем музыки и прихватила с собой фамильное серебро?

Я пытался придумать благовидный предлог, чтобы отказаться, – я сейчас на середине газетной статьи забываю, что было в начале, вряд ли я упомню с полдюжины фамилий, разбирая страницу за страницей рукописные документы эпохи королевы Виктории, – но меня вдруг кольнула совесть: я понял, что Хьюго просит меня вовсе не из жалости, не для того, чтобы хоть чем-то занять несчастного калеку. Ему действительно хочется разгадать загадку миссис Возняк, а времени у него не так много.

– А, – ответил я. – Тогда конечно. С удовольствием тебе помогу.

– Вот и замечательно, – просиял он и отодвинул пустую тарелку. – Давненько никто не составлял мне компанию. Будешь добавку или начнем?

Мы убрали тарелки (“Пока поставь их в тот угол, потом отнесем вниз”, и мне вдруг стало отчаянно любопытно, почему Хьюго так сказал, – может, он заметил, как я подволакиваю ногу, и не хочет, чтобы я лишний раз спускался по лестнице? Но он, отвернувшись, составлял на поднос тарелки, так что я не мог прочитать по лицу, что он думает), Хьюго запустил принтер, выдавший нам стопку судовых манифестов, снабдил меня креслом, журнальным столиком и прошлогодней квитанцией за телефон в качестве линейки, чтобы следить за строчками и ничего не пропустить.

– Проверяй фамилии всех пассажиров, пожалуйста, а не только тех, у которых указано, что они ирландцы. Вдруг там ошибка или кто-то выдал себя за англичанина, тогда ведь на ирландцев смотрели косо…

Я выписал фамилии, которые предстояло искать, и положил листок на столик возле стопки манифестов. Хьюго заметил, но не сказал ни слова.

– Что ж, – он развернул стул к столу, придвинул ноутбук ближе, удовлетворенно вздохнул и произнес, совсем как в моем детстве, привет из забытого прошлого: – Удачи в поисках.

Работали мы спокойно. В блаженном отупении мой мозг не способен был зацепиться ни за мои проблемы, ни за беды Хьюго, вообще ни за что, кроме строчек, выпрыгивавших из-под квитанции, точно по волшебству: Мистер Роб-т Хардинг, 22, муж., двор., Англия, Мисс С. Л. Салливан, 25, жен., незамуж., Ирландия, Мистер Томас Донахью, 36, муж., землевладелец, Ирландия. Пойманный ритм вводил меня в транс: три строчки списка, перевести взгляд вправо, освежить в памяти фамилии, которые ищу, потом снова влево, еще три строчки списка, тик-так-тик-так, мерно и непрерывно, как маятник. К третьему классу исчезли титулы, изменился род занятий пассажиров: Сара Демпси, 22, жен., служанка, Ирландия, Джордж Дженнингс, 30, муж., чернорабочий, Шотландия, Пат-к Костелло, 28, муж., торговец скобяным товаром, Ирландия… Я охотно просидел бы так весь день, всю неделю, убаюканный затейливыми старинными словечками – грум, красильщик, скорняк, – лишь краем уха улавливая шелест дождя да щелканье клавиатуры Хьюго. И когда снизу донесся стук дверного молотка, вздрогнул от неожиданности, медленно приподнял голову, шея затекла, моргнул, увидев возникшую перед глазами комнату, заметил, что освещение изменилось, и наконец сообразил, что стучит, скорее всего, Мелисса, что я просидел так несколько часов, ни разу не отвлекшись, у меня не заболели ни глаза, ни голова, и я впервые за долгое время проголодался.

Накануне вечером – когда я сидел с Леоном и Сюзанной на террасе? – Мелисса и Хьюго явно сдружились. Познакомились они раньше, в январе, на моем дне рождения, который мы отмечали в кругу семьи, и очень друг другу понравились, вчера же и вовсе встретились как старые приятели, у них появились шуточки, понятные только им, и сейчас Мелисса вытащила из набитой битком сумки с покупками пакет сладкого картофеля, помахала им Хьюго: “Видите? Я же вам говорила!” – а он рассмеялся, запрокинув косматую голову, и, проходя мимо Мелиссы, вскользь тронул ее за плечо, как меня обычно.

– Мне нравится Хьюго, – призналась Мелисса позже, выглянув из окна спальни в сад. Люстра не горела, и в сочившемся с улицы блеклом свете был виден лишь черный ее силуэт. – Очень.

– Я знаю, – ответил я и встал рядом. Дождь еще шел, в темноте слышался ровный и бойкий стук капель. – Мне тоже.

Мелисса подняла руку с подоконника, протянула мне ладонью вверх. Я взял ее за руку, и мы долго стояли у окна, наблюдая, как струящийся из комнаты Хьюго свет лежит бледным косым прямоугольником на сорной траве, как падает морось сквозь его луч и скрывается в темноте.

Наша жизнь скоро вошла в колею. Когда мы с Мелиссой просыпались, Хьюго уже готовил завтрак; “И зачем он хлопочет, – ворчал я, пока мы одевались под сочившийся с кухни запах жарившихся сосисок, – лучше я…” – но Мелисса качала головой: “Не надо, Тоби. Пусть он сам”. Потом я провожал ее до автобусной остановки, и мы с Хьюго еще какое-то время бездельничали, слонялись по саду или же занимались обычными делами – мыли посуду, загружали стирку, принимали душ (пока Хьюго был в ванной, я топтался под дверью, чтобы, если он вдруг упадет, прийти ему на помощь; интересно, думал я порой, он тоже стоит у меня под дверью?). После этого иногда кто-то из нас ложился подремать на диване или в гамаке, если день был солнечный. Но потом мы обязательно перебирались в кабинет и продолжали поиски.

Солнце плавилось на половицах, из щербатого синего чайника струился дымный запах, на плюще за окном спорили какие-то птицы. В перерывах Хьюго подробно и с увлечением рассказывал мне об их с отцом детстве (оказывается, папа однажды убежал из дома, хотя и не дальше садового сарая, и остальные три брата носили ему еду, комиксы и спальные мешки, пока ему там не надоело и он не вернулся в дом) или, в другом настроении, о работе.

– Видишь ли, – проговорил он как-то, отвернувшись от заваленного всякой всячиной стола, откинул голову и принялся массировать шею широкой ладонью, – в нашем деле все очень изменилось. Я не о компьютерах и прочих цифровых технологиях, а, скорее, о духе. Раньше ко мне обращались из любопытства: людям хотелось узнать семейную историю, они сами раскапывали, сколько могли, но им требовалось больше. И я был для них благодетелем, что кладет им на колени неожиданные дары: “Смотрите, это копия письма, которое ваш дедушка написал сестре во время Первой мировой войны! А вот копия метрики вашей прабабки! Фото старой семейной фермы!”

Хьюго налил чаю, протянул мне кружку.

– Теперь же с этим анализом ДНК все стало гораздо сложнее. Ко мне приходят потому, что анализ показал совсем не то, что ожидали. “Я на сто процентов ашкенази, откуда взялись двенадцать процентов ирландской крови? И как вдруг оказалось, что мои четвероюродные братья и сестры на самом деле мне троюродные?” Они смущены, им страшно, и от меня уже не ждут приятных сюрпризов: копай глубже. Они боятся, что вдруг окажутся не теми, кем всегда себя считали, и надеются, что я их успокою. При этом все мы понимаем, что может выйти и по-другому. Я уже не благодетель – скорее, мрачный судья, который роется в самом сокровенном, определяя их судьбу. А я не очень-то уютно себя чувствую в этой роли.

– Вряд ли все так уж плохо, – ответил я. Мне не хотелось умалять его заслуги, тем более теперь, но мне показалось, что Хьюго драматизирует, чего я прежде за ним не наблюдал. Мне стало неловко. Эта новая черта в Хьюго заставила меня задуматься, всегда ли он был таким, а я не обращал внимания, или это начало печальной деградации. – Я имею в виду, что бы ты ни выяснил, они останутся теми же.

Он бросил на меня долгий любопытный взгляд поверх очков.

– И тебя бы это не расстроило? Если бы ты завтра узнал, что тебя, например, усыновили или твоя бабушка незнамо чья дочь?

– Да как тебе сказать… – От крепкого чая вязало во рту – я задумался и забыл, сколько ложек заварки вбухал в чайник, но Хьюго словно и не заметил, я же не собирался указывать ему на это. – Если бы оказалось, что я приемный, конечно, расстроился бы. Еще как. А вот если бабушкина мать с кем-то крутила шашни… ну, то есть, я же ее не знал, а значит, и не перестал бы уважать. Так какая разница? В общем, нет, я бы скорее всего не расстроился.

Хьюго улыбнулся.

– Ну и ладно, – он потянулся за печеньем, – тем более что тебе и волноваться не о чем. С первого же взгляда на твой профиль видно, что ты Хеннесси.

Когда возвращалась Мелисса, мы убирали бумаги и помогали ей готовить ужин – роскошные импровизации из ингредиентов, названия которых я и произнести-то не мог и уж тем более не знал, что с ними делать (калган? теф?). Мелисса была счастлива, я понимал это по устремленному на меня беспечному лучистому взгляду, по тому, как она порхала от стола к плите. Меня это озадачивало, но я был рад: я ведь понимал, что ее здесь быть не должно, она не обязана решать наши проблемы, но я нуждался в ней, и этот лучистый взгляд помогал мне уклоняться от мысли о том, что по-хорошему мне не следовало бы ее в это впутывать. После ужина Хьюго разжигал в гостиной камин (“Вечер теплый, – пояснил он в первый раз, – но я люблю, когда горит огонь, а ждать до зимы не могу”), и мы играли в “пьяницу” или “Монополию” среди линялых красных камчатных кресел, старинных итальянских гравюр и вытертых персидских ковров, которые лежали тут, сколько я себя помню; наконец Хьюго уставал и мы все ложились спать. О болезни его мы упоминали мимоходом – когда нужно было записать его на очередную процедуру или передать ему трость. О том, что случилось со мной, не говорили вовсе.

Маленькие ритуалы. Я расчесываю Мелиссу у окна спальни, и в утреннем солнце кажется, будто у меня сквозь пальцы струятся не ее волосы, а яркий свет. Стопки документов глухо стучат об стол: мы с Хьюго выравниваем их края, прежде чем погрузиться в работу. Споры, под какую музыку готовить ужин: “Еще чего, твои мелодии французских бистро или как их там мы ставили вчера, сегодня моя очередь выбирать диск!” Сейчас меня удивляет, как быстро они сформировались, эти ритуалы, какими серьезными, непринужденными ощущались они уже считаные дни спустя, как быстро нам стало казаться, будто мы жили так годами и проживем все вместе еще много-много лет.

Трудно описать тогдашнее мое настроение и еще труднее вообразить, как именно оно изменилось бы, не сложись все так, как сложилось. И дело не в том, что мне не становилось лучше. Становилось – в некотором смысле и до некоторой степени: зрение почти перестало глючить, я уже не шарахался от каждой тени, и набрякшее веко выглядело получше, хоть я и не отваживался в это поверить, – но я не чувствовал себя ни прежним, ни вообще человеком. Но мне уже это было неважно – по крайней мере, на тот момент. Каждый день случалась масса мелочей, от которых я мог бы войти в полноценный штопор, – чашки валились из рук и разбивались вдребезги, я то и дело мямлил, поскольку забывал слова, – и все же я уже не был дрожащей развалиной, не мерил комнату шагами и не мечтал о мести; порой мне казалось, что рано или поздно я непременно сорвусь, иначе и быть не может, но не в этот раз, в другой. Словно меня рвал на части дикий зверь и мне вдруг каким-то чудом удалось убежать в безопасное место и захлопнуть за собой двери, но я слышал, как зверь топает и сопит снаружи, знал, что он никуда не денется, мне же когда-то придется покинуть укрытие, но хотя бы не сейчас. Сейчас мне не надо было уходить.

Остальные нас навещали. Собирались по воскресеньям к обеду, на неделе Оливер, Луиза или Сюзанна возили Хьюго к врачу, на радиотерапию, на физиотерапию, мать с Мириам таскали нам продукты сумками, папа, засучив рукава, пылесосил ковры и драил ванну. Фил постоянно резался с Хьюго в шашки (и вручил мне, как и предупреждала Сюзанна, запоздалый подарок на день рождения – невнятное позолоченное приспособление, служившее, по словам Фила, держателем для карманных часов; я так и не понял, зачем оно мне и что с ним делать). Леон привозил всякие ультрамодные блюда из кафе и просиживал с нами до вечера, смешил Хьюго россказнями о том, как им с Карстеном навязали подающую надежды ска-панк-команду и те неделю спали у них на полу в гостиной. Приезжали и друзья Хьюго – я и не думал, что у него столько друзей, – какие-то пыльные любезные стариканы, судя по виду, антиквары, мастера на час или университетские преподаватели, а также неожиданно-элегантные дамы с глубокими носогубными складками и уверенной походкой. Я всегда уходил к себе, чтобы не мешать, и снизу до меня доносились оживленные голоса, то и дело перекрывавшие друг друга, да взрывы задорного смеха.

Но больше всего мне нравилось, когда мы оставались втроем. Отец и дядюшки так мучились, что их уныние врывалось за ними в дом, точно разбушевавшееся животное, опрокидывало тонкое равновесие, которое нам с Мелиссой и Хьюго удавалось выстроить. Тетушки нервничали, худели, постоянно вертели головой, словно хотели удостовериться, что у всех все хорошо. Луиза регулярно затевала перестановку, Мириам же от переживаний превратилась в пародию на саму себя и втихаря возлагала на Хьюго ладони по методу рейки, когда тот сидел спиной к ней за кухонным столом и ел абрикосы; заметив это, Леон сгибался пополам и театрально прикусывал кулак в импровизированной стыдомиме, мы же с Сюзанной и Мелиссой склонялись над плитой, пряча легкомысленные смешки.

Отношения с мамой наладились. Едва я узнал, что она прикрыла меня перед родней, как что-то во мне изменилось; во всяком случае, меня больше не тянуло затевать с ней прежние жуткие ссоры. Ей хватало ума и такта не пытаться сделать что-то полезное в доме, и она уходила в сад, обрывала увядшие цветки, выпалывала сорняки, подрезала ветки – в общем, готовилась к осени. Я не понимал, зачем она хлопочет, ведь Хьюго нисколько не волновало, что сад совсем зарос, но иногда я помогал ей. Я в садоводстве ничего не смыслю, поэтому чаще всего ходил за ней по пятам и собирал мусор в мешок, но мама человек общительный и, похоже, была мне рада. То ли решила, что я пришел в себя, то ли сделала над собой героическое усилие, но больше не уговаривала меня перебраться к ним и не предлагала купить пуделя для охраны и эмоциональной поддержки. Обычно мы болтали о книгах, саде и ее студентах.

– Ну вот, вроде получше, – заметила она как-то днем. Мы выкапывали высоченные мясистые одуванчики, заполонившие все клумбы. Было по-летнему тепло, но свет уже менялся, клонился к осени – долгий, сумеречный, золотой. На кухне Мелисса и Хьюго начинали готовить ужин, был черед Мелиссы выбирать музыку, и из открытых дверей доносилась развеселая бибоп-версия “Стеклянного сердца” в исполнении сестер Паппини. – Конечно, не так, как при твоих бабушке с дедушкой, ну и то неплохо.

– По-моему, очень красиво, – сказал я.

Сидевшая на корточках мама выпрямилась, одной рукой откинула волосы с лица.

– Хьюго, мне кажется, все равно. Но раз уж я ничего не могу сделать, то делаю что могу.

– Он обрадуется, – заверил я. – Хьюго терпеть не может одуванчики.

– Я чувствую себя обязанной этому дому. Хоть это и не мое родовое гнездо. – Она запрокинула голову и посмотрела на дом, прикрыв глаза ладонью от света. – Я благодарна ему за то, что ты проводил здесь каникулы.

– Ну спасибо, – ответил я.

Мама состроила гримаску.

– И вовсе не потому, что мне хотелось сбыть тебя с рук и отправиться на Сицилию пить их дрянную граппу. Хотя и поэтому тоже.

– Я так и знал. А нам рассказывала, что вы ходили по музеям.

Мама рассмеялась, но тут же посерьезнела.

– Знаешь, мы с папой очень переживали, что ты единственный ребенок в семье, – призналась она. – Лучше бы вас было двое, ну да уж как вышло, так вышло. Папа волновался, что у тебя не будет такого счастливого детства, как у него с братьями, я же…

Она снова склонилась над одуванчиками, аккуратно вытащила из земли длинный корень и бросила в мешок.

– Я боялась, что ты привыкнешь считать себя пупом земли, – продолжала она. – Нет, ты не рос эгоистом, напротив, ты всегда был щедрым, и тем не менее… Мне казалось, общение с братом и сестрой, пусть даже двоюродными и на каникулах, пойдет тебе на пользу. Понимаешь, о чем я? – Она посмотрела на меня.

– Не особо, – ухмыльнулся я. – Но я и не рассчитывал, что будет понятно.

Мама наморщила нос.

– Непочтительный сын. По-твоему, я уже заговариваюсь?

Из хвостика у нее выбились светлые пряди, на щеке темнела полоска грязи, она казалась такой молодой, совсем как та юная бесстрашная и смешливая мама, которую я обожал в детстве и которая прямым взглядом голубых глаз всегда с нежностью попадала мне в сердце. Мне вдруг захотелось попросить у нее прощения – и не только за то, что я дразнил ее, а вообще за все: за то, что последние месяцы вел себя как мудак, за пережитый ею ужас, за то, что единственный ее сын принес ей столько горя. Но вместо этого произнес лишь: “Между прочим, не я это сказал”, мама в шутку замахнулась на меня грабельками, и мы снова взялись за сорняки, пока нога моя не затряслась, я окончательно не выбился из сил и Мелисса не крикнула из кухни, что ужин готов.

Отношения с кузенами складывались иначе. Порой нам, как в детстве, удавалось поговорить по душам, но чаще мы друг друга раздражали. Я их помнил другими, они очень переменились, и не в лучшую сторону. Нет, конечно, я понимал, прошло столько лет, наши пути разошлись и так далее и тому подобное, но раньше, признаться, они нравились мне куда больше.

Леон всегда отличался эмоциональностью, и поэтому я не сразу заметил, что дело не только в этом; теперь настроения у него не просто менялись, но каким-то затейливым умышленным образом наслаивались одно на другое, точно запрограммированные. Как-то раз я вышел вслед за ним покурить на террасу – к тому времени Хьюго с Мелиссой наверняка уже знали, что я начал курить, но, учитывая все обстоятельства, вряд ли стали бы делать мне замечания. В тот день Леон привез какую-то сложносочиненную огненную лапшу в картонных коробках и за обедом уговаривал Мелиссу, к которой питал симпатию, перебраться в Берлин: “У немцев крыша поедет от счастья, когда они увидят твой ассортимент, они обожают все ирландское, – заткнись, Тоби, не видишь, мы с Мелиссой разговариваем. А немецкие парни! Высоченные красавцы, которые не тратят жизнь в пабах, а занимаются делом, тусуются, ходят в походы, в музеи… и что ты нашла в этом жирном тупом уроде?”

Когда я вышел на террасу, Леон неподвижно сидел на ступеньках, над рукой его вилась тонкая струйка дыма. День клонился к вечеру, сад накрыла косая тень соседнего дома, разрезав его на две половины, светлую и темную, вокруг порхали мелкие бледные бабочки, то появлялись, то исчезали, точно по мановению руки фокусника.

– Ну, ты, – я прикурил сигарету и уселся рядом с Леоном, – хорош уговаривать мою девушку меня бросить.

Леон и ухом не повел. Я с удивлением заметил, что он ссутулился; искрометное обаяние слетело с него, точно пыльная простыня, обнажив мрак во плоти.

– Ему становится хуже, – произнес Леон.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

– Неправда, – возразил я, уже жалея, что не остался в доме.

Леон даже не взглянул на меня.

– Правда. Когда я пришел, он мне сказал: “Давненько тебя не было!” – и улыбнулся.

Два дня назад Леон провел у нас целый день.

– Да он пошутил, – ответил я.

– Нет.

Повисло молчание.

– Останешься на ужин? – спросил я. – Кажется, сегодня равиоли с…

– И эта его нога, – перебил Леон. – Ты видел, как он спускался на кухню? Три ступеньки – и чертова нога трясется, как желе. Ему явно осталось недолго.

– Ему вчера делали радиотерапию. После нее он всегда без сил. К завтрашнему дню будет в норме.

– Не будет.

– Знаешь что. – Мне безумно, ужасно хотелось, чтобы Леон заткнулся, но я слишком хорошо его знал, а потому старался говорить спокойно. – Я вижу его каждый день. Так? И уже изучил, э-э-э, как и что. После радиотерапии ему пару дней хреново, а потом становится лучше.

– Да через пару-тройку недель он уже не сможет обходиться без посторонней помощи. А что будет, когда ты уедешь домой? Вы уже придумали? Нашли сиделку, договорились с хосписом или…

– Я не знаю, когда уеду, – перебил я. – Может, поживу тут еще чуток.

Леон наконец обернулся ко мне и отстранился, точно вдруг увидел диковинку.

– Правда? И сколько же?

Я пожал плечами:

– Посмотрим. Как пойдет. – В последние дни я регулярно, хоть и вяло, задумывался о том, сколько еще Мелисса согласится здесь жить. И сколько мне еще удастся врать семье, будто бы я совершенно здоров, подумаешь, иногда выпью бокал-другой вина или таблетки; при мысли о том, что они догадаются, как мне на самом деле хреново, я вздрагивал, словно кто-то засунул палец в мою открытую рану, и понимал, что лучше бы свалить отсюда побыстрее, пока меня не разоблачили. Но как только представлял, что придется возвратиться в квартиру, к тревожной кнопке и ночным кошмарам, так сразу становилось тошно. – Я никуда не тороплюсь.

– А как же работа? Или ты больше туда не вернешься?

– Я уже вернулся. Работаю из дома. – На самом деле я не общался с Ричардом несколько месяцев, может, меня давным-давно уволили, а я и не знал. – Они же в курсе, что со мной случилось. И не возражают, что я некоторое время поработаю удаленно.

– Гм, – Леон вскинул брови, – повезло тебе. Но что будет, когда нагрузка окажется для тебя непомерной? Нет, – он поднял руку, чтобы я не перебивал, – я вовсе не хочу тебя обидеть. Ты настоящий боец и даже не представляешь, как я тебе благодарен, я от всего сердца жалею, что тогда усомнился в тебе. Понимаешь? Но готов ли ты, я не знаю, купать Хьюго? Вытирать ему задницу? Круглые сутки каждые четыре часа давать ему лекарства?

– Хватит, – не сдержавшись, я повысил голос, – до этого еще не дошло. Вот когда дойдет, тогда и подумаю, хорошо? Если дойдет, конечно. Такой ответ тебя устроит?

– Нет. Потому что когда до этого дойдет и ты перестанешь справляться, должен быть готов план. Ты же не можешь просто свалить и бросить его одного…

– Так придумай этот гребаный план! Любой, какой хочешь. Только отстань.

Я думал, что Леон вспылит, но он лишь бросил на меня непонятный взгляд и затянулся сигаретой. Тень уползла чуть дальше, бабочки исчезли; тогда я усмотрел в этом неуместно-дешевый знак. Я поспешно докурил сигарету и раздавил каблуком окурок.

– Я спрашивал у отца, – вдруг произнес Леон, – что будет с домом.

– Ну и?..

– Я ошибался. Бабушка с дедушкой не просто разрешили ему здесь жить, они завещали ему дом. Как старшему сыну. – Леон затушил окурок о ступеньку. – Теперь слово за Хьюго. Если, конечно, он вообще намерен что-то решать.

Леон снова покосился на меня.

– Ни за что, – ответил я. – Не буду я у него спрашивать.

– Ты же сам говорил, что видишь его каждый день и отлично изучил…

– А ты говорил, что у тебя своя жизнь и ты, упаси боже, не собираешься бросать Берлин и переезжать сюда. Так какая тебе разница…

– Разве ты хочешь, чтобы дом продали?

– Нет! – выпалил я неожиданно для самого себя. После проведенных здесь недель лишиться Дома с плющом было немыслимо. – Нет, конечно.

– И Хьюго вряд ли этого захочет. Сам знаешь. Но папа говорит, что Фил с Луизой обеими руками “за”, тогда они подбросят деньжат Сью с Томом на образование детей, на новый дом, ну и так далее. Сюзанна против, но поди их убеди. А Фил – второй по старшинству. Если Хьюго оставит дом ему, то точно все. Поговори с Хьюго, объясни ему это. Попроси завещать дом тому, кто его не продаст.

– Ладно, – помолчав, согласился я. – Хорошо. Я с ним поговорю.

Леон снова уставился в сад, обхватив колени руками, как в детстве.

– И поскорее, – добавил он.

Я сунул окурок в горшок с геранью и ушел в дом. Хьюго и Мелисса с улыбками обернулись ко мне, они рассматривали старый семейный альбом, который Хьюго где-то раскопал, чтобы ей показать. Но нет – голова разламывалась, я бы не высидел с ними целый вечер: есть равиоли, играть в “пьяницу”, болтать и видеть, как Леон следит за каждым движением Хьюго. Отговорившись головной болью, я отправился наверх, принял ксанакс и пару обезболивающих таблеток – пошел он на хрен, этот Леон, – улегся в постель и накрыл голову подушкой.

Сюзанна тоже стала гораздо раздражительнее. Когда-то она была милая, серьезная, книжная девочка со странностями, порой граничившими с откровенной глупостью, – в юности мне частенько приходилось втолковывать ей, что нужно укладывать волосы, красиво одеваться и так далее, если не хочешь, чтобы над тобой смеялись, – и неожиданно тонким чувством юмора. С тех пор Сью не раз менялась, но в глубине души я полагал, что она все та же девочка, и был неприятно удивлен, когда оказалось иначе.

– Я нашла врача, – сообщила она однажды днем, когда мы возились на кухне. Они с Хьюго только что вернулись с радиотерапии, он совершенно вымотался, его трясло, мы уложили его в постель, отправились готовить ему чай и лепешки с маслом. – Для независимой консультации. Он в Швейцарии, спец с мировым именем по этому виду рака. Я ему позвонила, и он согласился посмотреть историю болезни Хьюго.

– Его уже и так обследовали трое врачей, – удивился я. – В больнице.

Сюзанна открыла холодильник, поискала сливочное масло.

– Смотрели. Пусть еще один посмотрит.

– То есть это уже четвертый. Зачем тебе консультация четвертого специалиста?

– Затем, что первые три могли ошибиться.

Я стоял у раковины, наливал воду в чайник и не видел лица Сью.

– И сколько еще тебе нужно врачей? Ты их будешь менять, пока не найдешь того, кто скажет именно то, что ты хочешь услышать?

– Мне хватит и одного. – Она скользнула по мне холодным взглядом, повернулась к столу. – А что тебя не устраивает?

Меня не устраивало допущение, будто врачи Хьюго могли что-то проглядеть. Оно влекло за собой ужасное предположение, что и мои, возможно, ошиблись, не удосужились сделать нечто, что могло бы меня волшебным образом исцелить.

– Я не хочу, чтобы Хьюго надеялся попусту.

– Лучше надеяться, чем сдаться, пока есть шанс.

– Как ты себе это представляешь? Этот чувак из Швейцарии перезвонит тебе и скажет: сюрприз, ваш дядя совершенно здоров?

– Нет. Но, возможно, он перезвонит и скажет, что от операции и курса химиотерапии будет толк.

– В таком случае наверняка хотя бы один из трех докторов тебе об этом сообщил.

– Они же приятели. И не станут друг другу возражать. Если первый сказал, что сделать ничего нельзя…

– Я лежал в той же больнице, – перебил я, – и у меня были отличные врачи. Они делали все, что в их силах. Все, понимаешь?

– Ну и прекрасно. Верю. Рада за тебя.

Я достал пакетики с чаем и смотрел на них, пытаясь сообразить, как с ними быть дальше; ровный холодный тон Сью мне совершенно не нравился. Я понимал, что следовало бы ее подбодрить, такая настойчивость все же лучше уныния и отчаяния Леона, но больше всего на свете мне хотелось, чтобы все отвязались, оставили нас в покое.

– Так зачем тебе нужна эта консультация?

– Затем, – одним уверенным плавным движением Сюзанна намазала маслом половину лепешки, – что Хьюго не ты. Ему шестьдесят семь, он не богат, не знаменит, – ты в курсе, что у него даже страховки нет? Он обращался в государственные больницы. И давай смотреть правде в глаза: он такой рассеянный и такой неряха, что его легко можно принять за какого-нибудь нищего психа, особенно если не присматриваться. Нет, конечно, он белый мужчина и выговор у него как у образованного, этого не отнять, но если к тебе там были внимательны, это еще не значит, что они станут тратить столько же сил на полоумного старикана, который того гляди помрет.

Меня вдруг охватила такая злость, что я на миг даже утратил дар речи.

– Ну что за бред, – наконец выдавил я. – Сью, что ты несешь? Ты правда думаешь, что они сознательно не стали лечить Хьюго, потому что он чокнутый старикашка, а не миллионер? Они же врачи. Уж не знаю, какой херни о борьбе за социальную справедливость ты начиталась, но их долг – помогать людям. Разумеется, по мере сил, порой ведь и врачи оказываются бессильны. Но это не значит, что они сволочи и негодяи, которые только и думают, как бы кого отправить на тот свет.

Сюзанна достала из буфета заварочный чайник, выхватила у меня пакетики и сунула в него.

– Помнишь, как заболела бабушка? – спросила она. – У нее неделями дико болел живот, его весь раздуло. Она три раза ходила к терапевту, два раза обращалась в неотложку, и все ей твердили одно: это у вас запор, будьте умницей, идите домой и выпейте вкусных таблеточек с сенной. Хотя она им говорила, что никакой это не запор.

– Врачи ошибаются, они тоже люди. – На самом деле я ничего такого не помнил. Когда бабушка заболела, мне было тринадцать, в голове только девчонки, друзья, музыка, учеба да регби; я навещал ее пару раз в неделю, покупал на карманные деньги ее любимые шоколадки с орехами и изюмом, пока она еще могла есть, и желтые фрезии, когда уже не могла, но толком не обращал внимания на всю эту мелкую муть.

– То есть они посмотрели на бабушку и решили, что старуха рехнулась и просто хочет внимания, – не унималась Сюзанна. – Если бы они поговорили с ней хотя бы десять секунд, выслушали ее, то обязательно поняли бы, что это не так. Ты вообще знаешь, с каким трудом удалось добиться, чтобы ей сделали анализы? В конце концов папа сходил к ее терапевту и устроил ему выволочку. Вот тогда ее отправили на обследование. Но было уже поздно: инкурабельный рак желудка.

– Может, ей так и так нельзя было бы помочь. Ты же не знаешь наверняка.

– Может, да. А может, и нет. Дело же не в этом. Подвинься. – Она наклонилась, схватила стоявший сбоку от меня чайник и залила пакетики кипятком, закапав столешницу. – Если ради тебя врачи готовы были напрягаться, то и хорошо. Но не всем так везет, как тебе.

– Господи. Ты сама-то себя слышишь? Они же не ведут этот, как его… – Я точно знал, что хочу сказать, но не мог объяснить так, чтобы до Сюзанны дошло, и с силой прикусил губу изнутри. – Можно подумать, они тайком тебя оценивают и снижают баллы за выговор как у быдла или за то, что тебе под семьдесят, – мол, сколько очков набрал, на столько тебя и будут лечить. Это же чушь. Тебе придется поверить, что они выкладываются по полной.

Сюзанна приготовила поднос, после чего смахнула крошки в ладонь, стряхнула в ведро, молоко и масло сунула в холодильник и захлопнула дверцу – все это проворными скупыми движениями.

– Зак дался мне нелегко, – проговорила она спокойным голосом, в котором, однако, сквозило тщательно сдерживаемое раздражение. – Врач назначил процедуру – подробности я опущу, но в целом вариантов у него было несколько, и он выбрал тот, на который я категорически была не согласна. Я ему так и сказала. А он ответил: “Если будете со мной спорить, я получу судебное предписание, обращусь в полицию и вас приволокут сюда силой”.

– Да он пошутил, – на миг онемев от изумления, выдавил я.

– Нет, он говорил совершенно серьезно. Более того – подробно рассказал, что и с другими поступал так же, чтобы я поняла, что он не шутит.

– Господи боже… – произнес я. Интересно, что делал Том, когда с его женой разговаривали таким вот образом? Наверное, покорно кивал и размышлял, какую мерзотную коляску выбрать для прогулок с ребенком. – Ты написала на него жалобу?

Сюзанна обернулась с ножом для масла в руке и смерила меня недоуменным взглядом:

– Это еще зачем?

– Он не имел права так себя вести.

– Еще как имел. Беременные и пикнуть не смеют. По закону врач может сделать с тобой что ему заблагорассудится, хочешь ты того или нет. Неужели ты не знал?

– Теоретически, конечно, такое возможно, – возразил я, – но на практике вряд ли…

– Именно на практике. Мне ли не знать. Я там была.

Мне не хотелось с ней спорить, к тому же мы явно отклонились от темы, Хьюго-то вряд ли беременный.

– Твой врач был полный мудак. Мне жаль, что так получилось. И я понимаю, почему ты с такой настороженностью относишься к докторам. Но если тебе не повезло, это еще не значит…

– Твою ж мать! – перебила Сюзанна, швырнула нож в раковину, схватила поднос и вышла.

В другое время я отнесся бы к нашему разговору куда спокойнее. В конце концов, Сюзанна не сказать чтобы сильно переменилась: она всегда обожала распинаться о несправедливости, как реальной, так и воображаемой, я же в таких случаях лишь закатывал глаза, но никогда ей не возражал. Да и Леон всегда отличался перепадами настроения, мне же хватало ума не расстраиваться по этому поводу, я просто выходил из комнаты, оставлял его одного, чтобы не вгонял меня в тоску. Теперь же малейшие, заурядные их закидоны выбивали меня из колеи.

Я и рад был бы списать это на стресс от угасания Хьюго или на травму – черепно-мозговую, психологическую, какую угодно, после той ночи, – но, боюсь, причина гораздо прозаичнее и стыднее. Правда в том, что я завидовал Леону и Сюзанне. Чувство это оказалось настолько непривычным, что я не сразу его осознал, ведь всю жизнь я принимал как должное, что дело обстоит ровно наоборот. Я всегда был общительным, легко заводил знакомства – не хочу сказать, что я был харизматическим лидером, вовсе нет, но мне с легкостью удавалось влиться в самую крутую компанию, меня приглашали на все тусовки, меня уважали до такой степени, что я спокойно приводил с собой Дека, и его тоже принимали, несмотря на простецкий выговор, очки и совершенную неспособность к регби, – просто потому, что он мой друг. Над Леоном измывались все школьные годы; Сюзанна, конечно, не ходила в изгоях (она училась в соседней школе для девочек), но ни ее, ни ее подружек особо никуда не приглашали, поскольку все они были заучками типа Лизы Симпсон, продавали самодельные свечи, чтобы собрать деньги в пользу бездомных, Тибета и так далее, – в общем, если Сюзанну с Леоном и звали на какие-то крутые тусовки, то исключительно благодаря мне. И даже потом, когда мы выросли, Леон после первого же курса вылетел из колледжа и поскакал по миру – кажется, ездил сезонным рабочим в Австралию на сбор урожая, жил в сквоте в Вене, ни на одной работе и ни в одних отношениях не задерживался дольше пары лет, – Сюзанна же превратилась в домохозяйку и готовила детям пюре из зеленой фасоли, пока я строил блистательную карьеру и идеальную жизнь. Не то чтобы я смотрел на них свысока, такого за мной не водилось, я их любил и желал им всего самого лучшего, но в глубине души понимал, что если сравнивать их жизнь с моей, то моя круче.

И нате вам пожалуйста: теперь они поднимаются по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, жонглируют словами, ни на миг не теряя нить разговора, Леон травит байки о группах, о которых я разве что слышал, Сюзанна отряхнула пыль с диплома, поступила в престижную магистратуру по социальной политике и светится азартом, – и посмотрите на меня. Я функционировал более-менее нормально в своем новом миниатюрном упрощенном мирке, но прекрасно понимал, что на старой работе или в старой жизни не продержался бы и дня. Я им завидовал, постыдно и жгуче, потому что вся эта ситуация выбивалась из привычного порядка вещей. А потому и не мог смотреть на их бзики и слабости с прежним добрым снисходительным удивлением. Несколько месяцев назад в ответ на их выпады я лишь ухмыльнулся бы, покачал головой, теперь же стискивал зубы, чтобы не заорать от злости. И очень радовался, когда они уезжали и мы с Мелиссой и Хьюго возвращались в наше тихое сумеречное спокойствие шелестящих страниц, карточных игр и горячего какао на ночь, деликатных молчаливых согласий и договоров, в наш мир – я только теперь понимаю, какая это редкость, какая невыразимая драгоценность, – взаимной, строгой, нежной, заботливой доброты.

Леон был прав: Хьюго действительно слабел. Происходило это постепенно, незаметно, так что нам обычно удавалось убедить себя, что все по-старому. То вдруг у него подкосится нога, я или Мелисса подхватим его за локоть – осторожно, ковер! – но такое случалось чаще и чаще, и не всегда поблизости оказывался ковер, который можно было обвинить. Порой, подняв глаза от документов, он обводил комнату пустым, потерявшим сцепление с реальностью взглядом – что? который час? – и устремлял его на меня, совершенно не узнавая, так что меня подмывало попятиться прочь из кабинета, но, сделав над собой усилие, я говорил: “Дядя Хьюго, почти три часа, давай я сделаю чаю?” — после чего он моргал, взгляд понемногу прояснялся, и Хьюго отвечал с улыбкой: “Давай, по-моему, мы его честно заработали”. Бывали и редкие приступы граничившей с гневом раздражительности, практически на пустом месте: “Я прекрасно способен сам себя обслужить, не торопите меня!” Краешек губ чуть кривился в укоризненной ухмылке, которая никак не исчезала.

Однажды вечером Хьюго упал. Мы как раз затеяли ужин – собирались жарить эмпанады, у меня до сих пор во рту привкус жирной чоризо и лука. Мы поставили вальсы Шопена, Хьюго пошел наверх, в туалет, а мы с Мелиссой раскатывали тесто на столе и спорили о величине лепешек, как вдруг раздалось сбивчивое шарканье, пугающий глухой стук, грохот, словно что-то скатилось с лестницы, потом лязг – и все смолкло.

Мы вылетели из кухни, принялись звать Хьюго; я даже не успел сообразить, что это было. Хьюго полулежал на ступеньках, одной рукой вцепившись в перила, бледный, с безумным взглядом. Трость валялась внизу, было что-то жуткое в его позе – землетрясение, военное вторжение, все бегут…

Первой к нему подскочила Мелисса, опустилась на ступеньку, схватила его за руку, чтобы поддержать:

– Нет, лежите пока. Не двигайтесь. Что случилось?

Она говорила отрывисто и спокойно, как медсестра. Хьюго часто дышал через нос. Я поднялся к нему, попытался втиснуться рядом.

– Хьюго, что с тобой? Ты не…

Мелисса шикнула на меня и проговорила:

– Хьюго. Посмотрите на меня. Сделайте глубокий вдох и скажите мне, что с вами случилось.

– Ничего. Палка соскользнула. – Руки у него тряслись, очки съехали на кончик носа. – Идиотизм. Я-то думал, уже привык, научился с ней управляться, вот и расслабился…

– Вы ударились головой?

– Нет.

– Точно?

– Да. Все хорошо, правда…

– Чем вы ударились?

– Задницей, чем же еще. Пересчитал ступеньки – уж не помню, сколько именно. И локтем, вот он болит сильно… ох. – Хьюго шевельнул локтем и скривился от боли.

– Где еще болит?

– Да вроде больше нигде.

– Надо позвонить врачу, – наконец вмешался я, – или в “скорую”, мы…

– Погоди, – перебила Мелисса и буднично, проворно ощупала Хьюго: поверните голову, согните руку в локте, болит? а так? Лицо ее было сосредоточенным и отстраненным, как у чужой, пальцы оставляли на коричневых вельветовых брюках и растянутом свитере Хьюго мучные пятна, похожие на въевшуюся пыль.

На кухне по-прежнему играл Шопен, “Вальс-минутка”, лихорадочное буйство ускорявшихся и ускорявшихся трелей и рулад, дико хотелось его заткнуть. Дыхание Хьюго, частое и затрудненное, запускало в моем мозгу исступленную сирену тревоги. Мне стоило огромных усилий не двинуться с места.

– Ну вот, – Мелисса распрямилась, – я почти уверена, что никаких серьезных повреждений у вас нет. Локоть не сломан, в противном случае вы не смогли бы им двигать. Хотите, съездим в травмпункт? Или вызовем врача на дом, чтобы вас осмотрел?

– Нет, – ответил Хьюго, пытаясь сесть прямо. Я схватил его ладонь, куда больше моей, и только сейчас заметил, как он похудел, кожа да кости. – Цел, и ладно. Разве что потряхивает чуть-чуть. Но никаких докторов я сейчас уж точно видеть не хочу. Просто полежу.

– Лучше бы все-таки тебе показаться врачу, – сказал я, – на всякий случай…

Хьюго крепче сжал мою руку и произнес с раздражением, едва ли не со злостью:

– Я уже взрослый, Тоби. И если я не хочу ехать в больницу, то не поеду. А теперь помоги мне встать и дай палку.

Но он так дрожал, что какая уж там палка. Мы подставили плечи, помогли ему подняться и отвели в постель, вдалеке безумно кружил и повторялся Шопен, и наша осторожно ковылявшая троица смахивала на какое-то неуклюжее существо – ступенька! вот хорошо, еще ступенька! Наконец мы с Мелиссой уложили Хьюго, принесли чаю и решили, что на ужин разогреем банку куриной лапши и пожарим тосты. Эмпанад никому не хотелось.

– Он же все-таки не расшибся, – сказала мне на кухне Мелисса. – Может, и правда у него трость соскользнула.

Но это было не так, и мне не хотелось это обсуждать. Меня и самого трясло, сердце колотилось, тело отказывалось верить, что опасность миновала.

– Откуда ты знаешь, как проводить осмотр?

Мелисса помешала суп в кастрюле, слизнула с пальца каплю лапши, попробовала на вкус.

– Я когда-то окончила курсы первой помощи. Мать иногда падала.

– Господи. – Я обнял ее сзади, поцеловал в затылок.

Она взяла мою руку, на секунду прижала к губам, выпустила и потянулась к полке с приправами. Лицо ее все еще сохраняло то холодное, отстраненное выражение, а мне хотелось его стереть, затащить ее в постель, сорвать это выражение с нее вместе с одеждой, чтобы оно растаяло, как туман.

– Да ладно тебе. Не поверишь, как часто эти навыки меня выручали.

– И все-таки. – За эти годы я столько всего слышал о матери Мелиссы, что при встрече вряд ли удержался бы, чтобы не дать ей в глаз, но лишь сейчас заметил мрачную иронию: все Мелиссино детство поглотила забота о матери, наконец она от нее съехала, встретила парня, который позаботится о ней самой, и вдруг – опа! – ей снова нужно за кем-то ухаживать, и не за одним человеком, а за двумя. – Ты на такое не подписывалась.

Она обернулась ко мне с банкой приправ в руке:

– На какое такое?

– Ухаживать за Хьюго.

– Я всего лишь его осмотрела.

– Ты делаешь гораздо больше.

Мелисса пожала плечами:

– Подумаешь, пустяки. Нет, правда, мне совсем не трудно. Хьюго чудесный.

– Да. Но изначально мы планировали остаться тут на несколько дней. – К тому времени мы прожили в Доме с плющом уже три с лишним недели. Мелисса пару раз смоталась ко мне и к себе, захватила еще кое-какую одежду, но мы не обсуждали, когда вернемся домой. – Может, тебе лучше уехать.

Она прислонилась к столу, впилась в меня взглядом, позабыв о супе.

– Ты этого хочешь?

– Не в этом дело, – ответил я. – Я счастлив, что ты здесь. Но… – сказать ей это было все равно что принять на себя обязательство, к которому я не очень-то был готов, но что уж теперь, – я бы хотел остаться еще на чуть-чуть.

Мелисса просияла.

– Ох, как же я надеялась, что ты решишь остаться! Спрашивать не спрашивала, тем более что тебя всегда готовы подменить, но Хьюго с тобой хорошо. Для него это очень важно. Я очень рада, Тоби, и, разумеется, я тоже останусь. С удовольствием.

– Да, но сейчас одно, – возразил я, – а потом будет хуже. И я не хочу, чтобы тебе пришлось с этим возиться.

– Раз ты здесь, то и я здесь. Ой, – она повернулась к супу, который зловеще зашипел и вспенился, и убавила газ, – готово. Ты пожарил тосты?

– Речь не только о Хьюго, – выдавил я с невероятным трудом, слова давались мне с болью. – Тебе ведь последнее время приходится ухаживать и за мной.

Она с улыбкой оглянулась на меня:

– Мне нравится за тобой ухаживать.

– А мне не нравится, что ты вынуждена этим заниматься. Меня это бесит. Тебе и с матерью забот хватало.

– Это разные вещи, – неожиданно отрезала Мелисса, и в голосе ее впервые на моей памяти зазвенел металл. – Ты не сам себе это устроил. И Хьюго тоже. Это совсем другое.

– Но сводится-то к тому же. Тебе приходится заниматься тем же самым, а это неправильно. Нет, когда нам будет по восемьдесят, тогда конечно, но пока… ты должна ходить на танцы. Ездить на фестивали. Выбираться на пикники. Загорать у моря. В общем, делать все то, что мы с тобой… – Голос мой осекся. Я тысячу раз прокручивал в голове подобный разговор, но мне не хватало духу произнести это вслух, – оказалось, что и правда трудно. – Я тебе такой жизни не желаю.

– Ну, если бы я могла выбирать, я бы тоже тебе такого не пожелала, – буднично сказала Мелисса. – Но имеем что имеем.

– Поверь, я и сам себе такого не пожелал бы. Господи, да ничего хуже… – Дурацкий мой голос снова оборвался. – Но у меня выбора нет. А у тебя есть.

– Разумеется, есть. И я хочу остаться.

Я не привык видеть Мелиссу такой хладнокровной и невозмутимой – я ведь обнимал ее, когда она переживала из-за жалкого дурака Ниалла, который не давал ей проходу, когда она плакала из-за детей-беженцев в теленовостях или голодных щеночков на фейсбуке, так что ее поведение сбило меня с толку. Когда я представлял себе этот наш разговор, из нас двоих именно я держался спокойно и утешал ее.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива. А пока ты здесь, это вряд ли возможно. Пока ты… – тут мне пришлось набрать в грудь побольше воздуху, – пока ты со мной. Я же должен делать твою жизнь лучше. А не хуже. И раньше, кажется, мне это удавалось. Но теперь…

– Ты и правда делаешь мою жизнь лучше. Глупый. – Она погладила меня по щеке, задержала на ней теплую маленькую ладонь. – И здесь мне лучше. Я ведь не только из-за Хьюго радуюсь, что мы остаемся. Тут… – Она выдохнула, рассмеялась. – Тебе тут хорошо, Тоби. Ты поправляешься. Может, и сам этого не замечаешь, но я-то вижу. И это самое прекрасное, что могло со мной случиться.

В моей голове этот разговор неизменно заканчивался прощанием: она, как Орфей, в слезах возвращалась к свету, я же, оставшись один, растворялся в сгущавшемся мраке. Похоже, мне выпал иной расклад. От свершившейся перемены меня охватило странное чувство: от счастья закружилась голова, но одновременно с этим из меня словно выпустили весь воздух, и я отчаянно искал точку опоры. Я силился придумать, как объяснить Мелиссе ее ошибку.

– Нет, ты послушай, – я прижал ее ладонь к своей щеке, – не надо…

– Тш-ш. – Она привстала на цыпочки и крепко меня поцеловала, обняв за шею и прижав к себе. – Ну вот, – улыбнулась она, отстранившись. – А теперь нужно покормить Хьюго, иначе он в обморок упадет от голода, и тогда тебе точно будет о чем волноваться. Пожарь наконец тосты.

Наутро Хьюго оправился и казался бодрее прежнего; слонялся по гостиной, напевая себе под нос, искал какую-то книгу, которую вроде бы видел тут пару лет назад и которую ему втемяшилось перечитать. Я отправился вглубь сада – я уже привык прятаться там с сигаретой, чтобы мы все продолжали притворяться, будто бы я не курю, – и улегся под деревом в полосе тени. За ее пределами слепило солнце, рассыпало по траве свои золотые монеты, повсюду стрекотали кузнечики, чистотел кланялся ветерку.

Мне вдруг захотелось поболтать с Деком, а лучше с Шоном. Я не слышал их с тех самых пор, как они навещали меня в больнице, время от времени они присылали мне сообщения, и я даже раз-другой что-то отвечал, но и только. Я вдруг поймал себя на том, что скучаю по этим двоим раздолбаям. Докурив, я перевернулся на живот и достал телефон.

Шон ответил мгновенно.

– Алло! – выпалил он, чем немало меня озадачил.

– Здорово, чувак. Как оно?

– Не может быть, – протянул Шон, и по радостному облегчению в его голосе я догадался: когда на экране высветился мой номер, он перепугался до смерти – вдруг я хочу попрощаться или звонят мои родители с печальным известием, – и тут до меня дошло, что по отношению к Шону с Деком я вел себя по-свински. – Это ты? Что новенького?

– Да почти ничего. А у тебя?

– Дофига всего. Сто лет тебя не слышал, как жизнь?

– Да нормально. Я сейчас у дяди Хьюго. Он болен.

– Но ведь поправится?

– Вряд ли. У него рак мозга. Несколько месяцев протянет разве что.

– Блин. – Шон искренне огорчился, ему всегда очень нравился Хьюго. – Жалко. Как он?

– Держится, учитывая обстоятельства. Зато хоть дома. Слаб, понятно, но пока все не так уж страшно.

– Передай ему привет. Хьюго хороший. Он всегда был добр к нам.

– Заезжай в гости, – неожиданно для самого себя предложил я. – Он тебе обрадуется.

– Правда?

– Конечно. Приезжай.

– Обязательно. На выходных мы с Одри собираемся в Голуэй, но на неделе непременно выберусь. Дека можно захватить?

– Давай. Я ему позвоню. Как он там? Дженна еще его не прирезала?

– Хреново. – Шон глубоко вздохнул. – Месяца полтора назад, когда они только-только помирились, она заявила, что им нужно съехаться. Я говорил Деку, что это полный идиотизм, и он со мной соглашался, но потом Дженна закатила ему истерику, мол, ему от нее только секс нужен, ну и в конце концов он решил доказать обратное и поселиться с ней под одной крышей.

– Не может быть. Ну все, больше мы его никогда не увидим. Она его из дома не выпустит.

– Погоди. Дальше еще интереснее. Они вместе искали жилье, нашли симпатичную квартирку в Смитфилде, внесли залог и плату за первый месяц, в общей сложности несколько тысяч. Дек сообщил хозяевам старой квартиры, что съезжает. А через неделю…

– О нет.

– Именно. Она, видите ли, всего-навсего хотела наказать его за то, что он играл с ее чувствами, а жить с ним вместе не планировала, и вообще она от него уходит, пока-пока.

– Черт. И как он? – спросил я.

– Фигово, как же еще. Я пытался вытащить его попить пива, но он отказался, заявил, настроения нет. Позвони ему. Ради тебя он оторвет жопу от дивана.

Я позвонил Деку, однако он не взял трубку. Я наговорил сообщение: “Привет, придурок. Надеюсь, ты сейчас не занимаешься примирительным сексом. Я у дяди Хьюго. Шон собирается ко мне заехать на следующей неделе. Ты тоже давай. Перезвони мне”.

Сейчас мне хочется думать, что если бы все вышло иначе, мы с Мелиссой жили бы себе и жили у Хьюго – может, даже когда его не стало бы. Шон с Деком приехали бы к нам в гости (Хьюго моргнул и улыбнулся бы, боже мой, как же вы оба выросли, я-то помню вас лохматыми пацанами, которые спят и видят, как бы чего напроказничать, – впрочем, надеюсь, в этом вы не изменились…), мы бы устроили барбекю, валялись на траве и язвительно припоминали Деку, как в пятом классе Мэдди, подружка Сюзанны, весь вечер с ним заигрывала, а он даже этого не заметил. Спокойная уверенность, с которой Хьюго ждал неминуемой кончины, вселила бы в меня мужество, и я вдруг осознал бы, что случившееся со мной не просто не смертельно, но преодолимо, всего лишь песчинка в океане жизни. Мы бы с Леоном и Сюзанной поддержали друг друга в трудные времена – черный юмор, объятия, долгие пьяные ночные беседы по душам – и стали бы пусть угрюмее, но ближе друг другу, и наша прежняя детская дружба, пройдя через испытания, засияла бы как новенькая. Мелисса уговорила бы меня заняться физиотерапией. В конце концов я купил бы кольцо, опустился на одно колено прямо посреди дикой моркови, и мы с Мелиссой, взявшись за руки, побежали бы в дом сообщить Хьюго новость, зажечь звезду надежды в сгущавшемся мраке: жизнь продолжится, несмотря ни на что, и род не прервется. А потом я обратился бы в какое-нибудь агентство недвижимости, продал свою квартиру, даже не заглянув в нее напоследок, и перебрался в белый георгианский дом окнами на залив. Разумеется, все обернулось иначе, но порой, когда мне отчаянно нужна передышка, я представляю себе, что именно так бы и вышло.

Не прошло и месяца, как привычная наша жизнь закончилась. В пятницу утром я снова сидел в саду под деревом и курил. Начиналась осень, пожелтевшие листья облетали с берез и падали мне на колени, наливалась багрянцем бузина, мелкие птички порхали и расклевывали ее на пробу, ясное синее небо отдавало прохладой. Где-то вдалеке мирно жужжала газонокосилка.

Уловив краем глаза тень, я вскочил от испуга – в косых лучах солнца на меня по высокой траве, точно предвестник, медленно и неумолимо надвигалась кособокая расплывчатая громада. Я не сразу сообразил, что это Хьюго ковыляет, тяжело налегая на трость. Я поспешно затушил сигарету и присыпал землей.

– Можно с тобой посидеть? – запыхавшись, произнес он, подойдя ближе.

– Конечно, – ответил я. Сердце у меня колотилось, я не знал, что и думать. Хьюго никогда не выходил ко мне в сад и если бы застукал меня с сигаретой, нарушилось бы безмолвное соглашение, поддерживавшее наше хрупкое равновесие. – Садись.

Он неловко опустился на траву, прикусив губу и опираясь на палку, яростно тряхнул головой, когда я протянул руку, чтобы ему помочь, прислонился к высокому дубу и вытянул ноги.

– Дай сигарету, – сказал он.

Помявшись смущенно, я выудил пачку, дал ему сигарету и помог прикурить. Он глубоко затянулся, закрыл глаза.

– О-о-о, – наконец выдохнул он. – Господи, как же мне этого не хватало.

– Ты разве курил?

– Еще как. Причем крепкие, “Вудбайнс”, по пачке в день. Двадцать лет, как бросил – отчасти потому, что вас стали привозить на лето, не хотел подавать дурной пример, но в основном для здоровья. И, как выяснилось, совершенно зря. – Уголки губ его то ли кривились в горькой полуулыбке, то ли просто опустились из-за болезни. – И ведь мог все эти двадцать лет дымить в удовольствие, ничего бы не изменилось.

Хьюго нарушил еще одно соглашение: прежде мы никогда не упоминали о том, что он умирает. Я не знал, что сказать. Этот разговор мне не нравился, внушал непонятный страх. Я тоже закурил, мы сидели, глядя на кружившие в воздухе кленовые вертолетики.

– Сюзанна звонила, – наконец произнес Хьюго. – Этот ее швейцарский спец посмотрел мою историю болезни. И сказал, что мои врачи правы: сделать больше ничего нельзя.

– Черт. – Я поморщился. – Черт.

– Да.

– Мне очень жаль.

– А я ведь верил, что не стану надеяться попусту. – Хьюго смотрел не на меня, а на клубившийся в солнечных лучах дымок от своей сигареты. – Я и правда так думал.

Мне захотелось дать Сюзанне хорошего тумака. Стерва, эгоистка, вечно ей надо настоять на своем, доктора ей не угодили, не лечат, а только калечат, а Хьюго страдай из-за ее фанаберии, да тут и дурак догадался бы, что не стоит даже пытаться…

– Зря она полезла, – ответил я. – Совершенно зря. Только хуже сделала.

– Да нет, она права. В принципе. Этот ее врач сказал, что в семидесяти пяти процентах подобных случаев он, вопреки мнению здешних врачей, рекомендует операцию, – это, конечно, проблему полностью не решает, рано или поздно рак возвращается, но позволяет выиграть несколько лет жизни… Ну а я попал в двадцать пять процентов. Опухоль расположена в каком-то не том месте.

– Мне очень жаль, – повторил я.

– Знаю. – Он сделал последнюю глубокую затяжку, наклонился и затушил сигарету о землю. Густая прядь упала, обнажив выбритый висок, куда входили и выходили волны радиотерапии. На поношенной рубашке Хьюго мельтешила рябая тень листвы вперемешку с пятнами солнца. – Дай еще сигарету.

Я протянул ему сигарету.

– Надо было пробовать все подряд, – сказал он. – Спиды, ЛСД. Героин. Впрочем, в моей молодости ничего этого, похоже, и не было; несколько раз я курил гашиш, но так и не пристрастился… Как думаешь, Леон знает, где можно достать ЛСД?

– Вряд ли, – усомнился я. Мне совершенно не улыбалось нянчиться с Хьюго под кислотой. – У него в Дублине, наверное, и знакомых-то не осталось.

– Ну конечно. Да и не стал бы я пробовать. Не обращай внимания, Тоби. Я сам не знаю, что болтаю.

– Нам с Мелиссой хотелось бы остаться здесь, – сказал я. – Пока… пока от нас есть хоть какая-то польза. Само собой, если ты не против.

– И что мне прикажешь отвечать? – с неожиданной горечью проговорил Хьюго и запрокинул голову. – Я ведь прекрасно понимаю, что должен благодарить тебя на коленях, да, Тоби, на коленях, как представлю, что в противном случае мне пришлось бы провести остаток дней в какой-нибудь жуткой больнице, и, разумеется, я не против, мы оба это знаем, я благодарен тебе так, что не передать словами, но чертовски жаль, что у меня нет выбора. Я бы хотел предложить тебе остаться, потому что мне приятно, что вы оба у меня гостите, а не потому что я без вас как без рук. Мне бы хотелось, черт побери, – он повысил голос, с силой стукнул ладонью по корню дуба, – хоть что-то решать самому.

– Прости, пожалуйста, – помолчав, сказал я, – я не хотел… тебя вынуждать и как-то на тебя давить. Я лишь подумал…

– Верю. Я не об этом. Вообще. – Хьюго потер лицо. Силы оставили его так же внезапно, как появились, и он привалился к дубу. – Я чертовски устал быть заложником этой дряни. Зависеть от ее прихотей. Она ведь сжирает не только мой мозг, но и мою самостоятельность, заедает саму мою жизнь, и это раздражает. Мне бы хотелось…

Я ждал, что он скажет, но Хьюго так и не закончил фразу. Вздохнул, выпрямился и произнес официально и четко, глядя не на меня, а в сад:

– Я буду рад, если вы останетесь. И ты, и Мелисса. При условии, что оба пообещаете мне: если вдруг передумаете, то уедете. Когда захотите.

– Хорошо, – согласился я. – Договорились.

– Отлично. Спасибо. – Он вдавил окурок в голый клочок земли. – Я хотел попросить тебя об одолжении. Я хочу, чтобы меня кремировали, а прах развеяли здесь, в саду. Ты проследишь, чтобы так и сделали?

– Тебе надо… – Разговор мучил меня все больше, как выверенная пытка, с каждым моим вдохом становившаяся чуть сильнее. Мне пришла идиотская мысль притвориться, будто я услышал, как в доме зазвонил телефон, или просто прикинуться, что заснул на полуфразе, – что угодно, лишь бы это прекратилось. – Тебе надо составить завещание. Чтобы уж наверняка. И если кто-то захочет его оспорить, ну ты понимаешь, решит поступить как-то иначе…

– Завещание, – угрюмо усмехнулся Хьюго. – Конечно, надо бы, кто же спорит. Я себе каждый день говорю: “На этой неделе непременно нужно все решить, пусть Эд или Фил посоветуют мне хорошего нотариуса…” А потом смотрю в их лица и думаю: “Я не могу так с ними поступить, не сегодня, подожду, пока они успокоятся…” Оглянуться не успеешь, а уже неделя прошла. Похоже, та психологиня из больницы была права, а? Отрицание. Наверное, в глубине души я по-прежнему на что-то надеялся.

И тут я наконец вспомнил: надо же спросить у Хьюго, что будет с домом. Хорошо, что зашла речь о завещании.

– И насчет дома. Если ты намерен, ну, то есть, если ты хочешь, в общем, быть здесь, – я обвел рукой сад, – значит, дом должен остаться в семье. Так ведь?

Хьюго повернулся и бросил на меня долгий пристальный взгляд из-под кустистых бровей.

– Тебе бы этого хотелось? – спросил он.

– Конечно, – ответил я, – еще как.

– Гм. – Он вскинул брови. – Вот уж не знал, что ты так его любишь.

– Я и сам не знал. А может, и не люблю, разве скажешь. Но… сейчас. Когда я снова здесь. – Я понятия не имел, как объяснить Хьюго, что чувствовал. – Было бы жаль его лишиться.

Хьюго по-прежнему смотрел на меня, и мне вдруг стало неуютно.

– А Леон с Сюзанной? Что они думают?

– Они со мной согласны. Им бы тоже хотелось, чтобы дом… чтобы дом остался. Не пойми неправильно, никто из нас не стремится его захапать, дело вовсе не в этом… – По лицу Хьюго мелькнула тень, я понятия не имел, что у него на уме. – Это фамильный дом. И они боятся, что Фил решит, ну, в общем, продать его, – не потому, что ему плевать, но…

– Ладно. – Хьюго перебил мой лепет. – Разберусь.

– Спасибо. Спасибо тебе.

Он снял очки, вытер их краем рубашки. Глаза его смотрели на залитый солнцем сад, не мигая, точно Хьюго вдруг ослеп.

– Если не возражаешь, – проговорил он, – я бы хотел немного побыть один.

– А, да. Конечно.

На миг я замер в нерешительности – не разозлился ли Хьюго на меня? не обидел ли я его тем, что заговорил о его скорой смерти как о неотменимом факте? сумеет ли он потом подняться без моей помощи? – но он словно и не замечал меня, и в конце концов я сдался и вернулся в дом.

Хьюго просидел в саду час с лишним, неподвижно, точно статуя, так что у самых его ног в траве копошились птицы (я торчал на кухне, не спускал с него глаз, но к окну старался не подходить, чтобы он меня не заметил). Наконец он вернулся, бодрый и чуть отстраненный, ему не терпелось взяться за работу: он провел какую-то головоломную проверку ДНК и кое-что раскопал по миссис Возняк, нашел каких-то ее родственников в Типперэри, не то двоюродных, не то троюродных, накануне он мне объяснял, но мне в одно ухо влетело, в другое вылетело. О разговоре в саду мы не упоминали, и у меня сердце екало при мысли, что Хьюго, возможно, обо всем позабыл.

Однако наутро он весело объявил, что сегодня к нам приедут Леон и Сюзанна со всем семейством.

– Давайте испечем яблочный пирог с грецкими орехами. Дети его не очень-то жалуют, зато я люблю, а должны же в моем положении быть какие-то преимущества. К тому же, – он улыбнулся мне, – яблочный пирог с грецкими орехами испечь куда проще, чем раздобыть ЛСД.

Итак: суббота, чаепитие с пирогом в гостиной. По дому витает теплый запах яблок с корицей, на улице почти осенняя хмарь. Том с серьезным видом рассказывает, что ему наконец-таки удалось достучаться до самого равнодушного из пятиклассников, у которых он ведет историю, каким-то немыслимым образом, с помощью “Игры престолов”; кажется, он счастлив. Сюзанна с Мелиссой обсуждают новую группу, которая нравится обеим, Леон кривится и предлагает составить им список с нормальной музыкой, Хьюго подшучивает над нами из-за того, что нам не нравится “Битлз”. Словом, на первый взгляд уютное семейное сборище, но все мы прекрасно знали, что это событие из ряда вон, все чего-то ждали, гадали, вопросительно переглядывались тайком. Я старался не обращать внимания. Меня до сих пор мучило, что я, сам того не осознавая, в разговоре с Хьюго облажался по-крупному и теперь все пойдет наперекосяк.

Масла в огонь подливали и дети Сюзанны. Их усидчивости хватило ровно на кусок пирога, и когда Том с Леоном убирали тарелки, Зак уже осой носился по гостиной, пинал мебель, швырялся рваной бумагой и, пробегая мимо, каждый раз задевал мой локоть.

– Дедушка Хьюго! – нудил Зак, повиснув на локтях на спинке его кресла и раскачиваясь, как шимпанзе. – Можно я возьму “Лего”?

– Зак! – рявкнула с дивана Сюзанна, они с Мелиссой смотрели на телефоне видео их новой любимой группы. – Слезь со стула.

Зак сердито крякнул, притворяясь, будто его сейчас стошнит, и с отвращением повалился на ковер, едва не придавив лежавшую на животе Салли, которая возила по ковру машинку и что-то бормотала себе под нос.

– Дедушка Хьюго, – крикнул он с пола, – можно…

Хьюго с трудом наклонился, погладил Зака по голове.

– Позже. Мне нужно поговорить с твоими родителями и всеми остальными. А вы с Салли идите играть на улицу.

– Но…

Тут Хьюго поманил к себе Зака, тот приподнялся, и Хьюго прошептал что-то ему на ухо. Зак расплылся в улыбке.

– Здорово! – сказал он. – Пошли, Сал, – и бросился в сад.

Салли побежала следом.

– Что ты ему сказал? – с легким подозрением поинтересовалась Сюзанна.

– Что в саду спрятан клад, и если они сумеют его отыскать, могут оставить себе. Кстати, не так уж и наврал, за все эти годы там потеряли уйму самых разных вещей. Им будет чем заняться. – Хьюго осторожно опустился обратно в кресло. – Мне нужно с вами поговорить. Сюзанна, будь добра, позови Леона и Тома.

Сюзанна бросила на меня пристальный взгляд, который я не смог прочитать, и вышла. Мы уселись тихонько, как послушные школяры, – я с Мелиссой на одном диване, Леон с Сюзанной на другом, Том в кресле напротив Хьюго, уперев ладони в колени, смотрел встревоженно, как сенбернар. Сквозь открытую дверь кухни из сада доносился голос Зака, выкрикивавшего команды, и тянуло прохладой.

– Тоби сказал мне, – начал Хьюго, – что необходимо внести ясность: кому перейдет дом, когда меня не станет.

– Ой, я, наверное… – Мелисса вскочила. – Пойду присмотрю за Салли и Заком.

– Нет, – сказал Хьюго, коснувшись ее руки. – Останься, дорогая. Ты тоже нужна. Тебя это ведь тоже касается. – И добавил, улыбнувшись криво: – Нравится тебе это или нет.

Мелисса замялась, но Хьюго уже ободряюще улыбнулся ей, кивнул, и она села обратно.

– Вот и хорошо. Тоби сказал мне, что и он, и вы двое – я имею в виду Леона с Сюзанной – считаете, что дом должен остаться в семье. Это так?

Оба выпрямились.

– Так, – ответила Сюзанна.

– Определенно, – согласился Леон.

– И вы опасаетесь, что если дом отойдет Филу с Луизой, то они его продадут.

– Непременно, – заверила Сюзанна. – Чтобы, как они говорят, обеспечить детям лучшее будущее.

Хьюго изогнул бровь:

– Разве ты не хочешь для них лучшего будущего?

– Хочу. Но мы и так не бедствуем. И без этих денег по миру не пойдем. Я не собираюсь возить детей на модные курорты, оплачивать им занятия парусным спортом и покупать огромный дом с кинозалом. Им вся эта фигня ни к чему. Но родители меня не слушают.

Хьюго перевел взгляд на Тома, тот кивнул.

– А твои родители что думают? – спросил Хьюго у Леона.

Леон пожал плечами:

– Отец не очень-то хочет продавать дом. Но ты же его знаешь. Если Фил на него нажмет…

– В конце концов Оливер сдастся, да, – согласился Хьюго. – А твои, Тоби?

– Понятия не имею, – ответил я. Вся эта сцена выглядела фальшивой, точно отрепетированный фрагмент сериала: весь клан собрался в гостиной, чтобы выслушать волю умирающего патриарха. – Отец, конечно, любит этот дом, но… Мы с ним это не обсуждали.

– Эд романтик, – произнес Хьюго. – В глубине души. – Он поменял положение ног, слабую осторожно переместил рукой. – Я хочу знать вот что: если дом останется в семье, что вы будете с ним делать? Кто-нибудь из вас планирует здесь жить?

Мы переглянулись. Я вдруг представил с тревогой, как через сорок лет ковыляю по Дому с плющом в вельветовых брюках с пузырями на коленях и в руках у меня чашка лапсанг сушонга.

– Ну, я пока в Берлине, – подал голос Леон, – не поручусь, что это навсегда, но…

– Может, мы тут поселимся, – перебила Сюзанна, обменявшись взглядами с Томом. – Нам нужно будет это обсудить.

– Тогда вам придется заплатить налог на наследство, а он нынче немаленький, – заметил Хьюго. – Осилите?

С каждой минутой происходящее казалось мне все более сюрреалистичным: Хьюго, сидя в кресле, деловито рассуждает о том, что будет через несколько месяцев, когда его не станет, а мы внимаем ему, словно так и надо, – воздух сгустился, стал кислым, как в подземелье. Хотелось уйти.

– Если мы продадим свой дом, точно хватит, – сказала Сюзанна.

Хьюго хмыкнул.

– Не очень-то это справедливо по отношению к мальчикам. Мне больше нечего им оставить – во всяком случае, столь же ценного, как дом.

– Я не возражаю. – Леон с невозмутимым видом развалился на диване, однако пальцы его выбивали на ляжке барабанную дробь; разговор этот нравился ему не больше, чем мне. – Сью когда-нибудь выплатит мне мою долю. Если вдруг выиграет в лотерею. Или не выплатит. Без разницы.

– Тоби?

– Не знаю, что и сказать, – признался я. В голове моей царила такая сумятица, что я завис, как старый компьютер, в котором одновременно открыли слишком много программ. – Как-то не задумывался.

– Мы могли бы… – начал было Том, и на миг мне вдруг дико захотелось врезать ему по морде: с какой стати он лезет в чужие дела? – Разумеется, только если парни согласятся. Дом можно оформить на троих, а мы будем здесь жить и постепенно выплатим ребятам две их трети.

– Если, конечно, надумаем здесь поселиться, – поправила Сюзанна, метнув на него предостерегающий взгляд. – Я пока ничего не решила.

– Ну да. Если решим. Безусловно, сперва нужно будет уладить…

Вдруг в саду заорал Зак. Они с Салли и до этого кричали не умолкая, но это было что-то другое – хриплый вопль ужаса.

Не успел я сообразить, что слышу, как Сюзанна выскочила из гостиной. Том побежал за ней.

– Что за хрень? – произнес Леон, и мы с ним и с Мелиссой тоже отправились в сад.

Салли и Зак стояли как вкопанные в глубине сада, вытянув в ужасе руки, и орали, причем уже оба, нечеловечески-пронзительный визг Салли перекрывал глухой вой Зака. Стук моих шагов, шум моего дыхания. С дерева хлынула волна птиц. В сочной зеленой траве перед Заком и Салли лежал буро-желтый предмет, в котором я безошибочно опознал человеческий череп, хотя черепов прежде не видел.

В моей памяти мир остановился. Все зависло неподвижно и невесомо над медленно поворачивавшейся Землей, погрузившись в глубокую тишину, которая длилась и длилась, так что я успел рассмотреть всю сцену в мельчайших деталях: застывший взмах золотисто-рыжих волос Сюзанны на фоне серого неба, широко раскрытый рот Зака, замершего в полунаклоне Леона. Как ни странно, больше всего это напомнило мне тот миг, когда я включил свет в гостиной и двое грабителей обернулись и уставились на меня. Моргни, покосись в сторону – и все уже другое: деревья, садовая ограда и сами люди снова похожи на себя, но сделаны из какой-то новой, чуждой материи; мир выглядел прежним, однако мне казалось, что я очутился совершенно в ином месте.

5

Сюзанна подхватила Салли, усадила к себе на бедро, одновременно взяла Зака за руку и потащила обоих к дому, втолковывая им по пути какую-то утешительную ерунду. Салли по-прежнему орала, но как-то прерывисто, поскольку она подскакивала с каждым шагом Сюзанны; Зак вопил как сумасшедший, пытаясь вырваться из материнской руки и вернуться к нам. Наконец за ними захлопнулась кухонная дверь, и на сад, точно вулканический пепел, опустилась мертвая тишина.

Череп лежал на боку в траве между кустиком ромашки и тенью вяза. Из одной глазницы торчал комок земли с бледными вьющимися корешками, перекошенные челюсти застыли в невозможном крике. На макушке виднелись спутанные бурые клочки – не то волосы, не то мох.

Мы вчетвером полукругом стояли над ним, словно собрались на обряд инициации и ждали сигнала. Утренний дождь прибил к земле высокую траву.

– Похоже, человеческий, – заметил я.

– Наверняка искусственный, – возразил Том. – Остался с Хэллоуина…

– По-моему, настоящий, – сказала Мелисса. Я обнял ее за плечи. Она рассеянно взяла меня за руку, все ее внимание было приковано к находке.

– Наши соседи в прошлом году на Хэллоуин ставили в саду скелет, – не сдавался Том. – Выглядел очень натурально.

– Этот явно настоящий.

Никто из нас не подошел ближе.

– Откуда здесь может взяться искусственный череп? – удивился я.

– Подростки дурачились, – предположил Том. – Перебросили через ограду или из окна выкинули. Вот откуда настоящему черепу здесь взяться?

– Может, он старый, – сказала Мелисса. – И ему сотни лет, если не тысячи. А Зак и Салли его выкопали. Ну или какая-нибудь лисица.

– Да наверняка фальшивка, – напряженным высоким голосом произнес Леон, череп его явно напугал. – И ничего смешного. Так можно человека до сердечного приступа довести. Выкиньте его в помойку, пока Хьюго не увидел. В сарае есть лопата, не трогайте руками.

Том проворно сделал три шага, опустился на одно колено, наклонился над черепом, но тут же выпрямился:

– Настоящий!

– Ну конечно! – Леон тряхнул головой. – Еще не хватало, быть такого не может…

– Сам посмотри.

Леон не шелохнулся. Том отступил на шаг, вытер ладони о брюки, будто трогал череп.

От пробежки у меня что-то пульсировало в голове, и с каждым ударом острого молоточка сад все больше расплывался перед глазами. Мне вдруг подумалось, что разумнее всего замереть и ждать, пока силы небесные не сунут череп обратно в какой-нибудь кипящий адский котел, из которого он выпал к нашим ногам, а если кто-то из нас пошевелится, вздохнет, то об этом можно будет забыть навсегда, и потянется череда ужасающих событий, которые уже не остановить.

– Дайте-ка посмотреть, – раздался позади нас тихий голос Хьюго, и мы вздрогнули от неожиданности.

Он протиснулся между нами, ритмично втыкая палку в траву, и нагнулся над черепом.

– Да, Зак был прав, – сказал он.

– Что будем делать? – спросил я. Мне вдруг показалось, что только Хьюго может нас спасти и никто, кроме него, в целом мире не знает, как сделать так, чтобы все стало как прежде, чтобы мы вернулись в дом и продолжили разговор.

Хьюго оглянулся на меня через плечо, костяшкой пальца поправил очки.

– Вызовем полицию, что же еще, – спокойно ответил он. – Я сейчас позвоню. Мне лишь хотелось увидеть собственными глазами.

– Но… – Леон осекся.

Хьюго бросил на него короткий пустой взгляд и снова уставился на череп.

Я ждал детективов, но приехали обычные полицейские в форме, два высоких парня с крепкими шеями и невыразительными лицами, примерно моего возраста, похожие, как братья, в желтых светоотражающих жилетах, оба с мидлендским акцентом и такие педантично-вежливые, что становилось ясно: их вежливость – простая формальность. Прибыли они быстро, но было видно, что наша находка не очень-то их заинтересовала.[60]

– Может, череп какого-нибудь животного, – предположил тот, что повыше, шагая за мной и Мелиссой по коридору. – Или старые останки. Типа, как археологи ищут.

– Но правильно сделали, что позвонили, – заметил второй. – Всегда лучше перестраховаться.

Хьюго, Леон и Том по-прежнему были в саду, но к черепу не приближались. Высокий полицейский кивнул им, сказал: “Сейчас посмотрим”, они с напарником опустились на корточки над черепом, брюки обтянули их толстые ляжки. Я заметил, что копы переглянулись.

Высокий достал из кармана ручку, сунул в пустую глазницу, осторожно наклонил череп сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы хорошенько рассмотреть. Потом ручкой же вытащил из челюсти траву, нагнулся и принялся разглядывать зубы. Леон ожесточенно грыз ноготь большого пальца.

Наконец коп поднял голову, взгляд его казался безразличнее прежнего.

– Где это нашли? – спросил он.

– Его нашел мой внучатый племянник, – ответил Хьюго, державшийся спокойнее всех; Мелисса крепко обхватила себя руками, Леона едва не трясло от напряжения, и даже Том ошеломленно побледнел, волосы у него стояли дыбом, словно он то и дело запускал в них руки. – Говорит, в дупле. Я так понимаю, в этом, но наверняка не скажу.

Все уставились на вяз. Это было едва ли не самое высокое дерево в саду и самое лучшее для лазанья: огромный корявый серо-бурый ствол, футов пяти в ширину, с шершавыми наплывами, за которые так удобно цепляться руками и опираться ногами, чтобы забраться футов на семь-восемь вверх, где растут толстые ветки с широкими зелеными листьями; именно с него я в детстве соскочил и сломал ногу. Я вдруг подумал с содроганием, что, возможно, череп все эти годы лежал в дупле, в считаных дюймах от нас, а мы и не знали.

Высокий коп оглянулся на своего напарника, тот выпрямился и с неожиданным проворством полез на дерево. Обхватил ногами ствол, одной рукой взялся за ветку, другой достал из кармана тонкую ручку-фонарик и посветил в трещину в стволе, поводил лучом туда-сюда, вглядываясь, и раскрыл рот от удивления. Наконец соскочил на землю, крякнул и кивнул высокому напарнику.

– Где ваш внучатый племянник? – спросил высокий.

– В доме, – ответил Хьюго, – с сестрой и матерью. Они с сестрой вместе это нашли.

– Ясно, – сказал второй коп и спрятал ручку. Обращенное к небу лицо его казалось отстраненным, и я вдруг с удивлением понял, что полицейский очень доволен. – Нужно с ним переговорить. Пожалуйста, идите все за мной. – И напарнику: – Вызови детективов и криминалистов.

Тот кивнул. Мы вернулись в дом, я оглянулся напоследок – на копа, что стоял, покачиваясь и расставив ноги, и спокойно разговаривал по телефону; на широкий великолепный вяз в буйстве летней зелени, на маленький коричневый предмет, почти незаметный среди маргариток и высокой травы.

Сюзанна сидела на диване в обнимку с детьми. Она была еще бледнее обычного, но сохранила невозмутимость, да и дети перестали орать. Оба уставились на копа одинаковыми тусклыми глазами.

– Извините за беспокойство, – сказал полицейский. – Но я бы хотел поговорить с молодым человеком, если, конечно, он в состоянии.

– В состоянии, – ответила Сюзанна. – Правда, Зак?

– Ну конечно, – добродушно проговорил коп. – Вон какой большой мальчик. Как тебя зовут, сынок?

Зак вывернулся из-под маминой руки и с опаской глянул на полицейского.

– Зак.

– А лет тебе сколько?

– Шесть.

Коп достал блокнот и неловко присел на корточки возле журнального столика, поближе к Заку.

– Ты молодец, что нашел эту штукенцию. И как же такой малец залез на такое высокое дерево?

Зак закатил глаза, хоть и не слишком демонстративно.

– Расскажи мне, что случилось.

Но Зак решил, что этот дядька ему не нравится, и молча ковырнул носком ковер, так что вздыбилась складка.

– Что вы делали, как только вышли в сад? Сразу побежали к дереву? Или занимались чем-то другим?

Зак пожал плечами.

– Вы играли, да? Ты был Тарзаном?

Зак уже вполне красноречиво закатил глаза.

– Расскажи дяде полицейскому, что случилось, – спокойно проговорила Сюзанна.

Зак прочертил носком линию на ковре и уставился на нее.

– Зак, – сказал Том.

– Ничего страшного, – весело произнес коп, хотя вид у него был не очень-то довольный. – Скоро приедут детективы, так что, если хочешь, можешь пообщаться с ними. – При слове “детективы” присутствующие встрепенулись; кто-то ахнул, но кто именно, я не разобрал. – А вы, юная леди? Расскажете мне, что случилось?

Зак злобно зыркнул на Салли. У нее задрожал подбородок, и она уткнулась лицом в живот Сюзанне.

– Ладно, – полицейский счел, что расспрашивать дальше бессмысленно, и выпрямился, – мы еще к этому вернемся, дети переволновались, да и кто бы на их месте не испугался. Из сада они прибежали к вам, миссис…

– Хеннесси. Сюзанна Хеннесси. – Одну ладонь Сюзанна положила Салли на спину, а другую Заку на плечо и стиснула так, что он поежился. – Мы были в доме. Услышали, как они кричат, и побежали в сад.

– Та штука лежала на том же месте, где и сейчас? На траве под деревом?

– Да.

– Кто-нибудь к ней прикасался? Кроме вашего сына?

– Сал, ты не трогала череп? – мягко спросила Сюзанна.

Салли, все так же уткнувшись матери в живот, помотала головой.

– А остальные?

Мы дружно покачали головой.

Коп сделал пометку в блокноте.

– Это ваш дом?

– Мой, – ответил Хьюго, медленно и осторожно обошел вокруг нас и опустился в кресло. – Это моя племянница и два племянника, Том – муж моей племянницы, Мелисса – девушка Тоби. Они сейчас гостят у меня, но обычно я живу тут один.

– Как вас зовут, сэр?

– Хьюго Хеннесси.

– Давно вы здесь живете?

– Почти всю жизнь, разве что время от времени уезжал ненадолго. Дом принадлежал моим родителям, а до того – их родителям.

– И с какого года ваша семья им владеет?

Хьюго задумался, рассеянно потер выбритое для радиотерапии место.

– Кажется, с девятьсот двадцать пятого. Или двадцать шестого.

– Угу… – Коп пробежал глазами свои записи. – Вы случайно не знаете, сколько лет дереву? Это вы его посадили?

– Нет, что вы. Оно было старым уже в моем детстве. Вязы же сотни лет живут.

– У вас нет никаких предположений, чей это может быть череп?

Хьюго покачал головой:

– Понятия не имею.

Полицейский обвел нас взглядом.

– А у остальных соображений нет?

Соображений не было ни у кого.

– Ну что ж… – Он закрыл блокнот и убрал в карман. – Должен вас предупредить, что нам придется побыть тут еще какое-то время.

– Сколько именно? – уточнила Сюзанна.

– Пока не могу сказать. Мы вам сообщим. И постараемся лишний раз вас не беспокоить. Есть ли другие выходы в сад, не через дом? Чтобы мы не шастали мимо вас туда-сюда?

– В садовой ограде есть калитка, – сказал Хьюго, – она ведет в переулок. Вот только не знаю, где ключ…

– В шкафчике на кухне, – сказал Леон. – Я его видел на той неделе, сейчас принесу… – И он тенью выскользнул из гостиной.

– Отлично. – Коп оглядел комнату, остановил взгляд на Томе. – Мистер…

– Фаррелл. Томас Фаррелл.

– Мистер Фаррелл, будьте добры, составьте список с фамилиями и телефонами всех присутствующих. Еще нам нужен список всех, кого вспомните, кто когда-либо жил в этом доме, с указанием дат, не обязательно точных, например: “Бабушка Хеннесси жила тут, допустим, с тыща девятьсот пятидесятого, скончалась в двухтысячном”, примерно так. Справитесь?

– Конечно, – не раздумывая, ответил Том, и меня вдруг охватила ярость: ну да, Хьюго нездоров, Леон выглядит так, словно сбежал из панк-группы, которая подражает Sex Pistols, Сюзанна обвешана детьми, но я-то здесь, и я, в отличие от Тома, член семьи, какого черта коп меня обошел?

Вернулся Леон с ключом.

– Вот, – он протянул ключ полицейскому, – уж не знаю, получится ли открыть им калитку, ею никто не пользуется, может, она совсем…

– Большое спасибо. – Коп сунул ключ в карман. – Попрошу всех некоторое время оставаться здесь. То есть на кухню или в туалет выходить можно, а в сад пока нет. Приедут детективы, расскажут вам подробнее. Дождетесь их? Никому не надо никуда уезжать, ни у кого нет никаких дел или встреч?

Уезжать не надо было никому.

– Вот и отлично, – резюмировал коп. – Спасибо за понимание.

Он вышел, слегка хлопнув дверью, и с топотом спустился по лестнице на кухню.

– Какой-то он… – начал Хьюго. – Правда же? Неуклюжий, неопытный, слов не подберу. Я думал, он будет… пообтесаннее, что ли. Наверное, я начитался детективов. Мне кажется, он понятия не имеет, что делать.

– Весь сад обтянули лентами, – подал голос Леон. – Этими, сине-белыми. С надписью “МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ, НЕ ВХОДИТЬ”.

Никто ничего не ответил. Мелисса опустилась на диван, взяла со столика колоду карт.

– Похоже, мы тут надолго, – сказала она. – Сыграем в “пьяницу”?

Детективы ехали целую вечность. Я принес из кабинета Хьюго бумагу, ручку, и Том составил список – Сью, напомни еще раз, когда умер твой дедушка? Хьюго, в каком году ты вернулся к родителям? Как думаете, ребята, указывать летние каникулы, когда вы здесь гостили? И так далее и тому подобное – вылитый подхалим, который выслуживается перед учителем. Мы с Мелиссой и Хьюго играли в “пьяницу”, но дело не шло, время от времени к нам присоединялся Леон, но, едва высидев кон, бросался к окну, точно его тянуло туда магнитом, прижимался к стене и тайком выглядывал на улицу, как частный сыщик, который следит за кем-то из-за угла. Сюзанна играла с Салли в какую-то игру на телефоне, до нас доносился тихий писк, электронная музыка и отрывистый смех, как в мультиках, и все это ни на миг не умолкало. Зак от перевозбуждения как с цепи сорвался: носился кругами по комнате и издавал всякие мерзкие звуки – цокал, тикал, хлюпал, – чем ужасно меня раздражал. Так и подмывало подставить ему ножку, чтобы он споткнулся и упал.

О черепе почему-то никто словом не обмолвился. Мне хотелось задать тысячу разных вопросов, обсудить случившееся с разных сторон, но как-то не получалось сформулировать, и чем дольше я молчал, тем труднее было решиться заговорить и тем фантасмагоричнее казалась ситуация в целом, как будто мы торчали в этой комнате всю жизнь и не выйдем из нее никогда.

– Твоя очередь, Тоби, сдавай, – сказал Леон.

В дверь позвонили. Мы застыли, переглянулись, но ничего осмысленного сделать не успели: в прихожей раздался стук шагов и кто-то открыл входную дверь. До нас донеслись мужские голоса, короткие бесстрастные замечания, треск рации, потом в коридоре снова послышался топот и хлопнула дверь кухни.

– Есть хочу, – заявила Салли – негромко, но минимум в пятый раз.

– Ты только что съела кусок торта, – не глядя на нее, ответила Сюзанна. В саду раздавались отрывистые крики, но слов было не разобрать.

– Но я есть хочу.

– Ну хорошо. – Сюзанна порылась в сумке, вытащила оранжевый пластиковый пакетик с крышечкой. – На.

– Я тоже хочу! – Зак, который до этой минуты лежал на полу, барабанил ногами по каминной решетке и шлепал губами, подражая битбоксерам, тут же вскочил.

– Ты же их терпеть не можешь.

– Дай!

– Ты точно это будешь?

– Может, студенты-медики? – вдруг оживился Том, торчавший возле двери с листочками в руках, дожидаясь звездного часа, когда можно будет сдать работу учителю.

– Ты о чем? – Леон злобно покосился на Тома. Леон сидел в кресле, перекинув ноги через подлокотник, и нервно дергал ступней; я старался не смотреть в его сторону.

– Ну, – Том махнул листками в сторону сада, – это. В том высоком доме живет масса студентов, так? У медиков извращенное чувство юмора. Вдруг кто-то из них спер череп, чтобы попугать товарищей, а потом, не придумав ничего лучше, швырнул в дупло, чтобы от него избавиться? – Том с победоносным видом обвел нас взглядом.

– Чтобы попасть черепом в дупло шириной всего в пару футов, не зацепив при этом ветки и листья, нужно хорошенько прицелиться, – отрезал Леон. – Студент-медик, который к тому же звезда баскетбола. Ну-ну.

– Может, они вовсе и не целились в дерево. Просто хотели зашвырнуть череп в сад, ну, попугать народ, и промахнулись.

– Так промахнулись, что череп не зацепил ни ветки, ни листка и угодил прямиком в дыру. Это как же надо…

– Не хочу, – перебила Салли, вытянув руку с пакетиком, казалось, она вот-вот расплачется.

– Ты же это любишь, – удивилась Сюзанна. – Пей давай.

– Там хлюпки.

– Какие еще хлюпки?

– Такие.

– Нету там никаких хлюпков. Там морковь, яблоко и что-то еще, кажется, пастернак.

– Я не хочу. Там хлюпки.

– Ну хорошо. – Сюзанна забрала у нее пакетик. – Я тебе другой принесу. – И она пошла на кухню.

– Я же просто предположил, – сказал Том. – Не факт, что с этим черепом дело нечисто. Возможно, его сюда…

– …уронил гиппогриф, – перебил Леон. – По пути в Запретный лес.

– Вот это был бы номер, – ответил Том, надеясь перевести все в шутку. – Запретный лес у вас в саду.

Но никто не рассмеялся.

Голова все еще гудела, не сильно, но боль не утихала ни на минуту, перед глазами плыло, я не видел, какие карты держу в руке, семерки и девятки, восьмерки и десятки выглядели одинаково.

– О-о-о, – Мелисса выложила карты веером на столе, – пьяница. – Улыбнулась мне и еле заметно кивнула. Я попытался выдавить ответную улыбку.

Вернулась Сюзанна с оранжевым пакетиком – по-моему, точно таким же, как раньше.

– Держи, – сказала она, – этот без хлюпков.

Салли схватила пакетик, уселась в уголке дивана и жадно присосалась к горлышку.

– В саду не протолкнуться, – негромко сообщила Сюзанна и оглянулась на детей – не слушают ли. – Какие-то люди в комбинезонах, капюшонах и масках, точно в фантастических фильмах, где из лаборатории вырвался вирус. Что-то фотографируют. Устанавливают какую-то брезентовую штуку типа шатра. Всю землю пленкой застелили. Там, у грядок с клубникой.

– Ничего себе. – Леон отшвырнул карты, вскочил с кресла и принялся выписывать круги по комнате. – Вот это да. А нам что делать? Торчать здесь, пока они не закончат заниматься этой своей херней?

Том скорчил испуганную гримасу и указал подбородком на Зака и Салли.

– Да иди ты на хер, – сказал Леон.

– Придержи язык, – отрезала Сюзанна. – И расслабься уже. Это не конец света.

– Сама расслабься. И не указывай мне, что делать. Нечего пороть чушь…

– Выйди покури.

– Не могу! Там копы…

– Фу! – Зак сунул Сюзанне в руку свой оранжевый пакетик.

– Только не говори мне, что в твоем тоже хлюпки.

– Хлюпков не бывает. Это просто гадость.

– Я же спрашивала: ты точно это будешь? И ты сказал…

– Если я это съем, меня стошнит.

– Да что ж такое…

Тут в дверь постучали и в гостиную заглянул мужчина.

– Добрый день, – произнес он. – Я Майк Рафферти. Детектив Майк Рафферти. Прошу прощения за неудобства.

Каждый из нас пробормотал в ответ какую-то вежливую бессмыслицу. Леон перестал мерить комнату шагами, рука Мелиссы, державшая карты веером, застыла в воздухе.

– И спасибо вам за понимание, – продолжал Рафферти. – Я догадываюсь, что вы наверняка думали провести субботу как-то иначе. Мы постараемся убраться как можно скорее.

Судя по виду, ему было немного за сорок, высокий, шести футов с небольшим, поджарый, явно проворный и сильный, казалось, у него черный пояс по каким-то диковинным боевым искусствам, о которых такие простаки, как мы, даже не слышали. Жесткие черные волосы, длинное худое скуластое лицо с глубокими носогубными складками, сдержанно-элегантный серый костюм.

– Я должен задать вам несколько вопросов. Не возражаете? Я понимаю, все переволновались, так что, может, вы предпочли бы отложить нашу беседу на потом?

Но переносить разговор ни у кого желания не возникло. Леон прислонился к подоконнику, сунул руки в карманы, Сюзанна снова уселась на диван, обняла Салли и что-то прошептала ей на ухо. Мелисса собрала карты в кучку.

– Вот и отлично, – сказал Рафферти. – Вы нам очень поможете. Вы не против, если я сяду здесь? – Он развернул кресло Леона, чтобы видеть нас всех, и сел.

В его присутствии мне сделалось не по себе. И пусть внешне он ничуть не походил на Мартина с Аляповатым Костюмом, тем не менее было в нем что-то такое – то ли скупость движений, то ли беззаботный дружеский тон, не допускавший возражений и совершенно непроницаемый, – отчего на меня вдруг нахлынули воспоминания: отравляющий больничный воздух, проникавший во все поры, моя голова, окутанная болью и густым, как строительная пыль, туманом, выжидательно обращенные ко мне любезные пустые взгляды. У меня тряслись руки. Я зажал их между коленями.

– Как вы, должно быть, уже догадались, – начал Рафферти, – череп, найденный в вашем саду, человеческий. Пока нам больше ничего не известно. Его нашли эти дети?

– Мои сын и дочь, – подтвердила Сюзанна.

Салли прижалась к ней, зажав во рту горлышко пакетика. Зак глазел на детектива из-за дивана.

Рафферти кивнул, рассматривая детей.

– Кто из них лучше сумеет рассказать о случившемся? Одни дети в этом возрасте бывают отличными свидетелями, куда лучше взрослых – все замечают, рассказывают четко и ясно, без запинки. Другие же начинают стесняться, упрямиться или кривляться, двух слов связать не могут и несут чепуху. Так кто из ваших…

– Я, – перебил Зак и перелез через спинку дивана, едва не задев Салли ногой по лицу. – Это я его нашел.

Рафферти смерил его долгим взглядом.

– Это ведь тебе не воспитателю объяснять, почему Джимми ударил Джонни на детской площадке. Тут дело серьезное. Справишься? Сумеешь рассказать обо всем по порядку?

– А то. Я же не дурак.

– Хорошо. – Рафферти достал блокнот и ручку. Мне показалось странным, что у детектива такие длинные мускулистые ладони, в шрамах и мозолях, точно он регулярно в шторм ходит под парусом. – Что ж, послушаем.

Зак устроился на диване, положив ногу на ногу, и глубоко вздохнул.

– Ну, в общем, дедушка Хьюго сказал нам идти в сад искать клад. Ну и Салли пошла искать возле клубничной грядки, тоже мне, мы же там сто раз играли, если бы там было сокровище, мы бы его давно нашли. А я полез в дупло.

Рафферти внимательно слушал и кивал с серьезным видом.

– На том высоком вязе? Под которым вы оставили череп?

– Ну да.

– Ты и раньше на него забирался?

– Нас туда не пускают.

– А сегодня как же?

– У взрослых был важный разговор. Ну и… – Зак улыбнулся Сюзанне, та сердито поджала губы.

Рафферти ухмыльнулся:

– Ну и ты знал, что вас не застукают.

– Ага.

– И что дальше?

– Я сунул руку в дупло…

– Погоди. – Рафферти поднял ручку. – Если ты никогда раньше не лазил на это дерево, откуда ты знал, что там дупло? Его же снизу не видно.

Зак пожал плечами:

– Я и раньше много раз пытался забраться на это дерево, но мама или дедушка все время кричали, чтобы я слез. Пару раз я залез довольно высоко и заметил дупло. А один раз видел, как из него выпрыгнула белка.

– А больше ничего не замечал? Кроме белки?

– Не-а.

– Ты раньше засовывал туда руку? Или палку, или еще что-нибудь?

– Не-а.

– А сегодня почему?

– Потому что я искал клад.

– Разумно, – согласился Рафферти. – Значит, засунул ты руку в дупло…

– Ага. И сперва там были листья, грязь и что-то мокрое, похожее на волосы… – Тут Зака осенило, и он распахнул глаза.

– Наверное, мох, – спокойно произнес Рафферти. – Что ты потом нащупал?

– А потом что-то большое и гладкое. Странное. В нем была дырка, я сунул туда палец, вытащил, сперва подумал, что это огромная скорлупа, типа как от страусиного яйца. Эта штука пахла землей. Я хотел бросить ее в стену, чтобы разбилась. А потом повернул и увидел зубы. – По телу Зака пробежала дрожь, Сюзанна потянулась было, чтобы взять его за плечо, но рука ее замерла в воздухе. – Настоящие зубы.

– Точно, – согласился Рафферти. – Есть такое. И что же ты сделал?

– Бросил эту штуку. На траву. Не чтобы разбить, а просто чтобы не держать в руках. Я закричал, полез вниз, упал, но не ушибся. Салли заорала, прибежала мама и остальные.

Зак съежился, сунул ладошки под колени, сощурил глаза, вспоминая. На мгновение мне даже стало жаль этого маленького засранца.

– Молодчина, – Рафферти кивнул Заку, – ты правда хороший свидетель. Это все потом перепечатают, и тебе надо будет подписать бумагу, но пока закончим, больше ничего не нужно. Спасибо.

Зак глубоко вздохнул и немного расслабился. У Рафферти был приятный голос – звучный, теплый, хрипловатый, точно от ветра, голуэйский выговор, как у какого-нибудь сурового островитянина в старом кино, который в конце концов покоряет сердце Морин О’Хары. Я готов был поспорить, что жизнь изрядно его помотала.[61]

– Ну а теперь ты, – сказал он Салли. – Помнишь, как все было?

Салли сидела в обнимку с Сюзанной и смотрела серьезным взглядом, по которому невозможно было догадаться о том, что она думает. После вопроса Рафферти она вынула изо рта горлышко оранжевого пакетика и кивнула.

– Давай.

– Я искала клад, Зак залез на дерево и бросил эту штуку. Он закричал. Это был череп, и я тоже закричала, потому что боялась, что это привидение.

– А потом?

– Потом прибежали все и мамочка увела нас в дом.

– Молодец. – Рафферти улыбнулся ей.

– Это привидение?

– Ха, – еле слышно проговорил Зак, – привидений не существует. – Он, похоже, окончательно успокоился.

– Нет, – мягко ответил Рафферти. – У нас есть специальный прибор, который точно определяет, что есть что, и мы проверили им весь череп. Никакое это не привидение, как и блокнот. Просто кость, ничего больше.

Салли кивнула.

– Хочешь, проверим, вдруг это все-таки привидение? – Он помахал ей блокнотом.

Она улыбнулась и помотала головой.

– Фух, – выдохнул Рафферти. – Я же оставил этот прибор в саду. Кто еще залезал на дерево и когда это было в последний раз? Может, садовник? Кто-то, кто подрезает ветки?

– Садовника у нас нет, – ответил Хьюго. – Я не очень-то прилежно ухаживаю за садом – впрочем, вы наверняка и сами это заметили. То немногое, что я готов сделать, делаю сам. И ветки не подрезаю.

– Мы на него лазили, – признался я, тщательно выговаривая слова, чтобы не было слышно, как у меня заплетается язык. Мне вдруг показалось уместным принять участие в разговоре. – Мы с Сюзанной и Леоном, – я указал на брата с сестрой, – когда были детьми.

Рафферти обернулся ко мне:

– И когда же вы забирались на него в последний раз?

– Однажды я спрыгнул с него и сломал ногу. В девять лет. После этого родители запретили нам туда лазить.

Рафферти хмыкнул и задумчиво уставился на меня глубоко посаженными матовыми глазами необычного светло-орехового, почти золотистого оттенка. От его цепкого оценивающего взгляда, такого знакомого, у меня мурашки побежали по спине. Я вдруг остро почувствовал, как набрякло мое веко.

– Но вы все равно лазили?

– Не помню… – Мелькнуло воспоминание: я в сумерках цепляюсь ногами за ветку, банка пива, чей-то смех, но все настолько разрозненно и нереально, что невозможно… – Не уверен.

– Лазили, – сказала Сюзанна. – Когда родителей не было. Хьюго, – они обменялись мимолетными улыбками, – всегда разрешал нам больше.

– Это не значит, что мы дни напролет просиживали на дереве, – добавил Леон. – Или забирались на него каждую неделю. Но иногда – да.

– И когда в последний раз?

Сюзанна с Леоном переглянулись.

– Уже не помню, – признался Леон.

– Может, на какой-нибудь вечеринке, когда мы были подростками?

– Деклан еще запел “Неприступную стену”, и кто-то кинул в него банкой. Мы разве тогда не все залезли на дерево?[62]

– Именно на это?

– Вроде да. Нас трое плюс Дек и, кажется, та девушка, которая ему нравилась, как ее? На другом дереве мы не поместились бы.

– Кто такой Деклан? – уточнил Рафферти.

– Деклан Макгинти – мой друг, – ответил я.

Рафферти кивнул, записал его фамилию. Мне показалось, от детектива пахнет чем-то деревенским, типа сосновой щепы. – Не припомните, в каком году это было?

– Кажется, летом после окончания школы, – сказала Сюзанна. – Значит, десять лет назад. Но наверняка не скажу.

Леон лишь плечами пожал.

– Кто-нибудь из вас когда-нибудь засовывал руку в дупло?

Леон с Сюзанной снова переглянулись.

– Нет, – ответила Сюзанна. – То есть, может, я пару раз туда заглядывала, но внутри были прелые листья, и рыться в этой грязи как-то не хотелось.

– Кажется, я один раз засунул палку в дупло, – вспомнил Леон. – Еще в детстве, лет в восемь. Чтобы проверить, насколько оно глубокое. Но ничего особенного не заметил.

– Оно было глубокое?

– Если б я помнил! Вроде да.

Рафферти перевел взгляд на меня.

– Я в дупло не лазил. – Но память моя искрилась и дрожала, и я вдруг с ослепительной ясностью понял, до чего идиотски звучат мои слова. – По крайней мере, я этого не помню. Может, все-таки лазил.

– А вы, мистер Хеннесси? – обратился Рафферти к Хьюго. – Вы в детстве залезали на дерево?

– Ну конечно, – сказал Хьюго. – Мы с братьями – нас было четверо – без конца на нем висели. Кажется, что-то даже прятали в дупле, но не поручусь. Наверняка братья помнят лучше.

– Что ж, спросим и их, – согласился Рафферти. – Как вы думаете, кто это может быть? Нет ли у вас предположений?

– Я подумал… – осторожно начал Том. – Может, студенты-медики. Из дома напротив. Мало ли, украли из колледжа череп, просто для смеху, и забросили туда.

Рафферти кивнул, мысль явно показалась ему разумной.

– Проверим. Какие еще идеи? Может, кто-то из местных пропал без вести? Какой-нибудь гость исчез, не попрощавшись, или мастер так и не вернулся доделать работу? Необязательно недавно. Дерево-то старое.

– Одно время околачивался в округе бродяга, – припомнил Хьюго. – Давненько, правда, лет двадцать пять назад, если не больше. Иногда ночевал у нас в переулке. Звонил к нам в дверь, мама делала ему бутерброды, наливала супу в его термос, и он какое-то время тут жил. А потом вдруг перестал появляться. Не то чтобы нас это встревожило, он и так-то нечасто наведывался, но…

– Можете его описать?

– На вид лет пятидесяти, а сколько на самом деле – поди разбери, жизнь-то у него была трудная. Среднего роста, примерно пять футов десять дюймов. Седой. Судя по выговору, откуда-то из Мидлендса. Кажется, его звали Бернардом. Вечно в подпитии, но ни к кому не приставал, в драку не лез, ничего такого.

– А в сад заходил?

– Насколько я помню, нет. Впрочем, перелезть через заднюю стену не так уж сложно. Там, конечно, высоко, но если захочешь – найдешь способ.

– Бернард, – записал Рафферти. – Проверим. Еще предположения?

Никто не откликнулся.

– Ну что ж. – Рафферти закрыл блокнот и сунул в карман. – К сожалению, должен вас огорчить: дерево придется спилить.

– Зачем?! – выпалил Леон.

Рафферти устремил на него долгий задумчивый взгляд.

– Нужно кое-что достать из дупла.

– Там что, еще кости? – Зак даже рот открыл. – Целый скелет?

– Пока мы туда не залезем, не узнаем. Я пытался придумать, как сделать так, чтобы не пришлось спиливать дерево, но увы. Нам нужно задокументировать каждый шаг, мы не можем просто схватить то, что там лежит, и вытащить на свет. – Он посмотрел на наши мрачные лица. – Я понимаю, что мы в некотором роде уничтожаем семейную реликвию, но выхода у нас нет. Скоро приедет древовед.

– Что ж, снявши голову… – пробормотал Хьюго себе под нос и сказал громче: – Ничего страшного. Делайте что должно.

– Вы не знаете, сколько ему лет? – спросил Леон. Он по-прежнему подпирал подоконник и казался совершенно спокойным, но по вскинутым плечам было ясно, что его вот-вот закоротит от напряжения. – Ну, черепу?

– Я в этих вопросах не специалист, – ответил Рафферти, – но там уже работает судмедэксперт, и скоро прибудет судебный антрополог. Они скажут нам больше.

– А что с ним случилось? Я имею в виду его, ну, этого человека… Как он…

– Ха! – Рафферти расплылся в милейшей улыбке, и в уголках его глаз обозначились глубокие морщины. – Вопрос на миллион.

– Из дома выходить нельзя? – уточнила Сюзанна.

– Почему же? – удивился Рафферти. – Вы вольны идти, куда вам нужно, – не в сад, конечно. Вы, часом, не записали фамилии и телефоны? Вдруг мне понадобится связаться с кем-то из вас.

Том протянул ему листки, и Рафферти, похоже, впечатлили его труды.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – сказал он, аккуратно сложил списки и встал. – Я понимаю, событие из ряда вон, все перенервничали, и благодарю вас за то, что вошли в наше положение. Если вам понадобится с кем-то обсудить случившееся, я дам вам телефоны наших адвокатов из службы помощи потерпевшим, они подберут вам того, кто…

Но никому из нас не требовалась помощь психолога, чтобы осознать, какие чувства вызвал у нас череп, найденный в саду.

– Вот, возьмите. – Рафферти выложил на журнальный столик стопочку визиток. – Если вдруг передумаете, что-то вспомните или захотите о чем-то спросить, звоните.

Уже в дверях он обернулся и, спохватившись, спросил:

– У вас случайно нет дубликатов ключа от садовой калитки? Может, у соседей или у кого-то из братьев?

– Вообще-то был запасной ключ, – устало ответил Хьюго, – но куда-то подевался.

– Не припомните, когда именно?

– Понятия не имею. Много лет назад.

– Ну и ладно, – сказал Рафферти, – мы сами при необходимости изготовим дубликаты. Буду держать вас в курсе. – И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Повисло молчание.

– Что ж, – Хьюго глубоко вздохнул, – это будет интересно.

– А я говорил, – вмешался Леон. Ноздри у него раздувались, он снова принялся грызть ноготь большого пальца. – Я вам говорил, что нужно было выбросить его в помойку, и дело с концом.

– Так нельзя, – возразил Том. – А вдруг его ищут родные…

– Ты же вроде сказал, что это проделки студентов-медиков.

– Этот детектив был очень любезен, – заметила Мелисса. – Вы ведь так себе представляли детектива, Хьюго?

– Определенно, – улыбнулся ей Хьюго. – И держался он куда увереннее, чем его коллеги. Наверняка он в два счета во всем разберется. Ну а пока, – он обвел взглядом комнату, – почему бы вам не сообщить родителям?

Мы с Леоном и Сюзанной молчаливо и дружно условились родителям не звонить, но теперь я с тоской подумал, что Хьюго прав: рано или поздно новость о случившемся просочится за пределы дома.

– Господи, – проговорила Сюзанна. – Они ведь наверняка решат приехать.

– Есть хочу, – сказал Зак.

– Вот это да, – тихонько и как-то по-детски вдруг произнес Леон, – у нас в саду снимают репортаж.

Все бросились к окнам. И действительно, возле дома спиной к нам стояла брюнетка в шикарном коралловом плаще и что-то говорила в микрофон. На тротуаре через дорогу над камерой, наставленной на брюнетку, согнулся тощий паренек в куртке. Так и не угомонившийся ветер кружил листву в смазанном зеленом вихре.

– Эй! – Зак шлепнул ладошкой по стеклу. – Идите отсюда!

Сюзанна схватила его за запястье, но поздно: оператор что-то сказал, брюнетка резко обернулась, и волосы упали ей на лицо.

– Отойдите! – рявкнул Леон.

Сюзанна протянула руку и захлопнула ставни; удар эхом прокатился по пустым комнатам.

После этого Зак и Салли, не умолкая ни на минуту, принялись канючить с удвоенной силой, что хотят есть. В конце концов они так нас достали, что мы пошли на кухню, и Хьюго с Мелиссой, проверив содержимое холодильника, решили приготовить пасту с грибным соусом. Сюзанна разговаривала по телефону с Луизой, убеждала ее не приезжать (“Нет, мам, он нормально себя чувствует, да и что ты сделаешь такого, чего не сделали мы?.. Потому что перед домом репортеры, и я не хочу, чтобы они прицепились к тебе с расспросами… Включи сегодня вечером новости, и все узнаешь, – уверяю тебя, мы знаем не больше. Нам никто ничего не объясняет… Нет, мам, я понятия не имею, кто бы это мог быть…”) и одновременно удерживала Салли, чтобы та не схватила банку с печеньем. Том, не умолкая ни на минуту, разливался о каком-то фильме, который они смотрели с детьми, пытался растормошить Зака, но тот лишь барабанил ладонями по столу да косился на банку с печеньем.

Мы с Леоном стояли у застекленных дверей и смотрели в сад. Высокий коп в форме маячил на веранде, сцепив руки за спиной, и строго поглядывал по сторонам – должно быть, охранял место происшествия, – на нас же не обращал внимания, и мы тоже делали вид, будто его не замечаем. Под вязом Рафферти беседовал с каким-то мужиком в костюме и коренастым парнем в потрепанном комбинезоне – судя по жестикуляции, древоведом. Черепа видно не было. На прислоненной к вязу стремянке стоял человек в белом комбинезоне с капюшоном и, опасно клонясь вбок, фотографировал нутро дупла. Задняя калитка – не припомню, когда видел ее открытой, – была распахнута в переулок, а там каменная стена многоэтажки, еще один коп в форме, в такой же официальной позе, белый фургон. Между переулком, вязом и материализовавшимся у грядки с клубникой белым брезентовым шатром с нарядной островерхой крышей сновали люди. Ярко-синие латексные перчатки, на траве раскрыт черный пластмассовый чемоданчик наподобие тех, в которых хранят инструменты, серое небо. Ветер треплет стены шатра и ленту, которой обозначили место происшествия.

– По-моему, про запасной ключ он спрашивал вовсе не потому, что им понадобился дубликат, – негромко проговорила Сюзанна за моим плечом. – Он хотел выяснить, не мог ли в сад проникнуть посторонний или же тут были только мы.

– Был запасной ключ, – сказал Леон. – Я точно помню.

– И я, – добавил я. – Кажется, висел на крючке у двери.

Сюзанна оглянулась на Зака и Салли, которых Мелисса и Хьюго каким-то чудом уговорили помочь резать грибы; Зак, опуская нож, покрикивал, как каратист, Салли хихикала.

– Вроде бы его кто-то брал. Может, Дек? В то лето, когда жил здесь?

– Деку незачем было прятаться и пробираться в дом через заднюю дверь. Он входил с парадного входа. Может, эта твоя подруга, чокнутая блондинка, она еще вечно заявлялась среди ночи? Ну, та, которая резала себя.

– Фэй никакая не чокнутая. Просто у нее тогда случился трудный период. А ключа у нее не было. Она посылала мне сообщение, и я открывала ей дверь.

– А вдруг… – начал Леон. Из шатра вышла седеющая кубышка в широких штанах с карманами и присоединилась к совещанию под вязом (судмедэксперт? судебный антрополог? я весьма смутно представлял себе, как они выглядят, – да и чем занимаются, если уж на то пошло). – Вдруг они найдут доказательства, что это было убийство? Что тогда?

– Судя по моему опыту, – ответил я, – они заявятся к нам разок-другой, причем совершенно некстати, зададут чертову тучу вопросов, чтобы выяснить, не мы ли подбросили череп в дупло, а потом испарятся, и сиди гадай, что да как.

Я произнес это с такой злостью, что сам изумился. И лишь тогда осознал, как люто меня раздражает присутствие Рафферти и его людей. Леон и Сюзанна удивленно посмотрели на меня, но возразить не решились. У меня снова задрожали руки. Я сунул их в карманы и уставился в сад.

– Не знаю, как вы, – наконец проговорил Леон, – а я совершенно не против, чтобы они испарились. И чем быстрее, тем лучше.

– Они хотя бы ведут себя вежливо, – заметила Сюзанна. – А вот если бы мы все были безработными и ютились в муниципальном курятнике…

– Они там уже довольно давно, – перебила ее Мелисса, стоявшая с латуком в руках у раковины. – Надо бы предложить им чаю.

– Нет, – в унисон ответили мы втроем.

– Пошли они на хер, – добавил Леон.

– Наверняка у них с собой термосы, – сказал я. – Или еще что-то.

– Может, угостить их пастой? – спросил Том.

– Нет.

– Один из недостатков молодости в том, – вдруг ни с того ни с сего произнес Хьюго, – что ты вечно волнуешься по пустякам. Правда-правда. Все образуется, уж поверьте. – Он погладил Салли по кудрявой голове и улыбнулся нам. – Как говорится, могло быть хуже. Ну что, где стол накроем?

Мы поели в столовой: ужинать в партере, наблюдая за разыгрывавшимся в саду спектаклем, как охарактеризовал происходящее Леон, показалось нам запредельной дикостью. За блестящим старым столом красного дерева собирались разве что на Рождество, и мне пришлось протереть его от пыли. Сюзанна закрыла ставни на окне, выходившем в сад, люстра заливала комнату тусклым, каким-то размытым, рассеянным желтым светом. За ужином мы перекинулись от силы парой слов. Зак вяло ковырял макароны, отодвигая грибы в сторону, но не капризничал. Салли уже зевала.

– Мы поедим и поедем, – сказала Сюзанна, взглянув на Тома. – Вы как, справитесь?

– Справимся, – заверил ее Хьюго. – Да и они наверняка уже вот-вот свернут работу. Ночь скоро. Но как же вы поедете? Там ведь небось торчат репортеры.

– Вряд ли, – ответил Том, приоткрыл дверь в гостиную, подошел к окну и выглянул в щелочку меж ставен. – Уехали, – сообщил он, вернувшись за стол.

– Надолго ли, – мрачно заметил Леон.

Вдруг послышался звук; омерзительный глухой звериный рык стремительно нарастал, заполнял собою пространство, и казалось, будто он несется отовсюду. Мы вскинули головы, Хьюго отложил вилку. Мы не сразу догадались, что это в саду завели бензопилу.

Около восьми солнце скрылось, а с ним и копы. Рафферти, как и обещал, зашел, чтобы рассказать нам обо всем, что удалось выяснить:

– Древовед меня ненавидит, – сокрушенно признался он, снимая с брюк куски коры. – Оказалось, что дереву двести с лишним лет, таких теперь почти не осталось, голландская болезнь сгубила почти все вязы. И когда я сказал, что нужно спилить совершенно здоровое дерево, он готов был развернуться и уйти. Его можно понять.

– То есть вы уже спилили вяз? – уточнил Хьюго.

– Если бы. Я же говорил, это долгая песня, нам нужно все задокументировать. Но завтра к вечеру должны управиться. На ночь мы оставим дежурного, – сообщил Рафферти и пояснил, заметив наши недоуменные взгляды: – Вовсе не потому, что вам угрожает опасность. Но мы должны быть уверены, что дерево постоянно находилось под наблюдением. Он вас ничуть не обеспокоит, посидит в саду.

Я стиснул зубы при мысли, что эти ребята будут ошиваться в саду, пока я сплю; все это время я то и дело поглядывал на часы – может, в шесть они свалят, оставят нас в покое, может, в семь, ну уж к восьми-то должны убраться, господи боже мой, – но от нас тут явно ничего не зависело.

– Ему что-нибудь нужно? – спросила Мелисса.

– Нет, спасибо, он сам о себе позаботится. – Рафферти сунул ошметки коры в карман пиджака, кивнул нам, очаровательно улыбнулся и направился к двери. – Увидимся утром.

Хьюго почти не смотрел телевизор, но в тот вечер в нервном нетерпении мы его включили. Репортаж из нашего сада оказался в числе важнейших новостей, его пустили сразу после сообщения о невразумительных махинациях ЕС и политической грызни в Северной Ирландии, прямо перед новостями спорта. Брюнетка в коралловом плаще серьезным голосом вещала о том, что в некоем дублинском саду обнаружили человеческие останки, на место происшествия приехала полиция; показали переулок за нашим домом, унылый, какой-то запущенный, ветер шевелит сиротливые кучки опавшей листвы вдоль стены, из белого фургона вылезает фигура в белом, садовая калитка перехвачена сине-белой лентой, если кто-то что-то знает, пожалуйста, сообщите Гарде.

– Что ж, – сказал Хьюго, когда диктор перешел на футбол, – все это очень интересно. Вот уж не думал, что мне когда-нибудь доведется, так сказать, из первого ряда наблюдать за ходом расследования. Сколько же народу в нем участвует! – Он медленно, сустав за суставом, поднял себя с дивана и потянулся за тростью. Похоже, случившееся обеспокоило его куда меньше, чем нас, и, как ни крути, причина тому имелась. – Утром все начнется заново, так что пойду-ка я спать.

– И я. – Я выключил телевизор. Мы с Мелиссой старались ложиться в то же время, что и Хьюго, одного мы его больше не отпускали подниматься по лестнице (правда, не всегда получалось) и старались держаться в пределах слышимости, когда он переодевался на ночь; впрочем, для меня это был не просто удобный предлог – давно я так не выматывался.

Мы постояли немного в коридоре у наших комнат, глядя друг на друга в тусклом свете висячей лампы из витражного стекла, словно собирались сказать нечто важное, и каждый надеялся, что хоть один из нас знает, что именно. Меня так и подмывало спросить Хьюго, чей бы это мог быть череп, но и на этот раз я так и не придумал, как это сделать.

– Спокойной ночи, – он улыбнулся нам, – спите крепко.

На миг мне показалось, что он хочет нас обнять, но Хьюго развернулся, ушел к себе и закрыл дверь.

– По-моему, он не особенно расстроился, – сказал я в нашей комнате, когда мы разбирали стопку чистой одежды, которую я принес и положил на кровать утром, – а казалось, что несколько недель назад.

Мелисса кивнула, сворачивая мои носки аккуратными шариками.

– Я тоже заметила. Наверное, его это отвлекает от мыслей о болезни.

– А ты как? Не расстроилась? Я имею в виду, ты ведь такого точно не ждала.

Мелисса потупилась, задумалась, продолжая проворно складывать белье.

– Сама не знаю, – призналась она. – Наверное, многое будет зависеть от того, найдут ли в дупле еще и кости или нет.

– Родная. – Я перестал убирать футболки в комод, обнял Мелиссу сзади, прижал к себе. – Я понимаю, ситуация жутковатая. Но что бы там ни было, завтра всё увезут. Пожалуй, тебе лучше было бы уехать на ночь домой.

Мелисса решительно покачала головой.

– Не в том дело. Подумаешь, кости и кости. В призраков я не верю, и даже если в дупле обнаружат скелет, вряд ли это что-то изменит. Мне просто хочется знать. Череп мог очутиться там по сотне разных причин. А вот целый скелет…

– Рафферти сказал, дереву две с лишним сотни лет. Даже если там и найдут скелет, то, скорее всего, времен королевы Виктории.

– В таком случае этим занимались бы не полицейские, а археологи.

– Надо думать, не так-то просто определить возраст. Видимо, им сперва нужно провести исследования. Кстати, и антрополог там был. Рафферти же говорил.

– Да, ты прав. – Она прижалась к моей груди, накрыла мои ладони своими. – Я просто хочу знать, с чем мы имеем дело. Вот и все.

Я поцеловал ее в волосы.

– Понимаю. Я тоже.

Она запрокинула голову, посмотрела мне в глаза:

– А ты? Не очень расстроился из-за этого?

– Нет, – ответил я, но Мелисса по-прежнему вопросительно глядела на меня, и я добавил: – Разумеется, я предпочел бы провести выходные как-то иначе. Ну да ничего страшного. Так, маленькая неприятность.

Видимо, мой ответ ее убедил – или как минимум удовлетворил.

– Ладно, – улыбнулась Мелисса, притянула мою голову к себе, поцеловала и снова принялась сворачивать носки.

Правда, спали мы в ту ночь плохо. Я вертелся, пытаясь устроиться поудобнее, ловил темный блеск открытого глаза Мелиссы, то и дело из полусна меня вырывал скрип половиц или ящика за стеной, в спальне Хьюго. В какой-то момент я почувствовал, что больше не вылежу ни секунды, встал и подошел к окну.

Желтоватые городские сумерки, сквозь тучи не видно звезд, на стене многоэтажки, высящейся над садом, золотится треугольник света. Ветер стих и лишь изредка шелестит листвой. Внизу загадочное сине-белое мерцание, точно светятся блуждающие огни: сидящий под дубом коп в униформе и широкой шинели – кто именно, я не разобрал – смотрит что-то на экране телефона. На другом конце сада в очертаниях деревьев зияет безобразная прогалина: у вяза спилили крону, остался только ствол да непристойно торчащие обрубки ветвей. Казалось бы, жалкое зрелище, однако вяз словно обрел новую концентрированную силу – огромное уродливое существо, могучее, безымянное, притаилось в темноте, дожидаясь знака.

Я тихонько вытащил из ящика пачку ксанакса, всухую проглотил таблетку.

– Что с тобой? – тихо спросила Мелисса.

– Все в порядке, – ответил я, – слежу, чтобы шеф Виггам не ссал на клумбу. – И скользнул к ней под бок.[63]

6

В воскресенье чуть свет копы, древовед и все остальные уже были в саду: ели пончики, пили кофе из термосов (“Видишь? – показал я Мелиссе из нашего окна. – Я же говорил, у них есть термосы”) и, щурясь от мороси, поглядывали в небо, затянутое плотными серыми тучами. Интересно, подумал я, если бы хлынул ливень, они ушли бы?

На кухню мы спустились уже одетыми (обычно-то завтракали в халатах), пожертвовав и милым ежеутренним ритуалом расчесывания, Мелисса просто наскоро прошлась расческой по волосам и собрала их в хвост. Хьюго стоял спиной к нам у застекленных дверей, тоже одетый, хоть и в тапках, с кружкой дымящегося кофе в руках.

– До чего же шустро они работают, – сказал он. – К обеду уже наверняка спилят. Двести лет простояло дерево, и вот пожалуйста: вжик – и нету. Даже не знаю, то ли расстраиваться, то ли восхищаться.

– Чем быстрее они его спилят, – ответила Мелисса, стремясь разрядить обстановку, – тем быстрее уйдут.

– Это-то конечно. Кофе и овсянка на плите.

Мелисса налила нам кофе, я разложил кашу по тарелкам, посыпал черникой. После ксанакса я никак не мог стряхнуть сонливость, липкий туман в голове сковывал руки и ноги, краем глаза я видел, как копы роются в саду, точно стая бродячих собак, и едва не лопался от раздражения; хотелось как можно скорее убраться с кухни.

– Хьюго, будешь овсянку? – спросил я.

– Я ночью читал про вязы, – не обернувшись, ответил Хьюго, прихлебывая кофе. – Раньше я на них внимания не обращал, а тут вдруг подумал – так не годится, надо хоть что-то узнать. Вы, кстати, знали, что греки верили, будто бы у врат преисподней растет вяз?

– Нет, – ответил я. Женщина в штанах с карманами высунула голову из шатра, что-то произнесла, и копы один за другим скрылись внутри, точно клоуны в цирковой машинке. – Впервые слышу.

– Вот так. Вяз вырос на том самом месте, где смолкла траурная песнь Орфея, не сумевшего спасти Эвридику. Вергилий вспоминает о том, как пел в тени ветвистого древа, на котором, согласно преданию, вместо листьев растут лживые сны.

Мелисса чуть вздрогнула и крепче сжала чашку с кофе.

– Как мило, – сказал я. – Теперь хоть не так жалко, что его спилят.

– А еще, если верить “Травнику” Кульпепера, “припарки из отвара коры с древесных корней облегчают тяжкие опухоли”. Наверное, надо бы попробовать, но вряд ли у меня получится изготовить отвар, да и припарку, не говоря уж о том, как исхитриться и запихнуть ее в голову, чтобы облегчить опухоль. А еще вяз “весьма действенно исцеляет коросту и проказу”. Так что если вдруг понадобится, ты знаешь, что делать.[64]

Мне вдруг захотелось снова завалиться спать.

Древовед завел пилу.

– Боже правый, – поморщился Хьюго, – по-моему, это знак. Уходим.

Я полагал, что о воскресном обеде не может быть и речи, но к полудню стали съезжаться гости: сперва мои родители (мама приволокла саженец в горшке, ростом с себя, – “Это красный дуб, меня уверяли, что он растет быстро, хоть заполнит эту жуткую брешь, и листья осенью будут выглядеть чудесно…”), за ними Фил с Луизой (с пакетами продуктов из “М&С”), потом Леон с Мириам и Оливером (с огромным корявым букетом); Сюзанны с ее оравой, слава богу, не было. Уж не знаю, что всеми ими руководило, то ли решили нас подбодрить, то ли хотели своими глазами увидеть, что же здесь, собственно, происходит, то ли сработал рефлекс, как у собаки Павлова, – воскресенье, едем на обед к Хьюго! Звонок заливался, не умолкая ни на секунду, все по очереди подходили к застекленным дверям и смотрели на резню бензопилой – повсюду разбросаны гигантские ветки, летают опилки, вверх-вниз по стремянкам снуют фигуры в белых комбинезонах, – после чего неизбежно разражались восклицаниями и вопросами: “Ты только посмотри на дерево! Нашли еще что-нибудь? До чего же жутко они выглядят в этих белых костюмах! Уже выяснили, кто это сделал?”

Наконец все удовлетворили любопытство – а может, просто устали от рева бензопилы, – и мы перешли в гостиную. Очевидно, от нас ждали, что мы приготовим обед, но я не собирался торчать на кухне и жарить-парить, да и Хьюго с Мелиссой явно не хотелось этим заниматься. Мы порылись в пакетах с привезенными продуктами и выставили на обеденный стол сыр, ветчину, багеты, помидоры и прочее (ну и разумеется, чистые вилки-тарелки – уж сколько нашли).

Атмосфера в гостиной была странная, какая-то дерганая. Мы понятия не имели, что положено думать, чувствовать и говорить в таких случаях, и со смесью стыда и облегчения ухватились за возможность отвлечься от болезни Хьюго и обсудить что-то еще. Каждый предлагал свою версию событий. Мириам со скоростью девяносто миль в минуту рассказывала моей матери о человеческих жертвоприношениях и кельтских обрядах, связанных с границами, и ей явно не приходило в голову, каким образом древние кельты умудрились засунуть череп в дупло дерева, которому всего двести лет; мать отвечала, мол, в эпоху королевы Виктории отношения с бдительными органами правосудия у подданных складывались неоднозначно. Леон, который за обедом куска не проглотил и весь извертелся, так что я даже подумал, не на спидах ли он, донимал Луизу красочной историей о местном питчере, который в результате какого-то завирального ритуала продал душу дьяволу в обмен на непревзойденную меткость (“Ну правда, я слышал об этом сто лет назад, просто никто не знал, куда упал череп…”), Луиза же смотрела на него со скукой, гадая, усомниться в истинности его слов или лучше промолчать. И даже отец, который, насколько я помню, с той самой минуты, как стало известно о болезни Хьюго, произнес от силы две фразы, на полном серьезе объяснял Мелиссе, что лисы способны утащить тяжелый предмет на солидное расстояние.

Меня же, в отличие от них, все это почти не интересовало. Присутствие детективов меня не отвлекало и не занимало, я чувствовал себя одиноко и досадовал на остальных за то, что они могут позволить себе такую роскошь. Привезенный Филом с Луизой камамбер провонял всю гостиную и начисто отбил у меня аппетит.

– Ясно как день, – разливался Оливер, тыча в меня вилкой с наколотым помидором, – ясно как божий день, что этот череп появился там еще до двадцать шестого года. Твои бабушка с дедушкой обожали возиться в саду, круглый год что-то сажали, подрезали, да и твоя прабабка тоже. Не в обиду никому будет сказано, но уж если у них в саду лежал бы труп, да еще разлагающийся, они обязательно его заметили бы. А вот до них домом владела глубокая старуха, та почти не вставала с постели. Когда мои дедушка с бабушкой купили участок, сад был в ужасающем состоянии – заросли ежевики, крапива по пояс, бабушка даже рассказывала, что порвала в саду свои лучшие чулки в крапинку, когда пришла смотреть дом, ха! Да тут могла сгнить хоть целая армия, никто внимания не обратил бы. Понимаете, о чем я?

– Мы не знаем, находился ли здесь труп, – заметил сидевший напротив него Фил и потянулся к камамберу. – И сгнил ли он в дупле. Пока что нам известно лишь, что некто попытался избавиться от черепа…

– И куда же тогда девалось остальное? Да если бы кто-то нашел череп, непременно вызвал бы Гарду – констеблей, бобби, или как их тогда называли. Что и сделал Хьюго. А если некто решил избавиться от черепа, значит, у него тут лежал целый труп и этого никто не должен был видеть. Вспомните, что происходило незадолго до двадцать шестого года? У кого мог вдруг ни с того ни с сего оказаться труп?

Я начал терять нить разговора, слишком уж много появлялось дополнительных выводов и возможностей, за всеми не уследишь. Вдобавок от толчеи в гостиной мне становилось только хуже: всюду люди, движение, еще и пила во дворе нет-нет да и взревет, так что я всякий раз вздрагивал от неожиданности. Мелисса посмотрела на меня поверх отцовского плеча, поймала мой взгляд и ободряюще улыбнулась. Я выдавил ответную улыбку.

– Гражданская война! – объявил Оливер. – Партизанское[65] движение, казни без суда и следствия, сплошной Sturm und Drang[66]. Поймали какого-нибудь стукача и пустили в расход. Бьюсь об заклад, это труп 1922 года. Ну что, кто готов поспорить на деньги? Тоби?

У меня в кармане завибрировал телефон: Дек.

– Прошу прощения, – сказал я дяде, – мне нужно ответить на звонок, – и ушел на кухню.

Хьюго, привалившись бедром к столу, осторожно вынимал из коробки большой бисквитный пирог. Сад был засыпан щепками, копы столпились у входа в шатер, от вяза остался лишь пень.

– Привет, – сказал я в трубку.

– Привет, – ответил Дек, и я улыбнулся, услышав его голос. – Сто лет тебя не слышал.

– Да уж. Как дела? Шон рассказал мне про Дженну.

– Как тебе сказать. Не то чтобы хорошо, но жить буду. Вот только не надо этого: мы же тебя предупреждали…

– Еще как предупреждали. Радуйся, что остался цел. Ты когда-нибудь просыпался в ванне со льдом?

– Да пошел ты. Как сам-то?

– Нормально. Отдыхаю. Ричард разрешил мне взять небольшой отпуск, вот я и торчу здесь.

– Да, Шон рассказал мне о Хьюго. Ужасно жаль.

– Верю. – Я отошел подальше от Хьюго, который старательно резал пирог, так неловко сжимая нож скрюченными пальцами, что я напрягся. – Спасибо.

– Как он?

Я что-то уклончиво пробормотал в ответ.

– Передавай ему привет.

– Будет сделано.

– Кстати, – Дек сменил тему, – тут вроде бы в новостях показывали дом Хьюго?

– Да, было дело.

– Ничего себе. То-то мне показалось, вроде бы он… что случилось-то?

– Помнишь старый вяз? Огромный такой, в глубине сада? Сын Сюзанны нашел череп. В дупле.

– Ох нихрена себе!

– Во-во. Череп старый. Говорят, дереву двести лет, так что кто знает, когда он там оказался. Вяз прямо сейчас спиливают. У нас в саду полиция.

– Охренеть, – сказал Дек. – Не достают вас?

– Не. Нормальные ребята. Задали нам кучу вопросов, но мы же не знаем ничего, так что от нас отстали. В общем, неприятно, конечно, но не смертельно. Работа у них такая.

– Мы с Шоном на следующей неделе собираемся тебя навестить. Ты не против? Или у вас и так не протолкнуться?

Мне ужасно хотелось их повидать, но я понимал, что не выдержу перегруза: полный сад копов, а тут еще Шон с Деком, прифигевшие от такого. Начну запинаться, терять нить разговора и выставлю себя дебилом. Снова накатило раздражение на Рафферти и его людей.

– Лучше потом, когда копы свалят. Надеюсь, скоро их здесь уже не будет, я вам позвоню, и мы договоримся, хорошо?

– Окей. Все равно мне заняться нечем. Шон молодец, они с Одри регулярно зовут меня к себе на ужин, но смотреть, как они воркуют друг с другом… понимаешь, да? Мне от этого хочется…

Тут в застекленную дверь постучали: стоящий на крыльце Рафферти стаскивал тонкие латексные перчатки.

– Мне пора, – сказал я Деку, – я тебе позвоню насчет той недели, – нажал отбой и пошел открывать.

– Добрый день. – Рафферти улыбнулся и отряхнул руки. – В общем, дерево спилили. Разумеется, мы его уберем, чтобы вам не возиться, древовед обо всем позаботится.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался Хьюго вежливо, как продавец: надеюсь, вы нашли то, что искали.

– Да, не зря старались. – Он тщательно вытер ноги о коврик и вошел на кухню. – Пока не забыл: нашли мы вашего бездомного, ну, того, который ночевал у вас в переулке. Я навел справки, поспрашивал ребят, которые раньше работали в этом районе. Один из них вспомнил его. Некий Бернард Гилди. Я был бы рад вам сказать, что он вернулся на путь истинный и жил долго и счастливо, но увы: он окончил дни в хосписе. Цирроз. Умер в девяносто четвертом.

– Какая жалость, – искренне расстроился Хьюго. – Он казался достойным человеком, даже в пьяном виде вел себя весьма прилично. Начитанный, время от времени просил у нас книги, и я ему что-нибудь давал. Любил публицистику, исследования о Первой мировой. Мне всегда казалось, что при другом раскладе…

– Прошу прощения, что вынужден вас огорчить, – перебил Рафферти, – но у меня для вас еще одна неприятная новость. Сад придется перекопать.

– То есть как? – не понял Хьюго. – Что вы имеете в виду?

– Выкопать все растения. Деревья, разумеется, не тронем, и когда закончим, то все, что можно, высадим обратно, но вы же понимаете, мы не садовники. Возможно, вам выплатят компенсацию…

– Но зачем? – неожиданно громко спросил я.

– Потому что там может оказаться все что угодно, – ответил Рафферти, по-прежнему обращаясь к Хьюго. – Не буду врать, скорее всего, ничего мало-мальски важного мы не обнаружим, и вы будете нас костерить, мол, такие деревья погубили, было бы ради чего весь сад перекапывать. Но и вы нас поймите. В дереве найдены человеческие останки. И это единственный способ выяснить, нет ли в саду других останков или даже орудия убийства. Вероятнее всего, ничего здесь нет, но я не могу строить расследование на предположениях. И не могу доложить начальству, дескать, “вероятнее всего, ничего там нет”. Мне нужно знать наверняка.

– Есть же такая штука, типа радара, – сказал я. При мысли о том, что весь сад перекопают, взроют землю, как после бомбежки, обнажат корни… – Ею еще археологи пользуются, по ТВ показывают. Ну такая… – Я помахал руками туда-сюда, будто кошу траву. – Возьмите ее. Если она что-то засечет, выкопаете. Если нет, так и не трогайте ничего.

Рафферти перевел взгляд на меня. Глаза у него были золотистые, как у ястреба, и смотрели так же безразлично, отрешенно и жестоко – такой уж хищную птицу создала природа. Я вдруг почувствовал, что боюсь его.

– Георадар, – сказал он. – Мы тоже ими пользуемся, да. Но только если нужно отыскать что-то большое на значительной территории – например, какое-нибудь массовое захоронение или схрон с оружием на холме или в долине. Тут же мы не знаем, что ищем, – может, оно вообще вот такое. – Просвет шириной в дюйм между большим и указательным пальцем. – И если взять радар, придется копать всякий раз, как он засечет камень или дохлую мышь. В общем, та же работа, только мороки больше.

– Тогда нет. Ни за что на свете, – ответил я. – Мы не сделали ничего плохого. И вы не имеете права просто так взять и уничтожить наш сад…

Хьюго тяжело опустился на табурет у стола.

– Я понимаю, что это чертовски несправедливо по отношению к вам, – мягко перебил Рафферти, и я захлебнулся негодующим клекотом. – В нашем деле такое сплошь и рядом: люди ни в чем не виноваты, просто оказались не в то время не в том месте, а потом ни с того ни с сего являемся мы и портим им настроение – или сад. Вы правы, это ненормально. Но выбора у нас нет. У вас в саду труп. И нам нужно выяснить, что случилось.

– А нельзя ли это выяснить как-то иначе? Мы же не виноваты, что он умер, или она, или…

– Если вам угодно, я получу ордер, – так же мягко ответил Рафферти, – но только завтра, а значит, мне снова придется оставить у вас на ночь дежурного. И все затянется. Если же вы позволите нам начать немедленно, то мы постараемся за пару дней закончить и оставить вас в покое.

– Только я вас очень прошу, – произнес Хьюго, опередив меня (уж не помню, что я собирался сказать), – повремените часок-другой. Дело не только во мне и Тоби. У нас сейчас в гостях родственники, и они тоже не обрадуются, если вы приметесь перекапывать сад. Будет проще, если вы дождетесь их ухода.

Рафферти перевел взгляд на Хьюго.

– Хорошо, – согласился он. – Все равно нам нужно пообедать. Давайте договоримся на полчетвертого, устроит? Ваша родня к этому времени уже уедет?

– Я об этом позабочусь. – Хьюго потянулся к трости, другой рукой оперся о стол, чтобы встать. Под глазами у него чернели круги. – Тоби, будь другом, принеси блюдо для пирога.

В три часа Хьюго объявил, что устал, но остальные далеко не сразу поняли намек – давай я вымою посуду; нет, мне не трудно, что ты; эти в саду вас точно не обеспокоят? – так что Хьюго в конце концов не выдержал:

– Как ты себе это представляешь, Луиза? Что нам сделают полицейские – головы разобьют? И чем ты в таком случае нам поможешь?

В итоге все продукты завернули в пищевую пленку и аккуратно разложили в холодильнике, выдали нам с Хьюго и Мелиссой исчерпывающие юридические инструкции, как быть, если копы сделают то-то и то-то, и гости, продолжая оживленно болтать, хлынули на улицу и оставили нас одних.

Мы стояли втроем у застекленной двери и наблюдали за работой полиции. Они начали от задней стены. Всего их было пятеро: Рафферти, двое мужчин и женщина в форме и еще кто-то в комбинезоне, все в дождевиках, резиновых сапогах и с лопатами. Несмотря на стекло и разделявшее нас расстояние, я слышал, как лопаты врезаются в землю. Мы опомниться не успели, как грядка с клубникой превратилась в кучу грунта, кустики дикой моркови и колокольчиков отшвырнули в сторону, раскидав бледные корни, и в дальнем конце сада протянулась широкая полоса взрытой черной земли. Вдоль нее неторопливо ходили копы, останавливались, поднимали что-то, рассматривали, советовались и выбрасывали. Над ними недвижно нависли густые серые тучи.

– Вот не думал, что все так обернется, – сказал Хьюго, непринужденно и даже вызывающе привалясь плечом к косяку, но я видел, что больная нога его трясется. – А следовало бы догадаться.

Над задней стеной показалась голова, потом рука с телефоном, подрагивавшая оттого, что чувак явно старался не упасть с того, на чем он там стоял.

– Это еще кто? – удивился я.

– Репортер, – угрюмо ответил Хьюго. – Утром, пока вы спали, перед домом околачивались двое. Один даже пытался взять интервью у соседки, миссис О’Лохлин, когда она вышла на улицу, но она, разумеется, дала им от ворот поворот.

Я хотел было выбежать в сад и прогнать урода, но там маячили копы, причем не обращали на него ни малейшего внимания. Репортеру удалось-таки сделать пару кадров так, чтобы рука не дрожала, и он исчез. В следующее мгновение показалась голова другого, а потом и рука с телефоном.

– Они по очереди подсаживают друг друга, – сказала Мелисса и отошла от двери.

– Шпионы чертовы, – раздраженно буркнул Хьюго. – Одно дело – торчать на улице возле дома, но сад – частная территория. Почему полиция их не прогонит? Неужели так и будут стоять и смотреть?

Второй чувак сделал снимки и тоже скрылся за стеной. Мы выждали еще немного, но больше никто над оградой не появлялся. Тучи опустились еще ниже, небо потемнело, налилось тревожной синевой.

Копы закончили осматривать полосу земли и принялись за новую. С самым крупным кустом розмарина им пришлось повозиться, но в конце концов они его выкопали. Немного погодя к нам размашистым шагом подошел Рафферти и, не вдаваясь в подробности, вежливо попросил нас уйти куда-нибудь в другое место.

Весь понедельник лило без передышки, дождь шел стеной. Накануне вечером я снова принял ксанакс, и сны мне снились дурацкие – тот высокий полицейский в форме, которого оставили на ночь дежурить под вязом, каким-то образом пробрался в нашу с Мелиссой спальню и сидел в кресле в углу, уткнувшись в игру на телефоне, лицо его в сине-белом свете казалось одутловатым, нездоровым; я то и дело просыпался, поглядывал на него и снова проваливался в беспокойное забытье, в конце концов мы с Мелиссой сдались, перебрались в свободную комнату, но коп уже поджидал нас там с телефоном в руке, опершись на старый форт.

Я проводил Мелиссу до остановки; мы шли молча, вжав головы в плечи. Поболтался с Хьюго по дому, загрузил посудомойку, разобрал стиральную машину, и все это время копы в саду (в коконах дождевиков, струйки воды текут по рукавам и с кромки капюшона) втыкали в землю лопаты и с мрачной решимостью вырывали маргаритки. Сушильная машина давно сломалась, но обычно нам это не мешало, мы развешивали белье на веревке во дворе, сейчас же веревку отвязали, она унылыми кольцами свисала с крючка в стене сада, а конец ее валялся в грязи. Стойка для сушки у Хьюго была всего одна, и когда на ней закончилось место, пришлось развешивать белье на батареях и спинках стульев, отчего столовая приобрела бедняцкий вид. Подняться в кабинет и сесть за работу нам удалось ближе к обеду.

Я просматривал на ноутбуке Хьюго результаты переписи 1901 года – чувак из Австралии никак не мог разыскать прабабку, которая вроде бы жила где-то в окрестностях Фишембл-стрит, – и проверял оригиналы бланков: вдруг в записи вкралась ошибка. Сидевший за столом Хьюго медленно переворачивал страницы, то и дело замирая, и я гадал, то ли он над чем-то задумался, то ли его отвлек слабый стук лопат и голоса за окном (все громче и громче, копы приближались), а может, он просто-напросто позабыл, чем занимался. Перед глазами у меня снова плыло, не то от усталости, не то от ксанакса или еще от чего, но слова на странице двоились. В общем, работа у нас обоих продвигалась вяло.

Когда время подошло к обеду, в дверь постучали: Леон привез сэндвичи из какого-то модного итальянского заведения. Я был уверен, что он психанет, когда увидит сад, – тот срыли уже наполовину, над морем грязи высился шатер, – но Леон лишь покачал головой, стиснул зубы и несколько резко бросил сэндвичи на кухонный стол.

– Это уже ни в какие ворота не лезет, – сказал он.

Я достал три тарелки, протянул ему.

– Точно.

– Надо гнать их ссаными тряпками.

– Я пытался. А они сказали, что в таком случае выпишут ордер. – Мне совершенно не хотелось выслушивать еще и от Леона. – Что бы ты сделал на моем месте?

– Не кипятись. Я бы сделал то же самое. – Обезоруживающая улыбка. – Как Хьюго?

Может, он приехал, чтобы напомнить Хьюго о завещании, подумал я, а то с этим черепом мы совершенно забыли о доме и больше к этой теме не возвращались.

– Нормально. Злится, конечно.

– Интересно, что он обо всем этом думает. – Леон вытряхнул сэндвич из бумажного пакета и покосился на меня.

– Не знаю. – Я достал стаканы для воды. – Копы нашли бездомного, о котором он говорил. Оказалось, не он.

– И больше Хьюго ничего не придумал?

– Мы как-то не обсуждали.

– То есть ты даже не спрашивал?

– Нет. Да и зачем?

Леон пожал плечами:

– Он же тут всю жизнь живет. И если кто что знает, так только он.

– Черепу много лет, Хьюго тогда еще на свете не было. Твой отец вообще считает, что это какой-нибудь стукач времен Гражданской войны.

– Ну еще бы. Он так надеется, что нам удалось сделать важное открытие и о нас упомянут в учебниках, мол, переписали историю Ирландии и прочая туфта. – Леон снова покосился на меня, расставляя тарелки на подносе. Наверняка сэндвичи были отличные, но у меня с самого появления копов пропал аппетит, и поэтому складки темно-красного мяса и блеклый сыр, похожий на капли пота, вызывали лишь омерзение. – А сам что думаешь?

Положа руку на сердце, я не думал вообще ничего, даже близко не представлял. И меня это беспокоило: остальные-то сочинили целые саги, у меня же явно отказали мозги, раз я не сумел изобрести даже самой захудалой теории. Нет, я пытался, но всякий раз, как заставлял себя подумать о черепе, мысли разбивались о плоскую, ошеломляющую, неподатливую реальность, которую не преодолеть. Я с мучительной тошнотой вспоминал, что было после того, как на меня напали, но в голове всплывали лишь разрозненные картины, лишенные контекста и смысла, вопиюще, невероятно самодостаточные.

– Ничего не думаю, – признался я. – Да и остальные, в общем, тоже. Мы понятия не имеем, что они там нашли, откуда же нам знать, как оно там оказалось?

– А я и не говорил, что знаем. Но догадываться, предполагать-то мы можем?

– Я даже не догадываюсь, – я со стуком поставил стаканы на поднос, – потому что мне насрать, что там случилось. Единственное, чего я хочу, – чтобы эти ребята, – я дернул подбородком в сторону вымокших до нитки копов, – поскорее убрались отсюда и не отравляли Хьюго последние месяцы жизни. А больше мне ничего не надо. Ясно? – На это Леон, как я и думал, ничего не ответил.

Я боялся, что за обедом он примется донимать Хьюго вопросами, но, видимо, моего внушения оказалось достаточно. Леон весело вспоминал, каким был Дом с плющом в нашем детстве, а после еды взял полстопки документов Хьюго, улегся с ними ничком на ковер и, болтая ногами, точно ребенок, углубился в чтение, время от времени махая нам каким-нибудь листом: “Представляете, чувака звали Алоизий Задд, то-то ему в школе давали прикурить…” Ближе к вечеру я пошел сварить кофе и, возвращаясь в кабинет, услышал с лестницы их голоса, но когда открыл дверь, оба уже мирно работали. Леон, хлюпая, задумчиво посасывал кончик ручки.

К утру вторника от сада почти ничего не осталось – повсюду сплошь перекопанная земля, уцелела, точно в насмешку, лишь одна-единственная полоска травы, над которой колыхались маки. Настоящее поле битвы Первой мировой: нагромождения земли и кособокие воронки под отвесным холодным дождем, сделать уже ничего не сделаешь, бесполезно, остается только ждать, пока трава и маки вырастут снова и прикроют весь этот разгром.

Рафферти отсутствовал, значит, плохо дело, его люди проторчат у нас еще долго, а ему, получается, не обязательно стоять у них над душой. Мы приготовили кофе и тосты и постарались как можно быстрее убраться с кухни; я проводил Мелиссу на автобус, а когда вернулся, мы с Хьюго принялись за работу, закрыли дверь и задернули шторы. Люстра в кабинете светила тускло, усиливая ощущение, будто идет война, на окнах светомаскировка, мы, ссутулясь, с заледеневшими пальцами сидим за столом и вздрагиваем от каждого доносящегося с улицы звука.

Часов в одиннадцать, когда я, потирая затекшую шею, подумывал, не спуститься ли на кухню сварить кофе, в дверь постучали и в кабинет заглянул Рафферти.

– Прошу прощения, что помешал. Тоби, можно вас на пару слов?

Рафферти переоделся, но, несмотря на элегантный костюм, вид у него был помятый, волосы растрепаны, на щеках проклюнулась темная щетина, и это меня отчего-то встревожило: похоже, он не спал всю ночь, занимался важными полицейскими делами, в которые нас посвящать не собирался.

– Конечно.

– Спасибо. Пойдемте в гостиную, не будем мешать вашему дяде работать.

Хьюго слегка кивнул (по-моему, он даже не понял, что происходит) и вернулся к бумагам. Я отметил в бланках переписи место, на котором остановился, и последовал за Рафферти.

– Чем вы с дядей занимаетесь? – спросил Рафферти на лестнице. Он шел впереди, и я был рад, что он не заметит, как я цепляюсь за перила и подволакиваю ногу.

– Генеалогией, это его профессия. Он составляет родословные, я ему помогаю. А так-то я пиарщик.

– Замечательный у него кабинет, – Рафферти открыл передо мной дверь гостиной, – прямо как у Шерлока Холмса. Надо было дать ему осмотреть череп, и пусть бы он сказал нам, что это был сварщик, правша, держал лабрадора, плохо ладил с супругой.

В гостиной, в кресле Хьюго, уютно разместился еще один человек.

– О. – Я замер на пороге.

– Это детектив Керр, – представил Рафферти, – мой напарник.

Керр кивнул мне. Коренастый, с выступающей вперед нижней челюстью, как у бульдога, и лысиной, проглядывающей сквозь коротко остриженные волосы, в таком же элегантном, как у Рафферти, костюме, точно они купили их в одном магазине.

– Присаживайтесь, – сказал Рафферти и направился к другому креслу, мне же ничего не оставалось, как устроиться на диване.

Керр – или как его там – открыл ставни, которые мы держали закрытыми на случай, если явятся репортеры, но они не явились, по крайней мере пока, и я, как ни старался не смотреть в окно, ловил себя на том, что то и дело нервно кошусь на улицу.

– Спасибо, что терпите нас все это время, – начал Рафферти. – Мы прекрасно знаем, что мы тут лишние, и, поверьте, не стали бы вас беспокоить без нужды.

– Понимаю, – ответил я.

– Давайте я вам расскажу, что нам удалось обнаружить за последние несколько дней. – Рафферти устроился поудобнее. – Хотя бы такую малость мы обязаны для вас сделать, не правда ли?

Я пробормотал что-то неразборчивое.

– Первое: с садом мы закончили. Наверняка вы рады это слышать.

Рад – не то слово.

– Здорово.

– Хотите, мы попробуем посадить обратно какие-то растения? Или вы сами потом разберетесь?

– Мы сами, спасибо, – ответил я. Лишь бы они поскорее убрались.

– Как угодно. – Рафферти подался вперед, широко расставил ноги, положил руки на колени, сцепил пальцы, явно намереваясь перейти к главному, и меня охватила смутная тревога. – Дело в следующем. Мы нашли у вас в саду человеческий скелет. Вы, должно быть, уже догадались?

– Ну, в общем, да, – ответил я, хотя сам не понимал, догадался уже или нет. В голове не укладывалось, что у нас в саду обнаружили скелет, по спине бежали мурашки, мозг отказывался верить в происходящее.

– Не волнуйтесь, его увезли. Им сейчас занимается судмедэксперт.

– И где вы его нашли?

– В дупле. Правда, не хватало одной руки, и это нас сперва озадачило, но потом мы нашли ее под кустом, так что, если вас это утешит, мы не зря перекапывали сад. Один из полицейских, – Рафферти ухмыльнулся, – решил, что тут замешаны сатанисты, якобы хотели сделать из руки амулет. (Керр фыркнул.) Ну да он еще новичок. Судмедэксперт обнаружила на руке следы зубов и заключила, что, скорее всего, из дупла конечность вытащила крыса, чтобы спокойно обгрызть.

– Скэнлан считает иначе, – заметил Керр. – Он уверен, что это были сатанисты-каннибалы.

– М-да, – Рафферти постарался скрыть усмешку, – тяжелый случай. Когда он поймет, что у нас за работа, будет разочарован. В общем, – он снова посерьезнел, – перво-наперво надо было выяснить, чей скелет. Согласно заключению судмедэкспертизы, это белый мужчина, на момент смерти ему было от шестнадцати до двадцати двух – у молодых возраст определить очень просто по зубам, по окончаниям трубчатых костей, – высокий, футов шесть, а то и шесть футов три дюйма, скорее всего, вел активный образ жизни, на это указывают места крепления связок к кости; подумать только, сколько всего теперь можно выяснить! Судмедэксперт нашла у него старый перелом ключицы, заживший, так что умер он не от этой травмы.

Рафферти с надеждой посмотрел на меня, словно я мог что-то добавить. Но сказать мне было нечего, к тому же я не понимал, почему детективы решили побеседовать со мной с глазу на глаз, ведь в прошлый раз они общались сразу со всеми. Ясное дело, сейчас никого из родни нет, но Хьюго-то наверху, в кабинете, почему бы его не позвать…

– А еще, – произнес Рафферти, – у него на зубах обнаружили современные пломбы. То есть ставили их максимум лет пятнадцать назад.

Снова пауза. Я-то уже практически убедил себя в том, что мама права и кто-то еще в эпоху королевы Виктории расправился с нечистым на руку деловым компаньоном или мерзавцем с усиками, совратившим его дочь. И то, что я услышал сейчас, мне совершенно не понравилось.

– Это значительно облегчило нам задачу. Существует база данных по пропавшим без вести, мы поискали там всех высоких молодых людей, которые исчезли в Дублине и окрестностях за последние лет пятнадцать или около того. Таковых оказалось пятеро. Ну а потом оставалось лишь сравнить слепки зубов. Вот как раз ждем результаты.

Он распрямился, достал телефон, разблокировал, нажал на экран – спокойно, невозмутимо, опершись на подлокотник. Потом наклонился над журнальным столиком и показал мне фотографию.

– Вы случайно его не знаете?

На снимке улыбающийся парень в футболке для регби стоял рядом с кем-то, кого отрезали. Лет восемнадцати, симпатичный, плечистый, с густыми светлыми волосами, он чуть сутулился, изображая крутого, – да, я сразу его узнал, но это же явно какая-то ошибка…

– Это Доминик Генли, – ответил я. – Но такого не может быть. То есть не может быть, что в дереве вы нашли именно его. Это не он.

– Откуда вы знаете человека с фотографии?

Я вдруг остро почувствовал, как Керр впился в меня взглядом и занес ручку над возникшим из ниоткуда блокнотом.

– Со школы. Это мой одноклассник. Но…

– Вы дружили?

– Не то чтобы. То есть… – у меня мешались мысли, чепуха какая-то, они все перепутали, – мы нормально общались, тусовались в одной… одной компании, но друзьями-друзьями не были. Никуда не ходили вдвоем, не…

– И давно вы его знаете?

– Постойте, – сказал я. – Погодите.

Оба детектива уставились на меня с доброжелательным любопытством.

– Доминик действительно умер. Но не так, не в нашем… Он покончил с собой в то лето, когда мы окончили школу. Утопился в Хоут-Хеде.

– Откуда вам это известно? – спросил Рафферти.

– Все так говорили, – недоуменно ответил я. Кажется, были какие-то эсэмэски, что-то связанное с его телефоном, но подробностей я уже не помнил…

– Значит, ошибались, – сказал Рафферти. – Тело его так и не нашли, версия с Хоут-Хедом возникла на основе информации, которая была доступна тогда. Слепки зубов покойного в точности совпадают со слепками зубов обнаруженного скелета. К тому же ваш приятель Доминик сломал в пятнадцать лет ключицу во время регбийного матча (я вдруг вспомнил: Доминик сидит в глубине класса с рукой на перевязи), и рентгеновские снимки перелома тоже совпадают. На всякий случай мы еще проверим ДНК, но и так ясно, что это он.

– Тогда какого черта… – Я же совершенно точно был на похоронах Доминика, я в этом не сомневался: пел школьный хор, с церковных скамей доносились всхлипы, и его мать, худая блондинка, выглядела гротескно – и хотела бы плакать, да промышленные количества ботокса не позволяли; на роскошном гробе красного дерева аккуратно разложена та самая футболка для регби. – Что с ним случилось? Почему он… почему… как вообще он оказался в нашем дереве?

– Это и нам хотелось бы знать, – ответил Рафферти. – Сами что думаете?

– Ничего. Вообще ни единой… дикость какая-то. – Я провел руками по волосам, словно надеясь, что от этого мысли прояснятся. – То есть вы полагаете… я хочу сказать… его убили?

– Вполне вероятно, – буднично произнес Рафферти. – Причина смерти пока неизвестна, но точно не удар по голове – вы, наверное, и сами заметили, что череп целый. Поэтому нельзя исключить, что в дупло парень так или иначе забрался самостоятельно. А может, и нет. Пока что мы рассматриваем любые версии, нужно выяснить о нем как можно больше, тогда, может, картина и прояснится. Вы же с ним общались, верно?

– Ну да. Иногда. Типа того. – В нашей компании было человек десять, и тусили мы вместе потому лишь, что учились в одном классе и считались популярными, крутыми, называйте как хотите. Я общался с одними ребятами из компании, Доминик с другими, и мы встречались скорее по умолчанию, чем по личному выбору, но объяснить все это детективам мне не хватило бы слов. Мысли сбоили снова и снова, точно компьютерная программа, которая виснет, пытается перезагрузиться и снова виснет: череп на траве, из глазницы торчит комок земли с корнями, Доминик зевает за партой, наклоняется над телефоном, череп на траве…

– Каким он был?

– Не знаю. Обычный парень.

– Умный? Глупый?

– Не сказал бы. В смысле, ни то ни другое. Учился средне, но вовсе не потому, что ума не хватало, просто не заморачивался. – Череп, комок земли, зевок, несколько дней назад я сидел под тем самым вязом…

– Хороший был парень? Правильный?

– Да. Определенно. Он, Доминик то есть, был нормальным парнем.

– Ладил с людьми?

Керр строчил и строчил, и я не мог понять почему, что я сказал такого, что следовало записать?

– Да. Ладил.

– Он был популярен? Или просто безобидный?

– Популярен. Он был такой… уверенный в себе. Ко… ко… – Я хотел сказать “коммуникабельный”, но слово не давалось. – С ним всегда можно было посмеяться или что-нибудь устроить, ну, вечеринку, например. И в регби играл неплохо, спортсменов все любят, но я хотел сказать, что дело не только в этом… – Меня начал раздражать ритм нашего разговора, никаких пауз, каждый мой ответ оценивают и превращают в новый вопрос, я будто опять очутился в больнице, прикован к койке, голова раскалывается, а Мартин с Аляповатым Костюмом спрашивают и спрашивают…

– Может, он с кем-то все же не ладил? Или не было такого?

Я смутно припомнил, как Доминик смеялся над Леоном, но тогда над Леоном не смеялся только ленивый, и сейчас я счел за лучшее об этом умолчать.

– Да вроде нет.

– А девушки? Как у него было по этой части? Хорошо?

– Еще бы. Они ему на шею вешались. У нас даже гуляло такое… вроде шутки. Какой бы девушка ни была, первым с ней все равно замутит Доминик.

– Знакомый типаж, – усмехнулся Рафферти. – Вот же ублюдок. На него из-за этого не злились? Может, он у кого-то девушку увел?

– Нет, совсем нет. Я же говорю, он был нормальный. И не стал бы клеиться к чужой девушке, это же не по-честному, понимаете. Ну а то, что все девчонки на него западали… я ведь сказал, мы даже смеялись над этим. Никто не обижался.

– Легко вам рассуждать, если вас никогда не бросали ради другого. Или все же Доминик увел у вас девушку?

– Может, и уводил. Не помню уже. – И это была правда. Я тогда влюблялся во всех подряд красивых или сексуальных девчонок (а также красивых и сексуальных), так что, скорее всего, с кем-то из них у Доминика что-то было, но поскольку я тоже не жаловался на их невнимание, то и не парился на этот счет.

– Он часто менял подружек? Или у него была постоянная девушка?

– Тогда не… В то лето не было. Кажется, он с кем-то встречался, за год, что ли, до того. С кем-то из школы Святой Терезы, где училась наша сестра. Но вроде бы ничего серьезного.

– И когда закончились эти отношения?

Я догадался, к чему он клонит.

– Нет. Задолго до того, как… Кажется, он сам ее бросил. И не сказать чтобы сильно страдал. Он не поэтому… – Я осекся, сбившись.

– А кстати, – подхватил Рафферти, – когда вы узнали, что он покончил с собой, что вы подумали? Мол, к этому все и шло? Или удивились?

– Я не… (Комната наверху, я со стоном переворачиваюсь на бок, чтобы взять назойливый телефон, голос Дека: Слышал? Про Доминика?) То есть да, конечно же, я был в шоке. От него такого никто не ожидал. Но мы все знали, что его не приняли туда, куда он хотел, ну, в тот колледж. Кажется, он поступал на бизнес, но не хватило баллов в аттестате. Он очень из-за этого переживал. И в то лето был, как бы это сказать, немного не в себе.

– В депрессии?

– Вряд ли. Скорее, постоянно раздраженный. Словно злился на нас за то, что мы-то поступили, куда хотели.

– Раздраженный, значит, – задумчиво повторил Рафферти. – И из-за этого возникали проблемы?

– Что вы имеете в виду?

– Может, он драться лез. Или оскорблял кого.

– Да, в общем, нет. Ну, бывало, начинал докапываться по пустякам. Но на него никто не обижался. Все же понимали.

– Удивительная чуткость, – заметил Рафферти, – для подростков.

Я неопределенно пожал плечами. Сказать по правде, тем летом я о Доминике если и вспоминал, то изредка и с жалостью, смешанной с самодовольством. Все мои мысли занимали колледж, свобода, неделя на Миконосе с Шоном и Деком, и взбрыки Дома (в ответ на невинное замечание пихнул Дарра О’Рурка, и тот отлетел к стене, и заорал ему в лицо, а когда мы расхохотались, в бешенстве убежал) меня мало волновали.

– Как вы сейчас думаете, может, ему тогда было хуже, чем казалось на первый взгляд? Подростки ведь не всегда понимают, что другу и правда плохо. Тем более в таком возрасте все психованные, и если кто-то вдруг сорвется, так сразу и не догадаешься, в чем дело.

– Вполне возможно, – помолчав, ответил я. – Он определенно был… – Я не знал, какими словами описать ту разнузданную, непредсказуемую, расщепленную силу, из-за которой я тем летом избегал Доминика. – Он был не в себе.

– Давайте уточним: если кто-то из ваших друзей вдруг сейчас повел бы себя так, как Доминик в то лето, вы бы встревожились?

– Безусловно. Да. Конечно.

– Ясно, – сказал Рафферти. Он сидел, наклонясь вперед, сцепив пальцы между коленями, и внимательно смотрел на меня, словно надеялся, что мои ответы существенно помогут ему в расследовании. – И когда он начал подобным образом себя вести? Хотя бы приблизительно.

– Не помню… – В конце концов, я об этом годами не вспоминал. – То есть не поручусь. (Рафферти понимающе кивнул.) Кажется, перед устными выпускными экзаменами, то есть, получается, где-то в апреле. А в июне, перед письменными, стало еще хуже. Он знал, что не сдаст. Конечно, мы все переживали, как сдадим, ну кроме совсем уж ботаников, которые не сомневались, что получат высший балл, и то успокаивали себя – да ладно, нормально сдадим, куда денемся, – то психовали: а если нет? Но Доминик без конца повторял “я в заднице”. И все. Он весь издергался из-за этого. После того как в августе пришли результаты и стало ясно, что его предчувствия подтвердились, ему и вовсе крышу сорвало.

– А почему он так плохо сдал? Вы же говорили, он был не дурак.

– Не дурак, да. Просто не занимался. Он… трудно объяснить… родители у него богатые. Вот, наверное, и избаловали. Он привык, что у него всегда все есть, навороченные телефоны, каникулы на модных курортах, дизайнерские шмотки, перед последним классом ему даже купили “БМВ”. – Я вдруг вспомнил, как папа рассмеялся мне в лицо: Начинай-ка ты лучше откладывать деньги, и я обиделся на него. – То есть, видимо, ему просто никогда в голову не приходило, что он может чего-то не получить. В том числе и не поступить туда, куда хочет. Вот и не заморачивался насчет учебы. А когда дошло, было уже поздно.

– Он принимал наркотики? – И Рафферти добавил сухо, заметив мое смущение: – Тоби, это было десять лет назад. Даже если бы я хотел вас посадить за косячок или пару таблеток, чего я делать не собираюсь, срок давности давным-давно вышел. И забыл предупредить: все, что вы скажете, останется между нами, мы не используем ваши слова в качестве показаний. Я всего лишь хочу понять, что творилось с Домиником, как он жил.

– Ну да, – помолчав, ответил я. – Баловался иногда.

– Чем?

– Травкой точно, еще пробовал экстази. Ну и кокс. – Доминик обожал кокс. В школе кокаин был в диковинку, если кто и приносил что-то такое, то чаще всего именно он, и никогда не жлобился: хлопнет тебя по плечу где-нибудь на вечеринке, мол, Хенно, выйди на пару слов, мы проберемся в дальний угол сада, хихикая и ругаясь, увязая в грязи, и разложим дорожки на ржавом столике. – Может, и еще что принимал, не знаю. Я перечислил, что у него видел. Но это не значит, что он был конченым торчком. Так… баловался по случаю.

– Понятно, обычные подростковые эксперименты, – кивнул Рафферти. Керр продолжал писать. – Не знаете, у него никогда не возникало из-за этого проблем? Ну, может, дилеру не заплатил или кто-нибудь кинул его самого, в таком вот роде?

– Да вроде нет. А если и да, вряд ли я бы об этом узнал.

– Правда. Вы же не друзья-друзья. – Он сделал паузу, и я немного встревожился. – Доминик бывал в этом доме?

– Бывал, – сказал я. По-хорошему, наверное, признаваться в этом не следовало, но у меня не было выхода. – Мы с двоюродным братом и сестрой гостили тут на каникулах. Устраивали вечеринки. Не какие-то бешеные рейвы, здесь же всегда был Хьюго, но он сидел наверху, мы приглашали друзей, слушали музыку, болтали, может, танцевали…

– И пили, – ухмыльнулся Рафферти. – Ну и так далее. Если уж начистоту.

– Иногда. Никаких оргий, ничего такого, но… нам все-таки было уже не двенадцать, а лет шестнадцать-семнадцать, может, восемнадцать. Так что, конечно, пили пиво, иной раз кто-нибудь приносил бутылку водки… или… или травку, или еще что…

Я понимал, что бормочу и заикаюсь, Керр смотрел на меня понимающе, даже сочувственно, точно вдруг осознал, что я неполноценный. Меня так и подмывало схватить его за воротник и заорать ему в лицо, чтобы он понял своей тупой башкой, что я тут ни при чем, во всем виноваты два мудака-гопника, вот пусть их и жалеет, а меня не надо. Мысли рикошетили в голове.

В какой-то момент, хотя и не знаю, в какой именно, до меня вдруг дошло, что все происходящее правда. Прежде вся эта ситуация меня лишь раздражала – ужас, конечно, кто же спорит, нелепость какая-то, наверняка этот бедолага (какого бы пола он ни был) никак не предполагал, что его череп выудят из дупла, бог знает что за трагедия там разыгралась, но было бы здорово, если бы он, мать его так, выбрал какое-нибудь другое дупло, в целом же вся история нас затрагивала чисто географически, исключительно потому, что дерево росло в нашем саду. Как ни странно, это чувство не покидало меня всю первую половину разговора, даже когда Рафферти сообщил, что скелет вовсе не древний, даже когда показал мне снимок – боже мой, это же Доминик, кто бы мог подумать, как он там оказался? И лишь сейчас я осознал, что мы из зрителей превратились в полноправных участников.

– Доминик бывал на этих вечеринках? – задал вопрос Рафферти.

– Да. Не всегда, но чаще всего да.

– Как часто?

Если б я помнил.

– Скажем, тем летом мы устраивали три или четыре, так вот он был на двух или трех. И за год, и за два до того. Но наверняка не скажу.

– Что ж, и на том спасибо. Ведь столько лет прошло, мы и не рассчитываем, что кто-то что-то помнит точно. Так что если вы чего-то не припоминаете, ничего страшного, так и скажите. – Рафферти ободряюще улыбнулся мне. – А кто его обычно приглашал? Вы? Или он дружил с вашим братом или сестрой?

– Скорее всего, я. Отправлял групповое сообщение всем парням.

– А в другое время он к вам заглядывал? Просто так, сам по себе, помимо вечеринок? Или всегда приходил вместе с компанией?

– Не уверен… – В памяти вдруг всплыла картина: мы с Леоном и Сюзанной валяемся на террасе, впервые в жизни укурившись, смеемся как одержимые, и в темноте заразительно хохочет еще кто-то, кажется Доминик. – Вроде бы да. Когда именно, уже не вспомню, но время от времени точно заглядывал.

– А вы не попробуете припомнить, когда он заходил к вам в последний раз?

Доминик лежит на траве, опершись на локти, и улыбается Сюзанне – Сюзанне ли? Доминик хохочет в голос на кухне над осколками бутылки и лужицей пива.

– К сожалению, не скажу, – ответил я.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Понятия не имею. Вряд ли непосредственно перед тем, как он исчез, тогда бы я точно запомнил, вернее, мне так кажется, ведь такие вещи потом обычно рассказываешь всем подряд. Типа, “кто бы мог подумать, мы же виделись накануне, он казался совершенно спокойным”. А я ничего такого никому не говорил. Так что…

– Разумно, – милосердно заключил Рафферти. – Последний раз Доминика видели, – сейчас посмотрю, – достал блокнот, перелистал, – двенадцатого сентября. Это был понедельник. Он устроился на лето работать в гольф-клуб, закончил часов в пять, домой вернулся около шести, поужинал с родителями. В полдвенадцатого все легли спать. А ночью Доминик, видимо, тайком ушел из дома и не вернулся. – Он покосился на меня: – А вы где были в тот день? Может, вообще отдыхали где-нибудь за границей?

– Нет, я был тут. Мы с Леоном и Сюзанной проводили здесь почти все лето. Но я…

Керр шевельнулся, скрипнул стул.

– Почему? – спросил он.

Я недоуменно уставился на него:

– Что – почему?

– Вы сказали, что проводили здесь все лето, – терпеливо пояснил он. – Почему?

– Мы гостили здесь каждое лето, – сказал я, но Керр по-прежнему смотрел на меня, и я добавил: – А наши родители уезжали куда-нибудь все вместе.

– Но в тот год вам было уже восемнадцать. Почему же вы не остались дома? Свободная квартира, никакой дядя не стоит над душой. Развлекайся не хочу.

– Да, то есть нет, конечно, я мог остаться дома. Но… – Как бы это объяснить? – Нам нравилось здесь жить. Да и втроем было веселее. Тогда ни у кого из нас не было пары, никому не хотелось пожить вдвоем со своей девушкой или парнем. А хотелось потусить вместе.

– Да они и при дяде развлекались как хотели, ни в чем себе не отказывали, – Рафферти ухмыльнулся Керру. – Правда, Тоби?

– Правда. – Я выдавил слабую улыбку. – Но убей бог не помню, сидели мы дома в тот день или нет. Мы ведь в каникулы тоже подрабатывали, так что, скорее всего, были на работе.

– Если только не валялись с похмельем, верно? Знаю, сам таким был. А где вы тогда работали?

– Я… – тут мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, – я устроился в отдел корреспонденции банка, где работал мой дядя Оливер. Сюзанна волонтерила в каком-то благотворительном фонде, не могу сказать, в каком именно, а Леон работал в музыкальном магазине в Дублине.

– И во сколько вы обычно заканчивали?

– Кажется, в пять. Потом, видимо, мы возвращались сюда, по крайней мере, чаще всего… а потом либо ехали куда-нибудь, либо к нам приходили гости, но раз это был понедельник, значит, никого не было… Думаю, так.

– Да и ладно. Мы поспрашиваем остальных, уточним, может, кто-то из вас вел дневник. Проверим соцсети – тогда это, скорее всего, еще был MySpace? – вдруг кто-то в тот день написал какой-нибудь пост. – Рафферти выпрямился, оперся о подлокотники и заключил: – Поскольку покойный имел отношение к дому, нам придется провести обыск.

От жгучей ярости у меня перехватило дыхание.

– Но… – начал я и замолчал.

– Вот поэтому мы и хотели переговорить с вами с глазу на глаз, – произнес Рафферти, явно не заметив моего состояния. – Ваш дядя. Не сочтите за нахальство, но он, часом, не болен?

– У него рак мозга, – ответил я. – Он умирает. Ему осталось несколько месяцев.

Если я и рассчитывал, что после этого они от нас отстанут, то ошибался.

– Я правда вам очень сочувствую, – поморщился Рафферти. – И рад, что сперва пообщался с вами, давайте вместе подумаем, как максимально облегчить для него сложившуюся ситуацию. Мы, конечно, постараемся побыстрее, но, положа руку на сердце, наверняка провозимся до вечера. Вам есть куда уйти на целый день? Так, чтобы вашему дяде там было удобно?

– Некуда, – ответил я. Может, Хьюго и не возражал бы уехать на денек, но я возражал, за себя и за него, причем отчаянно, хотя с чего, казалось бы, ну да и хрен с ним. – Дома ему лучше. Он и ходит-то с трудом. И у него мысли путаются.

– Видите ли, в чем дело, – резонно заметил Рафферти, – у нас нет выбора, дом придется обыскать. Это необходимо. Ордер у нас есть. И мы не можем допустить, чтобы вы двое стояли у нас над душой.

Мы смотрели друг на друга. Нас разделял журнальный столик. Самое ужасное, что я с убийственной точностью понимал: несколько месяцев назад мне ничего не стоило бы их уболтать, никаких проблем, пара пустяков, очаровательная улыбка – и вот оно, идеальное решение, которое устроило бы всех. Сейчас же я бормотал, запинался и не убедил бы пятилетнего ребенка, даже если бы сумел найти выход (что вряд ли), мне не пришло в голову ничего лучше, кроме как устроить забастовку, что-нибудь типа “Оккупируй Дом с плющом”, и сказать этим ребятам, что им придется надеть на меня наручники и выволочь меня отсюда силой, но помимо досады я чувствовал еще и уверенность, что проделают они это охотно и весело.

– Давайте так, – сказал уже мягче Рафферти, – мы чуть подвинемся, вы с дядей уйдете из дома где-то на час. – Он посмотрел на Керра.

– Или на полтора, – добавил тот. Блокнот его исчез.

– На полтора. Сходите на ланч, за покупками. И пока вас нет, мы проверим кухню и кабинет. А когда вернетесь, эти комнаты уже ваши, займетесь работой, чаю себе заварите, если захотите, – и мы не будем друг другу мешать. Что скажете?

– Ладно, – ответил я, помолчав. – Согласен.

– Отлично, – весело подытожил Рафферти. – Значит, договорились.

Я встал, и он тоже. Я сперва не понял почему. И лишь когда он направился следом за мной в кабинет Хьюго, я вспомнил его слова. “Поскольку покойный имел отношение к дому, нам придется провести обыск. Ордер у нас есть”, – сказал он, хотя незадолго до этого сообщил, будто личность покойного они установили только сейчас.

Мне не следовало садиться за руль, но Хьюго уж точно не мог вести машину, а я не допустил бы, чтобы он бродил по улицам, пока Рафферти и его люди обшаривают дом. Принадлежавший Хьюго длинный белый “пежо” девяносто четвертого года местами проржавел, кое-где был подклеен скотчем, но стоило приноровиться к его капризам, и мы поладили. Труднее всего было ехать по шоссе: скорость, яркие огни, движущиеся предметы – такое ощущение, будто тебя выдернули из толщи стоячей зеленой воды во всю эту суету. Мне очень хотелось верить, что я веду нормально, поскольку еще одной встречи с копами я не выдержал бы.

И ужасно хотелось курить. Не потому что успел привыкнуть, но за всей этой неразберихой – слева копы, справа журналисты, и я между ними, якобы некурящий, – я не курил со вчерашнего вечера, а день выдался отстойный. Я свернул в переулки и наконец отыскал тупиковую улочку, вдоль которой тянулись чахлые деревца и маленькие домики, в которых, судя по виду, жили старики.

– Остановимся на минуту, – сказал я Хьюго, заглушил мотор и потянулся за сигаретами. – Очень курить хочется.

– Я ему чуть не врезал, – к моему изумлению, проговорил Хьюго.

И новости, и ультиматум копов он выслушал спокойно, лишь кивнул, сделал пометку в документах, но не произнес ни слова, пока мы выходили из дома и ехали в машине.

– Этому Рафферти. Я понимаю, что он не виноват, надо – значит, надо, но как представлю, что они роются в моих вещах и повсюду лезут, – мне прятать нечего, но дело же не в этом, это наш дом, – и когда он это сказал, я ему едва не… – Хьюго вдруг вздернул и тут же опустил плечи, и на миг я заметил, какой он высокий, какая широкая у него спина, какие длинные руки. – И знаешь, теперь жалею, что не врезал.

– Я пытался им помешать, – ответил я, хотя вовсе не был уверен, что это правда. – Чтобы не обыскивали дом. Или хотя бы нас не выгоняли.

– Знаю, – вздохнул Хьюго. – Ничего страшного. Может, нам даже полезно ненадолго выбраться из дома. – Он откинулся на подголовник и, зажмурясь, потер ладонью лицо. – Не понимаю, что у этого детектива на уме, совершенно не догадываюсь. По его лицу ничего не прочесть, что ж, работа у него такая. О чем он тебя спрашивал?

– Только о Доминике. Каким он был. Как часто бывал в доме.

– И меня о том же.

Рафферти остался с Хьюго в кабинете, а мы с Керром сидели в гостиной, и тот пытался завести со мной непринужденную беседу (о генеалогии – оказывается, прадед Керра каким-то образом участвовал в Пасхальном восстании шестнадцатого года), чтобы не так бросалось в глаза, что он за мной следит. Разговор в кабинете длился довольно долго, я даже занервничал – что они там обсуждают? Керр же, не обращая внимания на мое беспричинно дикое раздражение, все бубнил и бубнил.[67]

– Я его почти не помню, этого парнишку, Доминика. Бог свидетель, я старался. Уж не знаю, то ли он был такой неприметный, то ли память уже подводит… кажется, детектив остался недоволен.

– Это его проблемы, – сказал я. Сигарета меня немного успокоила, но злиться на Рафферти я не перестал.

– На фотографии я его узнал, но и только. Вспомнил, что кто-то из твоих одноклассников покончил с собой в то лето, когда вы окончили школу, но я не думал, что это был один из твоих друзей.

– Мы и не дружили. Разве что тусовались вместе.

– Какой он был?

– Да, в общем-то, хороший парень. Общительный. Не так уж часто он у нас и бывал. Ты, наверное, потому его и не запомнил.

– Бедняга, – сказал Хьюго. – Хотел бы я знать, как так получилось, что он очутился в этом дупле. Я не слишком любопытен, по крайней мере, никогда такого за собой не замечал, но вот он, вот я, и его смерть вмешалась в мое умирание. Назови это ребячеством, но, мне кажется, я имею право знать, что случилось.

– Ну, если копы выполнят свою работу, скоро узнаешь. Все мы узнаем.

Хьюго скривился.

– Скоро-то скоро, да я, может, не доживу.

– Доживешь, – глупо сказал я. – Врачи ведь не объявили, мол, вам осталось ровно столько-то. Тебе же не становится хуже, или… – Мне не хватило духу продолжать.

Хьюго не взглянул на меня. Отросшие волосы доходили ему до плеч, густые темные космы с проседью. Широкие руки лежали на коленях – бессильно, как резиновые перчатки.

– Я ее чувствую, – признался он. – Уже, наверное, с неделю. Тело отказывает. Направляет все силы на что-то еще, какое-то новое дело. На что-то, чего я не понимаю и даже не представляю себе, как за это взяться, а мое тело уже знает и трудится вовсю. Сперва я говорил себе, что это просто от расстройства – оттого что швейцарский спец Сюзанны подтвердил, что ничего нельзя сделать, – но это не так.

Мне нечего было сказать. Хотелось взять его за руку, поддержать в прямом смысле, физически, но я чувствовал, что у меня сейчас не хватит сил его утешить.

Хьюго вздохнул.

– Вот такие дела. Дай сигарету.

Я помог ему прикурить.

– Зато, – произнес Хьюго уже другим тоном, наклонился над огоньком зажигалки и, приподняв бровь, покосился на меня, – я рад, что ты движешься в противоположном направлении. За последние недели тебе явно стало лучше.

– Да, – я докурил и выбросил окурок в окно, – пожалуй.

– Разве нет?

– Наверное, да. Но… – Я сам не знал, что скажу, пока не услышал слова, сегодня все шло наперекосяк, у меня по-прежнему кружилась голова, как на симуляторе виртуальной реальности, предметы слишком яркие, висят в воздухе. – Но даже если мне полегчает, ну там нога или что-то еще, так что с того? Дело-то не в этом. А в том, что даже если я в конце концов смогу пробежать марафон, все равно я уже не тот, что раньше. Вот в чем дело.

Хьюго помолчал, выдохнул дым в окно и сказал:

– По-моему, ты тот же, что и раньше.

– Ладно, – сказал я. Это хорошо, значит, мне все-таки удалось скрыть свою слабость от Хьюго, но, учитывая состояние Хьюго, вряд ли надо придавать его словам особое значение.

– Я вижу, чего тебе это стоит, нет, вовсе не потому, что это бросается в глаза, остальные вряд ли заметили, но мы с тобой живем под одной крышей, и я знаю тебя всю жизнь. Я не это хотел сказать. – Хьюго лишь со второго раза попал сигаретой в приоткрытое окно, чтобы стряхнуть пепел. – Несмотря ни на что, в целом ты всё тот же Тоби. Разбитый, надломленный, но прежний.

Я ничего не ответил, и Хьюго спросил:

– Ты действительно чувствуешь, что сильно переменился?

– Да, господи, да, я, блядь, чувствую. Но не это главное. – Прежде я ни с кем об этом не говорил, и сейчас, пытаясь облечь чувства в слова, ощутил, как начинают дрожать руки; дышать стало трудно. – Важно не то, как я изменился. Наверное, с этим я справился бы, да, все это дерьмо меня бесит, но я смог бы… Но сам факт. Раньше я об этом не задумывался, не думал, кто я есть, а если и думал, то воспринимал себя как должное, понимаешь? Я и я. А теперь такое чувство, что однажды утром я проснусь или фанатом “Звездного пути”, или геем, или гениальным математиком, или одним из тех мудаков, что кричат девушкам на улице: “Эй, покажи сиськи!” И предвидеть, кем я проснусь, невозможно. И ничего с этим не поделать. Просто… бац – и все. Живи как хочешь.

Я осекся. Адреналин зашкаливал, каждый мускул подрагивал.

Хьюго кивнул. Некоторое время мы сидели молча. Когда Хьюго шевельнулся, я на ужасающий миг испугался, что он сейчас обнимет меня или еще что-нибудь в этом роде, но он лишь выкинул в окно сигарету и наклонился к мешочку, который стоял у него в ногах, – я смутно помнил, что Хьюго ушел на кухню (Рафферти увязался следом) и вернулся с этим мешком, но не придал этому значения.

– На, – он достал сверток, замотанный в пищевую пленку, – тебе нужно поесть.

В свертке оказались остатки импровизированного воскресного обеда. Хьюго даже нож захватил. Расстелил пленку у себя на коленях, аккуратно разрезал пирог пополам и протянул мне кусок на бумажной салфетке:

– Держи.

Мы ели в тишине. Бисквитный пирог с вареньем был удивительно, даже унизительно вкусен, и меня, как в детстве, охватила эйфория от сладкого. По-прежнему лил дождь, ветер хаотично забрызгивал ветровое стекло мелкими каплями. Мимо прошла женщина с ребенком в ярко-желтом плащике, ребенок прыгал по лужам, женщина подозрительно глянула на нас из-под капюшона дождевика.

– Ну что, – Хьюго стряхнул со свитера в ладонь крошки и сахарную пудру, – может, позвоним твоим брату с сестрой и все им расскажем?

– Черт, – сказал я. От меня как-то ускользнуло, что Рафферти наверняка метнется их допрашивать, как только закончит переворачивать дом. – Да. Надо их предупредить.

– Держи, – Хьюго свернул в комок пленку и салфетки, протянул мне, – пойди выкинь, да не забудь подобрать окурки. А я подремлю. Нам же все равно еще рано возвращаться.

Он включил радио с классической музыкой – струнный квартет играл что-то умиротворяющее – и откинулся на подголовник. Я вылез из машины, поднял воротник куртки и отправился искать урну, а заодно звонить Сюзанне.

Она взяла трубку практически сразу же.

– Что случилось?

– Они нашли целый скелет. В дупле. Копы выяснили, кто это. Помнишь Доминика Генли?

Молчание.

– Сью? – Вроде Сюзанна с ним особо и не общалась, она была не в его вкусе, но, учитывая, как западали на него девчонки… – Все в порядке?

– В порядке. Я просто не ожидала, что это окажется кто-то из знакомых. – Из трубки доносилась жуткая какофония, кто-то лупил по клавишам пианино. – Зак! Прекрати сейчас же! Они установили, что с ним случилось?

– Нет. По крайней мере, пока. Сказали, что его могли… – это слово казалось неправдоподобным, яркая вспышка мигрени, угрожающе охватившая все сразу, – его могли убить.

Резко:

– Могли убить? Или убили?

– Могли убить. Они пока не знают. И от чего он умер, тоже.

Мгновение тишины.

– То есть они полагают, что он, возможно, сам залез в дупло.

– Так сказал Рафферти. По-моему, бред, с чего бы…

– Ну мало ли, – перебила Сюзанна. Зак по-прежнему лупил по клавишам, но еле слышно и как-то вдалеке: Сюзанна вышла из комнаты. – Может, забрался на дерево, сорвался, упал в дупло и сломал себе шею. Может, удолбался чем-нибудь и полез вниз искать сокровища гномов, а обратно выбраться не смог и, я не знаю, задохнулся. Или захлебнулся рвотой.

– Детективы спрашивали об этом. Принимал ли он наркотики.

– Вот видишь. И что ты ответил?

Я повернулся боком к ветру, чтобы дождь не попадал на телефон.

– Да, принимал. Зачем мне врать. Они и без меня узнают.

– Правильно. – Голос Сюзанны звучал рассеянно, словно она напряженно раздумывала. – А может, он правда покончил с собой.

– С чего бы ему кончать с собой на нашем дереве? Да и каким образом?

– Может, передоз. Откуда мне знать с чего. Я с ним толком не общалась. И вообще это не наше дело, пусть детективы выясняют.

– Я потому и звоню. Они со мной побеседовали – или допросили, или как там у них это называется. И Хьюго тоже. Теперь обыскивают дом. А нас выставили на улицу.

– Обыскивают дом? Зачем? – В голосе Сюзанны прозвучало напряжение.

– Мне почем знать? – Я наконец-то отыскал урну и сунул в нее мусор. – Потому что Доминик бывал у нас, так они сказали. Вот я и звоню предупредить: как только они закончат, скорее всего, отправятся к тебе.

– И эти мудаки выставили вас на улицу? Где вы? Где Хьюго?

– Всего на полтора часа. Мы сидим в машине. Хьюго задремал. Все в порядке.

Сюзанна молчала, словно решала, то ли разозлиться всерьез, то ли спустить на тормозах, наконец спросила:

– О чем они вас спрашивали?

– Да в основном о Доминике. Каким он был, хорошо ли я его знал. Не было ли у него депрессии тем летом. Часто ли бывал у нас. В таком духе.

Сюзанна снова замолчала. Я практически слышал жужжание ее мыслей.

– Да они особо не докапывались, если честно. Я просто решил тебя предупредить, пока они не объявились на твоем пороге.

– Спасибо. Правда. – Вздох. И отрывисто: – Послушай. Я дам тебе знать, когда они уйдут. Потом продолжим.

Я толком не понял, о чем она – продолжим что? Неужели она полагает, будто мы можем что-то сделать?

– Ладно. Окей.

– Мне пора. Увидимся позже или завтра. Кстати, не забывай: им позволено тебе врать. И они тебе не друзья.

Я хотел было спросить, с чего она взяла, будто лучше меня разбирается в поведении копов, но…

– Сью, погоди.

– Что?

– Помнишь, как мы втроем впервые накурились? На террасе?

– Ты еще сказал Леону, что я превратилась в эльфа. И он перепугался.

– Вот-вот. Там ведь был Доминик?

– Нет. С чего бы?

– Я не помню, кто еще там был. Думал, может, он.

– Да не было там никого, – ответила Сюзанна, и в голосе ее прозвучало нечто непонятное: недоумение? любопытство? – Кроме нас троих.

“Нет, был”, – чуть не выпалил я, но к горлу подкатила тошнота, и я промолчал.

– Тогда, значит, – выдавил я наконец, – трава оказалась крепче, чем я думал.

– Да там вообще был чистый сканк или типа того. Я сама чуть не поверила, что стала эльфом. Даже испугалась, что не сумею превратиться обратно в человека, но потом решила: вы наверняка что-нибудь придумаете, не бросите меня в таком виде.

– Конечно, не бросим, – я невольно улыбнулся, – у меня был заготовлен антидот.

– Вот и молодец. Ладно, созвонимся. Пока.

У Леона было занято. В поисках урны я забрел достаточно далеко и не сразу нашел обратную дорогу: мокрые неразличимые убогие переулки, крохотные пустые садики, я уже представил с досадой, как звоню Хьюго и спрашиваю, где он, – но когда я в конце концов отыскал машину, голова его по-прежнему покоилась на подголовнике, глаза закрыты. Похоже, он спал. Я прислонился к ограде чьего-то сада, закурил и снова набрал номер Леона. На этот раз удалось дозвониться.

Была половина второго. Я подумал, что полиция наверняка закончила в кабинете, а если нет, тем хуже для них. Я швырнул окурок в лужу и направился к машине.

Рафферти по-хозяйски встретил нас в дверях: проходите, вы как раз вовремя, мы закончили в кабинете, да поднимайтесь же! Проводил нас по коридору, я мельком заметил, как коп в форме присел на корточки и роется в барахле, валяющемся на журнальном столике, потом вверх по лестнице в кабинет, – ну вот, мы будем держать вас в курсе дела! И ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

В кабинете царил еле уловимый, но несомненный беспорядок: деревянные слоники на каминной полке выстроились слишком уж аккуратным рядком, книги в шкафу стоят не там, где надо, и все хоть на полдюйма, но сдвинуто с места. Я едва не попятился.

– Ну что, – сказал Хьюго, взглянув на стопку документов на столе, – на чем мы остановились?

Я на автомате проглядывал сканы переписи: выбрать улицу, номер дома, открыть оригинал бланка, прокрутить список имен, нажать на кнопку “назад”, перейти к следующему дому. Я не понимал, на что смотрю. Наверху, в моей комнате, топали, с глухим стуком открывали и закрывали ящики. Я почему-то лишь сейчас осознал смысл фразы “провести обыск”, и при мысли о том, что Рафферти роется в белье Мелиссы, меня охватила такая бессильная ярость, что я даже изумился и, задыхаясь, слепо смотрел на экран ноутбука.

Со скрипом двигают мебель, из-за стены доносятся приглушенные голоса, вверх-вниз по лестнице стучат шаги. И конца-края этому не видно. Я понимал, что, скорее всего, проголодался, да и Хьюго наверняка тоже, но ни один из нас не обмолвился о том, что надо бы заняться обедом.

Наконец – такое ощущение, что через несколько дней, – Рафферти постучал в дверь кабинета.

– Прошу прощения, я быстро, только спрошу, и все, – сказал он. В руках у него были большие коричневые бумажные пакеты с прозрачными окошечками. – Это чье?

Он разложил пакеты на ковре.

– Вот это, кажется, мое. – Хьюго указал на нечто, похожее на широченную куртку цвета хаки, с большими карманами, поношенную, в брызгах грязи. – Сто лет ее не видел. Где вы ее нашли?

– Вы не помните, когда она у вас появилась?

– Дай бог памяти… лет двадцать назад, не меньше. Я надевал ее, когда работал в саду, тогда еще родители были живы и мы лучше ухаживали за садом.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Понятия не имею, – спокойно произнес Хьюго. – Давно. Она вам нужна?

– Да, придется забрать, – ответил Рафферти, не сводя с нас взгляда, ждал, что мы скажем. Отросшая темная щетина придавала ему лихой, бунтарский вид. Мы молчали, и он добавил: – Мы выдадим вам расписку. Остальные вещи вам знакомы?

– Вот это мое, – я показал на старую футболку для регби, – в школе носил. И это, скорее всего, тоже (красная толстовка с капюшоном). А вот это (растоптанные ботинки на толстой подошве), кажется, Леона. А этим пользовались все (облепленный паутиной голубой спальный мешок). Мы в детстве спали в нем в саду, а когда стали постарше, давали друзьям, если те оставались с ночевкой. А вот это я не знаю чье (темно-бордовый шерстяной шарф, пыльный, в катышках). В первый раз вижу.

– Я тоже. – Опершись на стол, Хьюго наклонился, чтобы получше рассмотреть предметы. – Наверное, Леона. Или кого-нибудь из ваших друзей. Подростки вечно разбрасывают вещи.

– Ладно, поспрашиваем, – сказал Рафферти. – А теперь о хорошем: мы закончили, парни собирают вещи, так что больше мы вам мешать не будем. Спасибо за терпение…

Внизу хлопнула дверь, и послышался свежий, как лето, голос Мелиссы:

– Привет, я дома! Уф, ну и дождь… – Изумленная тишина.

– Это Мелисса, – я встал, – мне лучше… – И пока я спускался в прихожую и пытался объяснить, что происходит, копы протопали вниз по лестнице с пакетами улик, фотоаппаратами и прочим, на прощанье Рафферти с Керром пожали нам руки, пробормотали какую-то бессмыслицу о том, как они благодарны нам за помощь, за ними закрылась дверь, и мы наконец остались одни в неожиданно опустевшем доме с высокими потолками.

Мы втроем вышли на веранду, чтобы оценить ущерб. Дождь перестал, повис легкий туман, время от времени с листьев срывались капли. Последняя полоса травы и маков исчезла, сад превратился в грязное месиво, лишь деревья обреченно тянулись вдоль боковых стен ограды, точно последняя линия обороны, в центре которой на месте вяза зияла яма с неровными краями, пугающе широкая и глубокая. Выкорчеванные кусты копы заботливо прислонили к задней стене – на случай, если мы решим посадить их обратно. В углу веранды сложили аккуратной кучкой обнаруженные в саду предметы: осколки старого глазурованного фарфора в прелестных сине-белых узорах, облепленную землей Барби, пластмассовый детский совок, железный уголок в затейливых завитушках, покрытый толстым слоем ржавчины. От густого первобытного запаха раскопанной земли перехватывало дыхание. В бороздах мельтешила всякая мелочь: извивались червяки, шныряли мокрицы, карабкались муравьи. Поодаль от нас по отвалам прыгали и клевали насекомых пара дроздов и зарянка.

– Завтра посадим кусты на место, – сказала Мелисса, – я позвоню в садовый центр, пусть привезут траву, газон или что сочтут…

– Нет, – мягко перебил Хьюго. – Не надо.

– Мы с Тоби все сделаем, вам не придется…

Он нежно погладил ее по голове:

– Ш-ш-ш. Хватит с нас гостей.

Мелисса кивнула со вздохом.

– Тогда сами посадим кусты. И какие-нибудь новые растения.

– Спасибо, дорогая. Это будет замечательно.

Мы простояли так целую вечность, птицы и насекомые занимались своими делами, с деревьев падали последние капли дождя. Смеркалось, в сыром воздухе повеяло прохладой, но никому из нас не хотелось двигаться с места.

7

На следующее утро приехал Леон, а за ним и Сюзанна. Хьюго ушел подремать, я слонялся по дому, брал в руки разные безделушки, снова ставил на место, не в силах заставить себя сесть за работу или заняться чем-то еще, и очень обрадовался их приезду, однако облегчение мое скоро испарилось. У Сюзанны Рафферти с Керром побывали сегодня утром, у Леона – вчера вечером, оба нервничали, хотя и каждый по-своему, я никак не мог понять, отчего Леон злится на Сюзанну.

– Я тебе звонила. – Сюзанна повесила плащ на спинку кухонного стула. – Причем раз пять. Думала подвезти.

Леон разбирал посудомойку, с грохотом ставил тарелки на стол.

– Я на автобусе доехал, – ответил он, не поднимая глаз.

– Ты же вроде хотел со мной поговорить.

– Хотел. Вчера. Чтобы рассказать, о чем меня спрашивали копы.

– Салли приснился кошмар. Я ее успокаивала. Да и какая разница, о чем они тебя спрашивали? Мне это совершенно неважно.

– А мне важно. Я хотел с тобой поговорить.

– Так давай поговорим, – хладнокровно сказала Сюзанна. – Только на улице. Я курить хочу. Этот кофе еще не остыл?

– Нет. – Я протянул ей чашку из шкафчика, в который убирал посуду. – Да тише ты, Леон. Разбудишь Хьюго.

– Не разбужу. Он далеко. – Но стучать все же перестал. – И что сказал Том? – спросил он Сюзанну. – Весело ему?

Сюзанна налила себе кофе из кофейника на плите и направилась к холодильнику за молоком.

– Нормально.

– Наверняка перепугался до усрачки. Ведь ничего страшнее с ним еще не случалось – разумеется, не считая того безумства, когда он проехал лишнюю остановку, не заплатив, и в автобус вошел контролер.

– Ты его совсем не знаешь, – бросила Сюзанна, не оборачиваясь. – Такой фигней Тома совершенно не испугать. В отличие от некоторых.

– О-о-о, – в ледяной тишине процедил Леон.

– А как поживает Карстен? – спросил я.

Из-за чего бы ни поругались Леон с Сюзанной, участвовать в этом мне не хотелось. Бессонные ночи с ксанаксом совершенно меня вымотали, по телу разлилась густая свинцовая усталость, а я надеялся, что все это осталось на прежней квартире, голова побаливала – неприятно, но не настолько, чтобы пить таблетку.

– Карстен рвется приехать, – скривился Леон. – А я запрещаю, потому что не хочу впутывать его в это. Кинется меня защищать, еще сцепится с копами. – Ехидный косой взгляд из-под ресниц на Сюзанну, которая не обращала на Леона внимания и которой супружеская гиперопека уж точно не угрожала. – Мы ни разу не расставались так надолго. С того дня, когда познакомились. Как же меня это бесит.

– Ты же можешь уехать домой, – сказала Сюзанна. – В любое время.

– Нет, не могу. Тем более сейчас. Все подумают, я сбежал, потому что мне есть что скрывать.

– Все подумают, что ты вернулся домой. К своему парню и работе. Как и собирался.

– Нет уж, спасибо.

– Как хочешь. – Сюзанна вытащила из сумочки пачку “Мальборо лайтс”. – Идем.

Дождь перестал, пусть и ненадолго. Тощая серая кошка, выслеживавшая дрозда средь земляных борозд, увидев нас, бросилась наутек и перемахнула через стену сада.

– Ну и месиво, – заметила Сюзанна. Она захватила из кухни старое посудное полотенце, бросила на террасу и повозила туда-сюда ногой, вытирая мокрые следы дождя. – Надо кусты посадить обратно, а то ведь высохнут.

– Мелисса вернется, и мы этим займемся, – сказал я.

– Как Мелисса все это переносит?

– Хорошо. Рада, что копы наконец оставили нас в покое.

– Так-то оно так, – согласилась Сюзанна, отшвырнула полотенце к двери, опустилась на верхнюю ступеньку и подвинулась, чтобы я сел, – да вот надолго ли?

– Ненавижу копов. – Леон устроился с другой стороны от Сюзанны. События этой недели явно подпортили его модный облик: локон свисал на лоб, точно отросшая челка у мальчишки, растянутый серый свитер не сочетался со стильными рваными джинсами. – Я их и до ареста-то терпеть не мог, а уж теперь…

– Тебя арестовали? – перебил я. – За что?

– Ни за что. Давно это было. В Амстердаме.

– Вот уж не думал, что в Амстердаме кого-то могут арестовать. Что же ты натворил?

– Ничего. Так, по глупости. Подрался… И вообще это неважно, полиция во всем разобралась, и через пару часов меня отпустили. Но от хорошего большого косяка я бы сейчас точно не отказался.

– На, – я бросил ему пачку сигарет, – ничего другого нет. – Вся эта ситуация меня даже веселила, если вспомнить, как Леон подкалывал меня, мол, где тебе, не справишься, спасуешь перед трудностями; я не говорю, что мастерски разделался с детективами, но, по крайней мере, не психовал и не требовал подать мне нюхательную соль. – Расслабься. Все будет хорошо.

– Отвали ты со своими поучениями! И без тебя тошно. – Но сигарету Леон взял и наклонился над зажигалкой. Рука у него дрожала.

– Они тебе нахамили?

– Отстань.

– Нет, правда. Неужели нахамили? Со мной они были вежливы. – Даже слишком: как вспомню жалостливый взгляд Керра, так кишки сводит, но Леону об этом знать незачем.

– Нет, не хамили. Еще не хватало. Но они же детективы. Не очень-то с ними приятно общаться.

– Со мной они были исключительно любезны, – сказала Сюзанна. – Позвонили заранее, узнали, когда я смогу с ними побеседовать, чтобы дети не мешали. О чем они тебя спрашивали?

Леон швырнул мне мою пачку сигарет обратно.

– Каким был Доминик. Ладили мы с ним или нет. В каких отношениях он был с остальными. Часто ли здесь бывал. Ну и в таком духе.

– И меня. Что ты им сказал?

Леон пожал плечами:

– Что он заглядывал к нам время от времени, что он был типичным шумным, богатым, тупым регбистом, что я толком его не помню, потому что мне всегда было на него плевать. Это Тоби с ним дружил, а не я.

– Да не дружили мы с ним, – возразил я.

– Ну я-то уж точно не дружил. Я с ним и познакомился-то через тебя.

– Вряд ли Доминик Генли по доброй воле стал бы общаться с такими, как я и Леон, – согласилась Сюзанна. – Боже упаси.

– Мы с ним не дружили, – повторил я. – Мы просто были знакомы. Почему все называют его…

– Ты и копам так сказал?

– Ну, в общем, да.

Одобрительный кивок:

– Умно.

Что?

– Это не умно. Это правда.

– А я в следующий раз упрусь: ничего не помню, – добавил Леон. Он курил быстро, жадными короткими затяжками. – И плевать я на них хотел, ничего они не докажут. Чем меньше им рассказываешь, тем лучше. Они ищут крайнего, и я им быть не намерен.

– Ты что, фильмов насмотрелся? – спросил я. Кофе с сигаретой хоть и ослабили головную боль, усталость и смутную тревогу, но ненамного. – Какого еще крайнего? Они ведь даже не знают, что случилось с Домиником.

– В новостях обстоятельства его смерти назвали “подозрительными”. И еще сказали: “Всем, кто располагает информацией, просьба обратиться в полицию”.

– Они и правда подозрительные, – сказала Сюзанна. Она не выглядела обеспокоенной: сидела, положив ногу на ногу и обхватив ладонями чашку с кофе, и смотрела в небо, словно день выдался погожий. – Его, в конце-то концов, нашли в дупле. Это не значит, что его убили. Это лишь значит, что они хотят выяснить, как он там оказался.

– А мне они сказали, что убили, – сказал Леон.

– Конечно. Им хотелось посмотреть на твою реакцию. Ты психанул?

– Нет, не психанул. Спросил, почему они так думают.

– И что они ответили?

– Ничего. Разумеется. Спросили, не знаю ли я, из-за чего его могли убить.

– И?..

– И я сказал, что не знаю. Очевидно.

– Так и сказал? – удивилась Сюзанна. – Я им ответила, что он тем летом всех достал. Вроде хороший был парень, но с ним явно творилось неладное. Это, конечно, палка о двух концах, то ли его убили поэтому, то ли он из-за этого покончил с собой, но это проблема Рафферти, не моя.

– Я им сказал то же самое, – произнес я.

Леон вскинул руки:

– Ну прекрасно, теперь они подумают, что я наврал…

– Не подумают, – перебила Сюзанна. – Они же не тупые. Люди помнят разное, и полиция знает это. Они не спрашивали тебя, помнишь ли ты тот вечер, когда он пропал?

– Еще бы, – сказал Леон. – Я им ответил, не-а, не помню. Но они не отставали, смотрели на меня эдак озадаченно, с подозрением – мол, как это не помните? Не может такого быть. Наверняка хоть что-нибудь да помните. Вы подумайте… Да кто же помнит самый обычный вечер десять лет назад? Вот если бы помнил, это и правда было бы подозрительно.

– А я помню. – Сюзанна невозмутимо достала сигарету. – Потому что это был не какой-то там обычный вечер, а вечер, когда пропал Доминик. И потом все рассказывали друг другу, чем тогда занимались. Боже мой, я тогда сидела в постели, переписывалась с лучшей подругой, а бедный Доминик остался совсем один, если бы я только ему позвонила и так далее и тому подобное… Мы с вами были здесь. Поужинали, посмотрели телик, потом Хьюго ушел спать, мы еще посидели, поболтали и где-то в полночь легли.

– Погоди. – Я наконец-то понял, что именно не давало мне покоя. – А почему тогда все считали, что он покончил с собой, а теперь вдруг оказывается, что это не так? Если уже тогда были улики, так с чего бы…

– Он послал сообщение всему списку контактов, помнишь? – перебила Сюзанна. – В ту ночь, когда исчез, – точнее, уже под утро, часа в три, в четыре. С одним-единственным словом: “Прости”. Наверняка тебе тоже отправил. Даже мне пришло, я еще удивилась, откуда у него мой номер, – наверное, остался с тех пор, как я натаскивала его перед устным экзаменом по французскому. Мне это запомнилось, потому что его сообщение меня разбудило, я прочла, не поняла, о чем он, подумала, номером ошибся, и снова заснула.

Что-то такое смутно забрезжило… впрочем, по сравнению с похоронами Доминика подобные воспоминания казались ничтожными.

– Да, мне вроде бы тоже прислал, – сказал я.

– Это же целая история была, – подхватил Леон. – Потом все обсуждали, кому прислал, кому нет. Наверняка половина тех, кто утверждал, будто бы получил сообщение, врали: мол, мы с Домиником были не разлей вода. Тот же Лоркан Маллен. Да Доминик Генли вряд ли знал, что Лоркан вообще существует, не говоря уже о том, чтобы ему писать. Я вас умоляю!

– Точно, – согласилась Сюзанна. – И еще говорили, будто увидели сообщение и сразу догадались, потому что у них якобы было предчувствие! Изабелла Карни клялась всем, кто готов был ее слушать, что видела светящийся призрак Доминика, который стоял в ногах ее кровати. По-моему, даже Доминику хватило бы ума не тратить время на такую идиотку, как Изабелла Карни, будь он хоть призрак, хоть кто. – Она запрокинула чашку, допивая остатки кофе. – А теперь, наверное, копы считают, что те, кто убил Доминика, отправили сообщение, чтобы все решили, будто он покончил с собой. Так и получилось.

– Но все же думали, что он утопился в Хоут-Хеде, сбросился со скалы в море, – заметил я. – Откуда-то ведь эта версия взялась?

– Копы отследили его телефон, – сказала Сюзанна. – То ли сообщения отправляли оттуда, то ли там он в последний раз был в сети. Вот все и решили, что он утопился.

– А теперь копы считают, что Доминика убили, – подхватил Леон. – Но объясните, если бы он покончил с собой в дупле нашего дерева, уж бог знает, с какой стати, то как бы его телефон оказался в Хоут-Хеде?

Он повысил голос.

– Успокойся, – осадила его Сюзанна. – Да мало ли как. Может, Доминик и правда собирался утопиться, но у него не хватило духу, он выбросил телефон, вернулся в Дублин, залез в наш сад…

– Но почему именно к нам?

Она пожала плечами:

– Наверное, у нас тут было спокойнее, чем у него во дворе. Откуда мне знать? Или он вообще не ездил ни в какой Хоут, а просто покончил с собой здесь – или умер от передоза, или еще от каких-то причин, – а кто-то с перепугу устроил фокус с телефоном, чтобы на него не подумали…

– Ну прекрасно. Однако если даже копы так и рассудят – что вряд ли, поскольку задачи искать невинные объяснения перед ними не стоит, но вдруг, – тогда они решат, что это был один из нас. Сад-то наш.

– Необязательно. Доминик вполне мог привести кого-то с собой. И этот кто-то видел, как он умер от передоза, или свалился в дупло, или что там с ним случилось, и психанул. А может, и сам его убил, если тебе так больше нравится.

Леон провел ладонями по лицу.

– Вашу мать, – сказал он.

– Как он вообще попал в сад? – удивился я. – Стена же. Помнишь, как Джейсон О’Хэллоран на Хэллоуин подрался с тем чуваком из Блэкрока и мы с Шоном вышвырнули их прочь? Джейсон еще попытался перелезть через стену, чтобы попасть обратно, но не смог. А он высокий, выше Доминика.

– Может, нашел ящик или еще что-нибудь и встал на него, не лестницу же с собой принес. Но, – Сюзанна затянулась сигаретой, обращенный к пасмурному небу профиль ее казался невинным и безмятежным, точно у гипсовой статуи святой, – вряд ли ему пришлось перелезать через стену. Помнишь, копы спрашивали, есть ли у нас запасной ключ от задней калитки? А Хьюго ответил, что раньше висел у двери, а потом куда-то подевался. Он пропал как раз в то лето. За месяц-другой до гибели Доминика.

– Почему же ты не сообщила об этом копам, когда они спрашивали? – удивился я. – Или нам?

– Тогда мне это в голову не пришло. А потом, когда мы от вас уехали, задумалась. Ты еще сказал про мою подругу, Фэй, “чокнутую блондинку”, как ты ее назвал. – Сюзанна покосилась на меня, вскинув бровь. – Вот я и вспомнила. В начале лета я впускала ее через сад – решила, чем меньше Хьюго знает, тем крепче спит, еще не хватало, чтобы ее ненормальные предки выносили ему мозг, тем более что в восемнадцать лет всегда так кажется: чем меньше родители знают, тем лучше. А вот в конце лета мне уже приходилось открывать ей переднюю калитку, потому что ключ от задней пропал, а спрашивать у Хьюго, где запасной, не хотелось.

– И ты сегодня рассказала об этом полиции? – спросил Леон.

– Да. – Сюзанна затушила сигарету о ступеньку и спрятала окурок в пачку. – Точную дату, разумеется, не назвала, но они явно заинтересовались. Кто знает, вдруг Доминик что-то такое планировал?

– Господи, как же расслабиться хочется! – Леон согнулся пополам, точно у него свело живот. – Неужели у вас не найдется косяка?

– Нет, – ответила Сюзанна. – И тебе бы тоже лучше с этим повременить. Рафферти с коллегами наверняка будут спрашивать соседей о нас. Или даже следить за нами.

– И что дальше? – полюбопытствовал я. – Ну ты говорила, что у них нет повода нас подозревать…

– Именно. И не надо его давать. Особенно это касается тебя.

– Это еще почему?

– Потому что это ты водился с Домиником. И если копы решат, что он пришел сюда, чтобы с кем-то встретиться, угадай, за кого они примутся? – Я скорчил гримасу, и Сюзанна добавила: – Ну да, ты считаешь, будто копы – славные ребята, а если мы ничего не сделали, то нам и бояться нечего. Но давай не будем на это рассчитывать. Так что не высовывайся.

– Легко тебе рассуждать, – запальчиво сказал Леон. – Не у всех же жизнь ограничивается малышами и детскими кошмарами…

– И вот еще что, – перебила Сюзанна, – не говорите по телефону ничего такого, что не предназначено для ушей копов. Вдруг нас прослушивают.

– Да ладно, – не поверил я.

– Погоди, – Леон резко обернулся к Сюзанне, – так ты поэтому не захотела со мной вчера поговорить? И меня же еще называешь параноиком?

– Я не утверждаю, что нас обязательно прослушивают. Может, и нет. Но острожность лишней не бывает.

Я вдруг осознал, что Сюзанна наслаждается. В школе она была самой умной из нас троих, не напрягаясь, сдавала все экзамены на отлично, я же ходил в хорошистах, а Леон и вовсе плевал на любые оценки, хоть высокие, хоть низкие; Сюзанне учителя прочили блестящее будущее. Раньше я об этом как-то не задумывался, радостно поздравлял ее с очередными успехами и лишь мысленно вскинул бровь, когда она променяла великие мечты о диссертации на подгузники и детские сопли, а теперь я понял, что ее мощным мозгам все эти годы отчаянно не хватало нагрузки.

– Ох, – округлив глаза, выдохнул Леон, – они ведь и дом могли напичкать чем угодно, пока делали обыск…

Я фыркнул. Сюзанна покачала головой:

– Это вряд ли. Получить разрешение на прослушку телефона куда проще, чем на установку жучков. Для этого нужны серьезные улики, которых у них, разумеется, нет.

– Окуда ты все это знаешь? – спросил я.

– Интернет творит чудеса.

– А помните, месяц назад, – Леон потер глаза, словно они вдруг заболели, – я только-только приехал, все собрались на обед, мы здорово переживали из-за Хьюго. Вот бы нам сейчас те проблемы.

– Нет у нас никаких проблем, – возразила Сюзанна. – По крайней мере, не больше, чем тогда.

Леон уронил лицо на руки и зашелся истерическим смехом.

– Да успокойся ты. Подумаешь, детективы его допросили. Не конец света. Тем более что они ушли.

– Вернутся еще.

– Возможно. И если ты не ляпнешь какую-нибудь несусветную глупость, снова уйдут.

Леон затих, потер ладонями лицо.

– Домой хочу, – сказал он. – Подвези меня.

– Чуть позже. – Сюзанна встала и отряхнула джинсы сзади. – Давай сперва посадим обратно кусты.

“Вернутся еще”, – сказал Леон, но детективы не возвращались, и я не знал, что думать. Я постоянно их ждал, внутренне готовясь в любую минуту услышать стук в дверь, а оттого никак не мог погрузиться в зеленую тишину нашего подводного мирка. Звуки в доме переменились, стали чище, громче, резче, словно стекла в окнах истончились, и теперь каждая птичья трель, порыв ветра или грохот соседского мусорного бака разносились по комнате так же явственно, как по улице, отчего я каждый раз вздрагивал – я снова дикой лошадью шарахался от каждого шума. Я приуныл и пару дней был уверен, что у меня испортился слух, а потом догадался: изменилась акустика сада, теперь все звуки проносятся без помех над широкой равниной грязи мимо того места, где некогда рос вяз.

Детективы не возвращались, но казалось, что они и не уходили. Мы повсюду подмечали их следы: сковородки на кухне стоят не в том порядке, одежда сложена не так, в шкафчике в ванной переставлены пузырьки. Словно к нам пробрался незваный гость – домовой ли прячется за плинтусом, чужак ли с запавшими глазами притаился на чердаке и, стоит нам заснуть, выбирается и бродит по дому, ест нашу пищу и моется в нашей ванне.

Три дня, четыре, пять. Ни Рафферти на пороге, ни телефонных звонков, ни даже репортажей в новостях. Журналисты переключились на другие темы, поток сообщений в группе выпускников на фейсбуке (“Что там такое случилось, я думал, он сбросился со скалы в Хоут-Хеде?..” – “Народ, имейте в виду, ко мне приходили детективы, уж не знаю, что и как, но они расспрашивали про Доминика…” – “Спи спокойно, дружище, никогда не забуду ту третью попытку в игре с Клонгоуз[68], хорошие были времена…” – “А что за история с садом, где его нашли, чей это дом?”) иссяк, а может, обсуждение вышло за пределы интернета.

– Наверное, следствие зашло в тупик, – с надеждой сказал Леон. – Или как там у них называется. И дело отложили в долгий ящик.

– То есть забили на все, ты хочешь сказать, – поправил я. – Типа, слишком сложно, займемся чем-нибудь другим, что и правда можно раскрыть и выслужиться перед начальством.

– Или, – Сюзанна разрезала обертку на большом букете обтрепанных пунцовых ранункулюсов; мы были на кухне, Хьюго ушел подремать, – они хотят, чтобы все так думали.

– Умеешь утешить, – съязвил Леон.

– Я просто предположила. Не нравится – не слушай. – Она разложила цветы на столе. – Кто их принес?

– Какая-то дама в красной шляпе, – ответил я. – Джулия… Как-то-там.

– Джулиана Данн? Такая высокая, в черных кудрях? По-моему, у них с Хьюго был роман. Давно, мы еще были маленькие.

– Не было, – возразил Леон. Он сидел на столе, ел орехи из вазочки и стучал пяткой по дверце шкафчика. Меня так и подмывало попросить его перестать, но в таком настроении он наверняка сделал бы все назло.

– А вот и было. Как-то раз они вдрызг разругались – нам тогда было лет по четырнадцать, что ли, – то есть Хьюго, разумеется, не ругался, это же Хьюго, но голос повысил, а Джулиана вопила как резаная, потом вылетела из дома и хлопнула дверью. Так ссорятся только любовники. – Мне: – Помнишь?

– Нет, – сказал я, не особо поверив Сюзанне, на миг я даже заподозрил, что она специально меня морочит.

Сюзанна картинно вздохнула:

– Вечно ты. Клянусь, пройдет неделя – и ты забудешь о случившемся. В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы. Мы сидели в комнате Леона, а они были в прихожей. Мы выползли на лестничную площадку, чтобы подслушать, о чем они говорят. Потом Джулиана убежала, мы затаили дыхание, ждали, пока уйдет Хьюго, а он поднял на нас глаза, спросил: “Что, весело? Хватит с вас на сегодня?” – ушел на кухню и захлопнул дверь. А нам стало так стыдно, что мы весь вечер просидели наверху и поужинали шоколадкой, которую нашли у Леона. Неужели правда ничего не помнишь?

– Я – нет, – безразлично ответил Леон, роясь в вазочке с орехами.

– Что-то такое припоминаю, – признался я. Действительно, вся эта история показалась мне смутно знакомой: пыль из ковра на лестничной площадке щекочет ноздри, Сюзанна часто дышит возле самого моего уха, а потом мы втроем сидим на полу в комнате Леона и виновато переглядываемся. – Вроде было. Да.

Сюзанна хмыкнула и смерила меня пристальным взглядом, который, к моему неудовольствию, напомнил мне о детективе Мартине. Но не успел я рта раскрыть, как она уже отвернулась и хлестнула Леона цветком по руке:

– Хватит уже, другие тоже любят кешью, что за отвратительная привычка… – И они снова сцепились.

Сюзанна была у нас, потому что возила Хьюго на радиотерапию, курс лечения завершился, и это почему-то изумляло и ранило, как предательство, словно врачи вежливо помахали на прощанье и повернулись спиной к Хьюго, которого засасывали зыбучие пески; Сюзанна говорила, что они пытались убедить его лечь в хоспис, но Хьюго и слышать об этом не захотел. А вот почему приехал Леон, я не знал. Он теперь заглядывал к нам гораздо чаще – то привезет суши, когда мы с Мелиссой и Хьюго готовим ужин, то все утро торчит в кабинете, вертит в руках всякие безделушки, то вдруг разляжется на ковре и начинает просматривать списки имен, но хватает его на пять минут от силы, после чего вскочит, встанет столбиком, как сурикат, и заведет очередной разговор: Представляете, мать хочет научиться играть на скрипке, она вам уже рассказывала? Ужас, соседи наверняка подадут на нее в суд, дааа, пора мне возвращаться в Берлин, и пусть себе полицейские разбираются… Тоби, помнишь Лиама, моего школьного друга, я вчера с ним случайно столкнулся, оказывается, он теперь редактор этого нового журнала, вот бы дать туда статью о магазине Мелиссы… – и все это так лихорадочно, возбужденно, что я даже подумал, он под наркотой, хотя в нашей-то ситуации вряд ли.

– Ему сейчас нелегко, – заметил Хьюго, когда снова раздался стук в дверь и я пробормотал что-то типа: может, не открывать и он уйдет? – Он и так-то парень нервный, а тут столько всего навалилось… Ничего, успокоится. Ты уж будь с ним поснисходительнее.

Примерно то же сказала мне и Сюзанна, правда, в более резких выражениях. Мы с ней мыли посуду после воскресного обеда; с каждым разом наши семейные сборища становились все безумнее, никто уже не выдвигал версии об убитом в Гражданскую войну стукаче или ритуальных жертвоприношениях кельтов, а если что-то такое и думал, то не желал делиться с другими, поэтому мы изо всех сил притворялись, будто ничего не случилось. А чтобы не дай бог не повисла неловкая тишина, отец с братьями прилежно предавались воспоминаниям о детских выходках, остальные же заливались смехом, Леон и вовсе верещал от хохота, как обезьяна. Сил на это смотреть у меня уже не хватало, и я ушел на кухню мыть посуду.

– Ты просила Леона завязать на время с наркотой, – сказал я, когда из гостиной донесся очередной взрыв исступленного гогота.

– Ничего он не принимал. – Сюзанна убирала недоеденное, одним глазом посматривая на Зака и Салли, которые весело копали траншею на поле боя на заднем дворе.

– Тогда что с ним такое? – Я переставлял содержимое холодильника, пытаясь найти место для новых судков. Осталась куча всего: нормально поел только Оливер, остальные почти не притронулись к еде.

– Просто нервы. А ты только подливаешь масла в огонь. Хватит к нему цепляться.

– Я вообще молчу!

– Ну да. Стоит ему рот открыть, и ты уже бесишься…

Я задвинул просроченный чеддер вглубь полки.

– Гогочет, как эта дура из “Друзей”. У меня от него голова раскалывается.

– Не трогал бы ты Леона. – Сюзанна перекладывала картошку в маленькую миску. – Копы его и так уже напугали. И ты еще со своими подначками – мол, хоть при Рафферти не психуй. Ему от этого не легче.

Я и не думал, что кто-то услышал мои слова.

– Я же пошутил.

– Зато ему не до смеха.

– Меня это не касается.

Сюзанна вскинула бровь, но ответила непринужденно:

– Кто бы спорил. Но когда Леон перенервничает… Помнишь, нам было лет по девять, он разбил дурацкий старый барометр, который стоял у моего отца на столе? А ты принялся его доводить: “Ну все, тебе конец, дядя Фил очень любит эту штуку, то-то он разозлится…” Помнишь?

Я не был уверен, помню или нет.

– Тебя послушать, я в детстве был полным говном. Но это не так.

– Ну отчего же сразу говном, просто прикалывался. Ты-то никогда не боялся, что тебя накажут, тебе всегда удавалось отговориться, ты, наверное, и не понял, что Леон испугался. Когда папа вернулся домой, Леон уже так испсиховался, что, увидев его, тут же и закричал: “А Тоби съел мятные конфеты у вас из ящика!” Неужели правда не помнишь?

Что-то забрезжило в памяти. Леон, разинув рот, беспомощно трогает обломки барометра, пытаясь его собрать, Сюзанна выковыривает из ковра осколки стекла, я наблюдаю за ними, выдыхая едкие мятные облачка, – но вряд ли, скорее всего, я пошел за клеем и попытался как-то помочь, правда же?

– Вроде помню, – ответил я. – И чем тогда кончилось?

– Ты выкрутился, как обычно. – Насмешливый взгляд через плечо. – Еще бы. Очаровательная робкая улыбка, ой, дядя Фил, я представил, будто я – это вы, сел за ваш стол, хотел написать учителю служебную записку, что задавать домашку незаконно, а я же помню, вы всегда за работой едите мятные конфеты… Тут папа рассмеялся и, разумеется, не стал тебя наказывать. А поскольку ты его развеселил, то и из-за барометра он не ругался. Так что в конце концов все обошлось.

– Так к чему ты клонишь? (Из гостиной снова донесся вопль.) Хочешь сказать, если Леон… если я его достану, то он сделает… что? Натравит на меня копов?

Сюзанна пожала плечами, ловко отрывая пищевую пленку.

– Ну, может, и не специально. Но он совсем голову потерял. И если ты не перестанешь его запугивать и злить, кто знает, что он выкинет. Не забывай об этом – и отстань от него. Потому что на этот раз тебе вряд ли удастся выкрутиться.

– Ой, да ладно! – Я рассмеялся, но Сюзанна даже не улыбнулась. – Ничего не будет. Это же не мятные конфеты, тут дело серьезное. И Леон это понимает.

Сюзанна повернулась, посмотрела на меня и направилась к холодильнику с двумя мисками.

– Между прочим, Леон порой тебя терпеть не может, – сообщила она.

– Что? Ну, это меня тоже не касается, – помолчав, ответил я.

Сюзанна снова шевельнула бровью, но сказать ничего не успела: на кухню заглянул Том.

– Идите скорее, вы должны это услышать, твой отец рассказывает… – Но тут он перевел взгляд на сад: – Господи боже. Сью. Ты только посмотри.

Улыбавшийся Зак поднимался из траншеи, в которую, видимо, только что свалился – или спрыгнул специально. Он перемазался в грязи с головы до ног. Салли выглядела не лучше. Она вытянула перед собой грязную прядь волос и с любопытством ее разглядывала.

– Мамочка! – крикнула она. – Мы испачкались!

– Вот это да, – проговорила Сюзанна.

– Как же мы их домой повезем? Вся машина будет…

– Выкупаем их здесь, – перебила Сюзанна. – Наверху есть чистые детские вещи. Только придется их в ванную нести на руках, иначе они всю лестницу уделают. Дети! Хватит возиться в грязи, вылезайте!

Зак и Салли предсказуемо заканючили и заныли, в конце концов Том и Сью подхватили их и на вытянутых руках потащили наверх, Салли хихикала и размазывала грязь по маминой щеке, Сюзанна со смехом уворачивалась, Зак отрешенно посмотрел на меня поверх плеча Тома и вытер пальцы о рукав моей белой футболки, оставив грязные следы.

– Обхохочешься, – Леон прошмыгнул мимо них на кухню, – о нет, неужели вы уже все перемыли?

– Ага.

– Ой. – Он прикрыл пальцами округленный рот. Леон был навеселе. – А я хотел вам помочь. Но твой отец травил такие уморительные байки. Да по сравнению с тем, что они вытворяли в детстве, мы жалкие дилетанты. Он рассказывал, как они одели соседскую собаку…

– Да, знаю. – Папа терпеть не может эту историю, и если уж вытащил ее, значит, плохо дело. – И все остальные его байки – тоже.

– Эй! – Леон встряхнул бокал с кубиками льда и посмотрел на меня; несмотря на выпитое, взгляд его оставался на удивление проницательным. – Кто тебя разозлил?

– Я просто не в настроении.

– Сюзанна гадостей наговорила? – Я не ответил, и он добавил: – Я очень ее люблю, но порой она выносит мозг так, что убить хочется.

– Нет. – Я направился мимо него в гостиную, чтобы спросить Мелиссу, не придумала ли она, как нам их всех спровадить.

Воскресные обеды, часы занятий в кабинете Хьюго, вечера перед горящим камином – на сторонний взгляд могло показаться, будто наша жизнь вошла в колею. Хьюго даже удалось продвинуться в разгадке тайны семейства Макнамара для миссис Возняк: он обнаружил очередных ее дальних родственников, один из них выдал нам целую стопку нечитабельных дневников, которые в конце девятнадцатого века вел кто-то из его предков, и мы часами бились над ними, пытаясь разобрать хоть что-то, в конце концов оказалось, что этот тип в основном жаловался на тещу и скверное рагу.

– Как славно, – с удовлетворением произнес Хьюго и придвинул стул к стопке потрепанных тетрадок: пожелтевшие страницы, выцветшие чернила, коричневые переплеты с потертыми краями. – Признаться, работать по старинке мне нравится куда больше, чем с этими новыми технологиями. Сантиморганы, мегабазы – это, конечно, хорошо, но компьютерные программы не учитывают массу несущественных деталей, а я люблю все несущественное. Нет ничего приятнее, чем часами просиживать над небрежным старым документом, прочесывать его частым гребнем, выискивая подробности.

Но Хьюго переменился. Ему становилось хуже – пока что еще не конец, но все ближе и ближе проступали из мрака его нескладные очертания, и мы понимали, каким он будет. Теперь в основном готовили мы с Мелиссой – Хьюго уже тяжело было стоять дольше пяти минут, он не мог толком сжать нож и порезать что-то тверже сливочного масла, и мы выбирали блюда (ризотто, картофель фри), которые ему не придется резать, неловко орудуя приборами. С навещавшим нас Филом они уже не играли в шашки, и я, к своей досаде, не сразу понял почему. Порой я замечал, что спокойный ритм движений в той части кабинета, где сидит Хьюго, прервался, и, подняв глаза, видел, что он смотрит в пространство, бессильно опустив руки на стол. Однажды я наблюдал за ним добрых пятнадцать минут, наконец не выдержал, окликнул, но Хьюго услышал меня только с третьего раза, обернулся – бесконечно медленно, словно под кайфом – и уставился на меня безучастно и равнодушно, как на кружку или стул. Наконец в его глазах что-то мелькнуло, он моргнул и проговорил: “Что? Ты что-то нашел?” – я же в ответ пробормотал нечто неразборчивое, и Хьюго постепенно опомнился, отыскал дорогу обратно. Иногда поутру он спускался на кухню в той же одежде, в какой был накануне, только мятой после сна. Как-то вечером я предложил помочь ему надеть пижаму, но он огрызнулся: “По-твоему, я идиот?” – и ожег меня взглядом, в котором читалось такое незамутненное, неприкрытое отвращение, что я лишь промямлил какую-то нелепицу и уткнул нос в книгу. Повисла мучительная тишина, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышал его шарканье: Хьюго вышел из комнаты и поднялся к себе. Наутро мне даже было страшновато спускаться на кухню, но Хьюго обернулся ко мне от плиты и улыбнулся как ни в чем не бывало.

Дело было не только в Хьюго. При нем Мелисса была, как всегда, жизнерадостна и спокойна (он ни разу на нее не сорвался, не повысил голос и говорил с нею так ласково, что я даже начал по-глупому ревновать), но стоило приехать моим родным, как она садилась тихонько в углу, улыбалась и поглядывала настороженно. И даже когда мы оставались вдвоем, на нее набегала какая-то тень отчуждения. Я чувствовал, что ее что-то гложет, пару раз попытался ее разговорить, но, видимо, недостаточно настойчиво: мне тогда было не до эмоционально тяжелых выяснений. Я по-прежнему принимал ксанакс, каждую ночь перед сном, иногда и днем, а потому толком не понимал, чем объяснить все эти повторяющиеся сбои – туман в голове, запах крови и хлорки в самые невероятные моменты, ну и прочие предсказуемые утомительные мелочи, – причина это или же следствие, хотя, признаться, особого оптимизма все это у меня не вызывало. Хьюго и Мелисса притворялись, будто не замечают. Мы все так аккуратно обращались друг с другом, словно в доме притаилась опасность (противопехотная мина, пояс шахида), которая, чего доброго, рванет и разнесет нас троих на куски.

Я винил во всем детективов, хотя и понимал, что это глупо. Они пронеслись по дому, точно торнадо, допросили нас, как преступников, вышвырнули на улицу – немудрено, что от такого потрясения у меня поехала крыша, а Хьюго на шаг приблизился к неминуемому концу; копы же свалили, оставив нам массу трудных вопросов, отвечать на которые они явно не собирались. Если вдуматься, до их появления все у нас было в порядке, теперь же пошло наперекосяк. Они каким-то – пока непонятным мне – образом пошатнули основу, и все здание затрещало, покосилось, нам же оставалось лишь собраться с духом и ждать.

Неделя, десять дней – и ничего. А потом в один вечер – холодный ветреный вечер, погода стояла самая хэллоуинская, облетевшие листья скользили по оконным стеклам, мимо тонкого месяца проносились тонкие облачка – в дверь постучали. Я сидел в гостиной перед горящим камином и читал обнаруженную в шкафу старую книжку Джеральда Даррелла, за сюжетом которой мог уследить, поскольку он был не особенно извилист. Мелисса уехала на какую-то ярмарку, Хьюго сразу после ужина отправился спать. Я отложил книгу и пошел открывать, чтобы визитеры не разбудили Хьюго.

В дверь ворвался ветер, пронесся по коридору, с грохотом сшиб со стола на кухне какую-то посуду. На пороге стоял детектив Мартин, замотанный в шарф по самые уши, и сутулился от ветра.

– Ну надо же, – увидев меня, детектив просиял, – это он, собственной персоной. Вас не так-то легко отыскать, Тоби, вы в курсе?

Я не сразу его узнал.

– Извините. Это дом моего дяди, он болен, я сейчас у него…

– Да-да, я знаю. Я о дороге. Я тут полвечера кружил по району, а машина моя в ремонте. Все яйца себе отморозил.

– Тогда, может, зайдете?

– С удовольствием, – искренне ответил Мартин и прошел в дом, обдав меня холодом. – Я надеялся, что вы пригласите меня зайти. Я буквально на пять минут, чуть-чуть отогреюсь немного и опять на мороз. Сюда?

Он направился в гостиную.

– Хотите выпить? – спросил я.

Я думал предложить ему чаю или кофе, но Мартин, сбрасывая пальто, радостно кивнул на мой стакан на журнальном столике:

– Да, составлю вам компанию, если у вас еще остался виски. Раз уж я не за рулем.

Я пошел на кухню за чистым стаканом. В голове вертелись его слова: “Я знаю”. Откуда он знает? И зачем пожаловал?

– Как здесь уютно, – сказал Мартин, с удовольствием оглядывая гостиную; когда я вернулся, он сидел в кресле у камина. – Супружнице моей нравится все блестящее, понимаете, о чем я? Чтобы всюду металл, яркие тона, чистота-порядок, нигде ничего не валяется. Оно, конечно, хорошо, но будь я холостяком, – он похлопал по подлокотнику старого камчатного кресла, – жил бы вот так. Или почти так, с моим-то жалованьем.

Я машинально засмеялся и протянул ему стакан. Он поднял его:

– Ваше здоровье.

– Ваше здоровье. – Я примостился на краешке дивана и взял со столика свой стакан.

Мартин запрокинул голову, отпил большой глоток и шумно выдохнул.

– О-о-о. Шикарный виски. У вашего дяди отличный вкус.

С весны детектив немного прибавил в весе и стал стричься короче. Разрумянившись от холода, он вытянул ноги к огню, и казалось, что Мартин дома: зажиточный бюргер отдыхает после трудного дня. Я надеялся, что Хьюго не проснется и не спустится в гостиную.

– Как жизнь?

– Нормально. Взял отпуск, чтобы ухаживать за дядей.

– Ваш начальник молодец, что вас отпустил. Мужик он что надо. И к вам относится хорошо.

– Это ненадолго, – сказал я.

– Очень жаль. – Он понимающе покачал головой. – Как чувствует себя ваш дядя?

– Настолько хорошо, насколько это вообще возможно в его положении. Он… – Бессильно упавшие руки, пустота перед тем, как нечто вернется в его глаза и заметит меня. Я пытался вспомнить слово “слабеет”, но не сумел, да и в любом случае не произнес бы. – Он устал.

Мартин сочувственно кивнул.

– С моим дедом было так же. Трудно смотреть и ждать. Такая тоска. Единственное, что вам скажу: он ушел без боли. Слабел, слабел, а потом однажды утром упал… – он тихонько щелкнул пальцами, – и все. Я понимаю, что вас это вряд ли утешит. Но по сравнению с тем, чего мы боялись… могло быть гораздо хуже.

– Спасибо, – ответил я. – Мы и сами так живем, на завтра стараемся не загадывать.

– А что еще остается. Кстати, чуть не забыл, – он порылся во внутреннем кармане пальто, небрежно переброшенного через подлокотник, – я вот зачем пришел. – Достав помятый полиэтиленовый пакет, с кряхтением наклонился вперед и протянул его мне.

Внутри оказался кованый подсвечник Мелиссы. Он показался мне тяжелее, чем я запомнил, холоднее, не так ловко ложился в руку, словно был сделан из иного, незнакомого материала. Я едва не спросил, не принес ли детектив по ошибке какой-то другой.

– Прошу прощения за задержку. – Мартин уселся поудобнее, отхлебнул еще виски. – В бюро технической экспертизы и так вечный завал, а тут же ведь никого не убили и подозреваемые не обнаружены, понятное дело, у них руки не сразу дошли.

– Ясно. Они… Разумеется, если можно вас спросить… Они что-нибудь нашли?

– Спрашивайте, конечно! Это же вас касается напрямую. Нет, никаких следов, вы были правы насчет перчаток. Кровь, частицы кожи, волосы, но это всё ваше – не бойтесь, я велел экспертам хорошенько его отмыть.

Шрам яростно запульсировал, но я удержался, чтобы не дотронуться до него.

– Спасибо.

– Вы не подумайте, это не значит, что мы сдались. Ничего подобного. Я всегда раскрываю дела, сколько бы времени это ни заняло. Тем более тут постоянно появляются новые зацепки. Да и ребята эти не гении преступного мира. – Он расплылся в уверенной улыбке. – Не волнуйтесь, мы их поймаем.

– Ага, хорошо, – произнес я.

– У вас самого все в порядке? Не хочу давить на больную мозоль.

Он с деланой непринужденностью смотрел на меня поверх стакана, но я заметил, что глаза его настороженно блестят.

– Спасибо, я в норме. – Я завернул светильник в пакет и поставил на пол возле дивана. – Спасибо еще раз.

– Я сомневался, стоит ли об этом сейчас говорить или лучше подождать чуток. В последнюю пару недель вам и без того приходится туго. – Я впился в него взглядом, он пояснил: – Я об этом… – и кивком указал на сад.

– А, вот оно что. Да. – Неудивительно, что он знает про Доминика, я примерно так и представлял себе их службу: сидят детективы, каждый за своим столом, с кружками кофе и стопками скучных документов, и перебрасываются пикантными историями о том, как прошел день.

– Только этого вам не хватало. Такое потрясение.

– Да, и правда странно.

Мартин наставил на меня палец, будто я изрек бог знает какую премудрость.

– Вот именно, Тоби. Странно. За считаные месяцы – сколько, пять? – вас ограбили, чуть не убили и в вашем саду обнаружили скелет. Ну не странно ли?

– То, что меня ограбили и чуть не убили, один и тот же случай, а не два разных, – ответил я резче, чем хотел. – А скелет нашли не в моем саду.

К моему удивлению, Мартин откинулся в кресле и рассмеялся.

– Да вы поправляетесь, как я погляжу. Правда?

Но соглашаться с ним мне почему-то не хотелось. А все чертова Сюзанна со своими намеками, дескать, мы все под колпаком у полиции, я тогда отмахнулся, но что-то, видимо, отложилось в подсознании.

– Не жалуюсь.

– Вот и славно, – Мартин радостно хлопнул по подлокотнику, – я только рад. Но вы ведь поняли, что я имею в виду? Будь вы гопником с раёна, для вас это было бы в порядке вещей: подумаешь, ограбление, нападение, труп, жизнь есть жизнь. Но вы приличный молодой человек и прежде не имели дела с полицией, за исключением штрафов за превышение скорости (с чего это он вдруг вспомнил о моих штрафах за превышение? это было давно, но меня отчего-то охватил стыд: ага, попался!), – одним словом, совсем другая песня. Вполне возможно, что это всего лишь совпадение. Но я обязан себя спросить: а если нет?

Я уставился на него, не зная, что на это сказать, и Мартин добавил:

– Вы же сами заметили, Тоби. Причем совершенно справедливо. Странно это все.

– Погодите, – голова кружилась, словно я на бешеной скорости несся по тоннелю, почти касаясь стен, – вы хотите сказать… Погодите. То есть вы полагаете, что Доминика убили…

– Так сейчас думают ребята. Пока ничего определенного, возможно, никакой связи и нет, но они разрабатывают эту версию.

– А потом эти… эти… эти люди пришли за мной?

Мартин покрутил стакан с виски, посмотрел на меня.

– Но… почему? Ведь десять лет прошло. Да и с чего бы им, зачем им меня…

– Мы пока что не знаем, почему убили Доминика, – резонно заключил Мартин. – Если вообще убили. Как только мы это выясним, сможем сделать вывод, зачем им понадобилось то-то и то-то. У вас нет никаких соображений?

– Нет. Те, другие детективы, уже спрашивали меня о нем. Я рассказал им все, что вспомнил. – Голова закружилась еще сильнее. Я глотнул виски, надеясь, что от него хоть немного прояснится в мозгу. Но увы.

– Может, вы с ним вместе делали что-то такое, что кого-то оскорбило?

– Что, например?

Он пожал плечами:

– Издевались над задротом-одноклассником. Мы все не без греха, кому не случалось доводить одноклассников – в шутку, конечно. Но такие ребята долго помнят обиду, она переходит у них в одержимость…

– Я ничего такого в жизни не делал. Никогда ни над кем не издевался.

– А Доминик издевался?

– Немного. Иногда. Не больше, чем остальные.

– Гм… – Мартин задумался над моими словами, подвинул ноги ближе к огню. – Как насчет наркотиков?

– В смысле?

– Ну, скажем, должен был продать кому-то дозу, но обманул. Или кто-то подсел на тяжелые наркотики, словил глюк или получил передоз и решил, что виноваты в этом вы двое.

– Нет, – ответил я. – Я никогда ничем не торговал. И никогда ничего такого… – Не хотелось говорить об этом с детективом. – Ничего такого не было.

– Ладно. – Мартин поднес стакан к глазам и, прищурясь, посмотрел сквозь него на огонь. – Другой вариант. Это месть.

Я на миг онемел от удивления.

– Месть? – наконец выдавил я. – За что?

– Рафферти слышал, что вы поссорились с Домиником Генли.

– Что? Нет. – Детектив скептически приподнял бровь. – Кто вам такое сказал?

– Ребята слышали, – Мартин слегка взмахнул рукой, – им об этом рассказывали на допросах, но ничего определенного, просто кто-то что-то кому-то говорил, однако с чего это началось, никто не знает.

– Да не ссорился я с ним никогда. Мы, конечно, не дружили, но общались нормально.

– Ясно, – спокойно ответил Мартин. – Дело в том, что если об этом слышали ребята из убойного отдела, – правда ли это, неправда, какая разница, – то мог услышать и кто-то еще. И поверить в это.

– И… – я не успевал за ним, от катастрофического объема новой информации зависал мозг, – и что? Кто-то подумал, что Доминик покончил с собой из-за меня? И этот кто-то решил мне отомстить?

– Почему нет. Или подумал, что Доминик не сам отправил себя на тот свет.

– То есть они могли подумать, что я его убил?

Мартин впился в меня взглядом, пожал плечами.

– Бред какой-то. – Повисла тишина, он молчал, у меня не было слов. – Нет. У них, ну, у этих чуваков, которые на меня напали, был выговор как у гопников. Доминик с такими не водился. Не было у него таких знакомых, да еще близких, которые вдруг решили бы отомстить за него. Не может этого быть.

– Мало ли, вдруг его знакомые кого-то наняли.

– Бред, – повторил я. – Десять лет спустя? Вот так, ни с того ни с сего? Да и как бы они меня…

Мартин вздохнул.

– А может, у меня уже профдеформация, – сказал он. – И такое бывает – если много лет ищешь связи, потом начинаешь видеть их всюду. Был у нас один парень, так он считал, что убийство в Саллиноггине связано с дракой в баре в Карлоу. Настолько был в этом уверен, что готов был поспорить на собственный дом. Часами допрашивал бедолаг из Карлоу, всю душу им вымотал, проверял алиби, отпечатки, получал ордеры на сравнение ДНК и так далее. А все потому, что там и там на месте происшествия нашли бейсболку с надписью “Бадвайзер”. Его до сих пор дразнят “Бадом”.

Я не улыбнулся в ответ.

– Значит, я… – Это слово казалось до того нелепым и вместе с тем взрывоопасным, что и произнести-то его было страшно, как в мультфильмах, когда нажимаешь на большую красную кнопку, после чего дом взлетает на воздух. – То есть они считают, что это сделал я? Другие детективы?

Мартин перевел взгляд на меня и озадаченно уточнил:

– В смысле, подозревают ли они вас?

– Да. Именно. Так как же?

– Ну разумеется. Если Генли убили, это сделал тот, кто мог попасть в ваш сад. А в указанный период сюда могло попасть ограниченное число лиц. И каждый под подозрением.

– Но ведь я… – Сердце как-то судорожно колотилось, меня била дрожь, наверняка Мартин понял это по моему голосу. В глубине души я такое предчувствовал, конечно, но услышать вот так… – Я же ничего не сделал.

Он кивнул.

– Они думают, что это сделал я?

– Понятия не имею. Сказать по правде, вряд ли они настолько продвинулись в расследовании. Так, версии выдвигают, смотрят, что сработает, и пока что никого конкретно не подозревают.

– Но вы думаете, что это сделал я?

– А я вообще ничего не думаю, – весело ответил Мартин. – Дело-то не мое, и не с моим жалованьем выдвигать версии по чужим делам. Меня все это интересует исключительно постольку, поскольку может быть связано с ограблением. – Я уставился на него, и он добавил: – Да ладно вам. Если бы я считал вас убийцей, разве стал бы сидеть тут с вами, пить виски да разговоры разговаривать?

– Не знаю.

Он впился в меня взглядом и произнес, оскорбленно повысив голос:

– Постойте. То есть я шляюсь под дождем в свой свободный вечер, чтобы оказать вам любезность, – он указал на пакет с подсвечником, о котором я начисто позабыл, – а вы меня обвиняете в том, что я пытаюсь вас обмануть?

– Нет, что вы, – сказал я. – Извините.

Я сам не понимал, за что извиняюсь, но Мартин сменил гнев на милость и уточнил, уже спокойнее:

– Даже две любезности. Это вот, – он указал на подсвечник, – я мог послать по почте. Но подумал: он хороший парень, а последнее время ему приходится туго. Потому и решил вас предупредить – так сказать, неофициально. Если у вас не было терок с Генли, подумайте хорошенько, с чего вдруг некоторые утверждают обратное.

– Откуда мне знать. Я ведь даже не в курсе, кто именно…

Но детектив уже тряхнул рукой, чтобы расправить манжету, взглянул на часы и поднялся:

– Господи, уже больше времени, чем я думал. Поеду-ка я лучше домой, а то супружница решит, что я сбежал с молоденькой, – да нет, шучу, она отлично меня знает и наверняка подумает, что я сбежал к морю и солнцу, куда-нибудь в Лансароте. Терпеть не могу такую погоду, от нее крыша едет. – Накинул пальто, похлопал по карманам и оглянулся на меня: – Так о чем вы?

– Я ничего не понимаю. Ничего. Что происходит?

– Если вы ни при чем, – сказал он (если?), – значит, в деле замешан как минимум один человек из числа ваших родных или друзей. И он пытается вас подставить. На вашем месте я очень постарался бы выяснить, кто же это. И чем скорее, тем лучше.

После его ухода я битый час кружил по комнате – не как прежде, одной ногой шагнул, другую подтянул, а быстрой пружинистой походкой, жалея, что в доме нельзя курить. Хьюго так и не спустился в гостиную, и я надеялся, что он спит, а Мелисса задержится на ярмарке допоздна. Мне нужно было подумать.

Казалось, первым делом следует поразмыслить о том, что меня подозревают в убийстве, я же, оправившись от изумления, понял, что для меня это сейчас далеко не самое важное. Как справедливо заметил Мартин, под подозрение попадал любой, у кого была возможность приблизиться к дереву, и вряд ли меня обвинят в убийстве на том лишь основании, что кто-то кому-то сказал, будто я неизвестно из-за чего поссорился с Домиником. Постепенно до меня дошло и прочее, о чем говорил детектив, и чем больше я думал о сказанном им, тем очевиднее и неизбежнее оно выглядело, вибрирующая эта правда притягивала, как мощный магнит: случившееся с Домиником имело какое-то отношение – не могло не иметь – к той ночи.

Но какое именно, этого я не мог понять. Не верилось мне ни в обманутого мстителя, ни в то, что ко мне явились те же люди, что убили Доминика, в конце концов, я валялся на полу без сознания, и при желании им ничто не мешало со мной расправиться (тут я отдернул ногу от подсвечника, уродливо горбившегося в полиэтиленовом пакете). Но кто-то – скорее всего, тот же, кто пытался возвести на меня напраслину, – наверняка знал, как связаны оба случая. И список, как и сказал Мартин, не так уж длинен. Приятели, которые тем летом могли стащить запасной ключ от садовой калитки, – увы, я пока точно не знал, кто именно. Леон с Сюзанной. И Хьюго.

Ни один из них даже отдаленно не походил ни на убийцу, ни на по-макиавеллиевски коварного клеветника. И все же, все же… С каждой минутой я все отчетливее понимал то, что Мартин, должно быть, знал с самого начала: грабителям была нужна вовсе не моя машина. Меня целый день и полночи не было дома, машина стояла на парковке, ключи валялись на виду, бери не хочу, и если они следили за моим домом, зачем им было дожидаться, пока я вернусь?

Они перерыли все ящики. Забрали старый фотоаппарат, который мне подарили на восемнадцатилетие. Со снимками давних вечеринок.

Воры искали что-то, имевшее отношение к смерти Доминика. Машина, телевизор, приставка – это взяли исключительно для отвода глаз: просто заурядное ограбление, ничего примечательного! Дождались, пока я вернусь домой, чтобы, если не найдут то, что ищут, выпытать у меня, где оно, – как именно, даже думать не хотелось. Но я полез в драку и спутал им все карты.

Обычно за это время мы уже понимаем, кого искать. Но тут все иначе. Если честно, мне даже неудобно перед вами… Мартин сразу догадался. Не про Доминика, конечно, а о том, что те люди забрались ко мне не случайно и никакое это не ограбление.

Тут-то бы мне и испугаться – меня выслеживали, прицельно ходили за мной по пятам, – но мне почему-то совсем не было страшно. Если они охотились именно на меня – из-за того ли, что я сделал, за тем ли, что у меня было, – значит, я не случайная жертва, подвернувшаяся под руку, нет, я человек, а не вещь, я существую, я главное действующее лицо во всей этой неразберихе, а не бессмысленная мелочь, которой можно пренебречь, отбросить в сторону. А раз так, раз история крутится вокруг меня, значит, я сумею в ней разобраться.

Голова моя впервые за много месяцев работала четко, и от этой хрустальной ясности перехватывало дыхание, как от морозного воздуха. Я и забыл, каково это.

Выследить грабителей и вытрясти из них признание мне вряд ли удастся, как бы мне ни нравилось воображать себя Лиамом Нисоном в роли крутого парня. Но сколько веревочке ни виться, а другой ее конец прячется где-то в Доме с плющом, и вот его-то я отыщу, а по нему и остальное.

Дождь не утихал, но мне необходимо было покурить. Я набросил пальто и вышел на террасу. Ветер ревел в кронах деревьев, лившийся из окна кухни свет превращал холмики и долины грязи в искаженные резкие тени. Листья шмыгали по блестевшим от дождя плитам террасы. Сердце колотилось в горле, но я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

– Что это?

Мелисса смотрела на полиэтиленовый пакет, был поздний вечер, она вернулась с холодными от ветра щеками, я усадил ее на диван, укутал одеялом, сварил ей какао, слушал про ярмарку и перебирал принесенные образцы.

– Твой подсвечник. – Я поднял глаза от поделки, похожей на крохотный вязаный презерватив. – Тот, что забрала полиция. Принес этот детектив, Мартин.

– Зачем? – раздраженно спросила Мелисса.

– Он им больше не нужен. Эксперты его обследовали.

– А почему он сам пришел? Почему не отправил по почте?

Мне не хотелось ничего ей рассказывать, пока не раздобуду мало-мальски серьезных доказательств.

– Был в нашем районе, вот и заглянул, – ответил я.

– О чем он тебя спрашивал?

Она выпрямилась, позабыв о какао.

– Да ни о чем, – я вновь занялся пакетом с образцами, – отдал и ушел. Это презерватив для лепрекона?

Мелисса рассмеялась и расслабилась.

– Глупый, это пальчиковая кукла! Смотри, у нее лицо есть, где ты видел презервативы с…

– Я и не такое видел. Наверняка его можно…

– Он шерстяной!

Я вздрогнул, заметив два стакана из-под виски, которые, разумеется, забыл убрать, но Мелисса либо не обратила на них внимания, либо решила, что это мы с Хьюго перед сном пропустили по глотку.

– Ясно, значит, лепрекон-извращенец, – сказал я, – что же это за ярмарка такая?

– Настоящий цирк. Люди раскачивались на стеклянных люстрах.

Она обрадовалась, что я шучу, а я вспомнил, как застыл, когда Мартин протянул мне подсвечник, как в тот момент на меня навалился гулкий мрак.

– И купались в джакузи с органическим шампанским из черники и бузины, – подхватил я. – Так и знал.

– Мы безбашенные ребята.

– И слава богу, – я наклонился и поцеловал Мелиссу, – иначе ты бы ни за что со мной не связалась, – и губами почувствовал ее улыбку.

Мы просматривали образцы, я смеялся над самыми странными, а чуть погодя к нам спустился Хьюго в халате, потирая глаза кулаками, мы сварили ему какао, Мелисса достала пачку органического овсяного печенья. О визите Мартина ни один из нас не обмолвился. Наутро, открыв помойное ведро, чтобы что-то выбросить, я увидел подсвечник: он торчал из мусора, куда его сунули сильно и глубоко, плотно обмотав пакетом, точно удавкой.

Я проводил Мелиссу на работу, потоптался у Хьюго под дверью, пока он принимал душ, усадил его в кабинете и сказал, что выйду в сад, проветрю голову. Хьюго слабо улыбнулся, махнул рукой и уткнулся в бумаги. По-моему, он даже не понял, что я ему сказал и кто я вообще.

Ветер почти стих, наметя к стенам скукоженные листья. Вкопанные обратно кусты и растения, привезенные Мелиссой из садового центра, выглядели сердито и чужеродно, некоторые подзавяли. В уголке уныло притулился мамин саженец, по-прежнему в горшке, пересадить его в зияющую яму ни у кого не поднималась рука. Накануне я не выпил ксанакс, и все казалось мне рваным и неровным: ветки слишком уж резко чернели на фоне серого неба, и налетавший изредка порыв ветра гремел сухими листьями, точно жестянкой с гвоздями. Я зашел за старый дуб, чтобы меня не было видно из окна кабинета Хьюго, и достал телефон.

Я не очень-то надеялся, что у меня остался номер Фэй, Сюзанниной подружки-блондинки, которая ловила кайф, кромсая себя бритвой; когда она тем летом заглядывала в Дом с плющом, я заигрывал с ней, мы даже пару раз целовались и обжимались, но потом я понял, что она чокнутая, и аккуратно дал задний ход, однако номер ее телефона каким-то образом уцелел, хотя за эти десять лет у меня сменилась куча мобильников. Я прислонился к стволу дуба и набрал ее номер. Ни дать ни взять подросток звонит девочке, в которую влюблен, – ладони потеют, сердце колотится о шершавую кору за спиной, и отчаянно боишься, что она сменила номер.

– Алло!

– Фэй? – тепло, но сдержанно; любезно, но без особого нажима, – это Тоби. Тоби Хеннесси. Двоюродный брат Сюзанны. Не знаю, помнишь ли ты меня…

– Помню, конечно. Тоби. Ничего себе. Привет. – Дружелюбно, но отстраненно. Интересно, определился ли у нее мой номер или она давным-давно его удалила?

– Сколько лет, сколько зим. Как дела?

– Хорошо, спасибо. А ты как?

Голос ее звучал куда увереннее, чем я запомнил. В трубке было слышно, как звонит телефон и какой-то мужчина что-то оживленно тараторит о торговле: Фэй была на работе.

– У меня тоже все в порядке. – И добавил в наступившей нейтральной тишине: – Я звоню, потому что… наверняка ты в курсе, что творится в доме у моего дяди Хьюго.

– Еще бы. В новостях показывали. И еще ко мне приходили двое детективов, спрашивали о том о сем.

То есть о происходящем она узнала не от Сюзанны. Значит, они не общаются и я волен говорить ей что угодно.

– И ко мне. Я поэтому и звоню. Копы говорили, что собираются с тобой побеседовать, и я как-то, знаешь, испугался, ребята они малоприятные. Не хотелось бы, чтобы они тебя донимали. Вот звоню спросить, все ли нормально.

Голос Фэй чуть потеплел.

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Абсолютно. Не такие уж они неприятные. Тем более что я в тот год в сентябре уезжала с родителями во Францию и ничего не знала. Они в основном расспрашивали о тех случаях, когда я ночевала в доме твоего дяди, помнишь? Мы тогда с родителями часто ругались, и как поцапаемся, я тайком вылезала в окно – и к вам.

– Да. Помню. – Я придал голосу удивленной нежности. – И мы полночи болтали, а утром опаздывали на работу. Славное было время.

Она негромко рассмеялась.

– Да уж… А детективы в основном спрашивали меня про ключ от садовой калитки. Который пропал тем летом. Допытывались, как Сюзанна меня впускала и с какого момента я входила через переднюю калитку.

– Меня они тоже об этом спрашивали. Я вообще ни сном ни духом. Чувствовал себя полным идиотом. А ты что-то вспомнила?

– С трудом. Ключ совершенно точно пропал во время вечеринки, потому что на следующий день Сюзанна хотела открыть мне заднюю калитку, не смогла и перепугалась, я ее успокаивала, мол, не волнуйся, какой-нибудь придурок в шутку его унес, но она твердила, что теперь придется сменить замки, да только пока Хьюго раскачается, тот, кто спер ключ, сможет зайти к нам в любое время… А когда была вечеринка, я толком не помню, так что вряд ли от меня была большая польза.

– Уж побольше, чем от меня, – печально усмехнулся я. Голос мой звучал до того спокойно и непринужденно, что даже не верилось, я чувствовал себя невозмутимым частным детективом. – Со мной они только зря время потратили. Неудивительно, что они мне нахамили. И я рад, что с тобой они вели себя вежливо.

– Ну надо же! Ты не очень расстроился? Как Сюзанна, держится?

Фэй всегда была милой, хоть и с придурью, такая не станет расспрашивать, что у тебя стряслось, но если сам расскажешь, то искренне посочувствует.

– Более-менее, – ответил я, – нервничает, конечно, да и я тоже. Как представлю, что Доминик все это время был там, голова кругом… И нам, разумеется, очень хотелось бы знать, какого черта он залез именно в наш сад.

– У вас красиво. И очень тихо. Я его понимаю.

Ни сомнений, ни колебаний; получается, Фэй по-прежнему уверена, что это было самоубийство. Значит, детективы ей не сказали, что Доминика убили. Приберегли приятную новость для нас, и это меня пугало.

– Все равно это ужасно, – ответил я, – бедный Доминик. Жаль, что он не нашел иного способа решить проблемы. Он был хорошим парнем. – И замолчал.

Пауза.

– Ты так думаешь?

Неужели Доминик с ней крутил, а потом бросил? Фэй – красавица: хрупкая, легкая, голубые глаза в пол-лица, взглянет на тебя и тут же отвернется, тряхнув волосами, этот ее жест сводил меня с ума. А может…

– Ну, в общем, да. То есть он, конечно, не был святым, но я не помню, чтобы мы с ним хоть раз всерьез поругались.

– Да нет, я в курсе, что вы с ним дружили. А вот…

– Что?

– Ничего. Прошло столько лет, наверняка я все перепутала.

– О чем ты? Послушай, – произнес я тише, нерешительнее, беззащитнее, – я должен сказать тебе одну вещь. Пару месяцев назад со мной кое-что случилось, меня очень сильно ударили по голове. И с тех пор память моя… в общем, я вроде и должен что-то помнить, но не помню.

– О господи, – взволнованно и сочувственно произнесла Фэй, она поверила. – Бедный. Как ты себя чувствуешь?

– В целом ничего. Доктора уверяют, что это пройдет, но пока мне, признаться, как-то не по себе. В общем… если я что забыл, ты мне помоги. Я правда не хочу… сама понимаешь, в такой ситуации не хотелось бы оставаться в неведении. Я совсем запутался, – запинаясь и со всей искренностью, на которую способен, проговорил я, и хитрость моя подействовала.

– Мне казалось, что Доминик вел себя как сволочь по отношению к Леону и Сюзанне. Вот и все. Я думала, ты вряд ли обрадуешься, если узнаешь об этом. Но я не в курсе, что там у вас к чему, так что, может, ты…

– Вел себя как сволочь по отношению к Леону и Сюзанне? Например? – Фэй не ответила, и я добавил: – Помоги мне, пожалуйста. У них я спрашивать не хочу, чтобы не обидеть, у детективов – тем более. Выручай.

– Да я толком и не помню, если честно. Мне тогда и своих проблем хватало.

– Понимаю, – произнес я мягче, с болью, – прости, что я тебе тогда не помог. Я хотел, правда, но не знал как, вот и отморозился. Подростки те еще идиоты.

– Нет, что ты, не в этом дело. Я к тому, что мне следовало быть повнимательнее к Сюзанне, ведь она-то как раз была ко мне очень добра, пускала к вам ночевать, а мы с ней даже не были лучшими подругами, просто ваш дом был ближе всего к моему и твой дядя ни во что особо не вмешивался, не то что некоторые родители… Но мне тогда со всей этой фигней было ни до чего, понимаешь? Я помню только, что Доминик их вроде как доставал. Кажется, он ударил Леона и Сюзанна расстроилась. А может, я что-то путаю. – На заднем плане мужской голос о чем-то спросил, и Фэй сказала: – Тоби, мне пора. Звони мне в любое время, постараюсь помочь. Договорились?

Несмотря на все самообладание, любезность и прочее, Фэй осталась прежней. Нет, она искренне предложила мне помочь, но через полчаса наверняка забудет обо всем, мне же это было только на руку.

– Спасибо тебе огромное, Фэй. Ты супер, как всегда. Я рад, что у тебя все хорошо.

– Спасибо. Поправляйся быстрее!

Руки у меня тряслись так, что телефоном в карман я попал только с третьего раза. Прежде за мной не водилось ничего подобного. Я никогда не ходил в лидерах, не хитрил, не действовал на свой страх и риск, мне куда спокойнее было следовать за другими, присоединяться к ним, если они задумали что-то интересное, а если что – мое дело сторона. Оттого мне сейчас было не по себе, к тому же я никак не ожидал, что хитрость моя удастся и доставит мне такое удовольствие. Тем более странным и непонятным показалось, что я почувствовал себя совсем как раньше: вернулась моя былая легкость, обаяние, красноречие, но совершенно в новом качестве, точно отраженные в темном зеркале искаженные вспышки.

Можно было принять ксанакс, но мне требовалась ясная голова. Я закурил сигарету и глубоко затянулся. Дрозд перестал клевать землю, обратил на меня пронзительный взгляд, я выдул в его сторону длинную струйку дыма, дрозд вспорхнул в буйстве крыльев и перелетел через стену.

Я вспомнил, что тем летом мы устроили вечеринку в начале июля, после получения аттестата, когда родители уехали путешествовать и мы втроем перебрались к Хьюго. Во второй половине августа мы отмечали день рождения Леона, и еще одна вечеринка была в сентябре, чтобы оттянуться напоследок перед колледжем – занятия начинались с октября. Фэй провела сентябрь во Франции, значит, последняя вечеринка не в счет, как и первая: мы только что переехали к Хьюго, и она еще к нам не заглядывала. Оставался день рождения Леона.

Друзей у Леона было не так чтобы много, приглашать особенно некого, получается, что пришли в основном наши с Сюзанной, а может, и те, кого нельзя было назвать нашими друзьями, – все знали, что вечеринки в Доме с плющом клевые. Наверняка были Шон с Деком, компания Сюзанны и, вероятно, какие-нибудь школьные красавицы из тех, что не прочь переспать с парнем из команды по регби. Я был совершенно уверен, что Доминик тоже пришел: вот он смеется, зажав под мышкой голову Леона, глаза блестят от лунного света и кокаина, пахнет жасмином, Леон отчаянно цепляется за его руку, и в качающейся темноте кто-то распевает хрипло: “Ведь он же отличный парень!”

А вот это уже совершенно другое дело. Фэй сказала, что Доминик донимал Леона с Сюзанной, и не на это ли намекал Мартин? Вдруг Фэй сообщила Рафферти, мол, Тоби этому не обрадовался бы, а тот решил, что я устроил Доминику вендетту? Я утрирую, конечно, но такое предположение хотя бы имело смысл.

Допустим, Фэй ничего не выдумала и не перепутала, но что же тогда происходило между Домиником и моими кузенами? Сюзанну он, кажется, почти не замечал – Дому не нравились зубрилки, – однако он любил отпустить сальную шуточку или сексистское замечание, чтобы посмеяться над Сюзанной, которая мигом превращалась в феминистку-фурию, как он это называл, но так вели себя многие. Время от времени он докапывался и до Леона, но опять-таки ничего серьезного, до Леона постоянно кто-нибудь докапывался с тех пор, как ему исполнилось двенадцать: шуточки про педиков, сюсюканье, “слышь, ты, гомик”. Если это происходило при мне, я говорил ребятам: отвалите, но вообще Леон не принимал такое близко к сердцу. Впрочем, учитывая, в каком состоянии Доминик был тем летом, кто знает, вдруг он перегнул палку? Но ведь Леон наверняка сказал бы мне, не мог же я такое забыть или не заметить…

Ни Сюзанну, ни Леона я расспрашивать не собирался. Визит Мартина невольно сказался на моем к ним отношении, изменил наши позиции на этой новой сюрреалистичной шахматной доске, где мы вдруг очутились; я понимал, что Мартин, скорее всего, именно этого и добивался, но ничего не мог с собой поделать. Я позвонил Шону и спросил, когда они с Деком смогут меня навестить.

Они приехали на следующий вечер, и это растрогало меня так, что не выразить словами. И я выразил делами: принялся подшучивать над Шоном, который поправился на несколько фунтов, и над Деком из-за Дженны.

– Чувак, в Дублине полмиллиона женщин, наверняка среди них нашлась бы хоть одна психически здоровая и одинокая, но нет же…

– …и нетребовательная, – добавил Шон.

– Вот именно.

– Ну, вы! – обиделся Дек. – Я, между прочим, работаю и не лысый. Многие и тем похвастаться не могут.

– Ты же псих, – ответил я. – Я бы не стал с тобой связываться.

– Никакой я не… Мелисса, вот только честно, неужели я псих?

– Ты очень хороший.

– Слыхал?

– А что еще она могла тебе сказать? Она вежливая, и ты сидишь прямо перед ней…

На кухонном столе, за которым мы еще недавно проводили вечера, сейчас стояли салатники в ярких узорах – паста, салат, пармезан, – наши тарелки с остатками еды, бокалы с вином, размахрившиеся оранжевые цветы и потускневшие серебряные подсвечники. Хьюго смеялся, уперев подбородок в сцепленные ладони, в стеклах его очков мерцало пламя свечи, “вот вечно они такие” – в сторону, Мелиссе, которая тоже смеялась и в желтом своем платье походила на солнышко. Я взял ее за руку и легонько сжал пальцы.

– Я хотя бы не жирный, – сказал Дек Шону.

Шон похлопал себя по выпяченному животу:

– Это мышцы.

– Ты бы притормозил, чувак, а то не влезешь в свадебное платье, – сказал я.

– Да что там платье, он даже на свадебное фото не влезет!

Парни привезли Хьюго подарки – как тогда мне в больницу: дорогой шоколад, книги, диски с фильмами, арманьяк, а я и забыл, что Хьюго любит арманьяк; Дек же вспомнил целую историю, как мы в пятнадцать лет забрались в шкаф с выпивкой, выхлебали на троих бутылку арманьяка и едва не умерли, потому что сдаваться никому не хотелось:

– Тоби чуть не лопнул – сидит красный, слезы текут, я его обозвал бабой, уж извините, взял бутылку, сделал глоток, и комната поплыла перед глазами, я испугался, что меня хватит удар и Хьюго наверняка заметит, что мы надрались, но, надо отдать ему должное, он ни словом не упрекнул…

– Зато теперь вы можете купить любой арманьяк и выпить его как полагается. – Хьюго с улыбкой наклонился и достал бутылку из подарочного пакета. – Тоби, достань стаканы, пожалуйста.

Шон с Деком вызвались помочь мне убрать со стола.

– Нам весь сад разворотили, – я кивнул на входную дверь, – мы пытались что-то высадить обратно, но, по-моему, стало только хуже.

– Ничего, скоро опять зарастет, – успокоил меня Шон. – Посеете траву, цветы…

О Доминике за весь вечер мы не обмолвились ни словом. Шон с Деком старались о нем не упоминать: расспрашивали Хьюго, как он себя чувствует, как продвигается лечение, травили байки о работе, Шон показал нам в телефоне фотографии их с Одри помолвки (“Ничего себе, ты только посмотри на нее, совсем взрослая, я помню ее тощей девчонкой со скобками на зубах…”). Я старался помалкивать и весь извелся от нетерпения, дожидаясь удобного момента, но дальше ждать не имело смысла: я знал, что Шон с Деком намерены уехать сразу же после арманьяка.

– Вон та дыра, – наконец сказал я, – там было дерево, в котором… Помните, огромный вяз?

Дек остановился со стопкой тарелок в руках и выглянул в сад.

– Что-то припоминаю. Детективы меня об этом спрашивали. Кто-то им сказал, что я во время вечеринки забрался на дерево и распевал оттуда “Неприступную стену”.

– Наверное, Сюзанна, – предположил я.

– Поблагодари ее от меня. Нет, я, конечно, помню, как сидел на дереве и пел, – наверное, совсем пьяный был, – но я не очень-то разбираюсь в деревьях, понимаешь? С тем же успехом это мог быть не вяз, а дуб или даже рождественская елка.

– По-моему, это было на дне рождения Леона, – сказал я, хотя сам не знал, так это или нет. – Детективы долго меня об этом расспрашивали. Всё выясняли, кто там был.

– А я, по-моему, никогда не пробовала арманьяк. – Мелисса наклонилась к Хьюго, чтобы рассмотреть бутылку. – Какой он?

– Я тебе скажу какой, – бросил через плечо стоявший у раковины Шон. – Он как шикарная женщина, настоящая красавица, с черным поясом по карате. Если будешь обращаться с ней как полагается, то и она к тебе будет относиться как к царю всего мира. Но если не выкажешь должного уважения, она выбьет из тебя семь оттенков дерьма. Я до сих пор помню то похмелье.

Хьюго рассмеялся.

– Ты пробовала коньяк? – спросил он у Мелиссы. – Так вот арманьяк практически такой же, только вкус побогаче, погрубее. Конечно, если тебе пятнадцать и ты пьешь прямо из бутылки, он ударит в голову, но этот чудесный, наверняка мягкий, как сливочное масло. Уж если эти ребята что делают, так делают на совесть.

О Доминике парни говорить не хотели.

– От меня детективам толку было маловато, – признался я. – По-моему, они вообще решили, что я вру, но дело в том, что я и правда не помню ту вечеринку, поскольку мне основательно отшибло память.

В наступившей внезапно тишине я неловко пожал плечами, стараясь ни на кого не глядеть и не отрывая взгляда от стаканов, которые и поставил перед Хьюго. При одном лишь упоминании об этом к горлу подкатила тошнота, до того унизительным, отвратительным и ненадежным было мое признание, однако же теперь, отыскав преимущество в собственных вывихнутых мозгах, я намеревался использовать его по полной.

– Наверное, надо было им об этом сказать, но…

На миг повисла пауза, и понеслось…

– Тогда еще Несса, подружка Одри, полвечера прорыдала в сортире, – беззаботно произнес Шон. Он ополаскивал тарелки, прежде чем загрузить их в посудомойку. – Потому что пару дней назад они с Джейсоном О’Хэллораном целовались, а теперь он не обращал на нее внимания. Тусовка была не бог весть какая, народу собралось не много. Накануне нам как раз выдали аттестаты, потом прислали бумаги о зачислении в колледж, так что все отмечали. Были мы трое, твои кузены, Одри привела Нессу и Лару…

– А Леон пригласил трех своих приятелей-эмо, – с ухмылкой подхватил Дек. – И они уселись в углу играть в “Подземелья и драконы” или что-то типа того. Еще пришли какие-то подружки Сюзанны – та маленькая блондинка и губастая с безумной прической.

– Ну и кое-кто из наших приятелей, – добавил Шон. – Доминик был совершенно точно. И Джейсон, само собой. Брен потом свалил, потому что Несса заняла сортир, а если пришел Брен, значит, и Роки с Мэлом были…

Мелисса сидела, подогнув под себя ногу, и молча переводила взгляд с одного на другого, в тусклом свете ее глаза казались темными.

– Что-то такое припоминаю, – согласился я. – Несса тогда заперлась в сортире. И мы еще, кажется, испекли Леону пирог с травкой?

– Точно! – Шон просиял: вот и от нас, мол, есть польза, Тоби становится лучше прямо на глазах! – Правда, у нас получилась полная хрень, совершенно не похожая на пирог, но задачу свою выполнила. Один из Леоновых приятелей-эмо сожрал куска четыре, сидел, смотрел на плитки пола и хохотал как сумасшедший.

Хьюго возился с бутылкой, пытался откупорить, но ему никак не удавалось вытащить пробку. Мелисса протянула руку, и он, чуть поджав губы, передал бутылку ей.

– Погоди, – проговорил Дек, – а почему копы спрашивали про ту вечеринку? Доминик-то исчез гораздо позже.

– Насколько я понял, из-за ключа от задней калитки, – ответил я. – Он пропал как раз на этой вечеринке, и они хотели знать, кто его стащил.

– Да, про ключ они меня тоже спрашивали. Помню ли я, где он хранился, – они знали, что за год до этого я часто гостил у вас. Это ты им сказал?

– Нет. Ключ не прятали, он всегда висел на крючке у двери. Его мог заметить любой, кто к нам приходил.

– Да, я помню, – сказал Шон. – На таком большом кольце, с черной собакой. Металлической.

– Точно. Я чуть с ума не сошел, пытаясь вспомнить, не видел ли его у кого на той вечеринке, но… – я пожал плечами, – в общем…

Дек с Шоном переглянулись.

– Я тоже не видел, – признался Шон. – Если бы заметил, что его кто-то взял, отобрал бы.

– И я, – подхватил Дек. – Послушайте, а это не в тот ли раз мы не смогли попасть вглубь сада? Потому что там все было перекопано и в грязи? Хьюго, вы вроде там что-то такое делали, какие-то камни…

Хьюго быстро поднял взгляд на Дека, словно тот его напугал, но ответил охотно:

– Скорее всего, сад камней. Я совершенно уверен, что это было тем летом, вы втроем еще мне помогали, помните? (Мне и правда вспомнилось, хоть и смутно, как я таскаю камни под летним блаженным солнцем, из открытых окон доносятся шлягеры, и как Хьюго, наклонив голову, говорит: “Может, чуть правее, как думаешь?”) Сад получился славный.

– Ну точно, – согласился Дек. – Брет еще попытался выйти в сад, споткнулся, свалился в какую-то яму и перепачкал в грязи свои новые модные джинсы. После этого мы уже в сад не ходили. Брет потому и разозлился, что Несса заперлась в сортире: хотел застирать джинсы.

– И в конце концов застирал их на кухне, – ухмыльнулся Шон. – Снял их, вихляя бедрами, как стриптизер, девчонки визжали как ненормальные, а Роки с Мэлом отобрали у него джинсы и забросили на дерево.

– Ничего себе, – улыбнулся Хьюго. – Я пропустил самое интересное. У меня тогда была целая куча берушей, которые выдержали бы и строительный шум. Спасибо, дорогая, – Мелиссе, которая налила арманьяк и раздала всем бокалы.

– И что думают копы? – спросил Дек. – Что Доминик украл ключ, а потом забрался сюда и покончил с собой? Или ключ взял кто-то другой и привел сюда Доминика?

– Понятия не имею, что они думают, – признался я. – По-моему, они и сами не знают.

– По крайней мере, – Шон вытер руки и сел за стол, – раз спрашивают про ключ, значит, считают, что виноват кто-то посторонний. А не один из вас, кто якобы впустил его в сад и убил. Уже неплохо.

Такое мне в голову не приходило, и хотя довод Шона мне понравился, но как-то не верилось, что все так просто.

– Я вообще не верю, что его убили, – сказал я. – Это же Доминик Генли. У кого рука на него поднимется?

Дек встрепенулся, он обожал противоречить и, конечно же, ухватился за такую возможность.

– Серьезно? Ну ладно. – Он придвинул стул ближе к столу, предвкушая спор. – Ладно, я понимаю, мы и представить не можем, что один из наших знакомых – убийца. Но если взглянуть правде в глаза – если, повторяю, взглянуть правде в глаза, – то неужели тебя удивляет, что Доминика могли убить?

– А тебя нет?

– Если совсем честно, – ответил Дек, – то нет. Конечно, о покойниках плохо не говорят. Но прошло столько лет, так что я уж скажу. Доминик всегда был козлом.

– Да брось ты. Нам было по восемнадцать. Мы все были козлами.

Дек решительно покачал головой, откинул прядь волос со лба.

– Не-не-не. Не в этом смысле.

– Дек прав, – подал голос Шон. – В кои-то веки. Доминик был мудаком.

– Он каждый божий день издевался надо мной из-за моего выговора. Притворялся, будто бы его не понимает.

– Да мы все друг над другом издевались, – возразил я. – К тому же тебя и правда не понять.

– Мне было не смешно, чувак. Тогда уж точно. Весь первый класс я при Доминике боялся раскрыть рот, потому что знал: он высмеет меня перед всеми. В конце концов Шон сказал ему, чтобы он от меня отстал, – Дек взглянул на Шона, поднял бокал, Шон кивнул и отсалютовал в ответ, – мне стало полегче, но все-таки. Помнишь, как в третьем классе обокрали раздевалку? Доминик пустил слух, будто бы это сделал я, потому что я из бедной семьи, а вы же знаете это быдло, спер и продал, чтобы купить себе шмотки… И ему поверили. Меня перестали звать в гости, боялись, что я суну “Иксбокс” под свитер и вынесу из дома.

– Охренеть, – изумился я. Такое совершенно не вязалось с тем Домиником, которого я помнил, он, конечно, был не святой, но чтобы намеренно творить гадости… – А ты уверен, что это он пустил слух?

– Абсолютно. Я поймал его на этом, а он рассмеялся мне в лицо, мол, ну и что ты мне сделаешь? Понятное дело, – Дек улыбался, но невесело, – ничего, учитывая, что он был в два раза больше меня.

Меня так и подмывало переспросить, уверен ли он, не перепутал ли чего, лет-то сколько прошло; я сам всегда считал Доминика обычным нормальным парнем, но спросите меня, почему я так думал, и я не нашелся бы что ответить. Несколько недель назад я, не колеблясь, сказал бы, что отлично знаю Доминика, теперь же он казался мне незнакомцем, попутчиком, с которым годами ездишь в одном вагоне на работу, но ни разу не обменялся и словом.

– Господи, – пробормотал я. – Я ничего этого не знал.

– Ну еще бы. Я и не хотел, чтобы ты узнал. Мне и без того унижений хватило, а тут еще вы с Шоном решили бы, что обязаны за меня заступиться.

– Я тоже понятия не имел, – тихо сказал Шон. – Я думал, Доминик после того нашего разговора отстал от Дека. Нам никто ничего не говорил.

– Да я это рассказываю не для того, чтобы посплетничать, – вот, глядите, какой гад этот ваш Доминик, – продолжил Дек, – и не говорю, что после этого случая у меня осталась травма на всю жизнь, я не заливаю горе арманьяком, – кстати, Хьюго, он и вправду отличный, и теперь мне по-настоящему стыдно за то, что тогда мы тупо выдули ваш.

Хьюго кивнул. Он отхлебывал из бокала и спокойно наблюдал за нами, и я вдруг подметил, что они с Мелиссой сейчас до странности похожи – то ли молчанием, то ли глазами, почти прячущимися в тени, изучающими нас троих.

– Я рассказываю об этом, потому что Доминик измывался не только надо мной. Многим, очень многим приходилось гораздо хуже. Я не к тому, что кто-то из них его убил, – я вообще не верю, что его убили, просто мне кажется, после вручения аттестатов Дом впервые в жизни осознал, что порой желаемое нельзя ни купить, ни отнять силой, и не вынес этого. Я хочу сказать только одно: меня ничуть не удивляет, что кому-то, возможно, хотелось его убить.

– А я вот помню, – сказал я, – что мы с ним всегда ладили. Правда, – я вздохнул, признание далось нелегко, – возможно, я что-то забыл. И если так, то, учитывая все происходящее, мне нужно об этом знать.

– По-моему, вы с ним никогда не ссорились. – Шон протянул руку, взял бутылку, долил всем арманьяка. – Я тоже. Не скажу, что он мне нравился, но лично мне он ничего такого не сделал.

– Мне казалось… – продолжил я. – Может, конечно, я это просто выдумал, но… Доминик ведь докапывался до Леона?

– Да, – подтвердил Дек. – Он измывался над Леоном, причем гораздо сильнее, чем надо мной. Пару раз вроде даже избил.

Хьюго пошевелился, поморщился и, чтобы это скрыть, поднес бокал к губам.

– Ты помнишь что-нибудь такое? – спросил он у меня.

– Нет, – ответил я громче, чем следовало, – не потому что Хьюго хотел меня в чем-то обвинить, вовсе нет, он спросил совершенно спокойно, и всё-таки при мысли о том, что Леона били, а я ничем ему не помог… – При мне он максимум мог как-то его обозвать, обычное дело, ничего особенного…

– Может, я и напутал, – перебил Дек. – Лично я ничего этого не видел, рассказываю, что мне передавали.

– А Сюзанна? – спросил я. – К ней ведь Дом не цеплялся?

Дек пожал плечами:

– По-моему, он вообще не цеплялся к девчонкам. Да и виделись они не так чтобы часто.

– Кажется, однажды он и правда попытался ее охмурить, – припомнил Шон. – Но Сюзанна его отбрила. Она ведь остра на язык.

– Мне пора спать, – сказал Хьюго. – Нет, – он мягко, но очень уверенно взял меня за плечо, когда я попытался было пойти за ним и даже открыл рот, чтобы соврать: я, мол, в туалет, – не сегодня. – И поднявшимся Шону с Деком: – Нет-нет, я вас вовсе не выгоняю. Останьтесь, пообщайтесь с Мелиссой и Тоби, им не помешает компания, не все же им сидеть взаперти со стариканом вроде меня. – Он наскоро обнял каждого одной рукой и улыбнулся: – Спасибо, что навестили, вечер был чудесный, я был очень рад вас повидать. Спокойной ночи. Бывайте.

Мы молча вслушивались в медленный стук и шарканье, пока Хьюго поднимался по лестнице, я поднял руку, когда Дек начал что-то говорить: “Погоди”, и старался уловить мельчайшие его передвижения по дому. Вот Хьюго готовится ко сну. Скрип половиц (Хьюго пошел в туалет), глухие шаги туда-сюда по комнате и, наконец, стон пружин – все это звучало настолько тихо, что я бы и не услышал, если бы не знал, что именно стараюсь разобрать.

– Ладно, – сказал я наконец, – кажется, все в порядке.

– Мы его утомили? – спросил Дек, он выпрямился, перевел взгляд с меня на Мелиссу, пытаясь понять, беспокоиться или нет. – Он поэтому так рано ушел спать?

– Нет, он всегда ложится примерно в это время, – успокоила его Мелисса. – Мы прислушиваемся просто на всякий случай.

– Вы ничуть его не утомили, – сказал я. – Он вам очень обрадовался.

– Мы приедем еще, – пообещал Шон. – Скоро.

На самом деле я толком не понимал, насколько положение серьезно, пока не увидел Хьюго их глазами: как он мучительно шаркает, как сутулится, опираясь на палку, как ввалились его щеки и заострился нос.

– Здорово, – ответил я. – Приезжайте.

– Что говорят доктора? – спросил Дек. – Ну, в смысле, сколько ему осталось?

– Видимо, несколько месяцев. Летом они говорили, месяца четыре, полгода максимум, то есть до зимы, но после радиотерапии ему стало лучше, так что, может, и больше. Разумеется, тут никаких гарантий. Они нас совсем запутали. Может протянуть до весны, а может, завтра его хватит удар.

– Господи, – вздохнул Дек.

– Да.

– Мы приедем еще, – повторил Шон.

– Слушай, – Дек понизил голос и взглянул на потолок, словно Хьюго мог его услышать, – я не хотел при нем, потому что мне показалось, Хьюго как-то не по себе, но Доминик вел себя с Леоном как последний мудак. То есть совсем. Например, он всем наплел, что у Леона СПИД, и от Леона стали шарахаться. А однажды вообще было такое! Доминик с парой дружков подкараулил Леона в душевой, заткнул ему рот его же трусами, чтобы не орал, и попытался засунуть ему в задницу что-то – кажется, бутылку кока-колы, – а потом еще хотел заставить ее выпить. Уж не знаю, получилось ли у них или нет, но… – И, заметив мое лицо: – Неужели ты не помнишь?

– Абсолютно, – ответил я, и это была правда. То, что рассказывал Дек, не вязалось не только с тем Домиником, которого я знал, но и вообще со всем, что мне помнилось; такое ощущение, будто это происходило совершенно в другой школе, не моей, или даже в каком-нибудь триллере о жизни частных английских школ-пансионатов, авторы которого стремились показать неприглядную правду о человеческой природе. – Ты точно ничего не путаешь? Это же невозможно. Я в нашей школе никогда такого не видел. Вообще ничего даже близко похожего. Я люблю Леона, но он обожает преувеличивать.

Во взгляде Дека мелькнуло что-то новое – точнее, глаза его вдруг остекленели, и казалось, что Дек совершенно со мной не согласен.

– Наша школа не была раем, чувак. Не только так, что кто-то над кем-то по-доброму подшутил и потом оба весело посмеялись. Бывала и настоящая жесть.

– Но не настолько же. Я тоже там учился, память у меня, конечно, хреновая, но не до такой же степени. – Я невольно оглянулся на Мелиссу, обычно я при ней не ругался, но она не смотрела на нас, лепила фигурки из свечного воска.

– А я и не утверждаю, что ты должен об этом помнить. Даже не говорю, что ты ошибаешься. С тобою в школе так не обходились. Но это вовсе не значит, что и всем остальным там было хорошо.

– Я пока не выжил из ума. И я не дебил. Если бы вокруг творилась такая херня…

– Вокруг, но не при тебе. Ты же не говнюк, нормальный парень, никому и в голову не пришло бы впутывать тебя в такое. До тебя никто не докапывался, ты ведь мог за себя постоять. А вот такие, как Леон…

– Леон истерик и паникер. Вечно прицепится к какой-нибудь херне и раздует ее до размеров апокалипсиса. Он всю жизнь такой, сколько я его знаю. Меня из-за него как-то раз посадили под домашний арест…

– Про бутылку с кока-колой я слышал не от Леона, – перебил Дек, – а от Оуэна Макардла. Он тоже там был, но вмешаться побоялся – вдруг и ему досталось бы. Ну и смылся по-быстрому. Мне сказал, что пошел за учителем, – может, и правда, не знаю. И Оуэн точно не паникер. Абсолютно. Он испугался по-настоящему, потому и мне рассказал, он же знал, что мы с тобой дружим, и, видимо, подумал, что я и так уже об этом слышал.

Я не мог вымолвить ни слова. Отчасти из-за злости на Доминика и, как ни смешно, на Дека, – мне так нравилось в школе, я вспоминал ее с искренней теплотой, усмехаясь про себя выходкам, которые сходили нам с рук, и вдруг выясняется, что школы, которую я так любил, никогда и не было. Но острее всех прочих чувств был восторг – теперь случившееся обретало смысл.

– Я пытался у тебя разузнать, – сказал Дек. – Деликатно, понимаешь, о чем я? Думал, что Леон тебе все рассказал. Но ты явно понятия не имел о происходящем. И я решил – наверное, Леон, как и я, не хочет, чтобы кто-то узнал, ведь если честно, это не тот случай, которым станешь похваляться, так ведь? Ну и я решил держать язык за зубами. Пусть Леон сам разбирается.

– Он должен был мне сказать, – ответил я. Сердце билось где-то в горле. – Я бы нашел выход.

– Послушай, – Дек подался ко мне через стол, поймал мой взгляд и для выразительности указал на меня бокалом, – я ни в чем его не обвиняю. Леон хороший парень. Мы все прекрасно понимаем, что он ничего Доминику не сделал. Даже если бы и хотел, это все равно что чихуахуа напал бы на Кинг-Конга.

– Понимаю.

– Я рассказал тебе об этом исключительно для того, чтобы ты был в курсе. На случай, если детективы вернутся с вопросами.

– Да, точно. Спасибо. – Голос мой звучал странно, сдавленно, словно я задыхался, но тому были логические причины, так что я не расстроился. – Ты ведь им ничего такого не говорил?

– Нет, разумеется.

– Вот и хорошо. Ты прав: Леон ничего бы ему… а значит, и незачем направлять копов по ложному следу.

– Точно, – закивал Дек.

Леон. Леон отчаянно противился продаже дома: вдруг новый владелец решит спилить деревья – а тут такой сюрприз! Леон предложил выбросить череп и забыть о нем, Леон места себе не находил из-за детективов. Леон стонал, что хочет поскорее вернуться к работе и своему парню, но прошло столько времени, а он до сих пор здесь, он не может уехать… почему? потому что ничего не понятно? У Леона были веские причины желать Доминику смерти. Леон наверняка запомнил, что я в день его рождения фотографировал всех той камерой, и мог испугаться – мало ли чего я там наснимал…

Шон с Деком и Мелисса одинаково встревоженно уставились на меня, и я понял, что не уследил за лицом.

– Мне следовало догадаться, – сказал я.

– Каким образом? – спросил Шон. – При тебе Доминик не стал бы над ним издеваться. Ты же не экстрасенс. Я тоже не знал.

Мелисса взяла меня за руку.

– А может, Леон тебе и говорил, – негромко предположила она, – и ты сказал Доминику, чтобы он отстал от него. А сейчас просто забыл.

– Ага, – усмехнулся я. Вряд ли, конечно. Леон вечно меня подкалывал, мол, тебе все легко дается. Леон вполне мог затаить на меня злобу из-за того, что Доминик над ним издевался, и натравить на меня копов – ведь одноклассники со мной считались, я должен был ему помочь, вступиться за него, а то, что я о случившемся и не знал, Леона вряд ли смущало. – Вполне. Но это очень оптимистичный сценарий.

Мелисса сжала мою ладонь.

– Со временем ты все вспомнишь, – заверил Шон. – Тебе, по-моему, уже гораздо лучше.

– Так и есть.

– Это правда, – подтвердила Мелисса, когда Шон перевел взгляд на нее.

– Наконец-то тебе польза от собственной тупой башки, – съязвил Дек.

– В ту ночь, – тут я снова невольно вздохнул, – в ту ночь, когда это случилось… Мне в прямом смысле отшибло память. Многое, конечно, вернулось, но все равно остались большие пробелы. И меня это бесит.

– Со мной было так же, когда я получил сотрясение мозга, – охотно откликнулся Шон. – Помнишь матч с Гонгазой? Там у них был этот столб размером с лося, я на него налетел[69][70] и отключился. Матч-то я доиграл, но как – убей меня бог не помню.

– Ты, – Дек наставил на меня палец, – весь тот вечер издевался над моими волосами. Потому что ты гад. Твой парень, – это Мелиссе, – твой парень заметил, что я любуюсь красоткой за соседним столиком. Ну а почему бы и нет, верно? Я же тогда был один. И как заорет во все горло: эй, чувак, да ты никак себе волосы пересадил!

Постепенно – обращаясь к Мелиссе, словно рассказывают исключительно ради нее, чтобы ее посмешить, – они воссоздали для меня весь тот вечер (по крайней мере, большую его часть, деликатно умолчав о том, что брюнетка поглядывала на меня, и о моих неприятностях на работе). Они говорили, и память моя вздрогнула, встрепенулась – судорожно, даже шаловливо, тут подбрасывая целую галерею ярких картин, а тут лишь мазок кисти, – и снова ускользнула, оставив по себе дразнящие пятна тени и мрака. Шон указал на Дека:…куда поехать в отпуск, мы с Тоби говорим, давайте в Таиланд, а этот уперся рогом, вечно у него все не как у людей, Фиджи ему подавай, – и в голове моей вспыхнуло воспоминание: я машу Деку мобильным, смотри, ты только посмотри, этот чувак пишет, что на пляжах Фиджи полным-полно диких собак, ты хочешь, чтобы тебя сожрали? Я смеялся вместе с Мелиссой, но каждая такая вспышка словно била меня током.

Да вот беда – медленно осознал я, пока Шон с Деком рассказывали, что дальше, – ничего значительного там нет. Я надеялся отыскать важный фрагмент, который соберет воедино разрозненные куски, но вместо этого выслушал описание типичного вечера с друзьями, не примечательного ничем, кроме дешевого фильтра ретроспективы, придававшего банальной попойке зловещий оттенок маячившей впереди беды. И даже хуже: я так увлекся этой своей надеждой, что не подумал, каково будет услышать о том вечере. Казалось, они говорят о ком-то другом, с кем я был близок давным-давно, – может, ныне потерянном любимом брате, дерзком, смешливом и наивном настолько, чтобы разбить мне сердце, согласным с миром и своим местом в нем. Мне так отчаянно хотелось его вернуть, что это желание физически меня опустошало, высасывало кишки.

Как ни странно, спасло меня лишь то, что я сам об этом заговорил. Я снова с ужасом ощутил, что меня будто затягивает в водоворот, но впервые это чувство не возникло из ниоткуда и не овладело мною вопреки моей воле, нет, я воспользовался им для собственных целей и обуздал его. Откровения о Леоне мало что объяснили, но это было хоть что-то – для начала, к тому же я добился их сам. Я управлял этим вечером, и мне было приятно это сознавать. Давно уж я не чувствовал себя в силах управлять чем-либо сложнее микроволновки.

– А потом мы засунули Дека в такси, – продолжал Шон, – пока он не начал признаваться нам в любви.

– Размечтался. Я это сделаю на твоей свадьбе. Что скажешь? Чтобы все твои новоиспеченные свойственники увидели, как ты закипаешь, словно огромный…

– С чего ты взял, что я тебя позову?

– Мы же твои шаферы, придурок. Или ты хочешь, чтобы я поздравил тебя по скайпу?

– А было бы классно…

– Так вы в итоге съездили в Таиланд? – спросил я. – Или на Фиджи?

– Не-а, – ответил Дек. – Этот слюнтяй, – кивок на Шона, – решил дождаться тебя. Я-то бы с удовольствием поехал и без тебя, но…

– Он сказал, что у него нет денег, – перебил Шон. – То есть на самом деле он хотел дождаться тебя, просто не признавался в этом. Поедем в следующем году.

– Если Одри тебя из дома выпустит, – хмыкнул Дек.

– К тому моменту она будет рада от него избавиться, – сказал я. – Поди, еще и вытолкает за порог. – Я уже порядочно надрался – сперва вино, потом арманьяк. Свет свечей окутывал этих двоих густым золотистым маревом, точно героев легенды, бессмертных и непреклонных. Мне захотелось пожать им руки, почувствовать их тепло и твердость. Но вместо этого я лишь поднял бокал и сказал: – Ваше здоровье, парни. И спасибо. За все.

– И ты туда же, – с отвращением ответил Дек.

– Я была рада их повидать, – сказала Мелисса, когда Шон с Деком ушли и мы убирали со стола. Было поздно, свечи оплыли, превратившись в сталагмиты огарков, радио мурлыкало старые сентиментальные песенки – тихонько, чтобы мы услышали, если Хьюго вдруг позовет. В саду гулял ветер. – А ты?

– Что? Да, конечно. – Я загружал посудомойку, подпевая радио, мне полагалось обессилеть от выпивки и усталости, у меня же было такое чувство, будто я под спидами.

Мысли отчасти были заняты тем, как заманить Леона в Дом с плющом и что ему сказать, когда он приедет. Если окажется, что за всем этим каким-то образом скрывается он, я даже удивлюсь: никогда бы не заподозрил, что Леон способен продумать и привести в исполнение столь замысловатый план. Единственное, чего я никак не мог понять, – почему грабители выбрали именно это время. Если Леон охотился за фотоаппаратом, почему не надоумил своих дружков-гопников вломиться ко мне днем, когда я на работе и никто не помешает им спокойно обшарить всю квартиру? А может, они решили сымпровизировать, ведь ночью куда проще вынести из дома телик, – или же Леон хотел, чтобы они наткнулись на меня и хорошенько меня встряхнули, а то и избили, дескать, получи по заслугам, испытай на своей шкуре, каково это.

– Шон так радуется свадьбе, правда? Прикидывается, будто ему все равно, но на самом деле ждет ее с нетерпением, и это так трогательно. И Дек держится молодцом, я думала, будет хуже, после истории с Дженной. – Мелисса изо всех сил старалась подружиться с Дженной, но всему есть предел, даже ее терпению.

– Без нее ему будет лучше. Да он и сам это наверняка понимает.

Мелисса смахнула в ладонь крошки со стола.

– Тебе было весело?

Она спросила меня об этом уже во второй раз.

– Еще как, – оживленно ответил я и добавил, поймав ее быстрый взгляд: – А что, непохоже?

– Нет, что ты! Вот разве что… по-моему, ты расстроился из-за Доминика. И Леона.

– Ну… – я поморщился: неприятно, но не смертельно, все познается в сравнении. – В общем, да, конечно. Веселого мало. Но это было давно. И вы все правы: я сделал что мог. И терзаться не стану.

– Вот и хорошо. – Мимолетная улыбка, но меж бровей залегла тревожная морщинка. – Ты задавал Шону с Деком много вопросов, – чуть погодя добавила Мелисса, сняв со скатерти каплю воска.

Я расставлял тарелки в посудомойке, быстрый мерный ритм, даже руки словно окрепли.

– Да? Наверное.

– Зачем?

– Думал, что они помнят Доминика лучше, чем я. Видимо, так и есть.

– Да, но зачем тебе это знать? Разве это так уж важно?

– Я хочу разобраться, что происходит, – резонно, как мне казалось, заметил я. – Учитывая, что мы угодили в самую гущу событий.

Мелисса вскинула на меня глаза:

– Думаешь, Шон с Деком знают, что случилось?

– Не то чтобы прямо знают. – Я рассмеялся, Мелисса даже не улыбнулась. – Но, возможно, помнят что-то и сами не понимают, как это важно. А может, и нет, но спросить, по-моему, стоило, разве нет?

– Этим занимаются детективы.

– Безусловно. Однако не факт, что они расскажут нам о том, что им удалось выяснить, а если и выяснят что-то, то еще не скоро. Хьюго хочет знать и считает, что имеет на это полное право. И он по-своему прав.

Не глядя на меня, Мелисса стряхнула крошки с ладони в мусорное ведро.

– Наверное.

– К тому же вдруг всплывет что-то такое, до чего детективам никогда не додуматься.

На миг повисла тишина. И потом:

– То есть ты намерен выспрашивать дальше. Чтобы во всем разобраться.

Я пожал плечами:

– Как-то не думал об этом.

Мелисса проворно и аккуратно стянула со стола скатерть и обернулась ко мне.

– Лучше не надо, – спокойно произнесла она.

– Что? – Такого я не ожидал. Мелисса всегда подбадривала и поддерживала меня, выполняла все пожелания Хьюго, была готова на все, лишь бы я вновь обрел интерес к жизни и начал действовать. – Почему?

– Доминика могли убить. Это не игра. Детективы – профессионалы, это их работа. Оставь это им.

– Милая, это в романе Агаты Кристи меня могли бы найти в библиотеке заколотым ножом для разрезания бумаг, потому что я подобрался слишком близко к разгадке.

Она не улыбнулась.

– Я другого боюсь.

– А чего?

– Ты сам не знаешь, что хочешь выяснить.

– Так для того все и затевается. – Мелисса снова не улыбнулась, и я уточнил: – Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Но что бы это ни было, вряд ли оно тебя обрадует. Тоби, – она крепче сжала скатерть, – тебе уже намного лучше. Да, тебе пришлось нелегко, но ты справился, и это прекрасно. А теперь еще это… ни к чему хорошему не приведет. Вот и сегодня ты расстроился, я же вижу… И дальше будет только труднее… с Хьюго… – Я попытался было возразить, мол, ну и ладно, но она перебила: – Ничего не ладно, но тут уж ничего не поделаешь, и мы как-нибудь разберемся. Справимся. Но по собственной воле ввязываться в то, что явно причинит тебе боль, так над самим собой издеваться, – это совсем другое, Тоби. Это не дело. И лучше бы ты в это не лез.

Я взглянул на Мелиссу, такую хрупкую и серьезную, стоявшую посреди ветхой дядиной кухни с ветхой скатертью в руках, за ее спиной в темных стеклах двери плясало пламя свечей. И представил, как принесу ей ответы на все вопросы на острие высоко поднятого копья и, ликуя, положу их к ее ногам. Эта картинка пронзила меня, точно трассирующая пуля, обожгла, как большой глоток дивного арманьяка. Все эти месяцы терпения, верности, удивительной искренней и абсолютно беспричинной щедрости… существует единственный способ – нет, не отплатить, за такое разве отплатишь? – но оказаться ее достойным.

– Родная, все будет хорошо, – я оставил тарелки и подошел к ней, – клянусь.

– Ну пожалуйста.

– Я не стану ломать над этим голову. Мне просто интересно. И еще хочется, чтобы Хьюго узнал, в чем дело. Я понимаю, что, скорее всего, ничего не выясню, ну и черт бы с ним.

Кажется, мне удалось ее убедить, но не до конца. По радио передавали “Зеленые яблочки”, в исполнении Дина Мартина эта веселая песня звучала тоскливо и печально, как будто едешь ночью по дороге далеко-далеко от дома, и мне вдруг захотелось обнять Мелиссу.

– Иди сюда. – Я забрал у нее скатерть и швырнул на стол. – Давай потанцуем.

Мелисса, помедлив мгновение, глубоко вздохнула и прижалась ко мне. Я обнял ее, и мы, покачиваясь, медленно закружили по кухне. Свечи мерцали и гасли одна за другой, ветер трепал невидимые кроны деревьев, шуршал, не смолкая, точно морской прибой, постукивал дверью.

Мы могли бы пожениться в саду, хороший ландшафтный дизайнер за неделю приведет его в порядок. Правда, Шон говорил, что заявление о бракосочетании нужно подавать за несколько месяцев, но Хьюго наверняка доживет, я в этом не сомневался, тем более ему будет чего ждать, – а может, по такому случаю для нас сделают исключение? Мама наверняка всю церемонию будет плакать, отец наконец улыбнется, впервые за много месяцев, Шон с Деком станут весело надо мной прикалываться, Зак исхитрится испоганить свадебный торт, Карстен окажется похож на высоченного дядю Фестера и угрюмо произнесет речь с таким акцентом, что ни слова не разобрать, Мириам проведет какой-нибудь ритуал для прочистки чакр, чтобы брак получился долгим и счастливым, и мы все будем танцевать до зари. Можно[71] даже пригласить детективов – пусть супружница Мартина неодобрительно разглядывает интерьер, а Рафферти наверняка улизнет пораньше с чьей-нибудь заграничной троюродной сестрой, с него станется… Мелисса вздохнула, прижавшись к моему плечу. Я зарылся лицом в ее волосы.

8

Наконец вернулись детективы. Заявились ранним утром, я как раз пытался совладать с радиаторами – начались осенние заморозки, Хьюго плохо переносил холод, из батарей нужно было стравить воздух, но, разумеется, никто не знал, где ключ, так что пришлось мне вооружиться отверткой и старыми полотенцами, я был весь в пыли и уайт-спирите. Рафферти и Керр пришли в отутюженных костюмах с иголочки, выбритые до блеска и готовые свернуть горы.

– Доброе утро, – весело поздоровался Керр. – Вы, наверное, уже подумали, что мы вас бросили? Скучали по нам?

– Это он так шутит, – пояснил Рафферти. – По нам никто никогда не скучает. Мы уже привыкли и даже не обижаемся.

– Входите, – после дурацкой паузы предложил я. – Дядя наверху, работает, но я…

– Нет-нет, – Рафферти вытер ноги о коврик, – пусть работает, не надо его тревожить. Мы буквально на пять минут и тут же уйдем. Ну что, на кухню?

Я предложил им чаю или кофе, вместо этого принес стаканы с водой, вымыл руки и уселся за стол напротив детективов; Керр достал блокнот, Рафферти окинул взглядом сад (повсюду опавшие листья, реденький зябкий свет играет на обрывках целлофана, занесенных ночным ветром) и принялся втирать, мол, с новыми растениями будет даже краше. При появлении копов я, как и прежде, содрогнулся всем телом, но на этот раз хотя бы не впал в ступор. Раз они вернулись, значит, есть новости, и если мне повезет и я не облажаюсь, они обязательно ими поделятся.

– На всякий случай уточню, – произнес Рафферти, когда мы наконец все расположились за столом. – На прошлой неделе мы забрали у вас это, помните? Вы еще сказали, она ваша?

Он пролистал фотографии в телефоне и протянул мне снимок старой красной толстовки с капюшоном, разложенной на белой поверхности рядом с бумажным пакетом. На толстовку прикрепили ярлык, который выглядел одновременно и смешно, и зловеще.

– Вроде моя, – ответил я. – У меня была красная толстовка, но я не уверен, эта ли…

– Ваши брат и сестра подтвердили, что у вас была точно такая же.

– Да. Многие носят красные толстовки. Я не могу сказать наверняка, что конкретно эта…

– Постойте-ка, – Рафферти снова достал телефон, – может, так вам будет проще. – Он пролистнул до очередного снимка и показал мне экран.

На фото я сидел среди маргариток, привалившись к стволу дерева, с банкой газировки в руке, и улыбался в камеру. Я казался таким юным – худой, с открытым лицом и растрепанными волосами, – что на миг невольно зажмурился. Хотелось крикнуть: парень, беги, быстро и далеко, а то превратишься в меня, и тогда уже будет поздно.

– Это вы, – сказал Рафферти, – верно?

– Да. А откуда у вас…

– Когда примерно, не подскажете?

– Летом в этом саду. Наверное, тем летом, когда мы окончили школу. Где вы взяли…

– Согласен, дата на снимке это подтверждает. Видите, во что вы одеты?

Джинсы, белая футболка, поверх нее – расстегнутая красная толстовка с капюшоном.

– Да.

– Как вы думаете, это та же самая толстовка, которую мы тогда забрали с собой?

– Не знаю. Возможно.

– Карманы такой же формы, – указал Рафферти, листая фотографии. – Такая же ширина манжет. Такая же кожаная бирка на собачке молнии. Слева на груди такой же кружок с логотипом. Такая же отделка на капюшоне, видите, внутри? Белая в черную полоску?

– Да, – ответил я. – Вы правы. Выглядят одинаково.

– Одинаково, да не совсем, – поправил Керр. – Найдите разницу.

Я понимал, что не сумею заметить того, о чем они говорят. Копы терпеливо ждали, пока я листал туда-сюда фотографии, с каждой секундой чувствуя себя все глупее.

– Не вижу, – признался я наконец и вернул телефон Рафферти.

– Нет? – Он повертел телефоном, точно фокусник колодой карт. – Ну и ладно. Это мелочи. Сойдемся на том, что это ваша толстовка, так ведь?

– Похоже, да, – выдавил я.

Керр записал мои слова.

– Тут нет никакого подвоха, – усмехнулся Рафферти. – Мы не собираемся арестовывать вас за то, что конфискованная толстовка когда-то принадлежала вам. Вот и ваши кузены твердили так же: не знаю, может, его, может, не его, мало ли толстовок, вы проверили, сколько таких продается в Ирландии?.. Они вас в обиду не дадут, верно?

Я бы этого не сказал – учитывая недавние события.

– Наверное, – согласился я.

Рафферти наставил на меня палец:

– Не говорите так, словно это какая-то ерунда. Это замечательно. Друзья, оно, конечно, хорошо, но кровь не водица, в трудную минуту выручит только родня. Взять хоть вас: вы переехали к дяде, чтобы за ним ухаживать. Я к этому и веду – своим надо помогать.

– Cтараюсь как могу, – глупо ответил я.

Рафферти одобрительно кивнул.

– Вот и ваши кузены так же говорят. Они очень вам благодарны за то, что вы поддерживаете дядю, вы знаете это? Впрочем, их это не удивляет – по их словам, вы и о них всегда заботились.

Верилось в это с трудом, по крайней мере, Леон уж точно такого не мог обо мне сказать, хотя кто знает, что за игру он ведет…

– Пожалуй, да. Пытаюсь, во всяком случае.

– Молодец. – И щелкнул пальцами, вспомнив: – Кстати, о дяде. Я вот о чем: может, вам стоит побеспокоиться о безопасности вашего дома?

– Что? Почему? – Меня пронзил животный ужас: намеки Мартина, что мне могут мстить, выломанная дверь в сад в моей квартире…

– Нет, что вы, мы вовсе не думаем, что за вами охотятся, – фыркнул Керр. – Но в дупле, помимо останков, обнаружилось множество всякой всячины. Куча лещины и желудей – наверняка сейчас не одна белка гадает с досадой, куда подевались ее запасы. Полдюжины игрушечных солдатиков, у вас такие были в детстве?

– Нет. По-моему, не было. – Адреналин схлынул, и меня подташнивало.

– Господи, что я несу, – ухмыльнулся Рафферти. – Они же древние, скорее всего, в них играл еще ваш отец или кто-нибудь из дядюшек, тем более что они рассказывали, как в детстве прятали в дупле разную ерунду. Солдатики лежали вместе, обернутые тряпицей, – видимо, их положили в полотняный мешочек, но тот сгнил; похоже, кто-то из братьев сделал тайник от остальных. Надо будет выяснить, кто именно и кому вернуть солдатиков. Еще мы нашли горсть стеклянных шариков. И вот это. Вы знаете, что это такое?

Снова телефон. Все тот же белый фон, длинный медный ключ с прилипшими частичками грязи, на кольце с брелоком, черной железной немецкой овчаркой.

– Это ключ от садовой калитки, – сказал я. – По крайней мере, очень похож. Тот, что пропал тем летом. Вы нашли его в дупле?

– Именно, – ответил Рафферти. – И к садовой калитке он подходит. О чем я и говорю: когда ключ пропал, вашему дяде надо было сразу сменить замки, а он и не вспомнил. Кто знает, сколько еще пропало ключей от других дверей? Не хватало только, чтобы его ограбили.

– Вы правы, – согласился я. – Я этим займусь.

– Прекрасно. Нет, я не жалуюсь, эта находка существенно упростила нам задачу, и мы смогли проверить, подходит ли он к калитке. А знаете, что самое интересное? – Рафферти облокотился о стол, подался вперед. – Самое интересное, где именно мы его нашли. Одежда Доминика серьезно пострадала – время, плесень, звери, насекомые, немудрено, что остались одни лохмотья. Ключ лежал возле его ноги, но где конкретно он был раньше – то ли в кармане джинсов и выпал, когда ткань сгнила, то ли с самого начала валялся в дупле, – определить невозможно. Вы, думаю, понимаете, почему это так важно.

Детективы с любопытством смотрели на меня, дожидаясь ответа. Керр слегка ухмылялся.

– Конечно, понимаю, – слишком громко ответил я, и копы вскинули брови. Я схлопнул пузырь гнева и произнес, старательно выговаривая каждое слово: – Если ключ попал в дупло отдельно от Доминика, значит, в момент его смерти в саду был кто-то еще, а если Доминик сам уронил ключ случайно, когда по какой-то причине забрался на дерево, тогда он наверняка спустился в дупло, чтобы его найти. Если же ключ лежал у него в кармане, следовательно, и в сад, и в дупло Доминик попал по собственной воле.

– Молодчина, – улыбнулся Рафферти.

– Ха, – сказал Керр. – Вы сообразили быстрее, чем наш коллега Скэнлан, ну, тот, который думал, что вашего приятеля убили сатанисты-каннибалы, помните? Я ему три раза объяснил, а он так и не понял.

То есть вы полагаете, что Доминика убили, сказал я Мартину, и он ответил: Так сейчас думают ребята.

– Получается, он мог забраться туда и сам? – спросил я.

Рафферти пожал плечами и скривился:

– Если судить исключительно по останкам, могло быть и так и этак. В дупле была куча грязи, то ли труп пытались прикрыть, то ли просто листья и всякая дрянь нападала за десять лет. Определить, попал он внутрь живым или уже мертвым, невозможно, если второе, то труп не успел окоченеть, иначе его не засунули бы в эту дыру, но точнее судмедэксперт сказать не может. Каких-то особых травм на скелете не обнаружено, то есть его не забили до смерти, а если застрелили или пырнули ножом, кости не задели. Передозировка не исключена, учитывая, что вы сообщили нам о его экспериментах, – не волнуйтесь, не вы один, многие его приятели рассказывали то же самое. – Он поднял руку, то ли успокаивая, то ли призывая к молчанию, хотя я рта не раскрыл. – И еще: труп в дупле был в странном положении. Ноги согнуты в коленях, руки вытянуты вперед, шейные позвонки скрючены, словно он уронил голову на грудь, – по крайней мере, насколько нам удалось определить, поскольку кое-что за эти годы деформировалось, но в целом все на своих местах. Нельзя исключить позиционную асфиксию – это когда человек принимает такую позу, в которой толком не может дышать; может, как вы предположили, он наклонился за ключом или просто удолбался, но выбраться из этого положения не смог и задохнулся. В дупле же тесно, тем более для такого верзилы.

Рафферти замолчал – то ли ждал моего ответа, то ли хотел, чтобы я хорошенько представил себе эту картину и содрогнулся.

– Какой ужас, – послушно произнес я.

– Еще вариант, – продолжал детектив. – Возможно, умер он сам, а вот забраться на дерево ему помогли. Допустим, у него была передозировка. И тот, кто с ним пришел, – или даже не пришел, а просто обнаружил его, когда было уже слишком поздно, – запаниковал. Испугался, что его посадят за наркотики, обвинят в его смерти. Ну и сделал глупость – это же подростки, а испуганные подростки, если уж начистоту, ни на что другое и не способны – спрятал труп, надеясь, что все как-нибудь рассосется.

– Идиот, – прокомментировал Керр, разрисовывая блокнот какими-то геральдическими загогулинами, – прятать труп противозаконно. Срок исковой давности наверняка давным-давно истек, но все-таки. Хотя, конечно, это и не такое серьезное преступление, как убийство.

– Если у вас есть причина так думать, – Рафферти взглянул на меня, ослепив вспышкой золота, – пусть даже крошечная, или хотя бы подозрение, скажите мне об этом сейчас. Сегодня. Пока ни у кого нет окончательной версии того, что именно случилось, и мы открыты любым предположениям. И если некто заявит, мол, это передозировка плюс один-два перепуганных подростка, мы готовы принять это к сведению. Если же процесс затянется и мои парни заберут себе в голову, что это убийство, разубедить их будет не так-то просто.

Слова его звучали очень разумно – дескать, мы тут все на одной стороне, общее дело делаем, – и я даже пожалел, что не могу ему дать того, чего он добивается.

– Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею.

– Уверены? Сейчас не время вилять.

– Уверен. Я тут ни при чем.

Рафферти помолчал с минуту: вдруг я передумаю. Но я ничего не сказал, и он с сожалением вздохнул:

– Ладно. Значит, как я уже говорил, пока мы не можем определить, был ли это несчастный случай, самоубийство или убийство. Но мы нашли еще вот что. Возле его правой руки. – Он снова перелистал снимки на телефоне и положил его на стол передо мной.

Белый фон, с одного боку прямоугольная линейка. Посередине длинная черная загогулина. Я не сразу сообразил, что это шнурок с петлями на обоих концах.

– Что это? – спросил я.

Детектив пожал плечами:

– Точно неизвестно. Сами как думаете?

Я сразу же вспомнил наши детские игры – сложную систему проводов, по которым мы передавали записки и еду, часами лазили по деревьям, спорили, проверяли, как-то раз ветка сломалась и Сюзанне на голову шлепнулся стыренный яблочный пирог…

– В детстве мы протягивали в саду веревки, – сказал я, – чтобы передавать всякую всячину из дома на дерево, а оттуда в нашу палатку. Может, кусок такой веревки упал в дупло?

Керр издал негромкий звук, похожий на фырканье, но когда я на него взглянул, он как ни в чем не бывало рисовал в блокноте закорючки.

– Может быть, – вежливо согласился Рафферти. – Вот только если бы эта веревка упала в дупло за несколько лет до того, как там оказался Доминик, она лежала бы под ним, а не возле его руки. Правда?

– Видимо, да.

– По крайней мере, я так думаю. Еще идеи?

– Может быть… – мне не хотелось этого говорить, но вывод напрашивался сам собой, две петли, – я понимаю, это звучит глупо, но что, если это наручники? Что, если кто-то связал Доминика этой вот штукой? Или он сам собирался кого-то связать?

– Неплохо, – Рафферти задумчиво почесал ухо и, наклонив голову набок, уставился на фотографию. – Но между этими петлями сантиметров шестьдесят шнура. Так себе наручники получаются. Вот разве что… – Он вскинул голову: эврика! – и ткнул в меня пальцем, мол, соображаешь?

– А если он обвязал его вокруг пояса? – сказал я. – Или, не знаю, вокруг дерева?

Рафферти печально вздохнул, понурил плечи.

– Мне на секунду тоже пришла такая мысль. Но попробуем присмотреться… видите, какие там узлы? Для наручников логичнее было бы сделать беседочные, так ведь? Тогда, если попытаешься вырваться, они затянутся туже. А это браконьерский узел. Очень надежный, не слетит, не развяжется даже на скользкой веревке, не ослабнет, если снимут груз, не сместится. Тот, кто вязал эти узлы, хотел, чтобы они выдержали сильное натяжение, но при этом не затянулись.

– Уму непостижимо, чего только в нашем деле не узнаешь. – Керр наклонился взглянуть на снимок. – Впервые слышу о браконьерском узле.

– Надо было чаще ходить на яхте, – улыбнулся ему Рафферти. – Я к восьми годам уже умел вязать такой узел. А вам доводилось ходить под парусом, Тоби?

– Иногда. У дяди Фила с тетей Луизой есть яхта, когда мы были маленькие, они брали нас с собой, но я не втянулся. – Не нравился мне наш разговор. – Так что это за штука?

– Больше предположений нет?

– Нет. Сдаюсь.

– Как я и сказал, пока что рано утверждать наверняка. Но лично я, – Рафферти аккуратно поправил телефон, чтобы тот лежал параллельно краю стола, – лично я думаю, что это самодельная удавка.

Я уставился на него.

– Беретесь за петли, – он вытянул руки, сжал кулаки, – потом скрещиваете руки вот так. А потом… – Он неожиданно рванул вбок, к Керру, стремительно, как леопард, накинул ему на шею воображаемую петлю и рывком развел кулаки. Керр схватился за горло, раскрыл рот, выпучил глаза. Все это выглядело до того неожиданно и жестоко, что я вскочил, опрокинув стул, и сам чуть не упал, но удержался.

– Еще лучше, если вам удастся его повалить, – сказал Рафферти, глядя на меня поверх головы Керра, кулаки он не разжал, так и стоял с согнутыми руками. – Ударить сзади под колено или просто хорошенько рвануть, – он показал, как именно, Керр ему подыграл, – и вот он уже лежит, петля у него под подбородком, тело тянет его вниз. Конец…

Керр бессильно уронил голову, вывалил язык.

– Конец, – повторил Рафферти, разжал кулаки и опустился на стул. – Быстро, тихо, эффективно. Жертва даже не сможет позвать на помощь.

– И никакой крови, – Керр потянулся за стаканом воды, – с таким-то толстым шнурком. Проволока, конечно, перережет горло, и возись потом, убирай, шнурок же просто перекроет поток воздуха. Может, придется подержать на минуту дольше, но в итоге меньше хлопот.

– А самое интересное, – подхватил Рафферти, – что необязательно быть выше и сильнее жертвы. Пусть он даже бугай, но если вам удалось на него напрыгнуть и у вас хоть немного развиты мышцы верхней части туловища, ему крышка.

Детективы улыбнулись мне.

– Честное слово, – сказал Рафферти, – я даже удивляюсь, что люди каждый день не душат друг друга удавками. Это же проще простого.

– Но… – выдавил я, сердце дятлом стучало в горле, – вы же не знаете наверняка, что это… фото… имеет хоть какое-то отношение к Доминику. Может, веревку мы уронили, когда были детьми. Зацепилась за что-нибудь в дупле…

Рафферти задумчиво повертел в пальцах телефон и хмуро спросил:

– Думаете, такое вероятно?

– Уж куда вероятнее, чем… чем удавка. Я понятия не имел ни о чем из того, что вы мне тут рассказали. Как и большинство людей. Да как подобное вообще может прийти в голову?

– Ваша правда, – сказал Рафферти. – Справедливое замечание. Да вот беда, этот шнурок вы никак не могли уронить туда еще в детстве.

Он снова перелистнул снимок на телефоне – длинные пальцы, выверенные скупые жесты.

– Видите?

Я с улыбкой сижу, прислонясь к стволу дерева. Рафферти увеличил изображение.

– Тут у вас завязки на капюшоне. Черный шнурок типа парашютного. А здесь…

Снова листает. Толстовка, которую они забрали, лежит на белом столе.

– Замечаете?

Он ждал, пока я сам скажу:

– Тут нет шнурка.

– Именно. – Он перелистнул снимок: черная загогулина. – Черный шнур. Длина соответствует стандартным завязкам у толстовок.

Повисла тишина. Атмосфера на кухне переменилась, воздух словно наэлектризовался, намагнитился и гудел, как микроволновка. Наконец до меня дошло: я теперь не один из подозреваемых, а главный подозреваемый.

Рафферти и Керр спокойно смотрели на меня, казалось, они готовы хоть весь день ждать моих увлекательных откровений.

– Я обязан продолжать эту беседу? – спросил я.

– Нет, конечно, – ответил Рафферти. – Вы не обязаны ничего говорить, если только сами не захотите, но все, что вы скажете, мы вправе записать и использовать как свидетельство. Вы можете в любую минуту послать нас к черту. Вот только зачем?

Если их вопросы покажутся вам неприятными, говорил мой отец, а также бесконечно повторял дядя Фил, если вам вдруг покажется, что они хоть в чем-то вас подозревают, если они о чем-то вас предупреждают, тут же прекращайте беседу и звоните кому-то из нас. Но если копы могли хоть что-то мне рассказать, что угодно, я должен это выяснить.

– Да затем, – ответил я, – что вы так говорите, будто бы это я убил Доминика. А я его не убивал. Я его никогда и пальцем не тронул.

Рафферти покачал головой:

– Я не сказал, что вы его убили. Я сказал, что его убили шнурком от вашей толстовки. Теперь вы понимаете, как нам важно услышать, что вы об этом думаете.

Закружилась голова, меня охватило ощущение нереальности происходящего, словно мой стул и плитки пола под ногами дематериализовались и я покачиваюсь в гудящем воздухе.

– Но это же не более чем догадки. Вы не знаете, действительно ли этот шнурок из моей толстовки. Вы не знаете, собирались ли им воспользоваться как… как удавкой. Вы не знаете, им ли задушили Доминика. И даже если им, то это вовсе не значит, что это был я. Потому что я его не убивал.

– Справедливо, – кивнул Рафферти. – Все так. Наверняка мы ничего не знаем, по крайней мере, на данном этапе. Впрочем, к счастью для нас всех, большую часть перечисленного мы так или иначе сумеем доказать. Возможно, не очень быстро…

– Я поторопил лабораторию, – негромко, но отчетливо сказал Керр. – Обещали на этой неделе.

– Вот и отлично, – ответил Рафферти. – Значит, ждать недолго. И тогда что? Если этот шнур был туго завязан вокруг горла, на нем непременно остались клетки кожи. То есть ДНК. Не в самом лучшем состоянии, конечно, после десяти-то лет в сыром дупле, но у нас первоклассные спецы, так что в итоге определят, просто им понадобится чуть больше времени. А если за эти петли тянули, на них тоже должны были остаться клетки кожи.

– Постойте, – сказал я. Мне хотелось хоть минутку подумать не под прицелом пристальных взглядов. Хотелось выкурить сигарету. – Погодите. Если шнурок из моей толстовки, – я подчеркиваю, если, – значит, на нем в любом случае должны остаться мои клетки кожи. На обоих концах. Ровно там, где петли.

– Мы связались с производителем толстовок, – продолжал Рафферти, не обращая внимания на мои слова. – Они обещали найти нам технические характеристики шнурков, которые использовали в этой модели, проверим, совпадают ли они с нашей находкой. Впрочем, если даже и не совпадают, это ничего особо не значит – возможно, левая партия или шнурок вообще заменили, – но если все-таки совпадут, будет интересно.

– Но эта толстовка… я же не держал вещи под замком. Она валялась в доме. Пусть шнурок из нее, но взять-то его мог кто угодно. На вечеринке или еще когда. Даже сам Доминик.

– И сам себя удушил? – ухмыльнулся Керр. – Что-то я сомневаюсь.

– Мы слышали из множественных источников, – добавил Рафферти, – что Доминик вел себя как мудак по отношению к вашему кузену. Собственно, Леон и сам это подтвердил. Не очень хотел признаваться, юлил – кстати, интересно, вы же все друг за друга горой, верно? – но в конце концов проговорился.

Разумеется. Я старался смотреть не в глаза Рафферти, а на привычные предметы, пытаясь вернуть ощущение реальности. Щербатый красный эмалированный чайник на подоконнике, клетчатое кухонное полотенце, криво висящее на ручке духовки. Махровые бархатцы в треснувшей кружке.

– Доминик был тот еще тип, верно? Судя по тому, что нам о нем рассказали… уж на что надо мной измывались в школе, но от некоторых историй о нем даже у меня побежали мурашки. – Рафферти прищурился, почесал подбородок. – Почему же вы нам в прошлый раз об этом не рассказали? Вы убеждали, будто он был хорошим парнем. Со всеми ладил.

– Тогда я не знал. Обо всем плохом. То есть я помнил, что иногда он изводил Леона, но был уверен, что это фигня.

– Да нам половина вашей школы об этом рассказала. Вы ближе всех общались с Леоном и теперь говорите, будто ничего не знали?

– Леон мне ничего не рассказывал. Мне вообще никто ничего не рассказывал. А читать мысли я не умею.

Рафферти приподнял бровь – мол, ну да, еще бы.

– Вам, наверное, теперь стыдно? – спросил Керр. – Меня бы совесть загрызла.

– Да что я мог… – Воздух гудит, давит на уши. Керр ковыряет в зубах, не сводя с меня любопытного взгляда. – Что я должен был делать?

– Ну, например, прекратить это, – резонно заметил Рафферти. – Вы не производите впечатления человека, который будет спокойно смотреть, как издеваются над его двоюродным братом. Я ведь прав?

– Да, конечно. Если бы я знал. Но я ничего не знал.

Они молчали. Керр разглядывал то, что выковырял из зуба. Рафферти поставил телефон вертикально на стол.

– Готов поспорить, – рассеянно сказал он, не сводя глаз с балансирующего на торце телефона, – готов поспорить на что угодно: вы хотели всего лишь припугнуть Доминика. Не похожи вы на убийцу, а уж я-то их повидал ого-го сколько. Вы собирались малость его встряхнуть, ничего серьезного, просто предупредить: не лезь к моему брату, мудила. Сделать это было необходимо, и никто вас не осудит. – Рафферти поднял на меня золотистые глаза, в проникшем в комнату луче солнца они горели, как у дикого зверя. – Кроме шуток. Я же не просто так вам сказал, что нет ничего важнее семьи. Если хотя бы половина того, что мы слышали о Доминике, правда, вы были просто обязаны его остановить. У вас не оставалось другого выхода.

Усики жасмина за окном раскачиваются туда-сюда, нагоняя дурноту. Покосившаяся акварель на стене: ласточка застыла в головокружительном пике. Безумные косые лучи света на столе.

– С удавками одна беда, их обычно недооценивают. В интернете на каждое их описание приходится миллион предупреждений: не испытывайте на людях, шея хрупкая, ее легко сломать, даже если накинуть удавку в шутку или для пробы, можно запросто убить человека. – Он выпустил из рук телефон, и тот упал на стол. – Но подросткам, понятно, плевать. Они все знают лучше всех. Они не осознают собственную силу. А потому легко могут увлечься. Чуть-чуть перетянул или передержал – и привет.

Я впился в него взглядом – не специально, просто остальное расплылось перед глазами в одну большую пеструю кляксу.

– И если так и было, – вкрадчиво продолжал Рафферти, – то мы должны услышать об этом сейчас. До того, как станут известны результаты анализа ДНК. Если мы заранее все выясним, я спущу дело на тормозах, поговорю с прокурором начистоту, может, сумею его убедить, что это было непредумышленное убийство или даже причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее за собой смерть. Но как только мы получим результаты ДНК-теста, я уже ничего не смогу сделать. За вас возьмутся всерьез, и прокурор, и мой непосредственный шеф, и начальство повыше – словом, все. И уж они-то не будут стараться смягчить обвинение в предумышленном убийстве, даже думать нечего.

Я не понял ни слова, мозг окаменел, точно сведенная судорогой мышца.

– Уходите сейчас же, – выговорил я каким-то чужим голосом.

Повисло долгое молчание, детективы не сводили с меня глаз. У меня тряслись руки. Наконец Рафферти вздохнул с сожалением и отодвинул стул:

– Как угодно. – И убрал телефон в карман. Я-то думал, он примется спорить, и то, что он сдался без боя, напугало меня еще больше. – Но я хотя бы попытался. Моя визитка у вас есть. Передумаете – сразу же звоните.

– Не возражаете, если мы возьмем у вас образец ДНК? – Керр одной рукой демонстративно захлопнул блокнот.

– Возражаю, – ответил я. – Сперва получите ордер или как это называется…

– Не нужно, – с ухмылкой перебил Керр. – Ребята взяли у вас образец ДНК еще в апреле, после ограбления. На всякий случай, чтобы видеть, где ваши биологические материалы, а где преступников. Мы можем им воспользоваться. Мне хотелось посмотреть, как вы отреагируете.

Он поднес два пальца к виску в салюте и, насвистывая, двинулся к двери.

– Позвоните мне, – тихо сказал Рафферти. – В любое время дня и ночи. Обязательно позвоните, хорошо? Если это окошко закроется, оно закроется навсегда.

– Идем, – окликнул его из прихожей Керр, – у нас еще дела.

– В любое время дня и ночи, – повторил Рафферти, кивнул и вышел.

Дождавшись, пока за ними хлопнет дверь, я направился в прихожую, почему-то на цыпочках, чтобы убедиться, что детективы ушли. Я слышал, как отъехала машина – слишком быстро, в городе так не гоняют, – но продолжал стоять, прижав ладони к растрескавшейся белой двери и чувствуя, как сочащийся из щелей сквозняк холодит шею и лодыжки. А ведь я ждал копов с нетерпением, надеялся, что они сообщат мне новости. Опасайтесь своих желаний.

Теперь, когда копы убрались и ко мне вернулась способность рассуждать, я понял, что Рафферти блефовал. Ну да, очевидное убийство. Он пропустил все мои возражения мимо ушей, потому что я прав: даже если результаты анализов ДНК и сравнение шнурка из дупла и шнурка из капюшона толстовки окажутся положительными, найдется еще с десяток человек, которые могли удавить Доминика этим самым шнурком. Смутный мотив, который он пытался мне приписать (Доминик издевался над Леоном), указывает скорее на Леона, чем на меня. Правда, Леон в детстве был мелкий и тощий, но это как раз неважно. А самое интересное, что необязательно быть выше и сильнее жертвы. Пусть он даже бугай, но если вам удалось на него напрыгнуть…

Самое ужасное, что Рафферти наверняка тоже это знал, но тем не менее попытался выудить у меня признание, что это не Леон и не еще десяток человек, а именно я убил Доминика. И я вдруг понял почему, понял до того ясно, что перехватило дыхание. Всего полгода назад я смотрел внимательно, говорил четко, сидел прямо, отвечал быстро и разумно, каждая моя клетка излучала естественную и абсолютную уверенность, и обвинить меня в убийстве было бы нелепо. Теперь же язык у меня заплетается, взгляд мутный, я подволакиваю ногу, а от каждого слова детективов дергаюсь: неполноценный, ненадежный, ни убедительности, ни авторитета, ни веса в обществе – виновен, мать вашу.

Уж не этого ли добивался Леон? – подумал я и аж задохнулся от злости. Ему надо было, чтобы я остался инвалидом, который, подключенный к пищащей аппаратуре, пускает слюни в детское питание и которого при случае можно обвинить в чем угодно, да так, что все поверят.

И ведь почти удалось. Пару месяцев назад, хлопни меня Рафферти по плечу, окликни по имени, и я сдался бы без боя: к чему сопротивляться? Ведь уже ничего не спасти. Я признал бы вину и даже с некоторым облегчением покинул руины привычной жизни. Теперь же все иначе. Я чувствовал, что ко мне снова возвращается удача, нарастает медленно, точно негромкий стук где-то в глубине дома. Пусть я не вполне отдавал себе отчет в том, что именно происходит, но ясно понимал: я не опущу руки и не дам упечь себя за решетку.

Признаться, я сомневался, что Леон все это специально подстроил и довел до такого, но другого объяснения не находил. Фотографию, где я – какое совпадение! – сижу в той самой толстовке, шнур из которой послужил удавкой, копам явно дал кто-то из близких. Кадр четкий, не размазанный, на пиксели не распадается, то есть снимали не на старый кнопочный мобильник. В школе у нас еще не было смартфонов, а цифровой фотоаппарат был только у меня. Ни у кого больше. Мое восемнадцатилетие, январь, выпускной класс, мама с улыбкой гладит меня по голове: “Ну вот, теперь, когда мы с папой летом уедем путешествовать, будешь присылать нам хорошие фотографии, правда?” Разумеется, в гостях у Хьюго фотоаппарат переходил из рук в руки, все снимали что ни попадя, сейчас я даже вспомнил, как скачал снимки на компьютер и, чтобы послать маме нормальные фотки, вынужден был сперва удалять чьи-то волосатые задницы. Потом у меня появился смартфон, о фотоаппарате я почти забыл и в конце концов сунул в ящик комода, откуда его и похитили те, кому он вдруг отчаянно понадобился.

Леон одного не учел: я слишком хорошо знал его и мог предугадать, что он будет делать. Он совершенно не умел держать язык за зубами и если уж что забрал в голову, то прямо ни за что не скажет, но будет ходить вокруг да около, намекать на все лады, вот как с завещанием Хьюго. Дай только срок, и Леон обязательно проговорится.

Оставался важный вопрос: замешана ли тут Сюзанна? В это мне верилось с трудом. В школе она всегда была правильной, вовремя сдавала домашние задания, да еще и с примечаниями, никогда не возражала учителям – такая скорее расскажет о травле кому-то из взрослых, чем примется изготовлять удавку. Нет, организаторских талантов ей не занимать, спланировать она способна что угодно, но это не Леон с его жалкими отмазками, ей не из-за чего таить на меня злобу, и вряд ли Сюзанна устроила бы мне все эти затейливые кошмары просто так, из чистого интереса. При этом она, в отличие от меня, наверняка была в курсе, что над Леоном издеваются. Что-то такое заметила, о чем-то догадалась.

Она всегда была намного скрытнее и осторожнее Леона, ее гораздо труднее было одурачить или застать врасплох, но и ее я тоже изучил и знал ее слабое место: ей очень нравилось чувствовать себя самой умной. И знай она что-то, чего я не знал, нипочем не упустила бы случая утереть мне нос.

У меня перед ними обоими имелось одно преимущество: они считали меня чуть ли не овощем, но я пришел в себя. И заикание, доводившее меня до бешенства, и провалы в памяти, и прочее дерьмо сейчас мне на руку. Куда проще позволить себе проговориться при том, кто не запомнит ни слова, а если и вспомнит, то не выговорит, а если и выговорит, ему все равно не поверят.

– Это дверь хлопнула? – спросил с лестницы у меня за спиной Хьюго, я так задумался, что не услышал его шарканья и стука трости. – Неужели Мелисса уже вернулась?

Поверх свитера и штанов Хьюго накинул старый клетчатый халат.

– Нет, – ответил я. – Еще рано.

В окошко над дверью светило холодное блеклое солнце.

– А, ну да, – прищурился Хьюго. – Тогда кто это был?

– Детективы.

– Вот оно что, – уже другим тоном произнес Хьюго, пристально посмотрел на меня и спросил, не дождавшись ответа: – Что им нужно?

Меня так и подмывало рассказать ему обо всем, ведь что может быть естественнее? Меня, как в детстве, охватило желание выложить ему всю историю, взмолиться: Хьюго, помоги мне, они считают, это я его убил, что мне делать? Но ему сейчас и так тяжело, он слаб, он угасает – торчащие из рукавов халата костлявые запястья, впалая грудь, широкие ладони, сжимающие трость и перила, – он не способен на чудо, в котором я так нуждаюсь. К тому же я понимал: что бы Хьюго ни решил, он сделает не так, как мне нужно.

– Они считают, что Доминика убили, – ответил я.

– Что ж, этого следовало ожидать, – помолчав, сказал Хьюго.

– Задушили удавкой. Так они думают.

– Господи Иисусе. Да, такое в их практике наверняка встречается нечасто. – И после паузы: – Они кого-то подозревают?

– Вроде бы никого конкретно.

– Как же они все усложняют, – Хьюго раздраженно качнул головой, – вся эта чушь, чистый шпионский роман, как дети, честное слово, а мы им подыгрывай. – Из-за двери снова потянуло сквозняком, и Хьюго поежился. – И эта погода. Еще даже не октябрь, а в кабинете такой холод, что я ног не чувствую.

– Я сейчас закончу разбираться с батареями, – сказал я. – Станет теплее.

– Хочется верить. – Поморщившись, он оперся бедром о балясину, выпустил перила и запахнул поплотнее халат. – Не пора ли готовить ужин? Мелисса еще не вернулась?

– Скоро обед, – осторожно ответил я. – Закончу с батареями и принесу тебе поесть, хорошо?

– Да, пожалуйста, – после неловкой паузы сказал Хьюго, осторожно, дюйм за дюймом, развернулся, поковылял вверх по лестнице, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.

Когда я, собравшись с силами, наконец приготовил обед, Хьюго уже стало получше – во всяком случае, по принятым у нас тогда меркам. Он съел обжаренный сэндвич, показал мне пару расшифрованных страниц из занудного дневника викторианского предка миссис Возняк (кухарка сожгла ростбиф, на улице автора обругал какой-то сорванец, современные дети совершенно распустились, никакого воспитания). Сидя за своим столиком, я наблюдал за Хьюго, который вглядывался в следующую страницу дневника; несмотря на то, что болезнь обгладывала его со звериной жадностью, он вовсе не съежился, не сделался меньше. Безусловно, Хьюго сильно исхудал, одежда на нем болталась, но, как ни странно, это лишь подчеркивало его внушительное сложение. Так гигантский скелет доисторического лося или медведя возвышается одиноко и непостижимо в просторном зале музея.

Вернулась Мелисса, и Хьюго приободрился, пошутил о блюде, которое она собралась приготовить из привезенных к ужину продуктов (“Паэлья, господи Иисусе, ты просто турагентство для вкусовых рецепторов”), и с удовольствием выслушал ее веселый рассказ о старой чудачке, заявившейся в лавку с охапкой самодельных шарфов из вареного шелка, которые в жизни никто не купит, и всучившей-таки Мелиссе один – на всякий случай. Шарф был широченный, фиолетово-золотой, Хьюго со смехом набросил его на плечи и сидел за кухонным столом, точно волшебник в детской игре. Мелиссе как никому удавалось его растормошить.

И Хьюго вполне это сознавал.

– Давно хотел тебе сказать, – заговорил он, когда мы вечером уселись играть в “пьяницу”; в камине потрескивали поленья, журнальный столик был заставлен кружками и печеньем, – как хорошо, что ты здесь. Я понимаю, чего тебе это стоит, и вряд ли сумею выразить словами, как много это значит для меня. Я очень тебе благодарен.

– Я сперва сомневалась, ехать ли. – Мелисса свернулась калачиком на диване, пристроив ноги на моих коленях, и я растирал ей ступни. – Думала, вам сейчас ни до чего, а я заявлюсь и останусь жить. Твердила себе – не лезь, не мешай. Но… – Она обвела комнату рукой, раскрыв ладонь, точно что-то отпустила: “Вот она я”.

– И хорошо, что ты тут, – сказал Хьюго. – Я рад и тебе, и тому, что мне довелось увидеть, как вырос и остепенился Тоби. Когда мне на выходных подбрасывали Зака с Салли, я думал: как время летит, ведь еще недавно у меня проводили каникулы Тоби, Сюзанна и Леон, оглянуться не успел – а уже следующая партия. Хотите верьте, хотите нет, но я словно наблюдал в щелочку, какой была бы моя жизнь, если бы у меня были дети.

Хьюго сказал это так, словно прощался с нами, я поежился и решил сменить тему.

– Почему же ты не завел семью?

Мы с Сюзанной и Леоном не раз это обсуждали. Я предполагал, что Хьюго просто не хотел, чтобы кучка визжащих засранцев испортила его спокойную размеренную жизнь; Сюзанна считала, что причина в тайном долгом романе и эта женщина, возможно, живет где-нибудь за границей и наведывается в Дублин раз в два месяца; Леон, разумеется, думал, что Хьюго гей, и к тому времени, когда наша страна приобщилась к остальному цивилизованному миру и о таком стало можно говорить открыто, он решил, что уже поздно обзаводиться семьей. В общем-то, все три версии выглядели вполне правдоподобно.

Хьюго задумчиво тасовал карты. Колени он по-стариковски накрыл пледом, хотя в камине горел огонь и мне удалось починить радиаторы.

– Если честно, сам не знаю, – сказал он. – Как в дурацких романах: у меня была невеста, она разорвала помолвку, я вернулся домой зализывать раны и поклялся никогда больше не влюбляться. Казалось бы, чем не причина? – Он улыбнулся мимолетно, скользнул по нам взглядом. – Однако такое случается сплошь и рядом, год-другой – и все забыто, я тоже в конце концов оправился, не могу сказать, что долго убивался, но к тому времени родители постарели, отца скрутил артрит, нужно было за ними ухаживать, а у меня ни семьи, ни обязанностей, братья все женились, наплодили детей… наверное, правда в том, что я никогда не был человеком действия. – Снова легкая улыбка, бровь чуть приподнялась. – Скорее, человеком инерции. Плыл по течению, старался не раскачивать лодку, верил, что в конце концов все образуется, надо только подождать… А ведь чем дальше, тем труднее что-то менять. Потом родители умерли, казалось бы, делай что хочешь – отправляйся в кругосветное путешествие, женись, заводи детей, – но я ничего не хотел настолько сильно, чтобы ради этого менять привычный уклад. – Он достал карту из стопки, посмотрел на нее, сунул обратно. – Думаю, дело в том, что постепенно привыкаешь к какому-то определенному образу себя. И требуется немалое усилие, чтобы разбить эту оболочку и заглянуть внутрь. – Хьюго поправил очки и добавил с улыбкой: – За всей этой философией я забыл, чей ход. Кажется, я положил…

Он осекся. Пауза затянулась, и я поднял глаза от карт. Хьюго смотрел на дверь, да так пристально, что я обернулся, нет ли там кого, но нет, никого не было.

Я повернулся к Хьюго, он по-прежнему не сводил взгляда с двери и облизывал губы.

– Хьюго, – громко сказал я. – Что с тобой?

Он вытянул перед собой напряженную руку со скрюченными, точно клешни, пальцами.

Я вскочил и бросился к нему, зацепив журнальный столик, карты полетели на пол, кружки с чаем перевернулись. Мы с Мелиссой одновременно опустились на колени перед Хьюго. Я боялся дотронуться до него, чтобы не навредить. Он часто-часто моргал и скреб воздух скрюченной рукой, точно граблями, так упорно и сосредоточенно, будто делал это вполне осознанно.

Значит, вот как это бывает: поправил очки, взглянул на пикового короля – и умер. Месяцы напряжения, страха, неведения – и вдруг все так быстро и просто.

– Звони в “скорую”, – сказал я Мелиссе, сознавая, что они не успеют, – быстрее!

– У него приступ, – тихо ответила она, посмотрела Хьюго в лицо и спокойно, но крепко взяла его за плечо. – Не надо “скорую”. Хьюго, у вас приступ, ничего страшного, он скоро кончится.

Не знаю, слышал ли он ее. Греб рукой по воздуху, моргал. С краешка губ свисала нитка слюны.

До меня не сразу дошло, что Хьюго не умирает.

– Но “скорую” надо вызвать. – Я смутно припомнил скупые наставления мудака-невропатолога и его презрительный директорский тон. – С ним такое в первый раз.

– Не в первый. У него уже несколько раз были приступы. – И пояснила, заметив мой изумленный взгляд: – Ну вот когда он смотрит в пустоту и не слышит тебя. Я думала, ты догадался.

– Нет, – ответил я.

– Я просила его сказать докторам. Не знаю, сказал ли. – Мелисса медленно и мерно гладила Хьюго по плечу. – Все хорошо, – приговаривала она. – Все хорошо. Все хорошо.

Постепенно Хьюго перестал загребать воздух и уронил руку на колени, ладонь его дернулась несколько раз и обмякла. Слюна уже не текла. Глаза закрылись, голова завалилась набок, как будто он просто уснул в кресле после ужина.

В камине шипели и потрескивали дрова. По журнальному столику разлилась коричневая чайная лужица, капала на ковер. У меня кружилась голова, сердце выскакивало из груди.

– Хьюго, пожалуйста, посмотрите на меня, – тихо попросила Мелисса.

Веки задрожали, Хьюго открыл глаза – мутные, сонные, но все-таки взглянул на нее.

– У вас был приступ. Теперь уже прошло. Вы знаете, где вы?

Он кивнул.

– Где?

Челюсть шевельнулась, словно Хьюго жевал, меня на миг охватил ужас – неужели опять приступ? – но тут он хрипло пробормотал:

– В гостиной.

– Правильно. Как вы себя чувствуете?

Лицо бледное, потное, даже руки побелели.

– Не знаю. Устал.

– Это нормально. Вы посидите немного, вам сейчас станет легче.

– Пить хочешь? – наконец нашелся я.

– Не знаю.

Я кинулся на кухню, налил из-под крана стакан воды, тут же расплескал половину – руки тряслись. В темном окне я поймал отражение своей перекошенной физиономии с раззявленным по-дурацки ртом и круглыми глазами.

Когда я вернулся в гостиную, Хьюго уже почти пришел в себя, лицо даже чуточку порозовело. Мелисса бумажной салфеткой стерла слюну с его подбородка.

– Спасибо. – Здоровой рукой он взял у меня стакан.

– Ты помнишь, что случилось? – спросил я.

– Не очень. Все вдруг стало… какое-то странное. Другое. Страшное. Больше ничего не помню. – И уточнил испуганно: – А что я делал?

– Ничего особенного, – ответил я. – Смотрел в пустоту, дергал рукой. Не буйно, как в кино, а так, немного.

– У вас уже бывали такие приступы? – спросила Мелисса.

– Кажется, да. Один раз. – Хьюго отпил еще воды и вытер мокрые губы. – Пару недель назад. В постели.

– Почему ты нас не позвал? – спросил я.

– Я даже не понял, в чем дело. И чем бы вы мне помогли?

– И все-таки, – сказала Мелисса, – если вдруг такое повторится, обязательно зовите нас, хорошо?

– Хорошо, дорогая. – Он накрыл ее руку ладонью. – Обещаю.

– Вы говорили об этом врачу?

– Говорил. Он выписал мне… таблетки. Но сказал, не факт, что помогут. – Хьюго с трудом выпрямился в кресле. – И снова завел свою песню про хоспис. Я отказался, разумеется. Наотрез.

– Хочешь лечь? – спросил я.

Хьюго уже выглядел как обычно, даже удивительно, но вряд ли мы снова примемся играть в “пьяницу”: если он и сумеет, я – точно нет.

– Я бы лучше посидел тут с вами, – ответил он. – Если вы не против, конечно.

Мелисса принесла тряпку, вытерла пролитый чай, я собрал карты, промокнул их бумажным полотенцем и убрал до следующего раза. Мы снова уселись на диван, Мелисса свернулась калачиком у меня под боком, я обнял ее, взял за руку.

Мы молчали. Мелисса смотрела на пламя в камине, отбрасывавшее теплый отблеск на ее нежную щеку. Хьюго рассеянно поглаживал пальцем плед, словно на коленях у него пристроилась кошка. Время от времени с улыбкой поглядывал на нас: видите, все хорошо. Сидели мы так долго, в окна негромко стучал дождь, вокруг торшера вяло кружил мотылек, в камине самоцветами сияли угли.

На состояние Мелиссы я в тот вечер, кажется, не обращал внимания. Отметил лишь, что она была непривычно молчалива – еще до приступа Хьюго, но мне и без того забот хватало, Мелисса же, слава богу, пока что – единственная из всех – не давала мне поводов для беспокойства. И совершенно растерялся, когда она, после того как мы проводили Хьюго в его спальню, постояли под дверью, вслушиваясь в привычные звуки (вот он ходит по комнате, вот ложится в постель), ушли к себе и я принялся снимать свитер, сказала:

– Ко мне в магазин сегодня приходили детективы. Хотели поговорить.

– Что? – Я даже уронил свитер от неожиданности. – Кто? Мартин и… и… – я начисто забыл имя Аляповатого Костюма, – или эти? Рафферти и как его, Керр?

– Рафферти и Керр. – Мелисса стояла спиной ко мне, вешала в шкаф кардиган. Ее отражение – тусклые волосы, тусклое платье, тусклые тонкие руки – призрачно дрожало в оконном стекле. – Я не ожидала, что они решат со мной побеседовать, я ведь никого из вас тогда не знала… Понятия не имею, как они выяснили, где я работаю. Заставили меня повесить табличку “Закрыто” – та старушка с шарфами пришла, как раз когда они были у меня, и никак не уходила, без конца дергала ручку двери, я хотела сказать, что открою через несколько минут, но детектив Керр меня не пустил – мол, она сейчас уйдет, но она торчала под дверью целую вечность, прижав лицо к стеклу, и смотрела внутрь…

У нас еще дела.

– Какого черта они к тебе пришли?

– Хотели показать мне фотографии.

Жаль, я не выбил Рафферти зубы.

– Толстовку, которую здесь нашли. Тебя в ней. Шнурок из нее. – Мелисса говорила спокойно и четко, но смотрела не на меня, а на кардиган, аккуратно расправляя его на вешалке. – Они нашли его в дупле. Думают, что это…

– Да, я в курсе. Они мне тоже показывали эти снимки.

Она резко обернулась:

– Когда?

– Утром.

– Но почему ты мне не сказал?

– Не хотел пугать тебя этой чушью. Зачем они вообще поперлись к тебе с этими снимками? Чего они хотели?

– Спрашивали, не рассказывал ли ты мне случайно о Доминике Генли. Не делал ли ты при мне такие вот штуки с петлями. Умеешь ли ты вообще вязать такие узлы. Не замечала ли я… – не глядя на меня, Мелисса наконец повесила кардиган в гардероб и договорила прежним спокойным голосом, разве что ресницы у нее трепетали, – за тобой склонности к насилию. Я, конечно, ответила “нет”. Никогда.

Меня же, как на смех, так и подмывало врезать кулаком по стене, или хорошенько пнуть дверцу шкафа, или выкинуть нечто столь же показное и бессмысленное. Я подобрал свитер и нарочито аккуратно сложил его.

– Они откуда-то узнали про историю с тем парнем. Который в прошлом году мне прохода не давал, пока ты не вмешался. Долго расспрашивали, что именно ты делал: не хватал ли его руками, когда выпроваживал из магазина, не угрожал ли избить. Я сказала, ничего такого не было, но они не поверили – да ладно, любой нормальный мужик взбесился бы и наорал на него, чтобы уж точно дошло, или Тоби смелости не хватило… Мне так хотелось выставить их, но я боялась, что тогда они решат, будто я что-то скрываю. Уж очень они… давят, им трудно возражать. Я отнекивалась, старалась не раздражаться, и в конце концов они от меня отстали. И ушли.

– Похоже, ты поставила их на место, – достаточно спокойно сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. – Если снова заявятся, гони их к черту. Или звони мне, я сам с ними поговорю.

– Тоби, – тут ее голос наконец дрогнул, и она обернулась ко мне, – они думают, что Доминика убил ты.

Я рассмеялся, хотя и невесело.

– Вряд ли. С чего бы им так думать. У них нет оснований. Выдернуть шнур из моей толстовки мог кто угодно. Они просто выжимают из нас признание, им надо закрыть дело. Они и к тебе-то привязались, чтобы на меня надавить. А вовсе не потому, что ты якобы что-то знаешь или действительно могла заметить за мной склонность к насилию… – Я понял, что почти кричу, и замолчал.

– Нет, Тоби, они на самом деле так думают, – возразила Мелисса. – Может, конечно, и не надеются, что я что-то знаю. Но уверены, что его убил ты.

В стекле отражалось ее лицо – бледное, решительное и чужое, точно у призрака. И меня вдруг как ударило: что, если она тоже так думает? Интересно, что такого сказали ей детективы, чего не сказали мне.

– Я его не убивал.

– Знаю, – с нажимом сказала Мелисса. – Верю. Я и не думала, что это ты.

Я ей поверил. Меня охватили облегчение и стыд – как я мог усомниться в ней хотя бы на секунду? – и я чуть успокоился.

– Но теперь ты понимаешь, что я должен вмешаться?

Ее лицо окаменело.

– Например?

– Например, поговорить с людьми. Попробовать выяснить, что же, черт возьми, на самом деле произошло. Чтобы от нас наконец отстали со всем этим дерьмом.

– Нет, – отрезала Мелисса. Такой металл в ее голосе я слышал один-единственный раз в жизни, когда она рассказывала о матери. – Единственное, что ты должен сделать, – это держаться подальше от всех этих ужасов. Найми адвоката, пусть он разбирается. Это не твое дело. И тебе совершенно незачем вмешиваться. Даже не связывайся.

– Мелисса, они прямым текстом обвинили меня в предумышленном убийстве. Так что, по-моему, это как раз мое дело.

– Нет, не твое. Сам сказал, доказательств у них нет и не будет. Не обращай на них внимания, и рано или поздно они от тебя отстанут.

– А если не отстанут? Что, если они решат поднажать и арестуют меня: вдруг да расколюсь? Не знаю, как тебе, а мне совершенно не хочется сидеть здесь и каждый день ждать, что за мной придут и скрутят в ту самую минуту, как у Хьюго случится очередной приступ…

– Они могут узнать про твои расспросы и тут же решат, что ты пытаешься выяснить, кто что помнит, потому что боишься. Тогда они уж точно за тебя возьмутся, и тогда уж точно случится катастрофа…

– Как ты можешь! – Я уже не старался говорить тише, чтобы не разбудить Хьюго, неважно, если и проснется. – Я думал, ты обрадуешься. Несколько месяцев назад мне было бы пофиг, в тюрьму так в тюрьму. И я думал, тебе будет приятно, что мне стало лучше, что я готов сражаться за себя. Неужели ты бы предпочла, чтобы я оставался овощем, не мог даже тосты себе пожарить?

Это ее проняло, как я и рассчитывал. Она смягчилась, в голосе уже не звучал металл:

– Ты пришел в себя, и это прекрасно. Я действительно рада. Но неужели нельзя заняться чем-то другим? Позвони Ричарду, может, у него найдется какая-нибудь работа, которую ты сможешь выполнять из дома, а еще ты всегда говорил, что хотел бы научиться нырять с аквалангом…

– Или плести корзинки, или лепить горшки? Я не инвалид. И не умственно отсталый. – Мелисса поморщилась от моей резкости, но я не унялся. Мы никогда с ней не ругались, ни единого разу, и оттого я еще сильнее разозлился на Рафферти с Керром, на Леона и даже, как ни странно, на Доминика, три года мы с ней прожили душа в душу, в горе и в радости, и вот… – Мне не нужно хобби. Мне не нужно чем-то себя занять. Я просто хочу выяснить, какого черта меня обвиняют в убийстве.

– А я и не говорила… – Я нашел правильный подход: Мелисса обмякла, привалилась к двери гардероба. – Я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я знаю. Я тоже этого хочу. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы. Потому я это и делаю. – Мелисса взглянула на меня с такой тоской, что мне отчаянно захотелось объяснить ей все, до чего я додумался, чтобы она поняла, что к чему… – Любимая, пожалуйста, поверь мне. У меня получится. Я не облажаюсь.

– Ну разумеется, получится, не в этом дело… – Она покачала головой и зажмурилась. – Только не навреди себе.

– Хорошо, – я подошел к ней, – я и не собирался караулить гангстеров в темных переулках с кольтом сорок пятого калибра. Я просто поговорю кое с кем, вдруг вспомнят что-то интересное. Больше ничего. – Мелисса не ответила, не прильнула ко мне, и я добавил: – Обещаю.

Мелисса глубоко вздохнула и прижала ладонь к моей щеке.

– Верю, – сказала она, я потянулся ее поцеловать, но она отстранилась: – Давай спать. Я очень устала.

– Конечно, – ответил я, – я тоже. – Неудивительно, после такого дня.

Но мне не спалось, Мелисса давно уже мерно дышала, а ко мне сон не шел. Правда, на этот раз я не вздрагивал от каждого случайного шума и не подсчитывал, сколько часов назад выпил последний ксанакс, лишь наблюдал за сменой еле уловимых оттенков черноты на потолке, думал и строил планы.

9

Наутро, едва Мелисса уехала на работу, я позвонил Леону и Сюзанне, пригласил на ужин – посидим, выпьем, достала вся эта хрень, надо выпустить пар, ну и так далее. Ни один из них не заикнулся ни об удавке, ни о толстовке, ни о детективах, и подозрения мои окрепли: Рафферти ясно дал понять, что успел побеседовать с обоими об этой гребаной толстовке, и вроде бы им следовало позвонить мне, едва за копом закрылась дверь, если, конечно, они на моей стороне.

И даже их голоса в трубке в тот день звучали иначе – показались мне какими-то ломкими, блестящими, точно я был под кислотой (которую и пробовал-то всего пару раз). Я не сразу сообразил, что в них сквозила угроза. А ведь прежде считал и Леона, и Сюзанну людьми безобидными – в хорошем смысле. Разумеется, мы ругались, злились, но в глубине души любили друг друга, и я не сомневался ни в их нормальности, ни в том, что они не способны причинить мне зло. Теперь же в каждом их слове и вздохе мне мерещилось невысказанное, ускользающий подтекст. Кто знает, что у них на уме? Вдруг они смертельно опасны, а я ни сном ни духом?

Однако вечера я ждал с томительным нетерпением. Он искрился передо мной, как четвертое свидание, последнее собеседование, развязка, после которой ждет заслуженная награда. Я вовсе не рассчитывал, что Леон сломается и сделает сенсационное признание, – хотя зарекаться не стоило, кто знает, вдруг повезет? Мне нужно было понять, не затаил ли он на меня обиду. Подпоить, раздразнить – и наверняка он все разболтает, а может, если разыграть свою роль правильно, удастся разговорить его и насчет ограбления.

Правда, большой вопрос, что мне потом делать с услышанным. Мы ведь не чужие. Одно из самых первых моих воспоминаний – как мы с Леоном сидим в луже в саду и льем грязь друг другу на голову. Я не смогу отправить его за решетку, пусть даже он пытался отправить туда меня.

Но если выяснится, что за ограблением стоит он, я за себя не ручаюсь. Предположим, он убил Доминика и попытался повесить на меня, это я переживу, но мысль о том, что он, вольно или невольно, едва не превратил меня в овощ, жалила больнее электрошокера. Возможно, виноват какой-нибудь чудовищный изъян моего характера, но когда я энергично, почти не хромая, с полным ртом шоколадного печенья взбежал по лестнице сообщить Хьюго, что к ужину приедут кузены, меня совершенно не заботило, причастен ли Леон к убийству Доминика.

К возвращению Мелиссы я разложил на кровати одежду – синие льняные чиносы и приличную рубашку, нежно-кремовую, в мелкий геометрический узорчик, для чего-то же Мелисса ее захватила, я так давно не наряжался, почему бы и нет? – и брился, напевая какую-то попсятину Робби Уильямса.

– Привет, – Мелисса заглянула в ванную, – как Хьюго?

– Нормально. Ничего страшного. Выяснил, что Хаскинс – некий прапрапра миссис Возняк, который вел дневник, – ненавидел собак и выгнал служанку, потому что от той воняло.

– Я смотрю, ты решил приодеться. По какому случаю?

– Настроение хорошее. Иди сюда.

Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать меня в лоб, но я схватил ее, прижался испачканной пеной щекой к ее носу, Мелисса взвизгнула, засмеялась: “Глупый!” – и вытерла нос о мою голую грудь.

– Я тогда тоже наряжусь. Чтобы соответствовать.

– Мне надо бы постричься, – сказал я, разглядывая себя в зеркале. – А то уже такой вид, будто я дни напролет торчу в какой-нибудь забегаловке в Голуэе, заливая туристочкам, что я серфер.

– Хочешь, подровняю концы? Стричь я толком не умею, но хоть чуть-чуть приведу тебя в порядок, а потом уже сходишь к парикмахеру.

– Здорово, давай.

– Хорошо, только найду ножницы.

– Кстати, – бросил я ей вдогонку, – сегодня на ужин приедут Леон с Сюзанной. У нас еды хватит? Или закажем?

Мелисса быстро повернулась и ответила, практически не раздумывая:

– Давай закажем в том кафе. Хьюго любит индийские блюда, к тому же с его рукой их проще есть.

– Вот и отлично, а то я проголодался как волк, да и от карри не откажусь. – Я запрокинул голову, чтобы побрить под подбородком, и продолжал, не глядя на Мелиссу: – И еще я хотел с тобой поговорить насчет вчерашнего. Ты, похоже, думаешь, я зациклился на том, что случилось с Домиником. Но не в этом дело.

Я видел в зеркале, что она смотрит на меня, стоя на пороге ванной.

– А в чем?

Вот сейчас нужно аккуратно подбирать слова. Чтобы вечер прошел как по маслу, мне понадобится помощь Мелиссы, а она вряд ли обрадуется моей просьбе.

– Трудно объяснить. Порой я ловлю себя на том, что ничего не понимаю… точнее, я давно уже ничего не понимаю, но раньше у меня не было сил выяснять. А теперь решил разобраться – не знаю почему, может, потому что пришел в себя. И не только в том, что случилось с Домиником.

Мелисса внимательно слушала, колупая ногтем пятнышко на двери.

– А в чем еще?

– В том, что рассказали Шон с Деком – как Доминик издевался над Леоном. Ты была права, меня это мучит.

– Ты не виноват. Ты ни о чем не знал.

– В том-то и весь вопрос. Положа руку на сердце, я ничего такого не помню, но ведь память моя в последнее время… ну ты поняла. Кто знает, что там было на самом деле. – Я криво улыбнулся ей в зеркале. – То есть вряд ли бы я, конечно, допустил, чтобы Доминик избивал Леона, но все-таки хочу убедиться.

– Да какая сейчас разница?

– Большая, – озадаченно и чуть обиженно ответил я. – Если я тогда не вступился за Леона, скорее всего, он затаил на меня обиду, а мне ума не хватило заметить. Пусть мы с ним видимся не так уж часто, но они со Сью… других брата и сестры у меня нет. Возможно, все в порядке и я был хорошим братом. Я очень на это надеюсь. Но вдруг нет? Тогда я должен об этом узнать, чтобы загладить вину. – Я снова скривил губы в улыбке и поднял подбородок, заканчивая бритье. – Правду говорят: в процессе расследования убийства всплывает куча сопутствующих подробностей, разбираться в которых приходится всем.

Мелисса не ответила, и я добавил:

– Наверное, это глупо, но… мне хочется, чтобы во всей этой истории с ограблением был хоть какой-то смысл. Чтобы она стала чем-то большим. Началом чего-то нового. Призывом встряхнуться и пересмотреть свою жизнь. В противном случае это просто дерьмо – тем более что так и есть. Я же хочу извлечь из нее хоть какую-то пользу… понимаешь?

От такого Мелисса, разумеется, не смогла отмахнуться, благослови Господь ее доброе сердце, тянущееся к свету, как подсолнух к солнцу.

– Конечно! – просияла она. – Это замечательно. Скажи об этом Леону. Он поймет.

– Скажу. (Кстати, мысль неплохая.) Мне нужно знать, в чем я перед ним виноват. Разумеется, если вообще в чем-то виноват. Поможешь?

– Я? Как? – нахмурилась она.

– Спроси Леона и Сюзанну, каким я был тогда. Абсолютно естественный вопрос – смотришь же ты с Хьюго старые фотографии. Скорее всего, они ответят, мол, нормальный он был парень, но ты не сдавайся, продолжай расспрашивать, ладно? Я тебе подыграю, но мне нужно, чтобы вопросы задавала ты.

– А ты почему не спросишь? Сам же говорил, если ты сделал что-то плохое, мне они об этом не скажут. Хочешь, я уйду спать пораньше, а ты у них спросишь.

Правда в том, что начни я их расспрашивать, и Леон наверняка насторожится, да и Сюзанна тоже.

– Дело в том, – я вздохнул, поймал в зеркале взгляд Мелиссы, – что мне будет неприятно, догадайся они, какая у меня беда с памятью. Понимаю, это глупо. Они ведь и так наверняка заметили, что я еще не совсем пришел в себя, не на сто процентов, но при них я стараюсь казаться хотя бы вполовину нормальным и надеюсь, что мне это удается. А представь, я попрошу их – типа, ребята, а не напомните, чем мы с вами занимались лет так с тринадцати и до двадцати, – и все старания мои насмарку. А я не хочу… чтобы они меня жалели. Одна мысль об этом невыносима.

На это Мелиссе было нечего возразить.

– Я понимаю. Хотя, как по мне, ты совершенно нормальный, правда… – Она заметила, что я поморщился. – Но спрошу.

Я выдохнул с облегчением.

– Спасибо тебе, у меня как гора с плеч. Я целый день голову ломал, с какого конца к этому подойти, то есть выход наверняка есть, но я так ничего и не придумал… В общем, будет лучше, если спросишь ты. И про Доминика тоже. Каким он был. Если меня они выдать не захотят, то уж о нем-то непременно расскажут, и я хоть пойму, что тогда творилось. И ничего такого тут нет, теперь вся наша жизнь вертится вокруг него, вполне естественно, что тебе интересно. – Между прочим, странно, подумал я, почему Мелисса раньше не спросила о Доминике.

– Это из-за того, что с ним случилось?

– Пожалуй. – Я обернулся к ней и честно сказал: – Сам не знаю. Возможно, это как-то связано, – как именно, даже не понимаю, но связано наверняка. И дело не только в случившемся.

На миг я подумал, что она откажется, но Мелисса кивнула:

– Хорошо. Спрошу и про него.

– Только подожди, пока Хьюго уйдет спать. Чтобы он не услышал, если кузены вдруг вспомнят обо мне какую-нибудь гадость.

Вдобавок мне требуется пара часов, чтобы подпоить Леона. Утром я как следует затарился в магазине джином и тоником и позабочусь о том, чтобы стакан его не пустовал.

– Ладно. Ты прав.

– Ну и… не забывай: все, о чем ты их спросишь, происходило десять лет назад. Договорились? Я был мелким засранцем. К тому же Сью с Леоном любят преувеличить. И если начнут рассказывать обо мне какие-нибудь ужасы, это вовсе не значит, что так на самом деле и было. В общем, что бы ни случилось, обещай, что не поверишь с ходу?

Я сказал это совершенно искренне – в конце концов, существовала мизерная, хотя и ненулевая вероятность, что Леон примется намекать: Тоби-то у нас убийца. И Мелисса, должно быть, почувствовала, что я говорю искренне. Подошла ко мне, взяла за руки, посмотрела в глаза.

– Конечно, – серьезно сказала она. – Я тебе верю.

– Спасибо, – я обнял ее одной рукой, – спасибо, любимая. Все будет хорошо. Мы с тобой команда что надо. Так?

– Да. – Мелисса вздохнула, кивнула и проговорила, обращаясь к самой себе: – Пойду найду ножницы.

Она приподнялась на цыпочки, поцеловала меня в нос и вышла из ванной, а я в отменном настроении продолжил бриться и горланить Робби Уильямса.

За Сюзанной увязался Том, это не совсем вписывалось в мои планы, но я решил не расстраиваться: вечер долгий, наверняка в конце концов удастся его спровадить. Пока мы ждали заказ из индийского кафе, я раздавал аперитив (джин-тоник, пока слабенький, некуда торопиться) и смеялся над шутками. Мелисса подстригла меня превосходно, рубашка мне шла – надев ее, я понял, что за последнее время даже немного располнел, – словом, впервые с той ночи я выглядел замечательно и так же себя чувствовал. Я старательно тупил – так, чтобы слышали Леон с Сюзанной (“Том, будешь джин с тоником, ах да, ты же за рулем, в третий раз спрашиваю, извини, ха-ха! А Хьюго сегодня весь день занимался этой штукой, как же ее, господи, голова как решето… в общем, дела идут”), – жизнерадостный идиот, безобидный, такого можно не принимать всерьез. Была очередь Мелиссы выбирать музыку, и фоном играли ее любимые джазовые мелодии французских бистро – красные губы, кокетливая походка от бедра, О, какой мужчина! Мелисса нарядилась соответствующе: белое платье с пышной юбкой в зеленых цветах, хоть сейчас танцевать свинг; она мужественно слушала Тома, распинавшегося об умопомрачительно нудном задании, которое он навязал ученикам, – построить какую-то диораму, – а к Леону с Сюзанной и не подходила, ждала момента, как и я. Мы вылитые два заговорщика на секретном задании, подумал я о нас, надо было придумать пароли, и меня охватило радостное, победное предвкушение авантюры; за спиной Тома я поймал ее взгляд, подмигнул, и она, чуть помедлив, подмигнула в ответ.

Посреди этого всего сидел улыбавшийся Хьюго и пил джин-тоник, аккуратно поднося стакан к губам, чтобы не разлить. Однако держался он отстраненно, рассеянно – с заминкой в несколько секунд смеялся шуткам, отвечал тоже не сразу и односложно, в какой-то момент я его спросил, что он будет есть, и Хьюго только хмыкнул. Я даже испугался, не начинается ли у него очередной приступ, это и само по себе неприятно, а сейчас еще и поставило бы жирный крест на моих планах.

И только за ужином я понял, в чем дело. Все говорили слишком быстро и слишком громко, и я заметил, что Хьюго пытается привлечь наше внимание, лишь когда посреди очередного дурацкого воспоминания из детства, в которое я пустился, то и дело запинаясь, Мелисса стиснула мое запястье и кивнула на него.

– Ой, извини, – сказал я.

– Ничего-ничего. – Хьюго осторожно накладывал ложкой соус себе на тарелку. – Просто я хотел вам кое-что сказать, пока не забыл. Наверняка вы все будете рады слышать, как я решил поступить с домом. Да и пора уже.

Мы перестали жевать.

– Он достанется всем в равных долях, – продолжал Хьюго. – Вам троим и моим братьям. Вы скажете, что я решил снять с себя ответственность, взвалить ее на ваши плечи, – что ж, так и есть, – но ничего другого я не придумал, а такой вариант, по крайней мере, выручит вас при любом раскладе. Может, кто-то женится, родит ребенка, или появятся еще дети, или возникнут проблемы с деньгами и нужно будет где-то жить… я бы и рад предвидеть все возможности, но не могу, голова уже не та. Несколько дней назад, – он сухо, болезненно улыбнулся Леону, – я был совершенно уверен, что у тебя есть дочка. Малышка с темными кудряшками.

– Не дай бог. – Леон демонстративно содрогнулся от ужаса и взял кусок индийской лепешки. Выглядел он неважно: недельная щетина, мешки под глазами, застиранный свитер – юный модный образ потускнел, пообтрепался. Леон болтал и смеялся, но это явно стоило ему усилий. – Я уж лучше заведу бешеную шимпанзе. Сью, Том, не обижайтесь, ваши дети сущие ангелы, я это так, к слову.

– И вот я подумал, вы же с ее матерью разошлись, – снова заговорил Хьюго, – и испугался, что тебе не станут давать ребенка, если у тебя не будет нормального жилья. И я решил, что тебе этот дом нужнее, чем остальным.

– Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на Леона с ребенком, – сказал я. Мне не хотелось это слушать. – Прямо как в дешевом ситкоме: ребенка подкинули не тем людям, и начинается дикая заваруха.

– Я пытался вспомнить, как зовут твою дочку, – продолжал Хьюго, которого не так-то легко оказалось сбить с толку, – чтобы включить ее в завещание. Ну и, разумеется, не смог. А потом до меня дошло, что ты вроде никогда о ней не говорил, ну и постепенно я сообразил, что к чему. В общем, теперь вы понимаете, почему мне уже не стоит доверять долгосрочные решения. – Он улыбнулся нам слишком широко, и стало ясно, как все это для него тяжело. – Так что дом отойдет к вам шестерым. По крайней мере, это снимет главный вопрос: дом нельзя будет продать без согласия остальных. А дальше уж решайте сами.

– Спасибо, – тихо проговорила Сюзанна. – Мы о нем позаботимся.

– Да, – подтвердил я.

– Я не позволю дочке рисовать на стенах, – улыбнулся Леон, – честное слово.

Хьюго рассмеялся, потянулся за рисом, и мы все снова одновременно заговорили.

Но в лице Леона что-то изменилось, и я это заметил. Позже, когда Хьюго ушел спать, остальные убирали после ужина, а мы с Леоном загружали посудомойку, я спросил, как бы между делом:

– Ты не рад, что Хьюго оставил дом нам шестерым?

– Это его дом. Он волен делать с ним что хочет, – ответил Леон, не поднимая глаз, вяло и раздраженно, поскольку теперь, когда Хьюго ушел, не было нужды изображать веселье. – Но по-моему, это кошмар. Так и начинаются семейные раздоры.

– Он сделал что мог, – заметила Сюзанна, ополаскивавшая под краном коробочки из-под индийской еды. Выглядела она куда лучше Леона: свежая, отдохнувшая, в мягком серо-зеленом свитере, который очень ей шел, с яркими заколками-цветочками в волосах, явно принадлежавшими Салли. – А мы разберемся.

– Разбирайтесь без меня, если вам охота. Я и слышать ничего не хочу. А как решите, пришлете мне бумажку на подпись – и дело с концом.

– Почему? – удивился я. – Ты же сам постоянно твердил, что надо сохранить дом…

– Это было до того, как в саду нашли скелет и испортили нам жизнь. Извините, но теперь этот дом не вызывает у меня теплых чувств.

Точнее, до того еще существовала вероятность, что новый владелец окажется ярым садоводом и в процессе благоустройства обнаружит мину замедленного действия, теперь же, когда эта мина взорвалась, Леону дом, разумеется, уже неинтересен. Так себе доказательство, однако оно лишь укрепило мою уверенность, что сегодня мне обязательно повезет: карты сами идут в руки.

– Резонно, – согласился я.

– А меня ничего не смущает, – сказала Сюзанна. – Его же убрали. И больше на участке не осталось ни одного скелета – полиция подтвердит. Многие ли места могут похвастаться тем же?

Леон со звоном сунул тарелку в посудомойку.

– Так и переезжайте тогда. Я же сказал, мне все равно. Что непонятного?

Я знал это его настроение, нервное, склочное, возбужденное; когда на Леона в детстве нападала склонность противоречить, ничем хорошим для нас троих это не заканчивалось: нас либо сажали под домашний арест, либо приходилось прятать обломки того, что мы разбили, а однажды (никогда этого не забуду) нас поймал в магазине охранник и запер в кладовке, где хранились швабры и прочая утварь для уборки, в конце концов мне удалось его уболтать – я рассказал ему в душераздирающих подробностях (и Леон с Сюзанной, надо отдать им должное, отменно мне подыграли: он раскачивался и колотил ногой по стулу, а она гладила его по руке и шептала что-то утешительное), что мой бедный братик – инвалид, и если его арестуют, наша больная мать этого не переживет. Вытянуть из Леона хоть что-то в таком настроении все равно что вырвать зуб.

– Тебе не помешает еще один джин-тоник, – сказал я. – Впрочем, как и нам всем. С огурцом, с лаймом или тем и другим?

– С огурцом, – ответила Сюзанна.

– С лаймом, – буркнул Леон. – Для огурцов уже погода не та.

– А это здесь при чем? Тем более что сегодня тепло, даже не знаю, зачем я взяла пальто…

– Может, я что-то упустил и сейчас июнь? И мы сидим на лужайке среди маргариток? Нет? Значит, огурцы неуместны…

– У нас есть и то и другое, – весело перебила Мелисса. – Лимоны вроде бы тоже, хотя, возможно, уже приуныли. Выбирайте, что больше нравится.

– Том, тебе с чем? – спросил я.

– Я пас, – ответил Том, – наверное, поеду уже домой.

– Да ну! – Я изобразил досаду. – Так рано? Выпей коктейль.

– Да я же за рулем…

– Точно, ты же говорил! Моя голова…

– …и не хочу надолго оставлять маму одну с детьми. Зак последнее время капризничает.

Неудивительно, что Том спешил домой, – если уж Зак капризничает, то пора вызывать отряд быстрого реагирования и батальон химзащиты.

– Зак бывает несносным, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы боремся с этим. Рано или поздно до него дойдет, что вокруг такие же люди, и он успокоится. Одно время он вел себя получше, но этот череп совершенно сбил его с толку. Если вокруг такие же люди, значит, и этот череп когда-то принадлежал человеку, а такая мысль ему пока что не по силам. Вот он и сходит с ума, а заодно и нас всех с ума сводит.

– Его можно понять, – ответил я.

– Еще бы, – Том похлопал себя по карманам и огляделся, словно что-то выронил, – тут и взрослому-то немудрено с ума сойти. Ничего, успокоится. Хорошо вам посидеть. – Он вежливо помахал нам и наклонился к Сюзанне, подставившей ему губы для поцелуя: – А ты не торопись. Отдыхай.

– Извините, – сказал Леон, когда Том уехал, – не сдержался.

– Ничего страшного, – ответил я.

Мелисса лишь улыбнулась и бросила ему лайм:

– Лови. Должно же в жизни быть что-то хорошее.

– У меня сегодня просто день выдался нервный. Позвонил босс, наорал, мол, когда уже вернешься на работу…

– Вообще-то объяснимо, согласись, – перебила Сюзанна, аккуратно нарезая огурец.

– Да, но орать-то зачем? – Леон оперся поясницей о стол, потер глаза. – Сам не знаю, почему это меня так расстроило. Тем более что я так и так хотел свалить. Надоел мне Берлин.

– Почему? – Я изумленно обернулся к нему с бутылкой джина в руке. – А как же твой, как его…

– Карстен. Я вот, между прочим, помню, как зовут твою девушку.

– Дали бы тебе разок-другой по башке, так и забыл бы, – огрызнулся я, на этот раз совершенно искренне.

– Неправда, – Леон улыбнулся Мелиссе, хотя и вымученно, – она незабываема. А Карстен как-нибудь справится. – Леон забрал у Сюзанны нож и принялся резать лайм. – Тем более что он все равно мне изменяет, ну или как минимум подумывает об этом.

– Да не изменяет он тебе, – сказала Сюзанна так, словно уже устала ему это повторять.

– Он без конца упоминает о своем бывшем.

– И в каком же контексте? “Боже, как я по нему скучаю, мой бывший – настоящий супермен, как хорошо, что я не удалил его номер”? А может: “Как же, да, помню это кино, мы его смотрели вместе с Как-его-там”?

– Какая разница. Достаточно того, что он его упоминает.

– Ты просто ищешь себе оправдание.

– Неправда. Мне осточертел Берлин, и я не собираюсь оставаться там ради того, у кого бывший не сходит с языка. А вам-то что? Вы с Карстеном даже не знакомы, и, кстати, не по моей вине, я миллион раз приглашал вас в гости…

– Нет, серьезно. Ты ищешь себе оправдание. И здесь торчишь поэтому же. Видимо, надеешься, что боссу это надоест и он тебя уволит.

– Сколько можно об одном и том же! – Леон повысил голос. – Давайте сменим тему.

– Как скажешь, – я хлопнул его по плечу, и он поморщился, – мы же хотели расслабиться.

– Кстати, – вспомнила Сюзанна, – вот, держи. – Она выудила из кармана джинсов какой-то маленький предмет и бросила Леону.

Он поймал, оглядел его и удивленно уставился на нее:

– Вот это да. Неужели?

– Все для тебя, дорогой. А то завелся, меня завел…

– Ты прелесть, – умилился Леон.

– Да ладно, не напрягайся, а то тебя удар хватит.

– Ты и правда прелесть, – подхватил я, лучшего и придумать было нельзя, мне ведь только и надо, чтобы все успокоились. Жаль, конечно, что я сам не догадался, но то, что Сюзанна сделала это за меня, показалось мне неожиданным подарком судьбы, упавшим с небес прямо в ладони. – Ты же вроде сама говорила: не делайте ничего подозрительного, а то вдруг детективы узнают.

– Говорила и повторю. Но я же не хочу, чтобы Леон довел себя до нервного срыва.

– Я, между прочим, тоже искал, – признался Леон. – Возле сортира в этом жутком клубе – я и забыл, что в Дублине омерзительные клубы, придется за ночной жизнью летать в Берлин. Получил несколько интересных предложений, но травки ни у кого не нашлось. Дефицит это здесь, что ли?

– Похоже, что да. Я чуть ли не всех знакомых обзвонила, пока нашла.

– А Том знает, что ты куришь?

Сюзанна приподняла бровь:

– Ты так говоришь, будто я торчок. Я и курю-то пару раз в год от силы.

– То есть не знает.

– Вообще-то знает. А Карстен знает, что ты козел?

– Ну хватит, – сказал я. – Пойдем в сад, там и попробуем.

Мы захватили стаканы, джин, тоник, формочку со льдом, лаймы, огурцы, приунывшие лимоны и устроились на террасе. Леон разложил папиросную бумагу и принялся скручивать косяк, мы с Мелиссой принесли пледы и подушки из гостиной. Сюзанна преувеличила: вечер выдался хоть и теплый, но как только наступили сумерки, стало зябко, по саду рыскал беспокойный пронзительный ветер, а поскольку ни высокой травы, ни растений не осталось, то и смягчить его было нечему, и он дергал за ветки, толкался в углы. Я разлил джин-тоник по стаканам – Леону с Сюзанной покрепче, – и Мелисса добавила кому огурцы, кому лайм.

– Вот, – она поставила стакан возле локтя Леона, – с кучей лайма.

– А у меня куча огурцов. – Сюзанна растянулась на спине и качнула стаканом в сторону Леона. – Раз уж на дворе июнь и мы сидим на лужайке среди маргариток.

– Да ну тебя. – Леон держал в руке отменный, солидного размера косяк. – Ну что, попробуем?

Он раскурил, затянулся и задержал дыхание.

– Мать моя женщина, – просипел он сдавленно, глаза слезились. – Шикарная вещь. Ты (Сюзанне) просто святая. А ты (мне) настоящий гений. Ты гениально придумал собраться сегодня.

– Я подумал, нам всем не помешает расслабиться, – ответил я, прислонился к стене, вытянул ноги, Мелисса положила голову мне на грудь и укрыла нас обоих пледом. – Том прав, от такого кто хочешь с ума сойдет.

– Мудаки они, – сказал Леон, откинулся на стену и снова затянулся. – Детективы. Конченые. Настоящие садисты-психопаты, которым за это еще и платят.

– Это их работа. – Сюзанна накинула на плечи плед. – Сводить людей с ума и ссорить между собой. Не ведись.

– Кто бы говорил.

– Ш-ш-ш. Затянись еще разок.

– Нашелся ключ от садовой калитки, – сообщил я, решив не упоминать о шнурке из толстовки, пока они сами о нем не вспомнят. – Они вам говорили?

– О господи, да, – сказала Сюзанна. – Сенсационное открытие, вот поглядите, что мы нашли в дупле, та-дам! И смотрят как директор школы: Юная леди, я жду объяснений, и пока их не получу, никто никуда не уйдет.

– Милый младенчик Иисус, ну и взгляд. – Леон протянул Мелиссе косяк. – Под таким взглядом боишься ляпнуть что-то не то. Как в детстве в церкви, когда в самый торжественный момент так и подмывает крикнуть “Жопа!”, ни о чем другом думать не можешь и в конце концов боишься, что правда крикнешь. Вот вам крест, если эти ребята и впредь будут так на меня таращиться, рано или поздно я не выдержу и крикну: “Жопа Доминика Генли!”

– В каких отношениях вы были с жопой Доминика Генли? – подхватила Сюзанна, виртуозно подражая сочному и безмятежному голуэйскому выговору Рафферти, раз от раза все сильнее действовавшему мне на нервы. – Не было ли у вас разногласий с жопой Доминика Генли?

– Сюзанна, кончай! – Леон покатился со смеху. – Хватит уже, теперь я точно не выдержу, закричу, и меня арестуют за издевательство над служителями правопорядка, и это из-за тебя…

– Не замечали ли вы тем летом за жопой Доминика Генли каких-нибудь странностей? – вопросил я. – Не показалось ли вам, что у жопы Доминика Генли депрессия?

Леон согнулся пополам от хохота и замахал на меня рукой.

Мелисса тоже захлебывалась смехом – она особо не курила и не пила, максимум пару бокалов.

– Все хорошо? – спросил я у нее, она кивнула и молча протянула мне косяк поверх своего плеча.

– Ух ты, – выдохнул я, попробовав. – Хорошая штука.

– А я что говорил, – довольно вздохнул Леон, откинул голову на стену и прикрыл глаза.

– Тогда я думала, что это ты, – призналась Сюзанна. – Что это ты взял ключ.

У меня дым пошел носом.

– Я?

Она пожала плечами.

– Он же пропал как раз в тот вечер, когда праздновали день рождения Леона. Я сперва забыла, а потом подумала и вспомнила. Днем он был на месте – помнишь, Хьюго еще рыл ямы под сад камней, а мы таскали мусор в переулок? А на следующий день, когда я пошла открывать дверь Фэй, ключа уже не было. На вечеринке в сад ходили только вы с Домиником. Вся земля была перекопана, кто-то свалился в яму, перепачкался с ног до головы, так что остальные уже не рисковали.

– Да, точно, – выдавил я, прокашлявшись. – А чего мы с Домиником туда поперлись?

– Нюхать кокс, ой, да ладно тебе, Тоби, я, конечно, была девочка наивная, но не до такой же степени. Вы вместе забрались вглубь сада, а потом вернулись и, такие, ржете, мутузите друг друга, трещите безостановочно. Неужели забыл?

В том-то и дело, что помнил. Хенно, выйди на пару слов; мы поспешно шагаем по саду, Доминик ругается – влип в грязь по самую щиколотку, – мы смеемся над ним, в свете моего телефона раскладываем дорожки на старом садовом столике.

– Нахрена мне сдался этот ключ?

Сюзанна села, взяла у меня косяк.

– Я откуда знаю? Я подумала, наверное, ты не хочешь, чтобы я пускала в дом Фэй, раз уж вы с ней расстались, – да, разумеется, я знала, что ты с ней крутил.

– Да какая мне разница, пускала ты Фэй или нет? И мы с ней не расставались, потому что и не встречались, а так… Ладно, неважно. – Мне не хотелось продолжать этот разговор при Мелиссе.

– Еще я подумала, может, Доминик спер ключ, просто ради смеха, а ты отобрал и потерял. В общем, не знаю, я особо об этом не думала. Решила только, что ключ взял ты.

– Не брал я. Господи.

Сюзанна покосилась на меня:

– Ты ведь даже не помнишь, как нюхал кокс. Откуда ты знаешь, что не брал ключ?

– Да потому что он мне нахрен не нужен.

– Ну, – Сюзанна задумчиво выпустила длинную струю дыма, – значит, его взял Доминик.

– Ты так и сказала детективам? Что это был я? Или не сказала? Успокой меня.

– Не сказала, конечно. Я им сказала: “Это была жопа Доминика Генли”.

Леон снова захихикал.

– Сью, я серьезно, так ты им…

– Нет, не сказала. Ответила, что понятия не имею. Расслабься.

Я так разозлился на Сюзанну, что не сразу понял: она права. Если я ключ не брал, а кроме нас с Домиником никто в сад не ходил, то он и взял, больше некому.

– Зачем Доминику понадобился ключ от нашего сада?

Сюзанна пожала плечами:

– Понятия не имею. Может, стащил просто ради прикола что под руку подвернулось.

Травка подействовала: никогда еще я не пробовал такого звездного джин-тоника и чувствовал языком каждый его пузырек.

– Дек как-то раз спер список покупок мистера Гелвина, – сказал я. – Прямо у него со стола, когда мы сдавали домашку. Там было что-то типа “кетчуп, «Хайнекен», пена для бритья, презервативы”. Дек его сфоткал и сделал заставкой на все экраны в компьютерном классе.

– Так это был Дек? – изумился Леон. – Все думали, что это сделал Оуэн Макардл.

– Только тихо. Никто не должен знать.

– Жаль, что мы с вами тогда еще не были знакомы, – мечтательно проговорила Мелисса и устремила взгляд в темнеющий сад, явно сообразив, к чему я клоню. Я почувствовал в ней перемену: она вся как-то подобралась, на старт, внимание, марш. Я ободряюще сжал ее руку.

– Вряд ли бы мы тебе понравились, – ответила Сюзанна. – Поверь.

– Почему?

– В восемнадцать лет все балбесы. Так что ты ничего не упустила.

– Не слушай ее. – Я зарылся лицом в Мелиссины волосы. – Я бы тебе точно понравился. – Леон издал звук, напоминающий фырканье, но так тихо, что и не придерешься. – А мне бы понравилась ты.

– Наверняка вы были классные, – продолжала Мелисса, Леон протянул ей косяк, но она покачала головой и передала его мне. – Весело дурачились вместе, устраивали пикники на траве, болтали ночи напролет. Тоби иногда рассказывает мне о вашем детстве.

На этот раз Леон фыркнул вполне явственно.

– Не верь ни одному его слову.

Сказано было вроде как в шутку, однако в голосе сквозило такое раздражение, что Мелисса обернулась и озадаченно посмотрела на Леона.

– Но я обожаю эти истории. Разве все было не так? Разве Тоби не был счастлив?

– Был, отчего же, – ответил Леон. – Наш Тоби вообще не склонен к экзистенциальным кризисам.

– Каким он был тогда? Хорошим?

– Святым, – сказал я. – Учился двадцать четыре часа в сутки, а в свободное время читал сказки сироткам и спасал тюленят.

– Да ну тебя, лишь бы шутить. Я спрашиваю у них.

– В целом он был такой же, – сказала Сюзанна. – Может, чуть более шумный и наглый – в восемнадцать-то лет, что ты хочешь, – но он был такой, какой есть.

– Спасибо, – сказал я. – Думаю, так и было.

– Неужели он был шумный и наглый? – спросила Мелисса у Леона.

– Наверное, мы последние, кого надо об этом спрашивать. – Сюзанна перевернулась на живот и потянулась за своим стаканом. – Мы знаем друг друга слишком хорошо и не замечаем то, что замечают другие.

– Как бы мне хотелось, чтобы и у меня были такие брат с сестрой. – Мелисса положила голову мне на плечо и устремила в пространство мечтательный кроткий взгляд, с которым всегда слушала мои рассказы о детстве. – У меня хорошие кузены, но мы очень редко виделись. Наверное, чудесно, когда люди вот так близки.

– Ну, – сказал Леон, – не то чтобы близки-близки. В детстве – да, но к восемнадцати годам… толком и не общались.

– Что? То есть как это не общались? – удивился я. – Мы все каникулы проводили вместе…

– Вот именно, каникулы, а во время учебного года почти не встречались. Да и на каникулах не особо откровенничали друг с другом.

Я не знал, что и думать. Мне казалось, наша дружба продолжалась и в средней школе и только в колледже наши пути разошлись, – то есть мои чувства к ним не изменились, и я был уверен, что и они относятся ко мне как раньше, разве могло быть иначе? Я не понимал, то ли Леон намеренно искажает факты, потому что его мучает совесть из-за того, что он пытался меня подставить, то ли я и правда тогда проглядел неуловимую, но серьезную перемену.

– Нет, мы, конечно, по-прежнему друг друга любили и все такое, – сказала Сюзанна, заметив выражение моего лица, – но мы не были лучшими друзьями. По-моему, это вполне естественно.

– А вы с Леоном? – спросила Мелисса. – Вы тогда были такие же, как сейчас?

– Я была страшной зубрилой, – со смехом призналась Сюзанна. – Слегка не от мира сего. Не замечала, если надо мной смеялись или клеились ко мне. Хочется верить, что теперь-то я повзрослела, как же иначе?

– А я был полным лузером, – решительно заявил Леон и стряхнул пепел.

– Неправда, – ответила Сюзанна, твердо и категорично. – Ты был классный. Умный, добрый, веселый, смелый, просто замечательный.

Она улыбнулась ему. Лицо ее светилось такой теплотой, таким нескрываемым обожанием, что я изумился: это Леон-то? Да что в нем такого замечательного?

– Ну да, конечно, – криво улыбнулся он в ответ. – Жаль только, что этого никто не замечал. – И Мелиссе: – Таких, как я, в школе окунают головой в унитаз и подбрасывают им дерьмо в коробку с завтраком.

– Бедный Леон. – Мелисса стиснула его ладонь – то ли, выпив, стала сентиментальной, то ли притворялась, но если второе, то делала это исключительно ловко. – Это ужасно.

– Ничего, выжил же как-то. – Он сжал ее руку в ответ.

– Тоби о вас заботился?

– Как тебе сказать, – ответила Сюзанна. – Он приглашал нас на крутые вечеринки. Предупреждал, если парень, пытавшийся ко мне подкатить, был мудаком. В общем, держал в курсе, чтобы я не выставила себя полной дурой, – по крайней мере, не слишком часто. И даже делал это тактично. Ну, в основном.

– Забавно, – мечтательно проговорила Мелисса. – Я его иначе представляла.

Я намотал ее локон на палец.

– И как же?

– Я думала, ты особо не заморачивался. Занимался своими делами, и чужие проблемы тебя мало волновали.

– Эй! – Я притворился обиженным.

– Я не имела в виду ничего плохого. Просто у тебя голова была забита собственными проблемами, места для других не оставалось… все подростки такие. – И остальным: – Он такой был?

Я даже расстроился. По всему выходило, Мелисса права, но я понятия не имел, как она догадалась; пусть я и был в юности засранцем и эгоистом, но мы-то с ней познакомились гораздо позже.

– Ну, – ответила Сюзанна, – он бывал не очень-то внимателен. Впрочем, как все подростки. Как ты и сказала.

Но я заметил ее предостерегающий взгляд на Леона. Он хотел было что-то сказать, но сжал губы и принялся сосредоточенно тушить окурок о пол террасы. Я не привык видеть в них врагов, и происходящее тревожило меня до глубины души, как если бы я вдруг взглянул на мир сквозь искажающий темный лист прозрачного пластика и теперь не мог понять, какой из двух миров настоящий.

Мелисса тоже поймала этот взгляд – или что-то уловила и почувствовала, что пора продолжать.

– А Доминик Генли? Каким он был?

– Да мы его толком не знали, – ответила Сюзанна. – Тоби с ним больше общался.

– Тоби говорит, что никогда о нем не думал.

– А чего о нем думать? – удивился я. – Есть он и есть. Похоже, я действительно как-то не заморачивался. Наверное, и правда был не особо внимателен.

Я заметил, что Леон язвительно приподнял бровь – да ну? – но промолчал.

– Я вот отчего-то постоянно думаю о нем, – продолжала Мелисса. – Сперва жалела – мол, бедный мальчик, он же был почти ребенок, по-моему?

Леон дернулся и, чтобы это скрыть, потянулся за папиросной бумагой. Мелисса молодец. Я и не ожидал, что она сумеет так ловко повести беседу, меня охватило предвкушение победы: мы с ней команда, и вдвоем мы неуязвимы.

– А потом выяснилось, что Шон с Деком его недолюбливали. Они на днях приезжали к нам на ужин. – Мне: – Правда?

– Да, – согласился я.

– И что они сказали? – спросила Сюзанна.

– Они особо не вдавались в подробности, – ответила Мелисса. – Наверное, не хотели плохо говорить о покойном. Но ясно дали понять, что он был не очень-то хороший человек.

Леон, не отрывая глаз от зажигалки, принялся сворачивать следующий косяк.

– Они правы? – допытывалась Мелисса.

– Шон с Деком не дураки. – Сюзанна выловила из стакана огурец и откусила кусок. – Я, конечно, давно их не видела, но уж раньше точно не были. И если они считают, что человек он был никудышный…

– Ну что взять с подростков, – перебил я. – Они все видят в черно-белом свете. Какая-нибудь глупая ссора, я не знаю, из-за матча по регби, и…

– Доминик был законченный козел, – сказал Леон.

– В общем, да, – согласилась Сюзанна. – Насколько я знаю.

– Почему? – спросила Мелисса.

Сюзанна пожала плечами:

– Да по жизни. Высокий, накачанный, красавчик, хорошо играет в регби…

– Таким в нашей школе прощали что угодно, – добавил Леон.

– Именно. Ему все сходило с рук. Он над всеми издевался. Понятно, не он один, таких засранцев хватало. Но, насколько я помню, он был самый гнусный.

Я думал, Мелисса примется их расспрашивать – да ну, а что он сделал, неужели над вами тоже издевался, – но она выпрямилась, откинула волосы с лица и потянулась за стаканом.

– Люди бывают разные, в том числе и гнусные, – сказала она. – Как ни печально. От таких лучше держаться подальше. Конечно, если есть такая возможность. – Я пытался поймать ее взгляд, но она отводила глаза.

Сюзанна коротко рассмеялась в небо, уже сделавшееся темно-синим, над деревьями тяжело повисла луна.

– Аминь, – заключила она.

– Послушайте, – я поднял руку, чтобы привлечь ее внимание, – вопрос. У меня вопрос. Какой ваш самый худший в жизни поступок?

– Прям как в десять лет. – Леон, согнувшись, старательно скручивал косяк, едва не касаясь носом пальцев. – Правда или желание. Если я выберу желание, мне снова придется лезть на дерево и показывать соседям голую задницу?

– Ха, а я уже и забыла, – сказала Сюзанна. И Мелиссе: – Старушка-соседка, миссис Как-ее-там, вышла в сад, но без очков не поняла, что там такое на дереве. Вытаращилась на белую голую задницу…

– “Принцесса? Ты не можешь оттуда слезть? Кис-кис-кис”, – подхватил Леон и рассмеялся.

– А Леон так хохотал, что чуть не свалился…

– Ладно вам, – перебил я. – Я серьезно.

– Да? – Сюзанна приподняла брови. – И что же ты такое натворил? Неужели ты в своей картинной галерее оружием торговал?

– Я вам обещаю, что сказанное не выйдет за пределы этого сада. Просто интересно.

– С чего вдруг?

– Последнее время я много думал. О всяком… – Я обвел рукой сад, дом и вселенную. Я был не столько пьян, сколько притворялся, но мои руки и ноги почему-то жили собственной жизнью, а освещенные окна соседнего многоэтажного дома словно отделились от стен и весело приплясывали в воздухе. – Потому что, смотрите, взять того же Доминика. Да? Он, наверное, считал себя классным парнем. Как и многие другие – я, например, просто по умолчанию, потому что люди-то в целом нормальные, так? Но то, что вы рассказываете, и то, о чем говорили Шон с Деком, – это типа как… ого, а он, оказывается, вовсе не такой уж хороший. – Я прикинулся, будто не замечаю сардонического взгляда Леона. – Или вот Хьюго. Он хороший человек. Уж не знаю, что он сам про себя думает, но мы-то знаем. Однако нет никаких гарантий, что когда его не станет, никто не скажет, мол, вовсе он не такой. Но мы хотя бы будем отвечать – разумеется, если возникнет такая необходимость, – что он был хороший человек. Потому что это правда. Ну, в общем, – я уже и сам позабыл, к чему клоню, – вы поняли, о чем я.

– Не особо. – Сюзанна подлила нам джина с тоником, с интересом поглядывая на меня.

– Ага, вот. – Я вспомнил, на чем остановился. – Поясню. Я вот что подумал: я привык считать себя нормальным парнем. Так? Но я в жизни наворотил немало всякого говна, впрочем, как и все мы, да, я в жизни наворотил немало всякого говна, так имею ли я право считать себя хорошим человеком? Или как? – Я моргнул и перевел взгляд с Леона на Сюзанну. – Неужели вы о таком не задумывались? Никогда-преникогда?

– Не-а. – Леон облизал край самокрутки. – И не собираюсь. Ну его нахер.

– Значит, я смотрю на это иначе, – помолчав, сказал я. – Под другим, э-э, углом. Потому что, уж не знаю, говорили вам об этом или нет, но весной я чуть не умер. После того нападения. Чуть не сдох.

Мелисса ахнула, но я на нее не взглянул.

– После такого и не захочешь – задумаешься. Так? Вот я и гадаю: если бы я умер, сказали бы про меня – он был хорошим человеком? Я сейчас не про рай и ад, я не… Но это важно. Для меня. Потому и прошу вас подумать. Хоть пару минут. Пожалуйста.

Сюзанна обернулась ко мне, половина ее лица оказалась в тени, и я не видел его выражения.

– Окей, – сказала она. – Я готова в это поиграть. Если ты так хочешь.

– Спасибо, Сью. – Я поднял стакан, ухитрившись не пролить ни капли. – Я серьезно. Ты, ты просто рок-звезда. Герой. Ну, в общем.

– Давай рассказывай, что ты там натворил.

– Сначала ты, – уперся я.

– Почему?

– Потому. Сперва хочу послушать вас.

Сюзанна откинулась на спину, заложила руки за голову, уставилась в небо. Выбеленный ледяной изгиб шеи в лунном свете, складки пледа вокруг тела, длинные вытянутые ноги – она казалась статуей, которую море вынесло на далекий берег и которую никто никогда не найдет.

– Ну хорошо, – проговорила она наконец. – Возможно, я убила человека.

Леон, раскуривавший косяк, поперхнулся, закашлялся и сложился пополам.

– Что? – выдавил я.

– Сью… – просипел Леон.

– Не Доминика, – весело пояснила Сюзанна. – Чего всполошились?

– Ну ты даешь, – прохрипел Леон, обмахиваясь рукой. Глаза у него слезились.

– Дыши.

– У меня чуть сердце не остановилось.

– На, выпей.

– Так кого ты убила? – уточнил я. – Или не убила, или что?

– В общем, дело было так. – Сюзанна выгнулась, вытащила что-то из-под спины и улеглась поудобнее. – Помнишь, я рассказывала тебе про козла, который принимал у меня первые роды?

Я помнил тот разговор, пусть и не слово в слово.

– Ага.

– Так это была еще верхушка айсберга. Ему нравилось заставлять меня делать то, чего мне делать не хотелось, ему нравилось причинять мне боль. Это происходило в каждый мой визит, а беременность у меня была первая, никто из моих подруг еще не рожал, и я понятия не имела, что он со мной вытворяет что-то не то. Мне даже в голову не пришло позвать другого врача. А вот с Салли я уже ходила к другому врачу, потому что ну его в жопу, тут и выяснилось – то, что со мной проделывал первый, ни хрена не нормально.

– Ты мне не говорила, – сказал Леон.

– Не хотела грузить тебя этой чернухой. Да и за кофе о таком не расскажешь.

– Плевать. Это ужас. И тебе пришлось разбираться в одиночку… – Леон совершенно обдолбался, и рассказ Сюзанны явно поразил его до глубины души. – Ты хотя бы мужу пожаловалась?

– Не-а. Ему и без того забот хватало. Да и мне, в общем, тоже. Если честно, я тогда особо об этом не думала. – Сюзанна улыбнулась Леону. – Честное слово. Тем более что я знала, что при первом же удобном случае я с этим разберусь.

– И?.. – Я протянул руку, чтобы забрать косяк у Леона – хватит с него, – и оглянулся на Мелиссу, которая явно к такому была не готова, но сидела спокойно, скрестив ноги под наброшенным на колени пледом, и, обхватив обеими руками бокал, смотрела на Сюзанну.

– И я с ним разобралась, – сказала Сюзанна. – Когда родилась Салли и все немного успокоилось, я задумалась, как лучше ему отомстить. Наверняка он такое вытворял не со мной одной, ему уже было за пятьдесят, и у него были тысячи пациенток. Я записалась к нему на прием, под другой фамилией, чтобы он меня потом не вычислил, настоящую мою фамилию он вряд ли вспомнил бы, три года прошло. Ему я сказала, что была его пациенткой и собираюсь подать жалобу. Он, разумеется, рассмеялся мне в лицо. Тогда я ему сообщила, что на мамском форуме в интернете познакомилась еще с десятком бывших его пациенток и мы все намерены жаловаться, а восемь женщин снимали его во время приема на телефон.

– Ого! – Я живо представил, как Сюзанна уверенно и невозмутимо излагает все это по пунктам, точно на презентации. Я ей сразу поверил: она отлично играла в покер и виртуозно блефовала. – А он что?

– Психанул. Не испугался, а именно взбесился. Я даже удивилась его искреннему возмущению. Тыкал пальцем мне в лицо, угрожал упечь в психушку, позвонить в опеку и добиться, чтобы у меня отобрали детей. Я ответила, что сейчас выложу эти записи в интернет, он даже позвонить никому не успеет, и спросила: остальных двадцать шесть женщин тоже в психушку упечешь? А сколько их объявится, как только увидят ролики? Он меня выгнал из кабинета. А через пять дней, – Сюзанна потянулась за косяком, – в интернете написали: умер. Уж не знаю от чего, может, от инфаркта, а может, руки на себя наложил. Но не исключено, что без меня тут не обошлось.

– Ты не могла этого предвидеть, – сказала Мелисса, хотя Сюзанна едва ли нуждалась в утешении. – Ты не знала, здоровое у него сердце или больное…

– Ну… – Сюзанна задержала дыхание, махнула нам, мол, подождите, и наконец выдохнула дым, – он был толстым, лицо красное. Можно было догадаться, хотя, конечно, наверняка я этого не знала. Я рассчитывала, что в лучшем случае он уволится или хотя бы перестанет вытворять с пациентками эти гадости. По крайней мере, надеялась.

– А почему ты не подала на него жалобу? – спросил я.

Сюзанна расхохоталась, и Леон, к моему удивлению, тоже фыркнул от смеха. Даже Мелисса посмотрела на меня так, словно я сморозил глупость.

– Шутишь? – спросила Сюзанна. – Кому жаловаться – совету, в котором сидят его дружки? Так он сказал бы, что я истеричка с больной фантазией. А то и правда добился бы, чтобы меня упекли в психушку или отобрали детей. Нет, конечно, может, мне бы удалось найти других пациенток и уговорить снять его на телефон, но так было проще и быстрее.

Ее рассказ открыл мне глаза на многое. Я помнил Сюзанну хорошей девочкой, всегда играющей по правилам, из тех, кто, увидев, как над кем-то издеваются, тут же спешит сообщить учителю, но с тех пор она явно изменилась.

– Видели бы вы его лицо, – Сюзанна перевернулась на живот и передала Леону косяк, – когда я сказала, что выложу записи в интернет. Дивное было зрелище.

Сознание мое мутилось от травки и выпитого, я не понимал, шокировало ли меня услышанное или нет. Не исключено, что Сюзанна преувеличила либо мерзости, которые творил врач, либо жуткие обстоятельства его смерти, либо и то и другое, к тому же существовала ненулевая вероятность, что она вообще все выдумала, но чем больше я думал об этом, тем сильнее меня тревожила ее невозмутимость, беспокоил и вопрос, с какой целью она рассказала нам эту историю. Словно хотела отчетливо и ясно дать понять: лучше не связывайтесь со мной, иначе я вас уничтожу.

– Допустим, – сказал я, – ты действительно имеешь какое-то отношение к его смерти. Но ведь это не мешает тебе считать себя хорошим человеком?

Сюзанна положила подбородок на руки и задумалась.

– Пожалуй, нет, – ответила она наконец. – Предположим, я решила бы не иметь детей и никогда не пошла бы к нему. Или мне повезло бы и я попала к другому, нормальному врачу. Тогда я бы этого не сделала. Но ведь я в любом случае осталась бы той же, а если б и не совершила этого, то не из благородства, но потому лишь, что мне тупо повезло. Считалась бы я тогда хорошим человеком?

На это мне сказать было нечего; второй косяк оказался крепче прежнего, руки покалывало, нос налился тяжестью. Я чуял в словах Сюзанны подвох, но в чем именно он заключался, не мог понять.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – помолчав, ответил я.

Сюзанна захихикала. Начав, она никак не могла успокоиться, и мы тоже зашлись вслед за ней. Окна многоэтажки раскачивались туда-сюда, точно яркие прямоугольные маятники, тик-так, тик-так, и это почему-то было ужасно смешно, чудесная шутка, словно из “Алисы в Стране чудес”. Может, и рассказ Сюзанны лишь шутка, одна большая выдумка, а я как дурак ей поверил?

– Твоя очередь, – сказала она Леону.

– Ну уж нет, – он поднял ладонь, – я в эти игры не играю. Вы как-нибудь сами.

– Сыграешь. Или я больше не привезу тебе травки, ищи тогда по дрянным ночным клубам. – Сюзанна вытянула ногу и ткнула Леона большим пальцем. – Давай.

– Хватит.

– Давай. Давай. Давай, – подхватил я.

“Давай, давай, давай” – наши голоса выплеснулись в исковерканный сад, Мелисса смеялась, – “давай, давай, давай”, – я наклонился, принялся теребить Леона за руку, и в конце концов он тоже расхохотался, хотя и со злостью, шлепнул меня по руке: Хватит! – я зажал его голову под мышкой, мы повалились на Сюзанну, она заехала локтем мне по ребрам, волосы Леона попали мне в рот, мы возились, как в детстве, от них даже пахло так же…

– Ладно! – завопил Леон. – Ладно! Только слезь с меня!

Мы высвободились, задыхаясь от хохота, Леон демонстративно отряхнулся, ну вы и дикари, сердце мое мельтешило как бешеное, я плюхнулся на спину и уставился на летящие юзом звезды, надеясь, что они вернутся на курс. Что, если нам по-прежнему шестнадцать, подумал я, и мы обдолбались впервые в жизни, а все, что с тех пор случилось, – затейливая галлюцинация, но мысль эта показалась мне чересчур сложной, и я ее отогнал.

– У тебя все волосы в листьях, – со смехом сказала Мелисса и протянула руку, – дай уберу. – Я перевернулся и положил голову ей на колени.

– Ну хорошо. – Леон нашарил пачку сигарет. Я не сразу вспомнил, о чем мы вообще говорили. – Тот случай, когда я в пять лет укусил тебя за лицо.

– Ха, я до сих пор это помню. До крови кусанул. Главное, непонятно, с чего? Рехнулся ты, что ли?

– Не помню. Наверное, за дело.

– И я пошел в школу с таким лицом, будто сбежал от Ганнибала Лектера, – сказал я Мелиссе.

– Бедный Тоби. – Она погладила меня по щеке. – Ты всем рассказывал, что сражался с суперзлодеями?

– Хорошо, если так. Скорее всего, просто соврал, что меня укусила соседская кошка.

– Я рассказал, теперь твоя очередь, – проговорил Леон и спохватился, что пытается прикурить сигарету с фильтра. – Начинай, Тоби.

– Что? Ну нет, это не считается.

– Как хочешь, но ничего другого я не скажу.

– И это все, на что ты способен? После того, в чем призналась Сью? Да это же фигня какая-то, вспомни что-нибудь нормальное.

– Вот сам и вспомни. – Леон выдохнул дым.

– Сначала ты.

– Давайте я, – вмешалась Мелисса.

Я сел и взглянул на ее лицо – спокойное, уверенное, непроницаемое. Укурилась она, что ли?

– Тебе необязательно, – сказал я.

– Почему бы и нет? – спросила Сюзанна.

– Потому что она вас толком не знает. Так что это совсем другое дело.

– Пусть она сама решит.

– Моя мать алкоголичка, – произнесла Мелисса звонким, даже мечтательным голосом. – Как-то раз она упала с лестницы и сломала ногу. Мне тогда было двенадцать лет. Я уже легла спать, но она очень шумела. Не могла встать. Отца не было дома, он работал в ночь. Мать кричала, звала на помощь, но я притворилась, что сплю и не слышу. Я тогда еще подумала: ничего, пусть полежит так немного, помучается, может, хоть испугается и пить бросит. Я понимала, что она может захлебнуться – ее рвало, – и все равно не вышла. Прислушивалась всю ночь, как она там. А утром вернулся отец и нашел ее.

Мелисса мне многое рассказывала, но об этом – ни разу.

– Господи, милая. – Я обнял ее за талию, притянул к себе.

– Да ладно, это же было давно. Нога срослась, мать выздоровела. Она и не помнит ничего. – И остальным: – Пить она, конечно, так и не бросила. Не помогло.

– Бедная девочка. – Леон округлил глаза, наклонился, сжал ее ладонь. – Ты ни в чем не виновата, и это уж точно не значит, что ты плохой человек.

– Вот именно, – подхватила Сюзанна. – И если бы после этого твоя мать наконец одумалась и бросила пить, ты была бы героем.

– Конечно, не значит, – ответила Мелисса. – По крайней мере, я на это надеюсь. Разумеется, я поступила нехорошо, но мне ведь было всего двенадцать. Вряд ли из-за одного дурного поступка, да еще в детстве, можно считать кого-то плохим человеком.

– И ничего ты не плохая, – я обнял ее крепче, поцеловал в макушку, – ты лучшая из всех, кого я знаю.

Она чуть улыбнулась.

– Это вряд ли. Но… – она со вздохом положила голову мне на грудь, – я стараюсь по мере сил помогать людям. Чем могу. – И Леону: – Твоя очередь.

После такого он вряд ли откажется. А Мелисса в который раз поразила меня. Наверняка она недоумевала, чего я добиваюсь, не говоря уж о том, что с самого начала не одобряла эту мою затею, но тем не менее встала за меня грудью. От всего сердца.

– Ладно, – помолчав, сказал Леон, стиснул еще раз ее ладонь, отстранился и прислонился к стене, так что лицо его оказалось в тени. – Помните, в Амстердаме я встречался с парнем, которого звали Йохан?

– Да, – соврал я. У Леона вечно кто-то был, всегда год-другой от силы, я давно сбился со счета.

– Я помню, – сказала Сюзанна. – Что там случилось? Я думала, у вас все серьезно.

– Так и было. Мы даже собирались пожениться. А потом в один прекрасный день, когда Йохан был на работе, я собрал его вещи, выставил за дверь с запиской, что между нами все кончено, и сменил замок.

– Почему? – Сюзанна лежала на спине, в волосах у нее запутались опавшие листья, глаза блестели в холодном лунном свете. – Что он сделал?

– Ничего. Он мне не изменял, не бил, даже голос на меня не повышал. Он был замечательный, я был от него без ума, а он – от меня.

– Тогда почему?

– Потому что мы в любом случае разошлись бы, – пояснил Леон. – Заткнись, Тоби, я не преувеличиваю, я констатирую факт: рано или поздно все кончится, неважно из-за чего – равнодушия, ссор, измен, или потому что вы состаритесь и умрете, – но отношения не длятся вечно. Уж не обижайтесь. – Он обвел нас унылым взглядом, ломая в пальцах сигарету. – До Йохана меня это не волновало. Мне это даже нравилось. Типа, если я облажаюсь и все испорчу, ну и хрен с ним, ничто не вечно. Это же не пирамиды бульдозером крошить. Всегда можно начать заново, но уже в другом месте.

Он подлил коктейля только себе.

– Йохана я любил. Наверное, потому и не выдержал, – да, я понимаю, что несу подростковую чушь. Я постоянно сходил с ума от тревоги. Лежим мы с ним в постели, или танцуем, или смеемся, завтракаем на балконе, смотрим на голубей, и у меня вдруг мелькает мысль: однажды этому придет конец, причем без вариантов. И ничего не изменить, по-другому просто не бывает. От этой мысли мне хотелось заорать, убежать, разбить что-нибудь. И я не выдержал. Это как крикнуть “Жопа!” в церкви, только на этот раз я так и сделал.

– И что было, когда Йохан вернулся домой? – Я почему-то представил этого Йохана вечным студентом с добродушным худым лицом и очочками в проволочной оправе, совершенно не способным выдержать такой вот неожиданный удар.

Леон уставился на свой бокал, словно не понимал, что это такое.

– Кошмар. Как и следовало ожидать. Он кричал. Колотил в дверь. Мы оба плакали. Выходили соседи, глазели на нас, старуха, живущая в конце коридора, орала, чтобы мы прекратили шуметь, ее мерзкая шавка тяпнула Йохана за ногу… В конце концов он вызвал копов – не потому что разозлился и хотел отомстить, он решил, что я чокнулся. Копы, понятно, чуток повыеживались, но поскольку квартира была моя и я был в здравом уме, сделать особо ничего не смогли. А я потом уехал из Амстердама. Надоел он мне.

Вся эта история совершенно мне не понравилась, но почему именно, я никак не мог понять. Я подвинул Мелиссу и потянулся за стаканом, который каким-то чудом не перевернулся, когда мы возились.

– Вот это и есть худший мой поступок, – подытожил рассказ Леон. – Я разбил Йохану сердце.

У меня вырвался смешок.

– Что смешного? – Леон резко обернулся ко мне.

– Ничего, – я прикрылся рукой, пряча отрыжку, – все хорошо. Я не над тобой смеюсь. А над собой. Никогда бы не подумал, что состою в родстве с матерью Терезой.

– Что ты несешь?

– Ну… ох! – Бокал едва не выскользнул из моих пальцев, но я успел его поймать и сделал большой глоток. – Ооо. Замечательный джин. Так о чем я… – Я щелкнул пальцами и указал на Леона, буравившего меня взглядом: – А, да. Ну вот. У меня куча знакомых. И никто, то есть буквально ни один из них не скажет, мол, худшее, что я в жизни сделал, – это кого-то бросил. Может, конечно, мои друзья сплошь сволочи, не знаю. Но ты точно святой.

Краем глаза я заметил, что Мелисса нервно теребит прядь волос, мой тон ее встревожил. Я хотел взглянуть на нее украдкой – не беспокойся, я знаю, что делаю, у меня есть план, – но уже настолько окосел, что вместо этого откровенно на нее уставился.

– Йохан любил меня по-настоящему, – сказал Леон. – Я надеюсь, он счастлив. Ведь теперь он всю жизнь обречен мучиться, как тогда я – бояться, что рано или поздно все пойдет псу под хвост. Как будто я его заразил. – Он вызывающе посмотрел на меня. – И если тебе не терпится узнать, считаю ли я себя из-за этого плохим человеком, то да, считаю. Ну как, полегчало? Ты на моем фоне молодец?

– Да нет, – ответил я. – Но ты ведь этого не хотел?

Все дело в том, что я ему поверил, сам не знаю почему. Я не очень-то поверил Сюзанне, по крайней мере, не до конца, а тут поверил каждому слову: такая инфантильная эгоистичная чепуха вполне в духе Леона. И тут я наконец осознал, хоть и не без труда, почему от рассказа Леона у меня по коже пробежал мороз. Если самое страшное, что Леон натворил, – это ранил чувства очкарика Йохана, значит, Доминика он точно не убивал. И выходит, я ошибался.

– А ты что сделал? – спросил Леон. – Сам затеял, а теперь смеешься надо мной – история моя, видите ли, чересчур заурядна. Так расскажи свою!

И Сюзанна этого сделать тоже не могла. Тощая девчонка-подросток в жизни не затащила бы Доминика в дупло. А значит, и копов на меня натравили – в этом я ни минуты не сомневался, точно натравили, или один из них, или оба, и дело не только в толстовке, кто еще мог дать детективам те снимки, кто еще мог им сказать, что я якобы поссорился с Домиником? – вовсе не для того, чтобы спасти себя. Решили меня подставить? Неужели все это время они так сильно меня ненавидели, а я не замечал? Что же я такого натворил, чем это заслужил?

Косяк сделал свое дело: еще чуть-чуть – и меня накроет полномасштабная паранойя. Окна многоэтажки снова раскачивались маятником, но на этот раз мне было не до смеха – такое ощущение, что они, набрав скорость, вот-вот выломятся из здания и рухнут прямо на нас. Я понимал, что если сейчас же не встряхнусь, то кончится тем, что я забьюсь куда-нибудь в угол и буду там дрожать и скулить.

– Ладно, – Сюзанна зевнула, села и потерла глаз кулаком, – поехали домой. Тоби расскажет как-нибудь в другой раз.

– Нет, – возразил Леон. – Я излил душу и теперь хочу послушать его историю.

Мелисса смотрела на меня с тревогой, вопросительно наклонив голову. Глянув на нее, я собрался с духом, после ее рассказа я просто не мог промолчать и оставить ее ни с чем, это было немыслимо. Вдобавок я чуял: что-то происходит, и мне надо выяснить, что именно, пусть даже я ошибаюсь.

Я зажмурился, пару раз глубоко вдохнул, а когда открыл глаза, окна уже почти не качались. Я улыбнулся Мелиссе и легонько кивнул: не волнуйся, любимая, все идет по плану.

Сюзанна толкала ногой Леона – дескать, шевелись:

– Я уже никакая. Поехали домой, а то усну прямо тут. Ты в этот косяк всю траву упихал, что ли?

– Выпей воды. Я хочу послушать Тоби.

– Езжай, если хочешь, – сказал я Сюзанне. Так было даже лучше, без нее Леона будет проще разговорить. – А то там Зак уже наверняка Тома связал и поджег.

– Леон. Поехали. Закажем такси.

– Нет. – Леон упрямо вздернул подбородок.

Мы оба знали, что в таком настроении он точно не двинется с места. Сюзанна вздохнула, снова растянулась на полу и уставилась на меня.

– Ну хорошо, – начал я, – только поклянитесь, что никому не расскажете.

– Взаимно, – ответила Сюзанна. – Ты о нас, мы о тебе. Думаешь, мне очень хочется, чтобы кто-то узнал про меня и доктора Менгеле?

– Я не шучу. У меня могут быть серьезные неприятности.

Сюзанна оттопырила мизинец:

– Клянусь.

– Говори, – сказал Леон.

Я набрал в грудь воздуху.

– Ну, в общем, этой весной у нас в галерее была выставка…

С грехом пополам, спотыкаясь и заикаясь, я добрался до конца – впрочем, не особо и притворялся, уж очень мне не хотелось признаваться в этом при Мелиссе. По мере рассказа я поглядывал на нее (она заметно помрачнела: расстроилась? разозлилась? разочаровалась во мне?) и на Леона, тот, сутуло привалившись к стене, смотрел на меня с нарастающим отвращением да время от времени – видимо, когда совсем уж мерзко становилось – демонстративно отхлебывал джин-тоник.

– Вот так все и было, – заключил я с глубоким вздохом.

Я специально выбрал историю относительно безобидную, чтобы Леон не упустил случая меня упрекнуть, – учитывая, как я отнесся к его рассказу. И угадал.

– Охренеть, – Леон поджал губы, – то есть ты хочешь сказать, что это и есть самый худший твой поступок? Вот это?

– Я чуть не сорвал выставку. – Я с деланым смущением почесал нос. – Впервые у этих ребят появился шанс чего-то добиться, а я чуть все не испортил. И посмеялся над ними, – я вспомнил слова Дека, – над их жизнью. Выставил их на посмешище. Тогда я толком не понимал, что делаю, но сейчас…

Сюзанна смотрела скептически.

– Я должен был обо всем рассказать, но не хотел тебя расстраивать, – сказал я Мелиссе. – Я уже было со всем разобрался, но тут… – Она мотнула головой, но я не понял, что это значило, то ли “ничего страшного”, то ли “не начинай”, то ли “мы с тобой потом об этом поговорим”.

– Подожди-подожди, – Леон поднял брови, – и вот из-за этого тебя мучает совесть? Из-за того, что наврал горстке людей про какие-то там картины? И ты еще смеешь меня упрекать, что я рассказал фигню?

– Расставания бывают у всех. А вот обмануть сотни человек…

– Которых ты совсем не знаешь. К тому же никто ведь не пострадал.

– Ну, в общем, да, – слова Леона меня задели, – я их не знаю. С близкими я бы так не поступил. Ты, конечно, не такой…

– Или же Леон, – перебила Сюзанна, – считает, что обидеть близкого гораздо хуже, чем чужого. В отличие от тебя.

Я осознал, что она трезвее всех нас, и мне это не понравилось.

– Нет. Нет-нет-нет, – я погрозил ей пальцем, – я не это имел в виду. Просто я в жизни не обижу тех, кого люблю. И кто любит меня.

Леон вскинул голову, словно не в силах терпеть подобное лицемерие.

– Блядь. Ты с луны свалился, что ли? Такое ощущение, будто живешь в каком-то своем мире.

– О чем ты? Может, я хоть раз что-то сделал кому-то из близких? Приведи пример!

– Пример? Да сколько угодно. Когда меня изводил этот козел Доминик Генли, я пришел к тебе и обо всем рассказал. Помнишь?

Он выпрямился и уставился на меня исподлобья, точно ощетинившийся кот. Челка упала ему на глаза.

– Что именно?

Леон зло рассмеялся:

– Я так и знал. Тебе и тогда было плевать, а сейчас и подавно.

– Господи, – я поднял руки, – Сью, дай ему еще травы.

– Леон, – сказала Сюзанна.

– Я всю жизнь Леон. И мне плевать, что ему сейчас плохо, все равно он полный…

– Эй, полегче, – перебил я. – Давай с начала. Доминик тебя изводил?

– Меня все изводили. Ты был рядом, ты не раз это видел, иногда даже снисходил, чтобы подойти и сказать: слышь, чуваки, отвяжитесь от моего брата, и меня на время оставляли в покое. Но Доминика я боялся по-настоящему. Остальные-то так, обычные первобытные идиоты, а он был настоящий садист. Конченый. При тебе он особо не выступал, а вот когда тебя не было… В конце концов я тебе обо всем рассказал. И ты, – Леон насмешливо скривился, – типа, да брось, расслабься, он просто прикалывается, я с ним поговорю.

– И что не так? – удивился я. – Я же тебе помог. Я поговорил с ним. А ты чего хотел?

– Толку от твоих разговоров? Я хотел, чтобы ты позвал Шона, вы вдвоем выбили Доминику все зубы и сказали, что если он еще хоть раз посмеет ко мне подойти, ты ему башку оторвешь и в жопу засунешь. Но ты сказал – да еще так рассудительно, – нет, так мы ничего не добьемся. Дескать, ты же не можешь все время меня караулить, а если ты изобьешь Доминика, он обязательно мне отомстит. И еще ты сказал: научись уже сам разбираться со своими проблемами.

Вот оно, наконец-то. В голосе Леона звучала такая явная, такая жгучая обида, словно все это было вчера.

– Ну, в чем-то я был прав. – Сердце колотилось – то ли от признания Леона, то ли от травки, и о чем я только думал, когда курил, для такого разговора нужна ясная голова. – Разве нет?

– Нет. Это хорошо лишь на словах… Ты поговорил с Домиником, и стало еще хуже. А я ведь тебя предупреждал. Потому что после этого он издевался надо мной уже не походя, как раньше, – ну там дать по башке дверью шкафчика, как всем, кто слабее его, – нет, он стал за мной охотиться. Ведь теперь он знал, что со мной можно делать что угодно и ничего ему за это не будет, разве что ты снова с ним поговоришь: если тебе не трудно, будь повежливее с моим братом, спасибо-пожалуйста.

Леон часто дышал, ноздри его раздувались.

– Господи, – сказал я, – прости меня, пожалуйста. Но ведь это было лет пятнадцать назад, может, пора уже и забыть?

Леон, разумеется, уцепился за мои слова. Откинулся на стену и протянул:

– Ну ты и мудак. Доминик надо мной измывался. Годами. Все это время мне хотелось покончить с собой. Тебе один-единственный раз дали по башке, и ты уже ноешь: ах, как мне плохо. А представь, когда тебя избивают изо дня в день. Я не знаю, – тут я хотел что-то сказать, но Леон повысил голос, – и никогда не узнаю, каким бы я вырос, если бы ты тогда меня защитил. Так что нечего, – он в ярости откинул челку, – нечего тут свистеть, будто ты никогда бы не обидел никого из близких.

Мелисса все сильнее дергала прядь волос, туго накручивала ее на палец. Я понимал, что происходящее причиняет ей боль, и уже жалел, что завел при ней этот разговор, но ничего не попишешь; она поймет, когда я принесу ей блестящие ответы…

– Но… господи. Я не знал, что все настолько плохо. Я не умею читать мысли. Почему ты ничего мне не сказал? Если бы я знал, что он так над тобой издевается, я бы…

– Ты бы взбесился, – перебила Сюзанна. – И принял меры.

– Именно. Но я не знал.

Я обернулся к ней, но на лице ее застыло странное выражение, я не мог его прочитать, мешали тени и темнота, сплетенная с лившимся из стеклянных дверей желтым светом.

– Точно? – спросила она.

– Что? Конечно.

– Потому что я думала… то есть Фэй мне сказала…

Она осеклась.

– Фэй? – удивился я. – И что тебе сказала Фэй?

– Да ничего особенного. Что ты тем летом вроде как злился на Доминика.

– Да не… – И когда это Сюзанна успела пообщаться с Фэй, да и с какой стати? – Не злился я на него. – Она не ответила, и я спросил: – Ты сказала об этом Рафферти? Нафига, Сью?

– Не говорила я ему ничего. Он и так уже знал.

– Тогда, – помолчав, сказал я, – думаю, нам всем ясно, кто это сделал.

Леон вскинул голову:

– Что? Ты хочешь сказать, что это был я? Да я бы никогда…

– Ты, кто же еще. Я об этом и говорю. – На самом деле я уже сам не понимал, о чем говорю, я словно очутился в ночном кошмаре, когда плывешь под водой сквозь водоросли и не видишь куда и выбраться тоже не можешь, обычное дело под кайфом. – А вот я, раз уж ты наконец рассказал мне, что Доминик над тобой издевался, я бы никогда не сообщил об этом Рафферти. В отличие от тебя, не стал бы подставлять брата. Но ты, ты винишь меня во всем, что было в твоей жизни, и ты сам только что дал нам понять, Леон, ты сам только что признался, что не задумываясь готов ради своего удобства пожертвовать самым близким и любимым человеком…

– Это совсем другое! Так и знал, что ты не поймешь, потому и не рассказывал тебе ничего, я так и знал, что ты все перевернешь…

– Мне что-то нехорошо, – перебила Мелисса.

Она и правда сильно побледнела, мягкие волосы растрепались, закрыли ее лицо, плечи бессильно поникли.

– Что с тобой? – Я потянулся к ней. – Тебя тошнит?

– Нет. Голова кружится.

– Черт, я, наверное, сделал слишком крепкий косяк, – сказал Леон. – Ты такая крохотная…

– Пойдем, – я обхватил ее за талию, Мелисса вцепилась в мое запястье, – уложу тебя спать.

Мелисса прижалась ко мне, склонила голову мне на грудь, но едва мы вышли из кухни в коридор, она отстранилась так резко, что я пошатнулся.

– Ой. – Я схватился за перила, чтобы не упасть. – Что с тобой?

– Я не хочу продолжать, – ответила Мелисса.

– Почему? Думаешь, без тебя они расскажут мне больше?

– Нет. Хватит. – Она повернулась ко мне, обхватила себя руками, словно от меня исходила опасность. – Поехали домой.

– Что? – Я на миг онемел от удивления. – Мы же дома.

– Нет. К тебе или ко мне.

На ее решительном лице лежали смутные косые лучи света из оконца над дверью, на плиточном полу пестрели геометрические цветы, в глазах рябило от узоров.

– Сейчас? Сегодня?

– Да, сейчас. Или сейчас мы вместе ляжем спать, а утром сразу уедем. Леон останется с Хьюго – ты же знаешь, я не хочу его бросать, но мы будем его навещать…

Я не отдавал себя отчета, как сильно напился, пока не поднялся. Я ничего не понимал.

– Погоди. Так тебе не плохо?

– Я хочу домой.

– Но почему? Ты злишься из-за этой… этой истории с галереей? Потому что…

– Нет. Это было нехорошо, ты сам это знаешь, но сейчас дело в другом… Это ужасно, Тоби. Вы трое. Посмотри, что вы творите друг с другом.

– Постой. Значит, это потому что я не заставил Доминика отстать от Леона? Ты из-за этого так расстроилась? Нет, конечно, я должен был вмешаться, но я же был обычным глупым подростком и не отдавал себе отчета… я извинюсь сейчас…

Мелисса в отчаянии покачала головой:

– Нет. Если захочешь, извинишься как-нибудь в другой раз, но сейчас… я же вижу, что ты делаешь. Я не дура. Но и они тоже что-то делают, Тоби, – резкий кивок в сторону террасы, – они пытаются что-то с тобой сделать, я не понимаю, что именно, но ничего хорошего. Поедем домой.

– Еще чего! – справедливо, на мой взгляд, возмутился я, ведь она настояла, чтобы мы перебрались к Хьюго, а я поехал, чтобы сделать ей приятное. – Все в порядке. Я знаю, что делаю.

– И что? Чего ты добиваешься?

– Ты слышала, что они говорили. – Я по-прежнему одной рукой держался за перила, а другой махнул в сторону террасы, небрежно, как пьяный, который вот-вот упадет, я понимал, что выгляжу именно так, но мне было плевать. – Они что-то знают. И я хочу выяснить что.

– Зачем? Какая разница, что они знают? Разве от того, что они тебе скажут, кому-нибудь станет легче?

Я не сумел бы ей ответить, даже будь я трезв, непонятное чувство охватило меня, сдавило горло.

– Я пытаюсь все исправить, – сказал я, жалкие слова для такого важного дела. – Я пытаюсь все исправить.

Мелисса раздраженно дернула головой:

– Ничего ты не исправишь, Тоби, только сделаешь хуже.

Меня это задело.

– Думаешь, у меня не получится? По-твоему, я совсем беспомощный, не справлюсь и они догадаются обо всем…

– Нет. Ты молодец, прикинулся пьяным идиотом, они тебе поверили…

– Тогда почему? Боишься, что я не выдержу? Думаешь, я выясню что-то такое, что меня огорчит, и я, не знаю, психану, буду бегать кругами и кудахтать, как курица…

– Не знаю! Я не могу это сформулировать, Тоби, я стараюсь, но… знаю лишь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Дурная затея. И… – она тоже была пьяна, качалась, бледные маленькие руки кружились и опадали в полумраке, точно бенгальские огни, – и… и… когда происходит что-то плохое, единственное, что можно сделать, – я сейчас не только о тебе, а вообще – это отойти в сторону. А не говорить, мол, ничего страшного, сейчас я этим займусь и все исправлю. Так не бывает. – На лице ее блестели слезы, но когда я шагнул к ней, она вскинула руки: не трогай меня, отойди. – Не надо, я пытаюсь… если ты намерен впутаться в то, что происходит, если ты сам хочешь в это погрузиться, тебе будет плохо. И я не буду сидеть и смотреть, как ты себя губишь. Вспомни, чего тебе стоило поправиться, чего нам обоим это стоило… нет. Я так не могу. – Она уже плакала, не скрываясь, и сердце мое рвалось на части. – Я домой. Пожалуйста, Тоби, поехали со мной. Пожалуйста.

– Тебе нельзя за руль, – с абсурдной твердостью сказал я, точно последнее слово. – Ты пьяна.

– Вызовем такси. Пожалуйста. Поедем домой.

Если б я только мог, поехал бы с ней не раздумывая. Ради Мелиссы я бы сделал что угодно, руку бы себе оторвал, лишь бы она не плакала. Но это был мой единственый шанс выкарабкаться из удушающей темноты обратно к свету и теплу, и я не мог его упустить.

– Иди спать. Я сейчас ничего не соображаю, мне нечего ответить, утром поговорим.

– Тогда идем со мной.

– Я скоро. Только скажу Леону и Сюзанне, что мы уже ложимся. – И добавил мягко, насколько умел: – Иди наверх. Стели и ложись. А я сейчас приду. Хорошо?

На этот раз Мелисса позволила мне приблизиться, погладить ее по голове, поцеловать в мокрую щеку.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Все будет хорошо.

Она обхватила меня за шею, крепко поцеловала в губы, отстранилась, пошла вверх по лестнице, и я заметил, как она понурила голову, зажала рот ладонью. Мелисса снова плакала.

Я едва не бросился за ней. В призрачном сером свете коридора я почему-то вдруг отчетливо вспомнил, как позвонил ей в ту ночь, когда, пьяный, шел домой мимо дразнящих запахов специй и уличных фонарей в кованых завитках. Приходи. Я ведь мог тогда поехать к ней и спастись – сам того не ведая. На один головокружительный, вусмерть укуренный миг мне почудилось, будто две ночи сошлись внахлест, подарив мне второй шанс, и если я сейчас поднимусь по лестнице, то окажусь у Мелиссы в квартире и стерва Меган, поджав губы, примется язвить над моей бесцеремонностью, я же, рассмеявшись, отправлюсь к Мелиссе под одеяло, а завтра будет суббота, долгое ленивое утро, поздний завтрак, блинчики и прогулка вдоль канала.

Мелисса щелкнула выключателем в нашей спальне, лестницу залил яркий свет, я вздрогнул и прищурился. Дверь с мягким щелчком закрылась, и в коридоре снова стало темно. Я постоял еще минуту, опершись о балясину и глядя на плиточные узоры, которые упрямо плясали и пульсировали перед глазами, а затем вернулся к Леону с Сюзанной.

Сюзанна лежала на спине, заложив руки за голову, и смотрела на звезды. Лицо ее освещала луна.

– Как Мелисса? – спросила она.

– Перепила немного, – ответил я, осторожно обошел Сюзанну и сел на ступеньку. – Спать легла.

Леон съежился, прижал к губам кулак, он явно перенервничал.

– Ну вот. Мы ее расстроили. Да? Ругались, скандалили, расстроили ее, надо пойти извиниться…

– Вряд ли она сейчас захочет тебя видеть, чувак. Тем более после такого.

– О неееет, – Леон со стоном спрятал лицо в ладонях, – чеееерт…

– Так иди к ней, – сказала мне Сюзанна. – Вдруг ее вырвет…

– Ей не настолько плохо. Просто нужно поспать.

Я сам удивился, до чего непринужденно у меня это вышло, никакого намека на кризис, ничего такого, что выдало бы парня, от которого только что ушла девушка. Видимо, я просто ни минуты не верил, что Мелисса способна меня бросить. Ведь она была со мной все эти жуткие месяцы, когда я и на человека не был похож, вряд ли она уйдет из-за того, что я решил кое-что разнюхать. Когда я вернусь в спальню, она уже наверняка будет спать, не раздевшись, на покрывале, а у кровати окажется раскрытый чемодан, куда она бросила несколько случайных вещей, чтобы показать, что настроена серьезно, я обниму ее, укрою нас одеялом, а утром, когда пройдет похмелье, мы все обсудим и уладим. А еще мне безумно хотелось принести ей важную новость, доказать, что я не зря в это ввязался, что это не какое-то там дурацкое саморазрушение без цели и смысла.

– И если честно, меня это совершенно устраивает. Потому что нам надо поговорить, Леон, даже лучше, если Мелиссы при этом не будет.

– Что? – Леон вскинул голову, уставился на меня. – О чем поговорить? Я ничего Рафферти не сказал, Тоби, клянусь…

– Да не об этом. Хрен с ним. – Я поднял стакан – свой ли, чужой, неважно – и сделал большой глоток. – Я хочу с тобой поговорить про ограбление.

Сюзанна перевернулась на бок, приподнялась на локте, посмотрела на меня.

– Но почему? – спросила она.

– Ну как, – ответил я. – У тех двоих, у тех двух уродов, которые ко мне вломились, был план. Они ждали, они высдели… выдслели… – Нет, сейчас мне это нипочем не выговорить. – В общем, дождались, пока я вернусь домой, ворвались, ограбили, тогда я на это толком внимания не обратил, учитывая все остальное, а вот сейчас задумался, так? А еще они меня избили. Нет, – Леон пошевелился было, – заткнись, ты не представляешь, во что это вылилось, даже не старайся, все равно не угадаешь. Молчи.

Леон весь сжался, грыз ноготь большого пальца и часто дышал, а на меня даже и не смотрел. Ну точно, подумал я, совесть нечиста, хоть тут я не ошибся.

– Знаешь, что сказал детектив, который занимался этим делом? – Я подался к нему. – Что если бы это ограбление было случайным, если бы ко мне вломились самые обычные гопники, которые польстились на мою тачку, он бы давно уже их нашел. Потому что всех их знает. А тут у него даже предположений не возникло. Потому что, заткнись ты, Леон, – прогремел я, наверняка разбужу Хьюго, Мелиссу, соседей, плевать, – потому что эти знали, к кому шли. А не залезли наугад. Просто один маленький говнюк обиделся на меня и решил отомстить, и ему это удалось. Вот я и пытаюсь тебе объяснить, что на меня никто сроду не таил зла, потому что я никогда не обижаю тех, кто меня любит. В отличие от тебя.

– Хватит, – едва ли не простонал Леон, – я больше не могу.

– Ты же первый начал. Объявил, что мне на тебя было наплевать, можно подумать, это мои проблемы, а тебе совершенно необязательно уметь за себя постоять… – Я не это хотел сказать, я собирался его разговорить, выведать всю подноготную с помощью лести, я вовсе не думал на него наезжать, но меня понесло, и я уже не сумел бы остановиться, даже если бы захотел. – По крайней мере, теперь я хоть знаю, кто хотел мне отомстить…

– Тоби, – сказала Сюзанна резко, – остановись.

– Единственный человек – смотри на меня, говнюк, – единственный человек, который настолько меня ненавидит, что готов подослать ко мне громил, чтобы те отмудохали меня до полусмерти. По-твоему, это карма, что ли? За то, что я не защитил тебя от Доминика?

– Никого я не подсылал! Тоби, о чем ты говоришь, я тебе не мстил…

– А теперь еще рассказываешь Рафферти всякую херню… – Я схватил его за свитер, дернул на себя, чтобы он взглянул мне в глаза, но рука у меня была слабая, как у ребенка, и Леон вывернулся, сжался еще сильнее. – Мало тебе того, что ты мне жизнь испортил, так теперь еще и посадить решил? Да за что, что такого произошло, что ты со мной так…

Я готов был его ударить. Уже занес кулак, представил с восторгом, как сейчас впечатаю в его лицо, но Сюзанна перехватила мою руку и спросила негромко:

– Где ты был?

Я развернулся, чтобы хорошенько на нее рявкнуть, но при виде нее онемел. Волосы растрепались, клипсы едва не падают с мочек, зрачки расширены, взгляд блуждающий.

– Что?

– В ту ночь. Тоби. Куда ты ходил?

В ту ночь. Я подумал, она говорит о провале, дыре в моей памяти между пабом и моей гостиной.

– Не знаю, – ответил я; мне казалось, что моя голова, раскачавшись, вот-вот сорвется с шеи. – Я пытался вспомнить. Но не смог.

Сюзанна покачнулась и сильнее вцепилась в мою руку, чтобы не упасть.

– А что? – Меня снова охватила подозрительность. – Ты знаешь? Откуда ты…

– Я заходила в твою комнату.

– В какую еще комнату? – не понял я.

– Когда пришло сообщение от Доминика. Я перепугалась. Не понимала, что происходит. Мне нужно было с кем-то поговорить. Я пошла к Леону, но он дрых без задних ног, а когда я попыталась его разбудить, послал меня на хрен и укрылся с головой одеялом. Тогда я пошла к тебе. А тебя не было.

– Да быть не может. – Я выпустил Леона; он шмыгал носом где-то в темноте. – О чем ты? Я не это имел в виду.

– Я до рассвета просидела у себя в комнате на кровати, прислушивалась, не вернешься ли ты. Я перепугалась, думала, Доминик что-нибудь с тобой сделал и поэтому написал такое сообщение… в конце концов я уснула. А когда проснулась, ты уже был дома.

– Погоди. – Она так стиснула мою руку, что мне было больно. – Но ты же сказала, что не обратила на ту эсэмэску никакого внимания. Твои собственные слова.

– Я не хотела никому говорить. Еще подумают, что я… И детективам не сказала. Но где ты все-таки был? Неужели не помнишь?

– Да я не об этом, – ответил я. – Я имел в виду ту ночь, когда меня избили. У меня в квартире. А в ту ночь, с Домиником… когда Доминик… я был дома, в кровати.

– Нет.

– Да.

– Нет. Я проверяла.

Я уставился на нее. А она на меня. Где-то в доме, так слабо и далеко, словно это было скорее ощущение, чем звук, хлопнула дверь.

Медленно, капля за каплей, ее слова просачивались сквозь многослойную путаницу в моем мозгу. Леон с Сюзанной узнали мою толстовку, сообщили Рафферти, что я не ладил с Домиником, отдали копам снимок вовсе не потому, что с макиавеллиевским коварством задумали меня подставить. Если бы они и вправду решили отправить меня за решетку, наверняка действовали бы ловчее. Могли соврать копам что угодно – взять хотя бы изобиловавшую скандальными подробностями историю, которую Сюзанна только что сочинила, и мне с моей исковерканной памятью не удалось бы отвертеться. Они навели на меня Рафферти из опасения, что в противном случае он примется за них самих, и вдобавок – эти их мелкие подколки, мол, вечно тебе все сходит с рук – не собирались принимать удар на себя. Потому что думали, будто я и правда это сделал.

А вот это уже было нелепо до безумия. Я бежал по жизни вприпрыжку, ни о чем особо не задумываясь, добродушный, как лабрадор, какой из меня убийца? Нет, конечно, избить Доминика я бы мог, никто не спорит, знай я тогда всю подноготную, мы бы с Шоном вломили ему хорошенько. Но чтобы вот так, удавкой? Такого не просто не могло быть, а не могло быть никогда, ни при каких обстоятельствах, мне бы это в голову не пришло, и уж кому-кому, а Леону с Сюзанной следовало бы догадаться, ведь они знают меня лучше всех, как же они могли хотя бы на секунду поверить…

– Погоди, – сказал я. – То есть ты думаешь, я… что?

– Ничего я не думаю. Честное слово. Я просто хочу знать.

– Ладно. – Я старался говорить тихо. – Хватит уже это… Ходить вокруг. Вы двое хотите мне что-то сказать, вы обвиняете меня в чем-то, так говорите.

– Ничего мы не хотим, – высоким, дрожащим голосом возразил Леон. – Правда, Тоби, мы…

– Ах ты сволочь! Мало ты меня уделал?

Я потянулся было к нему, попытался схватить, он отшатнулся, и тут я услышал шум. С крыши донесся скрежет, что-то скребло по шиферу, что-то большое – когтями? Лапами?

– А это еще что за хрень? – Я опомниться не успел, как выскочил с террасы в сад. Мягкая земля проседала, скользила под ногами, я почти кричал: – Что это за хрень?

– Где? – Леон бросился за мной, наступил на камень, подвернул ногу, взмахнул руками. – Что?

– Слышишь? На крыше.

– Это птица, – нас догнала Сюзанна, обернулась к дому, – или летучая мышь.

– Нет, смотри. Смотри.

На гребне крыши, возле каминной трубы, притаилось нечто бесформенное, вздыбилось перьями, точно крылья росли прямо из головы, оно шевелилось, собиралось, и движения его были такими выверенно-точными, что я готов был поклясться: это человек. Рафферти следит за нами, гремит, подслушивает, везде и всюду…

– Да какая к черту птица, ты посмотри, она же огромная…

– Это ее тень, Тоби, успокойся ты уже…

– А это что такое, у нее на голове? Что за птица…

– Господи, – простонал Леон, повышая голос. – Господи…

Существо поднялось, растянулось на фоне неба, становясь все выше и выше, за гранью возможного. А потом взмыло в воздух и ринулось к нам.

Мы с Леоном издали сдавленный хриплый вопль. Услышав, что оно приближается, я пригнулся, споткнулся и упал на четвереньки в грязь. Поднятый существом ветер взметнул мои волосы, я почуял его дикий, сосновый, земляной дух, увернулся от когтей, нацеленных с идеальной безжалостной точностью прямиком на мой загривок…

И далеко не сразу понял, что оно исчезло. Я замолчал, Леон тяжело дышал. В саду стояла мертвая тишина.

Я заставил себя сесть, что оказалось не так-то просто: меня била крупная дрожь. Ни на гребне крыши, ни на деревьях никого не было, рядом со мной на коленях, согнувшись в три погибели, стояла задыхавшаяся Сюзанна, я в панике вцепился в нее, оглядел, нет ли крови.

– Сью. Посмотри на меня. Что с тобой?

– Всё в порядке.

И тут до меня дошло, что она хохочет.

– Какого черта…

– О господи, – Леон припал к земле, схватился за сердце. – Никак не отдышусь…

– Господи боже, что это было?

– Ушастая сова, вот что, – выдохнула Сюзанна. – Два идиота, блин.

– Нет, не может быть, – просипел я. – Она же огромная…

– Ты их разве никогда не видел? Эти твари большие.

– Она кинулась на нас.

– Наверное, решила, что вы хотите на нее напасть. Вы так шумели…

– Леон. Скажи. Это же не сова была?

Белки его глаз блеснули в лунном свете.

– Сердце колет. Наверное, приступ… ох как больно…

– У тебя паническая атака. – Сюзанна вытерла слезы кулаком и наконец успокоилась. – Дыши медленно и поглубже.

– Не могу!

– Никакая это не сова, – сказал я.

Сюзанна перевела взгляд на меня. На щеках ее боевой раскраской темнели полосы грязи. Она медленно повалилась на спину, разметав волосы по земле, и уставилась в пустое небо. Леон, судя по звукам, плакал.

Комковатая грязь набилась мне в ботинки, облепила ладони, я был весь в поту, дрожал и чувствовал, что укурился как никогда. Окружавший меня уродливый лунный пейзаж совершенно не походил на Дом с плющом, вплетенный в мою жизнь. Меня обдало ужасом: наверное, это и не он, совсем другое место, фальшивка, мрачная параллельная реальность, сотканная из тумана, кривая, но смертельно правдоподобная копия, которую Рафферти создал, а потом заманил нас всех сюда, и теперь нам не выбраться никогда. И я вдруг осознал, что в глубине души давно это понял, но мне не хватало ума признаться в этом даже себе. Я чуть было не заорал, но удержался: Рафферти наверняка нас подслушивает и сразу обо всем догадается, а тогда нам конец.

Над деревьями пронзительно засвистели ночные птицы. В моей комнате наверху погас свет.

– Какого черта, – глухо прохрипел я. – Совсем вы уже, что ли? Какого черта.

Ни Леон, ни Сюзанна ничего не ответили. Леон всхлипывал, уже не скрываясь.

– Уроды. Идите в жопу. Поняли?

– Я домой хочу, – выдавил Леон и вытер слезы ладонями. В неверном свете луны он выглядел как-то дико – волосы дыбом, как у буйнопомешанного, искаженное лицо перепачкано грязью.

– Хорошая мысль. – Сюзанна с трудом села, потом, пошатываясь, поднялась на ноги. – Поехали.

Она протянула Леону руки. Он ухватился за них, и в конце концов ему удалось встать. Обнявшись и покачиваясь, они побрели по изрытой земле к дому, Сюзанна то и дело подворачивала ноги под какими-то немыслимыми углами. На меня они даже не оглянулись.

Я же остался сидеть где был. На освещенной кухне Сюзанна, тяжело навалившись на стол, принялась безжизненно и сосредоточенно, точно в замедленном воспроизведении, тыкать в экран телефона; Леон у раковины плеснул водой в лицо, вытер шею, потом налил кружку и выпил залпом. Сюзанна подняла голову, зашевелила губами, он кивнул, не оборачиваясь. Вокруг меня вилась назойливая мошкара, какие-то твари ползали сзади по шее, по рукам, от земли сквозь одежду сочился холод.

Немного погодя Сюзанна взглянула на экран телефона и что-то сказала: такси. Оба схватили пальто, выронили, подняли, накинули на плечи и вышли в коридор.

Меня понемногу отпускало, но сад по-прежнему казался до жути чужим, вроде он, а вроде и не он. При мысли о том, чтобы подняться и пересечь это пустое пространство, по спине пробежал холодок, кто знает, что таится в укромных уголках, какие ловушки подстерегают, какие перепутавшиеся плети, дикие псы, лучи фонарей. Но меня трясло, задница вся промокла, и даже если та тварь была всего лишь совой, оставаться с ней один на один мне не хотелось. В конце концов я заставил себя подняться, преодолевая головокружение, и припустил в тени к дому, точно перепуганная мышь.

По лестнице я поднимался на ощупь целую вечность. От запаха пыли, мерного тихого храпа из комнаты Хьюго, скрипа половиц сердце замирало, прекращало биться. Я никак не мог решить, будить ли Мелиссу; с одной стороны, ей нужно как следует выспаться, с другой – я просто обязан ей все рассказать, весь этот бред, из-за которого мы с ней поссорились первый раз в жизни, я не мог ждать до утра.

– Любимая, – тихо, как мог, произнес я в темноту нашей спальни. – Ты спишь?

И сразу же догадался. Воздух в комнате был стерильный, прохладный, ни дыхания, ни ее запаха, ни следа ее тепла.

Я нашарил выключатель. Постель заправлена, шкаф открыт, вешалки пусты.

Я тяжело опустился на кровать. В ушах гудело. Отыскал телефон, позвонил Мелиссе – автоответчик. Набрал еще раз, то же самое. И еще – она отключила телефон.

Я и не думала, что это ты, сказала она, глядя мне в глаза, и я поверил ей, потому что хотел поверить. Неудивительно, что она весь вечер неотступно размышляла о чем-то, неудивительно, что так отчаянно старалась вытащить меня отсюда – среди ночи, пьяного, обдолбанного, бросить все, сбежать в чем были. Она пыталась меня защитить. Боялась, что если я продолжу расспросы, то узнаю, что натворил.

Почему-то сильнее всего меня ранило не то, что Мелисса решила, будто бы я способен убить, – в конце концов, мы с ней тогда и знакомы-то не были, у всех подростков каша в голове, они тупят и ни черта не соображают, мало ли что я мог отмочить. Но мне казалось, уж сейчас-то Мелисса знает, кто я такой, знает меня как никто, по-настоящему, даже если я сам себя не узнаю, помогает мне держаться, но получается, я ошибался, и от этой мысли хотелось уронить голову на руки и расплакаться. Я ведь не какой-нибудь там заскорузлый мудак, не психопат, способный начисто позабыть об убийстве, задвинуть его в дальний угол памяти и жить себе дальше как ни в чем не бывало, – ну вот, снова-здорово, с чего я взял, будто знаю, кто я такой, на что способен, на что нет?

Мелисса, Леон, Сюзанна, Рафферти, Керр. И, насколько я понимаю, Хьюго – сказал же он тогда в машине: Хотел бы я знать, как так получилось, что он очутился в этом дупле. Мне кажется, я имею право знать. Теперь-то я понимал: он осторожно, деликатно намекал мне, чтобы я во всем сознался. Кто еще? Может, кто-то из группы одноклассников на фейсбуке? Дек, Шон? Мой отец? Моя мать?

Вихри малиновых цветов, разложенных на сизой столешнице, методичный, ритмичный промельк ножа в солнечных лучах. Сухой удивленный голос Сюзанны: В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы.

Вот наконец все и встало на свои места. Как же я раньше не догадался, это же очевидно: все они считают меня убийцей, потому что я и убил Доминика.

В доме стояла мертвая тишина – ни скрипа, ни единого шороха, ни храпа Хьюго. И дом, как сад, теперь казался мне чудовищным миражом, в котором зреют необъяснимые, неудержимые перемены, половицы хлюпают под ногами, как мох, кирпичные стены вздымаются, как занавески, будто их надувает снаружи незримая сила.

Где ты был той ночью?

Я пытался себя убедить, что я бы не забыл такое. Удар по башке способен выбить из памяти слово “дуршлаг” или когда я в последний раз видел Фила, но не такое. Но я уже не знал, правда ли это.

Фэй сказала, что ты тем летом вроде как злился на Доминика.

Он умер, когда мы окончили школу и должны были вот-вот разбрестись кто куда, зажить каждый своей жизнью. Леону уже не пришлось бы терпеть выходки Доминика – типа той, со шкафчиком в раздевалке, все это осталось в прошлом. С чего бы Леону понадобилось его убивать?

Готов поспорить на что угодно: вы хотели всего лишь припугнуть Доминика. Вы собирались малость его встряхнуть, ничего серьезного.

Но если бы так все и было, подумал я – по стенам бежала тошнотворная рябь, на краю поля зрения пульсировал мрак, – то вся моя жизнь неминуемо изменилась бы: кошмары, ужасные воспоминания, панические атаки при виде каждого копа или сада Хьюго, и никакая травма головы не в состоянии это переписать…

Нам стало так стыдно, что мы весь вечер просидели наверху, сказала Сюзанна. Готова поклясться, через неделю ты уже обо всем забыл. И поражение мозга тут ни при чем. Такой финт выкинуло мое сознание – на тот момент целое и невредимое, ведь я же был совершенно в своем уме.

И тут мне стало так мерзко – не от выпивки, не от травки, а словно я отравился или инфекцию подцепил, накатила липкая, водянистая слабость, в глазах потемнело, и я рухнул на четвереньки, прижался лбом к полу, стараясь дышать медленно, неглубоко и ожидая, что меня сейчас вырвет или я отключусь. И в глубине души – в том крохотном ее уголке, который оставался ясным, – радовался, что меня не видит Мелисса.

Глаза не открывались. Я не понимал, засыпаю или теряю сознание, и то и другое казалось блаженной милостью. Каким-то чудом я ухитрился доползти до кровати и взобраться на нее, вцепился в одеяло, нутро переворачивалось, наконец вокруг меня сомкнулась чернота, и я исчез.

10

Проснулся я от того, что в лицо светило солнце. С трудом приоткрыл глаза, по краям занавесок пробивался свет, стоял роскошный осенний день. Каждой отдельной части меня было по-своему плохо. Я перевернулся на живот и застонал в подушку.

Постепенно, фрагмент за фрагментом, возвращались события прошлой ночи. Больше всего на свете мне хотелось снова уснуть, желательно на несколько недель или месяцев, а лучше бы навсегда, но от движения меня замутило, и я еле успел добежать до туалета.

Рвотные позывы не прекратились даже после того, как желудок опустел. Чуть погодя я рискнул подняться на ноги, прополоскал рот, плеснул холодной водой в лицо. Руки тряслись, в зеркале я выглядел таким же отечным и сонным, как в больнице.

Мне было очень страшно. Одно дело, когда тебя подозревают в убийстве, но ты знаешь, что невиновен, и вряд ли тебя упрячут в тюрьму за то, чего ты не совершал, это же не дешевый голливудский фильм. И совсем другое, если ты и правда можешь оказаться преступником. Рафферти ловок, умен и опытен, мне его не переиграть, и если я оставил улики – а как иначе, мне ведь было всего восемнадцать, ни ума, ни опыта, – он обязательно их отыщет. Сообразит, что к чему, вытянет из меня все, что нужно, а я и знать не буду, о чем лучше умолчать, я ведь понятия не имею, что тогда случилось и почему я сотворил такое. Не верится, что мне это сошло с рук и за столько лет никто ничего не заподозрил (ой ли?).

Мне отчаянно требовалось подумать, но голова раскалывалась. Я порылся в вещах, нашел обезболивающие, выпил пару таблеток, хотел догнаться ксанаксом, но голова нужна была ясная – насколько это вообще возможно. Потом – не обращая внимания на то, что я по-прежнему в нарядной рубашке и льняных брюках, правда, теперь они были вымазаны в грязи и от них воняло потом и марихуаной, – осторожно двинулся вниз в поисках кофе.

Кухню заливал ослепительный свет, часы на стене показывали, что уже за полдень. Хьюго в халате и тапочках стоял у плиты, поглядывая на бодро плевавшуюся кофеварку.

– А. – Он с улыбкой обернулся ко мне, ему сегодня явно было получше – даже, пожалуй, намного лучше, чем мне. – Восставший из мертвых. Повеселились вчера?

Я сел за стол, закрыл лицо руками. Зря я спустился на кухню – меня тошнило от одного запаха кофе.

Хьюго рассмеялся.

– Правильно я не стал тебя будить. Подумал, что тебе нужно выспаться. А когда услышал, что ты ходишь, поставил вариться кофе.

– Спасибо, – промямлил я.

– У меня для тебя сюрприз. Как придешь в себя, расскажу. Есть будешь? Может, тост? Или яичницу?

– О нет.

Хьюго снова рассмеялся.

– Значит, потом. – Он заглянул в кофеварку, выключил газ и налил мне большую кружку. – Вот, держи, – и прошаркал ко мне, опираясь на трость, я не додумался сам взять кофе. – Мелисса будет кофе? Она еще спит? Или уже уехала на работу?

– Она ушла, – ответил я.

– Вот как. – Дрожащей рукой Хьюго осторожно налил себе кофе. – Во сколько же вы легли?

Может, не говорить ему ничего, подумал я. Хьюго обожает Мелиссу, это разобьет ему сердце. Пару дней наверняка удастся потянуть, придумывая причины, почему она не приезжает – инвентаризацию проводит, мать заболела, – а там, глядишь, соображу, что со всем этим делать… Но сил врать у меня не было.

– Нет, она совсем ушла.

– Что? – Хьюго резко поднял голову. – Почему?

– Долго объяснять.

Он поставил кофеварку, налил в чашку молока, опустился напротив меня, обхватил обеими руками чашку и, не мигая, уставился на меня. Полы халата разошлись, открыв застегнутую не на те пуговицы фланелевую пижаму, серые глаза за стеклами очков казались огромными.

Я заговорил и уже не смог остановиться. Сбивчиво выложил все, что случилось вчера, смутно припоминая то одно, то другое, перескакивая с пятого на десятое, но в целом смысл был ясен. Единственное, о чем я умолчал, – это о последнем шаге, решающем своем открытии. Хьюго, скорее всего, и сам обо всем догадался, он прихлебывал кофе и ничего не говорил, но у меня не хватило духу произнести это вслух.

– Ну и вот, – пробормотал я, по два раза повторяя одно и то же, – они уехали, и тогда я обнаружил… Я думал, Мелисса наверху, а оказалось… я ей звонил вчера, сегодня еще нет, и не понимаю, нужно ли, то есть, разумеется, я хочу все исправить, но не знаю, что будет дальше, может, и к лучшему, что ее здесь нет…

Я наконец заставил себя замолчать. И в бескрайней тишине, глядя в чашку с нетронутым кофе, с опозданием сообразил, что сделал ужасную гадость, вывалив такое на Хьюго. Ему осталось пару месяцев от силы, зачем было портить ему жизнь этим дерьмом? Мне было стыдно на него смотреть, вдруг окажется, что он ошеломлен, убит горем, плачет. Я сидел, не поднимая головы, ковырял ногтем пятно на столе – мягкое посеревшее дерево, волокна огибают темное пятнышко, похожее на мультяшное привидение с широко раскрытым ртом. Сколько раз я сидел на этом месте, ел хлеб с вареньем, готовился к контрольным по географии, пил на вечеринках, а теперь вот такое.

– Хватит. – Хьюго со стуком поставил чашку на стол, и я вздрогнул, голос его прозвучал энергично и уверенно, совсем как в те дни, когда я был ребенком, твердый, как дуб, – голос, от которого мы застывали как вкопанные и мигом прекращали ругаться или шалить. – Это зашло слишком далеко.

Я не мог выдавить ни слова. Я вдруг почувствовал со стыдом, что вот-вот расплачусь.

– Больше не думай об этом. Я разберусь. – Он опустил ладонь на стол, оттолкнулся и встал. – Но сначала нам с тобой нужно поесть. Омлет, будешь-будешь, никуда не денешься, понимаю, не хочется, но после сам же мне спасибо скажешь. Мы спокойно позавтракаем. Потом ты примешь душ, а я со всем разберусь, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

Я понимал, что это вряд ли возможно, но мне так хотелось ему верить. Хьюго стоял спиной к лившемуся из окна свету, лицо в тени, скрюченная рука сжимает трость, волосы свисают до плеч, полы халата разлетелись – фигура с карты таро, воплощенное предзнаменование. Не в силах вымолвить ни слова, я вытер слезы ладонью.

Хьюго доковылял до холодильника и принялся доставать продукты: яйца, сливочное масло, молоко.

– С сыром, ветчиной и, может, со шпинатом… Конечно, неплохо было бы зажарить большую яичницу с беконом, колбасой, вареной картошкой и прочим, но у нас ничего этого нет.

– Прости меня, – наконец выдавил я. – Прости, пожалуйста.

Он и ухом не повел.

– Иди-ка порежь ветчину. А то рука совсем не держит.

Я послушно подошел к столу, отыскал нож и принялся за ветчину. Обезболивающие подействовали, голова уже не разламывалась, но была как чужая, казалось, будто внутри плавник, туман, паутина да цветочный пух.

Хьюго разбил в миску четыре яйца, взбил венчиком.

– А теперь сюрприз, – бодро произнес он. – Я все ждал, пока ты придешь в себя. Ты не поверишь.

Я изобразил любопытство, уж такую малость я мог для него сделать.

– Да?

– Я разгадал тайну миссис Возняк. – Он расплылся в улыбке.

– Не может быть, – удивился я.

– Еще как может. В ноябре 1887 года Хаскинс, ну, тот, который вел дневник, написал, что жена совсем замучила его проблемами своей родни. Жалуется он в дневнике беспрерывно, и сперва я на эти строки внимания не обратил, даже хотел перелистнуть целый раздел, но, к счастью, все-таки прочитал. Сестра его жены, что жила в Клэре, – понимаешь, почему я сразу же насторожился? – надумала отправить к Хаскинсам в Типперэри свою шестнадцатилетнюю дочь – погостить несколько месяцев. И вот Хаскинс возмущается – придется ее кормить, – а еще негодует, потому что девица может пагубно повлиять на его детей, которым на тот момент было три, четыре и семь лет, я не очень понял, какого рода пагубное влияние он имел в виду. Разве что… – Хьюго приподнял бровь – смекаешь? – и бросил кусок сливочного масла на сковородку.

Я не сразу выудил из болота в голове догадку:

– Она была беременна?

– Ну, трудно утверждать наверняка, Хаскинс от злости писал как курица лапой и дважды подчеркивал едва ли не каждое слово, но, судя по разглагольствованиям о стыде, бесчестье и позоре, скорее всего, да. Будь добр, передай мне соль и перец.

Я протянул Хьюго солонку и перечницу, дивясь его невозмутимости. Может, он просто забыл наш разговор и вечером снова спросит, когда вернется Мелисса?

– Спасибо. А теперь, – он энергично посолил и поперчил омлет, – угадай, как фамилия племянницы?

– Неужели Макнамара?

– Именно. Элейн Макнамара. – Довольно прищурясь, он с улыбкой убавил газ. – Вроде бы в родословных ее имя еще не встречалось? Или встречалось?

– Насколько я помню, нет.

– Ничего, найдем. Ну а потом, – он вылил яйца на сковородку, они зашипели, заскворчали, – я принялся листать дневник, мне не терпелось отыскать упоминание об О’Хаганах, чтобы подтвердить свою догадку. И в начале 1888 года мистер Хаскинс пишет, что их чудесные соседи, семейство О’Хаган, не прочь “прикрыть позор Элейн”. Сделать это было просто: точность записей о рождении тогда никого не заботила, так что О’Хаганы вполне могли пойти к регистратору и записать младенца на себя, и никто бы не потребовал доказательств, что это действительно их ребенок. Старина Хаскинс не очень этому обрадовался, по его мнению, Элейн слишком легко отделается, не осознает чего-то там, кажется, “глубины своего падения”, сам он куда охотнее отослал бы ее в Дом матери и ребенка. Но, сдается мне, в конце концов жена его переспорила.

Безмятежное журчание его голоса, аппетитный запах жарящихся яиц, яркая холодная синева неба за стеклянными дверями. Я вспомнил первый свой день здесь – как мы сидели вдвоем в кабинете, дождь стучал в окно, Хьюго что-то рассказывал, я же размышлял о том о сем.

– Пока это все, что удалось раскопать, – сказал Хьюго, – потом я услышал, что ты встал. Но в целом неплохо, утро прошло продуктивно.

Он смотрел на меня едва ли не робко.

– Вот это да. – Я заставил себя улыбнуться. – Поздравляю.

– И я тебя. Это наша общая заслуга. Надо отметить, у нас найдется просекко или что-нибудь похожее? Или у тебя и без того голова кругом?

– Нет, давай отметим. Кажется, что-то такое оставалось.

– Ну а теперь, – Хьюго щедро посыпал омлет тертым сыром, сверху бросил пригоршню нарезанной ветчины, – разумеется, нужно придумать, как сообщить обо всем миссис Возняк.

– Она будет на седьмом небе. – Я нашел в винном шкафу бутылку просекко, теплое, но сойдет. – Ты ведь расскажешь ей именно то, что она и хотела услышать. Это же не как если бы в ее родословной вдруг обнаружился убийца.

Хьюго задумчиво посмотрел на меня через плечо:

– Если не ошибаюсь, этот ребенок – будущий дедушка Амелии Возняк, Эдвард О’Хаган, тот самый, что эмигрировал в Америку. Его не стало лишь в 1976-м, она должна его помнить. Правда, после такого она наверняка задумается, хорошо ли его знала. Ведь на самом-то деле он не Эдвард О’Хаган, а Эдвард Макнамара, то есть совершенно другой человек. Не во всем, конечно, но в чем-то точно. К тому же, – Хьюго бросил на сковородку шпинат, – судьба была к нему жестока и несправедлива. А шестнадцатилетняя девушка, которую с позором отослали из дома и у которой силой отобрали ребенка, была прабабкой Амелии. А значит, жестокость и несправедливость имеют самое непосредственное отношение и к ее существованию. Ведь иначе она была бы Амелией Макнамарой – а может, ее не было бы вовсе.

– Наверное, ты прав, – согласился я, хотя, признаться, рассказ Хьюго не вызвал у меня особого сочувствия. Я бы с радостью обменял наши с ним проблемы на экзистенциальный кризис миссис Возняк.

– Кто знает, возможно, она отнесется к этому так же, как ты. Но я на всякий случай постараюсь быть деликатным. – Со второго раза ему удалось сложить омлет пополам. – Ну да это уже не сегодня. Сперва нужно расшифровать до конца дневник, хотелось бы выяснить, что же случилось с Элейн, а если получится, то и отыскать отца ребенка. Спросим у миссис Возняк, не осталось ли потомков по мужской линии, чтобы сравнить Y-хромосому, а пока не хочешь ли взяться за приходские записи, посмотреть, не вышла ли Элейн в конце концов замуж? Если так, то, конечно, вряд ли за отца того ребенка, иначе они бы давным-давно сыграли свадьбу, но, скорее всего, по каким-то причинам это было невозможно. Однако проверить стоит.

– Хорошо. – Видимо, предполагалось, что мы возвратимся к привычной уютной жизни, притворясь, будто вчерашнего вечера не было, хотя я не очень понимал, как именно Хьюго себе это представляет. Не говоря уже о том, как он намерен во всем разобраться, я вдруг заподозрил, что его план – лишь вызванная болезнью бредовая идея, для воплощения которой ему понадобилась бы кукла вуду с изображением Рафферти, Бэт-сигнал и всякое такое. А может, он просто не понял, что происх[72]одит? Решил, будто вся проблема исключительно в том, что я поссорился с кузенами и с девушкой, мы все перенервничали, наделали глупостей, потому достаточно поговорить по душам – и все уладится?

– За нас. Твое здоровье.

– И за Элейн Макнамару. – Хьюго взял у меня стакан и отошел в сторонку, пропуская меня к тяжелой сковороде с омлетом. – Бедное дитя.

К собственному удивлению, я так стремительно расправился с половиной омлета, что Хьюго рассмеялся:

– Если не наелся, яйца еще остались.

– Ты был прав, – ответил я. – Мне и в самом деле это было нужно.

– То-то же. В следующий раз будешь меня слушать. – Он улыбнулся мне поверх стакана, а когда я доел последний кусок, попросил: – Принеси сигареты. Гулять так гулять.

Мы сидели молча, курили одну за другой, подливали себе просекко. Хьюго запрокинул голову и с торжественным мечтательным спокойствием смотрел в потолок из-под полуопущенных век. Еле слышный гусиный крик навевал воспоминания о запахе осени, первом морозце и торфяном дыме. Большая рука Хьюго стряхивала пепел в щербатое блюдце, служившее нам пепельницей, солнце оживляло потертую деревянную столешницу невыразимым божественным сиянием.

Я провел в ванной целую вечность. Прошлая ночь впиталась в мою кожу, и как я ни терся мочалкой, от меня все равно разило перегаром, стоялым душком травки и землей. В конце концов я сдался, встал под душ, включил воду посильнее и погорячее, обжигающая струя лупила меня по голове.

Стоило остаться одному, и снова накатил отходняк после вчерашнего – мешанина из мерзости, телесной и ментальной, всепожирающее, изматывающее отчаяние и обреченность, которая зарождалась словно и не в мозгу, а где-то в желудке и позвоночнике. Мелисса была права: зря я, дурак, сунулся искать ответы, но теперь уже ничего не поделать.

Что-то еще цеплялось за крошечную вероятность того, что я как-то не так понял, и если бы я мог просто прочистить башку, то увидел бы реальную картину. Но как я ни старался, все следы приводили на прежнее место: толстовка моя, ключ, чтобы впустить Доминика, мог быть только у меня, и позвать его мог только я (Привет, чувак, я тебе задолжал, а тут раздобыл пару дорожек, не хочешь приехать?), вдобавок в ту ночь меня не оказалось в комнате. Да и если уж начистоту, кто еще это мог быть? Леон с Сюзанной считали, что это я. Хьюго: ни единого шанса. А больше в доме никого не было. Конечно, Доминик мог украсть ключ и предусмотрительно явиться к нам в сад с удавкой и убийцей, но даже в моем отчаянии такое предположение выглядело абсурдом, – в общем, с чего начал, к тому я и вернулся.

Главное – я ничего не мог опровергнуть. Единственные мои контраргументы: “я ничего не помню” и “я не такой”, но много ли они стоят? В суде (быть может, даже наверняка): дамы и господа присяжные, я понимаю, что на удавке обнаружили ДНК моего клиента, но посмотрите на него, такой милый молодой блондин из такой приличной богатой семьи, такой красавчик, никогда не был замешан ни в чем подобном, разве он похож на убийцу… И если получится как-то замаскировать мои набрякшие веки и сделать так, чтобы язык не заплетался, пожалуй, мне удастся их убедить. Здесь же, в клубах пара, под беспощадную барабанную дробь воды и страдальческий стон труб, все было иначе. Что бы ни было у меня в голове, кем бы я себя ни считал – это не стоило совершенно ничего.

Две руки, чтобы повернуть ключ в ржавом замке, шепот Заходи, чувак, ухмылка Доминика в лунном косом луче. Удавка врезается в плоть, из горла рвется сдавленный вопль, ноги отчаянно сучат по грязи. Немыслимая тяжесть тела, которое нужно протащить по бесконечному травяному простору, оглушительное до жути собственное дыхание, руки соскальзывают, мрак, суматоха, ничего у меня не получится, – я понятия не имел, что из этого действительно помню, а что порождение темных галлюцинаций, превосходящих воображение, неуправляемых и бессознательных, кипевших собственной мощью и жизнеподобием.

Все это казалось мне насилием, чужим, безумным, наведенным мороком. Разве я мог так думать? Я ведь совсем не такой: пью пиво с друзьями, ловко модерирую споры в твиттере, ленивыми дождливыми воскресными утрами в постели с Мелиссой завтракаю круассанами. Я не сразу понял, почему же нахлынувшее чувство показалось мне таким знакомым. Я по-прежнему стоял в душе, вытаращась в пространство, – наверное, добрых полчаса, вода уже остывала – и вдруг вспомнил: безликий доктор что-то бубнит, я первый день в больнице, невропатолог, судороги, эрготерапевт, словно все это имеет ко мне какое-то отношение, и постепенно до меня доходит, что да, имеет, теперь это и есть моя жизнь.

Вода остыла до такой степени, что я начал дрожать. Я уже вытирался, как вдруг услышал осторожный стук во входную дверь, потом пауза, мерное бормотание Хьюго сливается с другим голосом. Тон беззаботный, приятный, ничего срочного, но я узнал этот голос сквозь стены и пол, я узнал бы его с первого слова где угодно, точно влюбленный. Рафферти.

У меня подкосились ноги. Как же быстро. Я понимал, что рано или поздно это произойдет, но думал, через несколько недель, если не месяцев, а в глубине души по-дурацки надеялся: быть может, мне и вовсе удастся отвертеться. Я даже подумал, не сбежать ли, – Хьюго их заговорит, я выпрыгну в окно, перелезу через заднюю стену и… – но, еще не закончив мысль, осознал, что все это чушь, и что дальше – сбежать в леса и поселиться в пещере в горах Уиклоу? Я наскоро оделся, кое-как застегнул пуговицы – по крайней мере, когда они сюда придут, не застанут меня дрожащим в одних трусах. Отрицай, сказал я себе, спускаясь по лестнице, точно в замедленном воспроизведении, голова так сильно кружилась от ужаса, тошноты и нереальности происходящего, что пришлось ухватиться за перила, отрицай, отрицай, все отрицай, найди адвоката, они ничего не докажут…

В прихожей стояли Рафферти, Керр и Хьюго. Одновременно и резко обернулись ко мне. Детективы были одеты по-осеннему, в длинных пальто, на Керре была шляпа а-ля Аль Капоне, Хьюго – я сразу это заметил, но не понял, что это означает, – сменил пижаму и халат на более-менее приличные твидовые брюки, чистую рубашку и джемпер. Было что-то тревожащее в том, как они стоят поодаль друг от друга на плитках пола, точно фигуры на шахматной доске.

– В чем дело? – спросил я.

– Тоби, – непринужденно и весело проговорил Рафферти, словно и не было нашего прошлого разговора, – вам идет эта стрижка. Ваш дядя ненадолго съездит с нами в участок. Не беспокойтесь, мы вернем его вам в целости и сохранности.

– Что? Почему?

– Нужно взять показания, – ответил Керр.

– Но… – начал было я и осекся в замешательстве. Все трое смотрели на меня так, будто я вперся на частную сделку, коммерческие переговоры, встречу с наркодилером – словом, туда, где меня не ждали и я лишний. – Это можно сделать и здесь.

– Не в этот раз, – добродушно сказал Рафферти. – Тут дело особое.

Я не понял, что он имеет в виду, но мне это не понравилось.

– Он болен. У него был…

– Да, я знаю. Мы о нем позаботимся.

– У него начались приступы.

– Спасибо, что сказали. Мы за ним присмотрим. – И Хьюго: – Вам понадобятся какие-нибудь таблетки?

– Я их уже взял, – Хьюго коснулся нагрудного кармана.

– Хьюго, что происходит? – спросил я.

Он откинул прядь со лба. Длинные волосы гладко расчесаны, в сочетании с приличной одеждой они придавали облику Хьюго изможденную элегантность – знаменитый дирижер, переживающий трудные времена.

– Я позвонил детективу Рафферти, – мягко ответил он, – и сообщил, что виновен в смерти Доминика Генли.

Повисла оглушительная тишина.

– Какого черта, – выдохнул я.

– Надо было давно это сделать – пожалуй, даже много лет назад. Но для этого ведь нужен определенный склад характера, а я, как видишь, не такой – по крайней мере, не был таким до сего дня.

– Погоди, – перебил я, – Хьюго, что ты творишь?

Он печально, словно издали, смотрел на меня сквозь очки.

– На этой стадии, – сказал он, – я дальше молчать не могу. Тот приступ меня порядком встряхнул.

Керр переминался с ноги на ногу, ему не терпелось уйти.

– Помните, – сказал Рафферти откуда-то сбоку, – вы не обязаны ничего говорить, но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства. Вы же это знаете, верно?

– Знаю, – ответил Хьюго, снял с вешалки пальто и принялся неловко одеваться, перекладывая трость из руки в руку.

– Вы точно не хотите позвонить адвокату? Предупреждаю, он вам понадобится.

– Точно.

– Я позвоню папе, – слишком громко сказал я. – Он сразу приедет. Не говори ничего, пока не…

– Не позвонишь, – рассеянно перебил Хьюго, тыкаясь в рукав, который никак не мог отыскать. – Ты слышал, что я сказал? Ты не станешь тревожить отца, дядей и кузенов. Дай мне спокойно закончить дело.

– Ему нужен адвокат, – сказал я Рафферти. – Вы не имеете права говорить с ним без адвоката.

– Он сам так решил. – Рафферти поднял ладони.

– Он не может это решать. Он не… его сознание… он путается. Все забывает.

– Тоби, хватит, пожалуйста, – раздраженно бросил Хьюго.

– Я не шучу. Он, он не… – я вспомнил слово, – он недееспособен, не в состоянии принимать подобные решения.

– А мы и не собираемся устанавливать степень его дееспособности. – Керр повел плечом и поморщился, когда оно хрустнуло. – Этим занимается суд.

– Если до этого дойдет, – добавил Рафферти.

– Вот-вот, если. Пока что мы знаем лишь, что мистер Хеннесси хочет нам что-то рассказать, следовательно, мы обязаны взять у него показания.

– Но он же все выдумал. Он никого не убивал. Это… какая-то галлюцинация, это…

Хьюго теребил пуговицы пальто.

– Хьюго, пожалуйста.

– Я ценю твое доверие, Тоби, – с удивлением, смешанным с раздражением, ответил Хьюго, – но я прекрасно понимаю, что делаю.

– Если это и правда галлюцинация, – сказал Рафферти, – то вам не о чем волноваться. Мы во всем разберемся, не переживайте, и привезем его домой.

– Он умирает, – сказал я в отчаянии, мне уже было не до такта. – Доктор хотел положить его в хоспис. Вы не имеете права сажать его за решетку…

Керр разразился лающим смехом.

– За какую еще решетку? Господи. Угомонитесь, не кипятитесь. Мы просто поговорим.

– И ваш дядя волен будет в любое время уехать домой, – подхватил Рафферти. – В худшем случае – я подчеркиваю, в самом худшем – он вернется завтра.

– Завтра?

– Вряд ли начальство станет возражать, если мы выпустим его до суда, – добродушно пояснил Керр. – Он не сбежит.

– Тоби, успокойся, бога ради, – сказал Хьюго. – Все в порядке. Не суетись.

– А вы отдохните, расслабьтесь. – Керр глянул на меня и направился к двери. – Выпейте что-нибудь, отвлекитесь. Незачем попусту волноваться.

Хьюго снял с вешалки шарф, обмотал вокруг шеи.

– Ну что, пошли?

Рафферти открыл дверь, и в прихожую ворвался ветер, холодный, насквозь пропитанный осенью. Хьюго улыбнулся мне.

– Иди сюда, – позвал он, а когда я приблизился, обхватил меня рукой за шею, чуть притянул к себе. – Не переживай. Лучше займись дневником, а когда я вернусь, расскажешь мне, что нашел интересного. И помирись с Мелиссой, хорошо?

– Хьюго… – произнес я, но он уже оттолкнул меня и в сопровождении Рафферти с Керром вышел к солнцу и трепету желтой листвы.

Я тяжело опустился на ступеньку и просидел так долго. Разумеется, я догадался, что задумал Хьюго. Он все рассчитал, спокойно провел невообразимые вычисления и рискнул поставить немногое оставшееся ему время на то, что с нашей медлительной судебной системой и возможностью освобождения до суда его, скорее всего, уже не посадят. И решил провести пару из оставшихся ему дней в кабинетах для допросов, а потом войти в историю как Убийца с вязом – или как его окрестят таблоиды, – лишь бы меня спасти.

Я был против, но понятия не имел, как ему помешать. Прыгнуть в такси, погнаться за ними в полицейский участок и добавить в этот хаос собственное признание? Но при одной лишь этой мысли меня скрутил дикий страх, вдобавок я не представлял, как за такое взяться, – я не знал, в какой участок они поехали, и не понимал, как признаваться в том, чего не помню. В голове шумело, мозг словно отключился.

Я ни на миг не усомнился в том, что Хьюго лжет. Разумеется, никто никого не видит насквозь, как бы ни хотелось верить в обратное, но уж настолько-то я успел его изучить, он в жизни не стал бы никого душить. В Хьюго я был уверен больше, чем в себе, а это уже говорило о многом.

В конце концов на послушном автопилоте я поднялся в кабинет. На столе лежал раскрытый дневник Хаскинса, над которым трудился Хьюго; на пожелтевшие страницы были предупредительно наклеены листочки с пометками. Рядом была расшифровка, отрывочная, изобиловавшая лакунами, какие-то фрагменты Хьюго пропускал, выискивая интересные места. Я уселся за его стол и принялся заполнять пробелы.

Работа эта сама по себе медленная, выматывающая душу, с похмелья же текст и вовсе расплывался и прыгал перед глазами, так что невозможно было сосредоточиться, на каждое предложение у меня уходило по полчаса, все страницы пестрели крохотными кляксами.

Слушал, как Джорджи читает из учебника. Читает он более чем удовлетворительно, однако ж без огонька. Я показал ему, как следует читать, на примере рассказа – ???? – к нашему вящему обоюдному удовольствию… Чудесный день, вернулся с мессы, изрядно проголодавшись и надеясь отобедать как следует, но…

дальше жалобы на кухарку.

В городе вспышка кори, говорят, у…

кого-то, может, у Салливанов?

младшенький при смерти, но…

неразборчиво

…надежда…

День тянулся и тянулся, а Хьюго не возвращался. В какой-то момент – голова кружится, перед глазами черные точки – я позвонил Мелиссе, убедив себя, что она имеет право знать о случившемся, хотя, разумеется, надеялся, что она тут же примчится и поддержит меня в этой новой беде. Но она не ответила. Сообщения я не оставил, не хотел о таком говорить на автоответчик.

Сегодня я рассчитывал съездить в Лимерик, но дорогу развезло, и я никуда не поехал. Супруга меня привела в великое расстройство и…огорчение?..

Было почти шесть, наверняка они уже записали его показания, не бог весть какая эпопея. Я позвонил на мобильный Хьюго, но он не взял трубку. Обшарил все карманы и ящики, отыскал визитку Рафферти и с колотящимся сердцем набрал его номер, сразу же сработал автоответчик.

Я добрался до перипетий с Элейн Макнамарой, тут Хаскинс разразился желчной проповедью.

С одной стороны, мы, как говорит Каролина, наставим ее целомудрию, добродетели и…

…трудолюбию?

Но невелика получается кара за ее грех…

Я перелистал дальше, так он распинался несколько страниц.

За окном сгущались сумерки, от стекла тянуло вечерней прохладой. Хьюго строго-настрого приказал никому не говорить, но я уже с ума сходил от тревоги. Сюзанна, скорее всего, еще обижена, но она единственная, кто может предложить хоть сколько-нибудь разумный вариант действий.

Трубку она взяла не сразу.

– Тоби. – Холодно, настороженно. – Как голова?

– У нас беда, – ответил я.

Когда я закончил рассказ, повисло молчание. В трубке было слышно, как Салли мирно и немного фальшиво поет: Паучок-малютка в трубу забрался на минутку…

– Ясно, – сказала наконец Сюзанна. – Леону звонил?

– Нет. Тебе первой.

– Хорошо. Не говори никому. Вообще ничего не делай.

– Почему?

Плеск воды – значит, Салли в ванной.

– Не знаю, как твоему отцу, а моему и так уже волнений хватает. И совершенно незачем рассказывать ему о том, что, может, к утру само рассосется.

– По-твоему, они не заметят, что Хьюго арестовали?

– Никто его пока не арестовывал, не нагнетай. Сал, возьми мыло…

– Он признался. Разумеется, его…

– Люди постоянно делают ложные признания. Детективы не станут просто верить Хьюго на слово. Сперва они проверят, совпадает ли его рассказ с имеющимися у них уликами, знает ли он то, что мог знать только убийца. Ну и все такое прочее.

Радуга спустилась и смыла дождик весь…

Разговор наш принял странный оборот и зашел совсем не туда, куда я ожидал.

– Тогда почему ты не хочешь, чтобы я рассказал Леону? Раз это полная фигня?

– Если ты не заметил, Леону и без того тяжело. И я не хочу, чтобы он снова распсиховался.

– Почему? Он нежный цветок, который надо защищать от… от… мы уже не дети… – Что, если Рафферти прав и я старался его защитить, когда мы действительно были еще детьми? И вот до чего меня это довело. – Он взрослый человек. Выдержит. Мы же держимся.

– Между прочим, – вздохнула Сюзанна, – он считает, что это ты убил Доминика. – Пауза, ждет, что я отвечу? Но я ничего не ответил, и она продолжила: – Он с самого начала подумал на тебя. И бесится, что тебе в очередной раз все сойдет с рук.

– Да пошел он! – Меня охватило раздражение, и я повысил голос. – Он что, и копам об этом сказал? Они поэтому меня мурыжили?

– Не сказал. И не скажет, не беспокойся, я с ним поговорила, он держит себя в руках. Он вовсе не хочет, чтобы тебя посадили в тюрьму. Ему просто досадно, что тебе вечно удается выкрутиться, потому что это несправедливо.

– Господи боже мой! Ему шесть лет, что ли?

– Согласна, это и правда глупо. Детский сад. Но если Леон услышит о Хьюго, даже не знаю, что он выкинет. И знать не хочу.

– Ладно, – помолчав, согласился я, хотя мне все это совершенно не нравилось. Леон и правда нервничал, но Сюзанна говорила так, словно у него вот-вот сорвет крышу и я первый от этого пострадаю. – И что мне делать, если он примчится и спросит, где Хьюго?

– Не примчится.

– Откуда ты знаешь?

– Вряд ли он после вчерашнего захочет с тобой разговаривать. Он очень расстроился.

– И прекрасно, – ответил я. Мне и самому не хотелось сейчас разговаривать с Леоном, но мысль, что он злится на меня, была неприятна. – Охрененно обнадеживает.

– Хоть ты не начинай. Я же сказала, он контролирует себя. Просто не заводи его, больше от тебя и не требуется.

Что это значит? Можно подумать, я себя не контролирую.

– А я и не начинаю. Черт, я пытаюсь понять, что нам делать с Хьюго.

– Ничего не делать. Сидеть тихо.

– Но он там уже несколько долбаных часов, Сью. Без адвоката.

– И что? Даже если ему поверят, это вовсе не значит, что у них хватит доказательств для обвинения. А если и хватит, так до суда пройдет… сколько? Полгода, год? Это не катастрофа, Тоби. Я понимаю, приятного тут мало, но в конечном счете ничего от этого не изменится.

Я наконец понял, что не давало мне покоя с самого начала разговора: Сюзанна никак не отреагировала на то, что Хьюго, если верить его словам, убил Доминика.

– То есть ты не веришь, что это сделал он, – резюмировал я.

– А ты?

– Нет, конечно.

– Ну вот.

Паучок-малютка снова в трубу забрался на минутку…

– Ты ведь согласна с Леоном? – спросил я. – Ты тоже считаешь, что это я его убил?

После паузы:

– Послушай. – Ее голос звучал твердо, сдержанно и четко, пискляво-сладкая песенка Салли смолкла, Сюзанна явно вышла в другую комнату, чтобы ее слова точно дошли до меня. – Я хочу только одного: чтобы никто из нас не сел в тюрьму. Всё. На остальное мне плевать. Что бы ни задумал Хьюго, так будет лучше для всех. Не мешай ему. – Я ничего не ответил, и она спросила: – Хорошо? Обещаешь?

– Ладно. Обещаю.

– А Мелисса? Не расстроится?

– Переживет.

На заднем плане раздался вопль: “Оно мне попало в глаза!”

– Прости, больше не могу говорить, – сказала Сюзанна. – Уж потерпи как-нибудь один вечер, а завтра посмотрим, вытри глазки, солнышко, не плачь, вот, держи полотенце, – и повесила трубку.

Первые звезды за окном, очки Хьюго на краю круга света от лампы, словно он только что снял их. Я попытался снова приняться за дневник, но глаза и мозг отказывали, я ничего не соображал. Я понимал, что нужно поесть, но не мог себя заставить. Сказал себе, что поужинаю вместе с Хьюго, когда он вернется домой, – наверняка он будет голоден, мы позвоним в кафе и что-нибудь закажем. Я сидел за кухонным столом, курил одну за другой и слушал, как снаружи в темноте кричат совята.

От тоски по Мелиссе хотелось выть. Я представил, как она разбирает чемодан в тесной своей квартирке, достает платья, от которых пахнет Домом с плющом, чаем, жасмином, древесным дымом, а довольная стерва Меган торчит у нее за спиной, отпуская ядовитые замечания: я же тебе говорила, он полный мудак. Я едва не вскочил, так сильно мне вдруг захотелось вызвать такси, поехать к ней и дубасить в дверь, пока Мелисса не откроет, обнять ее крепко, признаться, что она была права и я никогда в жизни больше не буду с ней спорить, завтра же сядем в самолет и улетим подальше от всей этой мерзости, как она и хотела.

Вот только сделать этого я никак не мог. Я лишь сейчас с опозданием осознал, что не имею права ни приехать к ней, ни даже позвонить. Ведь я наверняка кого-то убил. И даже если мне каким-то чудом удастся выкрутиться, даже если план Хьюго сработает, если Рафферти закроет дело и оставит нас в покое, убийцей я от этого быть не перестану.

А Мелиссу – при мысли об этом я едва не разрыдался, – Мелиссу это даже не заботило. Ее заботило лишь одно: чтобы я не узнал того, что меня ранит. И если бы я согласился плюнуть на все и уехать, она бы с радостью уехала вместе со мной, рука в руке.

Но меня-то это заботило. Мелисса – солнечная, раненая, отважная, готовая очертя голову броситься мне на помощь, – такому, как я, не место в ее жизни. Она достойна того парня, которым мы оба меня считали, и даже еще лучше, каким я старался стать, я стремился, я строил планы. И даже после той ночи продолжал верить, что справлюсь. Но теперь все изменилось. Я не видел выхода, я понимал, что лучше уже не будет. От усталости, похмелья и отчаяния у меня даже не оставалось сил заплакать.

Звякнул мой мобильник, я бросился к нему, схватил порывисто и жадно, точно герой сериала. Голосовое сообщение.

– Тоби, привет. Это Рафферти. – В Доме с плющом телефон ловил плохо, но я был готов поклясться, что Рафферти и не пытался дозвониться, а сразу послал голосовое сообщение. – Прошу прощения, что не ответил на звонок. Нам тут еще кое-что нужно выяснить, так что Хьюго заночует у нас. Не переживайте, мы заказали пиццу, он принял таблетки, все в порядке. Я просто решил предупредить, чтобы вы его не ждали. До завтра. – Щелчок.

Я позвонил на мобильный Хьюго, включился автоответчик.

– Хьюго, это я. Хотел узнать, все ли у тебя в порядке. Послушай, если ты передумал, если хочешь, чтобы я за тобой приехал или тебе нужен адвокат, звони или пиши в любое время… (А сможет ли, позволят ли ему? У него ли вообще телефон или его забрали?) Дай знать, и я все улажу. Хорошо? И… береги себя. Пожалуйста. Я утром позвоню. Пока.

Я положил телефон на стол и долго сидел, дожидаясь звонка от Хьюго, но он не перезвонил. Я набрал номер Рафферти – может, он дал бы мне поговорить с Хьюго, но он, разумеется, не взял трубку.

Было уже поздно. Я вдруг понял, что впервые за долгое время буду ночевать один. Я до того устал, что не было сил шевелиться, но ложиться в кровать не хотелось: раздетый, сонный, далеко от всех возможных входов – в дом ворвутся, а я даже не услышу, а когда услышу, будет слишком поздно. Я принес одеяло и улегся на диване в кабинете, оставив включенным торшер. Думал, не засну – я подскакивал от каждого скрипа, от бульканья в батареях, – но глубокой ночью отключился.

Разбудил меня трезвон, но я никак не мог вытащить себя из сна. Старинный черный настенный аппарат с тяжелой вычурной трубкой окутывало золотистое марево, но я не помнил, где именно он висит, кажется, в коридоре? Или в комнате Хьюго? Тело мое не слушалось, никак не хотело подниматься. А телефон продолжал надрываться, и я понял, что ошибся: это, наверное, мой мобильник; глаза отказывались служить, все было в густом сером тумане в крапинку, но каким-то чудом я нашарил телефон и вслепую провел пальцем по экрану.

– Алло?

– Тоби, – произнес густой теплый голос, на минуту показавшийся мне утешением, спасательным тросом в бурю. – Это детектив Майк Рафферти. У вашего дяди был приступ. Его увезли на “скорой” в больницу Святого Киарана.

Я на миг онемел.

– Что? – наконец выдохнул я, с трудом сел, голова кружилась, меня качало. – Что случилось?

– Мы пока не знаем. Кто его самый близкий родственник?

– В смысле? У него же нет…

– Он ведь старший из братьев, верно? Кто следующий по старшинству? Ваш отец?

– Фил. Мой дядя Фил. – Постепенно в глазах прояснилось, но комната выглядела чужой, непредсказуемой, опасной: кресла чуть клонились вбок, ковер бугрился складками, сероватый полумрак мог оказаться и рассветом, и закатом, и непогодой.

– Пришлите мне его номер. Если можно, прямо сейчас.

– Он умер?

– Во всяком случае, пять минут назад был жив. Врачи “скорой” его стабилизировали. Мы едем за ними в больницу. – Только тут до меня дошло, что на заднем плане слышен шум двигателя, Рафферти общается со мной по громкой связи. – Минут через десять будем там, если хотите, подъезжайте. Но сперва пришлите мне номер.

– Хорошо, – ответил я, – сейчас приеду. – Но он уже отключился.

Телефон показал, что на дворе утро, без четверти семь. Каким-то чудом я отправил Рафферти номер Фила, вызвал такси, отыскал пальто и ботинки – отупевший, с бешено бьющимся сердцем, не понимая, происходит это взаправду или я увяз во сне. Такси мотало из стороны в сторону. Густой ванильный запах ароматизатора, зеркало заднего вида увешано четками, медальонами с Девой Марией, пожелтевшими изображениями святых. Тощий сутулый шофер за всю дорогу не произнес ни слова, я хотел наклониться вперед и сказать ему: планы изменились, мне нужно в Донегол, а может, в Керри, рули себе дальше, и пусть мне никогда не придется выйти из машины.

Я вошел в больницу, и меня как волной окатило. Ничего тут не изменилось: неумолчный размытый шум, духота, но сильнее всего запах, густой слой дезинфектанта поверх грязи, выделений сотен тел, болезней и страхов, запертых в тесноте. Виртуозное орудие, созданное специально для того, чтобы лишить вас человеческого подобия, выпотрошить до оболочки, которая согласится на что угодно в обмен на призрачную возможность однажды вырваться отсюда в мир живых. Меня так и подмывало развернуться и убежать.

С грехом пополам я втолковал блиннолицей даме из регистратуры, что мне нужно, но, не успев отойти, тут же позабыл ее объяснения и в конце концов очутился в лабиринте лестниц и бесконечных коридоров с полом из синих пружинящих плит, по которым, не обращая на меня внимания, спешили люди в хирургических костюмах, среди палат с металлическими кроватями, веселенькими голубенькими занавесочками, испитыми серыми лицами, стонами, пищащими аппаратами; калека на костылях тащился куда-то, устремив в пространство жуткий отрешенный взгляд, так хорошо мне знакомый. Я уже запутался, на каком я этаже, боролся с накатившей паникой – я никогда отсюда не выберусь, застряну тут навсегда, – как вдруг, завернув за угол, увидел в дальнем конце коридора худую темную фигуру, спиной ко мне, руки в карманах пальто. Даже в ослепительном белом свете я узнал Рафферти.

В этом месте он показался мне спасителем. Я поковылял к нему со всей прытью, на которую был способен, и он обернулся.

– Тоби. – Гладко выбритый, свежий, бодрый, пахнущий каким-то хвойным одеколоном, казалось, больничная обстановка никак на него не влияет. – А я вас жду.

– Где он?

Рафферти кивком указал на двойные двери. Сбоку виднелось переговорное устройство с изображенным на кнопке звонка колокольчиком, при виде которого в горле у меня забулькал истерических смех: я вспомнил колокола Квазимодо.

– Его как раз осматривают. Сказали, как закончат, можно будет его проведать.

– Что случилось?

– Сам не знаю. Я вчера ушел от него около половины одиннадцатого. Он устал, собирался поспать, но чувствовал себя неплохо, даже пошутил, мол, если уж ему выпала возможность в последний раз куда-то выбраться на выходные, он предпочел бы Прагу. Я распорядился, чтобы к нему заходили каждые полчаса, проверяли, не нужно ли чего, не вызвать ли врача. – Другой на месте Рафферти хоть немного, да оправдывался бы, он отвечал за Хьюго, и чем все кончилось, но он говорил со мной совершенно ледяным тоном, словно посвящал коллегу в события минувшей ночи. – Дежурный сказал, что Хьюго заснул часов в одиннадцать, полдвенадцатого. Ни жалоб, ни болей, ни просьб, ни тошноты. В последний раз к нему заходили в шесть утра, он еще спал, дышал спокойно. Я приехал в двадцать минут седьмого. Он лежал без сознания на полу. Мы тут же вызвали “скорую”. Я рассказал им и про рак, и про приступы.

За двойной дверью ничего не было видно, пустой коридор, белый, синий, хромовый.

– И что они сказали? Доктора?

– Да почти ничего. В приемном отделении его осмотрели, отвезли на КТ, затем сообщили, что положат сюда, в реанимацию. Я не родственник, поэтому со мной они особо не распространялись. Сказали только… – Рафферти подвинулся, чтобы поймать мой взгляд, потому что я то и дело озирался, пытаясь освоиться, все вокруг казалось мне подозрительным. – Тоби. Обычно, когда в больницу привозят кого-то из арестованных, мы ставим возле палаты полицейского. Мало ли, арестованный попытается сбежать, или на кого-нибудь нападет, или просто захочет сказать нам что-то важное. Но врач сказал, что с вашим дядей ничего этого не понадобится, и отправил меня ждать в коридоре.

– Но… – начал было я, Рафферти пытался что-то объяснить, но я его не слышал. – Если у него… очередной приступ, для этого есть таблетки. Ему можно помочь…

За моей спиной скрипнула дверь, я обернулся. Вышел коренастый седой мужчина в зеленом хирургическом костюме, снял латексные перчатки.

– Вы с Хьюго Хеннесси? – уточнил он.

– Да, – ответил я. – Я его племянник. Что случилось? Он… жив?

Врач дождался, когда я к нему подойду. Лет шестидесяти, широкоплечий, при этом какой-то дряблый, однако же двигался самоуверенно, как профессиональный боксер, как будто остальные находятся здесь исключительно с его позволения. Скользнул по мне взглядом – набрякшее веко, приволакиваю ногу, – я лишь зубами скрипнул от такой бесцеремонности.

– Вы же знаете, что у вашего дяди опухоль мозга?

– Знаю. Ее обнаружили пару месяцев назад, кажется, в августе…

– У него было кровоизлияние в мозг. Это частый случай, опухоль ослабляет и разрушает ткани, и возникает кровотечение. Кровь создает давление на мозг. Поэтому он и потерял сознание.

– Он уже… – Сам не знаю, что я хотел спросить, то ли “Он уже пришел в себя”, то ли “Он уже умер”, но доктор продолжал говорить, словно меня тут и не было.

– Мы его стабилизировали. Кровоизлияние влияет на давление – у вашего дяди оно было очень высоким, – мы дали ему препараты для снижения давления. Ну а дальше будем наблюдать, посмотрим, как он будет себя чувствовать. Мы надеемся, что он скоро придет в сознание. Многое зависит от того, насколько поражен мозг.

Я наконец понял, кого мне напоминал этот врач, – тот козлина-невропатолог, когда я лежал в больнице, тоже пропускал мимо ушей все мои вопросы, будто бы я несу какую-то чушь, которая и внимания-то не стоит.

– Он… – “Поправится”, хотел сказать я, но это же глупо, Хьюго уже не поправится, но я не знал, что еще спросить.

– Нам остается лишь ждать и наблюдать, – врач тупыми короткими пальцами выбил код на панели у двери, – а сейчас можете его проведать. Вторая палата слева. – Он придержал дверь передо мной и Рафферти, пропустившим меня вперед, кивнул и направился прочь по коридору.

Густая вонь антисептика и смерти, где-то плачет девушка. В маленькой палате Хьюго было слишком жарко. Он лежал на спине, глаза чуть приоткрыты, и на мгновение меня охватила безумная надежда, но потом я заметил, что он совершенно неподвижен. Сероватая кожа на лице обвисла, черты заострились. Из него торчали трубки и провода, тонкие, гибкие, мерзкие; одна трубка шла из открытого рта, другая из костлявой руки, третья из-под простыни, ворот халата обвивали проводки. С разных сторон попискивают приборы, по экранам бегут яркие зигзаги, мелькают цифры. Жуткое зрелище, но я уцепился за него, как за последнюю надежду: если бы врачи махнули на него рукой, вряд ли стали бы подключать его ко всем этим штукам.

Медсестра – индианка, мягкая, симпатичная, блестящие волосы собраны в аккуратный пучок – записывала что-то в карте.

– Поговорите с ним, – она ободряюще кивнула на Хьюго, – может, он вас услышит.

Я придвинул к кровати коричневый пластиковый стул и сел.

– Хьюго, – позвал я и краем глаза увидел, что Рафферти тоже взял стул и незаметно уселся в углу, готовясь к долгому ожиданию. – Это я, Тоби.

Ничего: веки не дрогнут, губы не шевельнутся. Писк ровный, никаких изменений.

– Ты в больнице. У тебя было кровоизлияние в мозг.

Ничего. Словно его тут и нет.

– Ты обязательно поправишься.

– Я скоро вернусь, – негромко сказала медсестра и повесила карту над кроватью. – Но если вдруг понадоблюсь, нажмите на кнопку, хорошо?

– Хорошо, – ответил я. – Спасибо.

Медсестра ушла, ступая почти беззвучно по резиновому полу, дверь открылась, на миг впустив в палату слабый плач, и тут же закрылась с тихим свистом.

Гадкое местечко, Хьюго здесь точно не понравится. Может, он специально не хочет выходить из комы, чтобы не видеть всего этого, и его можно понять.

– Хьюго, – снова заговорил я, – чем быстрее ты очнешься, тем быстрее мы поедем домой. Понимаешь?

На мгновение губы его напряглись, словно он пытался что-то сказать, плотнее сжали трубку, но лишь на мгновение, и я подумал, что показалось.

Мне о стольком хотелось его спросить, столько рассказать. Возможно, что-то дойдет до него во мрак, где шелестят крылья и колышется липкая паутина. Мне довелось там побывать, пусть недолго, и если кто сумеет отыскать Хьюго в этом зыбком лабиринте и вывести его обратно, так это я.

Но на краю моего поля зрения угловатой тенью маячил Рафферти, а при нем сказать что бы то ни было казалось совершенно невозможным.

– Что он вам говорил? – спросил я, не в силах дольше делать вид, будто его не замечаю. – В участке?

– Я не вправе об этом рассказывать, извините. – Рафферти покачал головой.

Обращенные на меня непроницаемые золотистые глаза. Непонятно, знает ли он, что Хьюго ему наврал и почему, и что он теперь намерен делать – арестует меня, потащит на допрос, мол, расскажешь – и отпустим к дяде? Меня так и подмывало сказать, словно мы – самые обычные люди, оказавшиеся в палате: Послушайте, мы оба знаем, в чем дело. Позвольте мне остаться здесь до конца, каким бы он ни был, и тогда я сделаю всё, что вы захотите. Договорились?

Но я не верил, что у меня получится. И повернулся к Хьюго. Накрыл своей ладонью его лежавшую на одеяле большую руку – мне показалось, так нужно. Рука у него была ледяная, костистая и вместе с тем какая-то резиновая, точно он и не человек, мне захотелось отдернуть ладонь, но я пересилил себя – вдруг Хьюго все чувствует, вдруг и я когда-то вернулся к свету вслед за рукой матери или спиной отца? Я сидел, смотрел на лицо Хьюго, слушал непрерывный писк, вдыхал терпкий древесный запах одеколона Рафферти и пытался не шевелиться, чтобы ничего не случилось.

Понятия не имею, сколько мы пробыли в больнице. Тамошние мои воспоминания беспорядочны и обрывисты – время текло иначе, словно с ним что-то случилось и события уже не сменяли друг друга, а болтались без всякой связи в огромной, гудящей, ослепительной пустоте.

Помню, как отец до боли стискивал мое плечо, воротник его рубашки перекосился. Когда я лежал в больнице, возле него в тени топтался какой-то длиннолапый муругий зверь, и сейчас я едва не спросил, почему он не взял его с собой сюда, но, к счастью, вовремя сообразил, что зверь, скорее всего, мне привиделся. Медсестра делала пометки в карте Хьюго, регулировала ручки настройки, меняла пакеты с лекарствами. Пока тебя не было, я взялся за дневник Хаскинса, сказал я Хьюго. Представляешь, оказывается, есть вещи, которые ему нравятся! Он любит читать сыну. Правда, что именно он читает, я пока не понял, сам разберешься, когда вернешься домой, я прилепил туда листок… Лицо Хьюго было недвижно. Фил плакал беззвучно, снова и снова вытирая слезы кулаками.

Прошу прощения, но одновременно возле больного могут находиться не более двух посетителей, сказала другая медсестра, так что порой я выходил в зону ожидания, где стояли ряды черных пластиковых кресел и в углу гудел торговый автомат, сидела приземистая женщина средних лет, державшая за руку белокурую девочку-подростка, обе смотрели в пустоту. Моя мать наклонилась, поцеловала меня в лоб, а когда я не отстранился, обняла, от нее пахло свежескошенной травой и холодным воздухом; мама глубоко вздохнула и выпустила меня.

Родные забрасывали меня вопросами – что, как, почему, нет-нет-нет, не может этого быть, разумеется, он этого не делал, что за чушь, – и я представил, как вытянутся их лица, если я скажу им правду: Пожалуй, уже пора признать, похоже, это был я, это я во всем виноват, простите… На один ужасный миг мне даже показалось, что я вот-вот так и сделаю – или потеряю сознание, я уже сам не знал. Вместо этого я рухнул в кресло, опустил голову на руки, и правильно поступил, как выяснилось, поскольку от меня тут же все отошли и оставили в покое. Леон околачивался где-то с краю зоны ожидания, грыз ноготь большого пальца, на меня не смотрел.

Хьюго, я все хотел тебя спросить: ты знаешь, что нашли в дупле? Тебе сказали? Наклонился ближе – вроде бы рука дрогнула? – Игрушечных солдатиков. Они были твои? Мой отец рассмеялся – оглушительный треск в пересушенном воздухе: Это мои! Оливер, паршивец такой, если у кого-то из нас появлялась любимая игрушка, непременно пытался ее стащить, поэтому мы все и всегда от него прятали… Я, наверное, забыл, куда их засунул! И тишина, мы ждали, что Хьюго улыбнется, расскажет нам, что спрятал от Оливера и где теперь это искать.

Езжай домой, поспи, сказал мне кто-то, но я подумал, что это слишком сложно, потому просто дремал на пластиковых стульях, просыпался с мутными глазами и затекшей шеей. Сюзанна писала кому-то сообщения, длинные пальцы порхали над телефоном. Приходила медсестра, как две капли воды похожая на брюнетку, которая смотрела на меня тогда, в пабе, только в хирургическом костюме вместо обтягивающего красного платья и без макияжа, но я готов был поклясться, что это она, скользила по мне взглядом, и непонятно было, узнала ли; когда она проходила мимо, я хотел было схватить ее за руку и спросить, но она почему-то всегда оказывалась слишком далеко.

Один из подключенных к Хьюго приборов запищал громко и тревожно. У меня заколотилось сердце, рядом закричал отец, я потянулся к кнопке вызова, но не успел: вошла медсестра, невозмутимая и проворная, как официантка, – между прочим, могла бы и поторопиться – и выключила сигнал. Сейчас прибавим. Она покрутила какую-то ручку настройки, отошла, окинула взглядом непонятные разноцветные линии на экране и ободряюще нам улыбнулась: Ну вот, так-то лучше.

Свет за окном прибывал и убывал неестественными судорожными вспышками: только что было ярко – и сразу темно. Хьюго, ты должен мне объяснить, что сказать миссис Возняк, помнишь? Как сообщить ей новость? Может, я… то есть, что мне…

И неизменно молчаливый Рафферти в углу. Всегда в пальто, словно ему и не жарко, морщины и складки ткани отбрасывают густую тень под какими-то странными углами. Один раз Оливер на него наорал, надувая живот и тыча пальцем, смехотворные обвинения, имейте совесть, оставьте семью в покое, ради бога. Рафферти кивнул, сочувственно, понимающе, дескать, совершенно с вами согласен, но Оливер ушел, а он и не шелохнулся, сидел себе как сидел, откинув голову к стене.

Хьюго. Сожми мою руку, сделай что-нибудь.

Какая-то старуха хриплым дрожащим голосом напевала “Розы Пикардии”. Снова раздался тревожный сигнал, вбежала другая медсестра. Что случилось? – спросил Фил, указав на аппарат подрагивающей от напряжения рукой. Медсестра что-то загадочно поправила и ответила: Никак не получается стабилизировать давление. Доктор придет, все вам объяснит.

Не успела она уйти, как аппарат опять завопил, и внезапно все изменилось, медсестра с открытым ртом бросилась к кровати Хьюго, Рафферти выпрямился, выйдите, бросила медсестра, нажав на кнопку, выйдите все, мы хлынули в коридор, Рафферти одной рукой подталкивал в спину меня, другой Фила – я прихрамывал, нога моя заснула, – и когда он открыл дверь, резкий голос рявкнул позади нас, точно в кино: Разряд!

Зона ожидания, все мои родные одновременно встают, побледнев, что, что, что случилось, Фил монотонным голосом объясняет, Рафферти скрывается в каком-то углу. У меня нет сил на них смотреть. Приземистая женщина с девочкой-подростком ушла, на их месте сидел старикан с покрасневшими впалыми глазами, в видавшем виды костюме, брюки лоснятся на коленях, не глядя на нас, помешивал чай в одноразовом стаканчике.

Долгое время ничего не происходило. Отец, Фил и Оливер стояли плечом к плечу, сплоченные, бледные и какие-то вдруг одинаковые. Мне хотелось подойти к отцу, но я не мог: я ведь знал теперь, что натворил. Жаль, что не было мамы. Леон прислонился к стене, закрыл глаза и яростно грыз ноготь. На пальце уже выступила кровь.

Наконец вышел седой врач, и мы тут же его обступили, точно заискивающие просители, – сохраняя почтительное расстояние и не отваживаясь задать вопрос, пока он не соизволит заговорить.

– Состояние мистера Хеннесси стабильно, – произнес он ровным тоном, выверенным до ноты, чтобы мы по голосу сразу догадались обо всем. – Но, к сожалению, должен вас огорчить. Мы надеялись, что кровоизлияние рассосется, однако он не идет на поправку, напротив, все больше нуждается в помощи.

– Почему? – спокойным, сосредоточенным адвокатским тоном спросил отец. – В чем именно дело?

– Из-за повреждений, вызванных кровоизлиянием, растет давление. Мы даем ему специальные препараты, но нам уже пришлось несколько раз увеличить дозировку, а побочные эффекты включают в себя аритмию. Что и произошло. Мы провели дефибрилляцию, но если такое будет повторяться часто, вряд ли сумеем помочь.

– А почему вы не удалили гематому? – так резко спросила Сюзанна, что я вздрогнул. – Из места кровоизлияния?

Врач на нее даже не взглянул.

– Мы предпринимаем все, что требуется.

– Обычно гематому удаляют сразу же, чтобы снизить давление на мозг. Почему же вы…

– Да-да, доктор Гугл именно так и делает. – Скупая улыбка врача смахивала на предостерегающий звериный оскал. – Но ваш дядя поступил к нам не с самым благоприятным прогнозом. Мы не знаем, сколько времени он пролежал до того момента, когда его обнаружили, может, и все двадцать минут. Нам удалось его раздышать, но пока оценить размеры ущерба не представляется возможным. Не говоря уже о том, что у него и без того была терминальная стадия рака. Даже если гематома рассосется, велика вероятность, что он навсегда останется в вегетативном состоянии.

– Он стар, умирает, его доставили к вам из полицейского участка, а значит, ради него не стоило и стараться? – спросила Сюзанна.

Доктор отвел взгляд, словно она ему надоела.

– Все наши действия отвечают современным клиническим рекомендациям, большего я вам сказать не могу. – Мне почудилось, что я уже слышал эту фразу, даже голос его на мгновение изменился, все куда-то ускользнуло, но потом врач повернулся к Сюзанне боком и произнес собственным голосом, обращаясь к моему отцу, Оливеру и особенно к Филу: – Нам нужно решить, что делать, если возобновится аритмия. Дефибриллировать его еще раз? Проводить сердечно-легочную реанимацию? Или оставить как есть?

– То есть вы полагаете, что аритмия вернется? – спросил отец.

– Трудно сказать наверняка. Но, скорее всего, да.

– И вы думаете, что он уже не очнется. В смысле, если стабилизировать его состояние и ждать, пока рассосется гематома.

– Если и очнется, то нормальное качество жизни практически исключено. Разумеется, нам всем не раз доводилось слышать о людях, которые после десяти лет комы пришли в себя, но это не тот случай.

Тишина. Судя по лицу Леона, его вот-вот стошнит.

– Оставьте как есть, – наконец произнес дядя Фил, и отец еле заметно кивнул.

Сюзанна глубоко вздохнула.

– Мы позаботимся о нем, – почти кротко произнес врач. – А сейчас вы можете его проведать.

Мы входили и выходили, по одному и по двое. Я понимал, что, наверное, нужно попрощаться, сказать что-нибудь напоследок, но все, что пришло в голову, прозвучало бы глупо, а то и опасно – Рафферти, небритый, с мешками под глазами, караулил на стуле в углу, – или и то и другое. Хьюго, в конце концов произнес я ему на ухо. От него шел чужой, затхлый больничный запах. Это Тоби. Спасибо тебе за все. И прости меня. В углах его губ запеклась какая-то дрянь, Сюзанна достала из сумки платок и осторожно вытерла ему рот, рассказывая ему какую-то долгую историю так тихо, что я не слышал.

Все звонили, писали сообщения. Оливер расхаживал по зоне ожидания, прижав к одному уху мобильник, а к другому палец, что-то говорил быстро и резко. То и дело вбегал Том, набрасывался на каждого, кто хотел бы его выслушать (но таковых не было), с рассказами о том, с кем и как он оставил детей. Моя мать, Луиза, Мириам… Мириам заливалась слезами, все искала, кого бы обнять, но мы дружно отводили глаза.

Мы ждали. За окном под дождем растянулась пробка, полосы света на мокром асфальте, спешат пешеходы, ветер треплет зонты.

– Может, они ошиблись, – у меня за плечом вырос Леон, – доктора постоянно ошибаются.

Выглядел он ужасно: осунувшийся, изможденный, с каким-то сальным лицом.

– Ты о чем? – спросил я.

– Вдруг он еще очнется. Не нравится мне этот доктор и то, как он заставил наших отцов…

– Даже если и очнется, все равно у него рак. Через несколько недель это может повториться. И тогда он уже не очнется.

– Я ничего не соображаю, – сказал Леон. – Последнее время живу в таком напряжении, что мозги… – Он откинул волосы со лба. – Послушай. Насчет той ночи.

– Я повел себя как мудак, извини, – перебил я.

– Да ладно. Я тоже вел себя как мудак.

– И тем не менее.

Он огляделся по сторонам, понизил голос.

– А знаешь, мне кажется, она этого и добивается. Твердит мне, мол, расслабься, нечего панику разводить, все равно они не докажут, что это он убил, а потом меняет пластинку: “Ты при Тоби лучше помалкивай, ему нельзя доверять…”

– Сюзанна?

– “Он тебя не защитил, когда Доминик над тобой издевался, а теперь и вовсе не в себе, кто знает, чего от него ждать, ты при нем поосторожнее…” Она тебе тоже так наговаривает? На меня?

– Еще как, – ответил я, даже не рассердившись. Что бы ни задумала Сюзанна, насчет меня она не ошиблась, я действительно скрипел мозгами, как бы половчее свалить все на нее и Леона. Приятно, что хоть кто-то ясно понимает, что происходит.

– “Поверь мне, я знаю, что делаю…” И вот как в итоге обернулось. – Леон чертил зигзаги на запотевшем стекле. – По крайней мере, теперь все кончится. Или нет?

– Что?

– Ну Хьюго же во всем сознался. Значит, конец. Они от нас отстанут.

– Может, и нет, – сказал я.

Кто знает, удалось ли Хьюго обмануть Рафферти, а если нет, что тот будет делать и что буду делать я сам. Я понимал, что нужно придумать какой-нибудь план, да побыстрее, но – в этом месте, напрягая последние клетки мозга, чтобы услышать, не запищит ли тревожно аппаратура, – с тем же успехом я мог расправить крылья и улететь.

Леон скрестил пальцы на обеих руках:

– Дай-то бог. Я его больше не вынесу. – Он дернул головой в сторону палаты Хьюго. – И как у него только хватает наглости здесь торчать. Мы прощаемся с Хьюго, а он сидит и слушает каждое наше… – Голос его осекся. – Курить хочу. Пойдем покурим?

Я отказался. В больнице мое тело словно поставили на паузу – с той минуты, как я приехал сюда, мне не хотелось ни есть, ни пить, ни тем более курить.

– Надо было вейп купить, – продолжал Леон, – или пластыри, или… В общем, если вдруг что, сразу же звони. – И шмыгнул за дверь, на ходу нашаривая сигареты.

Я смотрел в окно. Велосипедист схлестнулся с типом в костюме за рулем “рендж ровера”, костюм вылез из машины, оба размахивали руками, орали друг на друга, в них чуть не врезался другой велосипедист.

Во мне набухал постыдный вопль: господи, скорее бы все это кончилось! Отец стоял, прислонясь к стене, бледный, напряженный, смотрел в пустоту, одеревеневшей рукой держал за руку мать, неизвестно, на сколько еще его хватит. И на сколько хватит всех нас. Все мои схемы закоротило от подавленного напряжения – бить? бежать? – меня словно свела судорога. Нога дрожала, я хотел перенести вес на другую, но мысль будто не доходила до мышц, ничего не менялось.

Дождь на стекле. Шлепая тапками, приходят и уходят медсестры в халатах разных расцветок – и непонятно, что это означает. Жара так иссушила глаза, что трудно моргать.

– Мелисса приедет? – В руках у матери хитроумная картонная коробка со стаканчиками кофе.

– Она вернулась к себе, – онемевшими губами ответил я. – Долго объяснять.

Я подумал с ужасом, что мать набросится на меня с расспросами: Почему? Вы что, поссорились? Вы такая чудная пара, что бы ни случилось, наверняка помиритесь, последнее время вам обоим пришлось тяжело – или, того хуже, попытается обнять. Но вместо этого она, помолчав, спросила:

– Кофе будешь? Это не дрянь из автомата, я сходила за ним в кафе.

– Спасибо, – ответил я. – Может, потом.

Мы молча стояли рядом. Сюзанна еле слышно напевала в телефон колыбельную.

Когда раздался тревожный сигнал, в палате как раз были мы с отцом. Я не сумел подобрать слов, но отец, облокотившись на колени и сцепив пальцы, очень спокойно что-то рассказывал Хьюго – тихий размеренный монолог. Я толком его не помню – мозг отделился от происходящего, казалось, будто душа моя качается где-то под потолком, а тело, какое-то чужое, тянет ее вниз, точно странной формы куль с мокрым песком, – но что-то все-таки отложилось в голове: …первым делом всегда съедаем десерт, яблочный крамбл, потому что Фил терпеть не может рождественский пудинг, мы садились под елку и… услышал музыку, спустился и увидел, как они танцуют щека к щеке, я тихонько развернулся и… А помнишь ту лодку? И старика, который каждое лето разрешал нам ее брать, мы уплывали на середину озера и рыбачили? Правда, ни разу ничего не поймали, потому что Оливер тарахтел без умолку, но я до сих пор помню тот свет, дымку над дальним краем озера и как вода плещется о борт лодки… Когда завыла тревога, когда отец дернулся, точно его ударили током, и Рафферти с громким скрипом отодвинул стул, я не сразу вернулся в тело и осознал происходящее.

Рафферти вылетел из палаты, чтобы привести остальных, но не успел. Мы ждали так долго, а все случилось так быстро.

– Хьюго! – крикнул отец, схватил его за плечо. – Хьюго!

Сигнал тревоги бьет по ушам, под дых.

– Хьюго, ты меня слышишь? – спрашиваю я, но землистое лицо не меняется, он не шевелится, на экране неудержимо пляшут линии, рассказывая нам о тайной работе, которая совершается в темном его нутре.

Пришла медсестра, выключила аппаратуру, отошла в сторонку и встала, молитвенно сложив ладони, во внезапно опустившейся звенящей тишине.

И я клянусь, он улыбнулся мне прежней своей чудесной улыбкой, полной любви, и подмигнул прищуренным глазом – пусть даже мне это лишь показалось. А потом затейливые остроконечные вершины на экране превратились в четкие прямые полосы, отец издал душераздирающий стон, но даже без этого я догадался бы, потому что воздух раскололся, взметнулся вихрем, преобразовался, и в палате стало на одного человека меньше.

11

Дом промерз так, словно пустовал не пару дней, а несколько месяцев, внутри была ледяная сырость, пробирающая до костей. Я принял обжигающий душ, забросил в стирку одежду, в которой был, выставил отопление на максимальную температуру, но в носу по-прежнему стояла неистребимая вонь больницы. Пропахло все: вода из кухонного крана, шампунь, внутренности платяного шкафа. В ушах до сих пор звучал монотонный писк больничных мониторов.

Больше всего на свете хотелось спать, но сперва нужно было сообщить о случившемся Мелиссе. Привет, я понимаю, ты сейчас не хочешь со мной общаться, но у меня плохие новости. У Хьюго был приступ, его забрали в больницу… Тут до меня дошло, что следовало написать ей оттуда, попросить приехать, может, ее голос достиг бы сознания Хьюго. Раньше я как-то не сообразил. …Но врачи ничего не сумели сделать. Поздно ночью его не стало… – ночью? или уже под утро? – Спасибо тебе от всей нашей семьи за то, что ты была к нему так добра. Для него это было очень важно. Он тебя обожал. Я писал ей как чужой, но сейчас не мог найти верный тон, она тоже казалась мне существом из другого мира, который я давно потерял. Надеюсь увидеть тебя на похоронах, но если тебе не захочется идти, то и не стоит. С любовью, Тоби.

Я проспал четырнадцать часов, проснулся, поел и снова лег. Так я провел следующие несколько дней – почти беспрерывно спал. Но так и не отдохнул. Мне снова и снова снилось, будто бы я убил не Доминика, а Хьюго, он лежит на полу в гостиной, а я стою над ним, руки по кисти в крови, и отчаянно пытаюсь сообразить, зачем я это сделал; череп Хьюго раскалывается под молотом в моей руке, и я кричу: Нет, нет, нет! Порой во сне я был взрослый, иногда подросток, а один раз даже совсем мальчишка; чаще всего дело происходило у меня в квартире, а убил я его потому, что принял за грабителя. Я просыпался в слезах и бродил по дому – темные коридоры, бледные пятна окон, непонятно, то ли сумерки, то ли рассвет, – сон выветривался из памяти, и я снова ложился.

Наяву и во сне я снова и снова возвращался к одному и тому же, раскачивал, точно гнилой зуб: смерть Хьюго на моей совести – в смысле, не то, что он умер, а то, как. Не позвони он детективам, и кровоизлияние застигло бы его дома, в постели. Он умер бы здесь, среди знакомых запахов, под собственным одеялом, на рассвете, когда за окном просыпаются и поют птицы. Но скончался он в больничном гадюшнике, где с ним обращались как с куском мяса, среди вони дезинфектанта, мочи и чужих смертей – потому что выгораживал меня.

В какой-то момент приехала моя мать – выбрать одежду для Хьюго, отдать мне мой черный костюм, который она захватила из моей квартиры. Я смутно догадывался, что родные сейчас заняты делом: Фил все организует, Сюзанна выбирает музыку, она уверена, что Хьюго любил Скарлатти, как думаешь? – и не хочу ли я прочесть что-то на похоронах, за них как раз отвечает мой отец, и он решил, что я…

– Нет, – перебил я. – Спасибо.

Мы были в комнате Хьюго, я не заходил сюда с тех самых пор, как вернулся из больницы. Милая комнатка с разномастной старой деревянной мебелью, у кровати шаткая стопка книг, на стене – выцветшая фотография: мои прадедушка с прабабушкой стоят перед домом. Здесь пахло Хьюго, слабый уютный запах мокрой шерсти, пыльных старых книг, чая с дымком. На каминной полке ваза с желтыми фрезиями, которые принесла Мелисса, этот день был давным-давно, и даже не верилось, что цветы еще живы.

– Ладно, как хочешь. – Мама перебирала рубашки в гардеробе – очень тактично, и все равно это вторжение ужасно меня раздражало. – Тогда понесешь гроб вместе с папой, дядями, Леоном и Томом. Не возражаешь?

С такой-то ногой.

– Нет, что ты, – ответил я. – Конечно, понесу.

– Репортеров не будет – надеемся, что не должно быть. В газетах о нем еще не писали.

Я не сразу сообразил, о чем говорит мама, – когда она пришла, я еще спал.

– Ясно. Вот и хорошо.

– По крайней мере, пока. – Она сняла с вешалки белую рубашку и осмотрела, повернув к свету. – Уж не знаю, в чем тут дело, то ли полицейские настолько тактичны, что решили дать нам спокойно его похоронить…

– Думаю, такт тут ни при чем, – перебил я. – Раз молчат, значит, им так удобно.

– Может, ты и прав. Наверное, просто не хотят дежурить на кладбище, отгонять фотографов и зевак. Но я только рада.

При слове кладбище в моем затуманенном мозгу что-то шевельнулось.

– Он хотел, чтобы его кремировали, – сказал я.

Мама резко обернулась ко мне с рубашкой в руке:

– Ты уверен?

– Абсолютно. Он сам мне сказал еще… – я не помнил, когда именно, – еще несколько недель назад. И просил, чтобы прах развеяли в саду.

– Черт. Фил, скорее всего, не знает. Он что-то говорил про участок, на котором похоронены твои бабка и дед… надо ему позвонить. – Мама повернулась к гардеробу и продолжила поиски, но уже проворнее. – Какой галстук, этот или этот?

– Никакого, – ответил я. – И рубашку тоже возьми другую. Вон ту, в полоску, – линялая фланелевая рубаха, в которой Хьюго ходил дома, – а к ней темно-зеленый джемпер и коричневые вельветовые брюки. – Костюмы Хьюго ненавидел, на свадьбе Сюзанны, кривясь, запускал палец под тесный воротничок, потому уж это-то я могу для него сделать.

– Оливер не обрадуется. Он просил взять синий костюм… – Прищурясь, мама оглядела рубашку и галстук, которые держала в руках. – Знаешь что, ты прав. Ну его к черту. Выбери что считаешь нужным, а я позвоню Филу насчет кремации.

Она вышла в коридор. Судя по ее успокаивающему воркованью, Фил чуть не лопнул от злости.

– Да-да, я все понимаю, но мы им позвоним… потому что он только сейчас об этом вспомнил. Наверное, думал, ты знаешь… Да, он совершенно уверен… Нет, Фил. Ничего подобного. Почему ни с того ни с сего? Он вовсе не…

Голос ее затих внизу. На полу лежал косой луч блеклого осеннего солнца. Я подошел к шкафу, принялся доставать одежду и, снимая с нее катышки и пушинки, аккуратно раскладывать на кровати.

День похорон выдался серый, холодный, ветер гонял по улицам пелену дождя. Черный костюм сидел на мне мешком, в зеркале я выглядел нелепо, будто очутился в чужой одежде и в чужом очень тяжелом дне. С места на место – из похоронного бюро в церковь, оттуда в крематорий – нас должны были возить на заказаных кем-то длинных черных мафиозного вида машинах; эта часть Западного Дублина была мне незнакома, я сразу же запутался и не понимал, где нахожусь.

– А где Мелисса? – спросил Леон в машине по пути в похоронное бюро. Купленный в спешке костюм был ему велик, рукава слишком длинные, точно школьная форма на вырост, вдобавок от него явственно пахло травкой, но наши родители этого не заметили – или решили не замечать.

– Нет ее, – ответил я.

– Почему?

– А зонты-то я не захватила. – Мама, перегнувшись через меня, выглянула в окно. – Так и знала, что-нибудь да забуду.

– Обойдемся, – сказал Оливер. Выглядел он ужасно, лицо осунулось, в морщинах виднелись порезы от бритвы. – Нам же на кладбище не стоять. – Он с упреком взглянул на меня, из-за казуса с кремацией я у него явно был на плохом счету.

– А если дождь разойдется? – всполошилась Мириам. Она надела нечто вроде широкого черного плаща с пелериной, и когда вышла из дома, мне показалось, она сейчас улетит. – Нам же наверняка придется подождать у церкви, обычно это затягивается…

– Не беспокойтесь, – миролюбиво бросил через плечо водитель. – Если понадобится, в багажнике есть зонты. Мы ко всему готовы.

– Вот видите, – торжественно и мрачно проговорила Мириам, – не пропадем.

Возразить на это было нечего. Леон то и дело поглядывал на меня. Я отвернулся, уставился в окно на скользившие мимо тонкие голые деревья и приземистые домишки.

Похоронное бюро оказалось чистым и совершенно безликим – видимо, чтобы не задеть ничьих чувств; все настолько неприметное, что глазу не за что зацепиться, отвернувшись, я тут же начисто забыл, как оно выглядит. В одном конце помещения, залитый мягким светом, стоял гроб.

Удивительно, но Хьюго впервые за многие месяцы походил на себя прежнего – его причесали, подстригли, округлили и подрумянили щеки (каким именно образом, думать не хотелось), выглядел он спокойно и сосредоточенно, словно за работой, увлеченный интересным следом. Всплыло давнее воспоминание: склонившись надо мной с таким же сосредоточенным видом, Хьюго иглой вынимает занозу из моего пальца. День холодный, ясный, в темных волосах Хьюго ни единой седой нити. Сейчас будет больно, но сразу пройдет – смотри, какая большая!

Отец и дяди с угрюмыми отрешенными лицами бродили по залу, пожимали руки людям, которых я едва узнавал. Какая-то грудастая толстуха воскликнула: “Ах, Тоби, на тебе лица нет, как же тебе сейчас тяжело!” – и заключила меня в душные объятия. Я в панике поймал поверх ее плеча взгляд Леона, тот одними губами произнес “Маргарет”, но это имя мне ни о чем не говорило.

– Тоби, – произнес отец мне на ухо, – пора идти.

Я не сразу понял, о чем он.

Гроб был неподъемный. До этой минуты происходившее казалось мне миражом, дурным сном, который вот-вот закончится, – без ксанакса я бы точно не выдержал, – но дерево, с такой силой впившееся мне в плечо, было абсолютно реальным. Я подволакивал дрожащую ногу, из-за меня наша медленная процессия тащилась, то и дело спотыкаясь на глазах у собравшихся. Я ничего не мог с собой поделать. Гроб скользнул в катафалк, дождь лил мне за шиворот, я споткнулся и чуть не упал на одно колено.

– Скользко сегодня. – Том подхватил меня под локоть.

Безобразная бетонная церковь, увешанная длинными, якобы рукодельными вымпелами и стилизованными изображениями; из динамиков доносятся монотонные цитаты о жатве. Народу собралось больше, чем я ожидал, в основном пожилые – некоторых я даже узнал, они приходили в гости к Хьюго, – и в церкви стоял неумолчный гул: кашель, шепот, шарканье. За седыми головами я заметил золотистую, и у меня екнуло сердце – Мелисса все-таки пришла.

Под высокие стылые своды летели гимны; мелодии знали только старики, но слабым их голосам не под силу было заполнить собой пространство. Священник говорил, подвывая, с тошнотворными елейными интонациями, которые рано или поздно усваивают все служители церкви. В ногах гроба стояли венки, свечи оплыли от сквозняка. Фил что-то читал с линованного листа бумаги – видимо, панегирик, но хрипло и очень тихо, акустика глушила голос, и я слышал с пятого на десятое: …всегда был душой нашей… спустился… (тут все почему-то рассмеялись) мы знали, что он непременно…

Хьюго в свете камина со смехом поднимает глаза от книги, волосы падают ему на лоб, и он, заложив пальцем страницу, говорит: Ты только послушай! Сидевший рядом со мной отец плакал беззвучно, неподвижно. Мама держала его за руку.

– Он был, – увереннее и громче сказал Фил, вызывающе вскинув голову, – наверное, лучшим человеком из всех, кого я знаю.

После службы – люди ходят туда-сюда, дожидаются очереди пожать руки моему отцу и дядям – я, лихорадочно озираясь, разглядел-таки вспышку золота и, расталкивая людей, бросился к Мелиссе.

Она была одна, толпа оттеснила ее к самой стене.

– Мелисса, – выдохнул я. – Ты пришла.

В скромном темно-синем платье она казалась бледнее и старше, волосы собраны в хвост, перехвачены мягкой заколкой. Под глазами потеки, тушь расплылась от слез. У меня сжалось сердце, все мое существо завопило, до того захотелось обнять ее крепко-крепко, и чтобы мы оба расплакались, всхлипывая в незнакомые взрослые наряды друг друга.

– Тоби, – она протянула ко мне обе руки, – прими мои соболезнования.

– Спасибо, – ответил я. – Я рад, что ты пришла.

– Как ты?

– Нормально. Держусь. – Ее ладони в моих, такие маленькие и холодные, как же мне хотелось согреть их дыханием. – А ты как?

– Ничего. Грустно, конечно.

Из-за Хьюго или из-за нас?

– И мне, – сказал я и добавил (сердце у меня ухнуло): – Мы потом домой. Поедешь с нами?

– Нет. Спасибо, спасибо тебе огромное, но не могу сейчас, мне надо… – Она отшатнулась, словно испугавшись, что я схвачу ее, обниму или сделаю еще что-нибудь, какого черта? – Я всего лишь хотела выразить тебе соболезнования – и твоим родным, конечно же. Хьюго был замечательным человеком, я счастлива, что знала его.

– Да. И я. – Мне все не верилось, что это конец, что мы расстаемся вот так, в толпе у дверей церкви. Я чуть не выпалил – как сделал бы, расставайся мы при обычных обстоятельствах: “Можно я тебе позвоню? Давай поговорим…” И взял себя в руки лишь неимоверным усилием воли.

Мелисса кивнула, прикусила губу.

– Пойду отыщу твоего отца, – сказала она, – пока вы не уехали, боюсь его упустить… – На миг сжала мою ладонь крепко, до боли, скользнула в толпу, принялась проворно и деликатно пробираться к выходу, золотая вспышка ее волос скрылась из виду.

Поднять гроб, оттащить и погрузить в катафалк – похоже, все, кроме меня, инстинктивно знали, куда идти, что делать и по какому сигналу, я же повторял за отцом. Снова в машину.

– Ты не захватил с собой эти свои таблетки? – прошептал мне на ухо Леон, пока наши родители обсуждали, как поступить с цветами.

– Не-а, – ответил я.

– Дома?

– Ага. Вернемся – дам.

– Спасибо. – Казалось, Леон хочет что-то добавить, но он лишь кивнул и отвернулся к окну. На плече его пиджака осталась острая вмятина от края гроба.

И наконец крематорий, декорированный под часовню: блестящие деревянные скамьи, изящные арки, чистый свет, все идеально выверено и окутано состраданием. Негромко звучит Скарлатти. Снова речи. Фил плачет, закрыв глаза и прижав палец к губам.

Хьюго с досадой оглядывается на меня, растянувшегося на полу в кабинете, и говорит, поправив пальцем очки: Тоби, если ты намерен просто играть в телефон, то лучше иди к себе, ты нас отвлекаешь.

Весь день я готовился к главной минуте: в стене откроется широкий проем, гроб медленно поползет в темноту, за ним с тяжелым лязгом закроется дверь, и глухо загудит пламя. Я даже видел это во сне. Но вместо этого огни над гробом постепенно погасли, точно в зрительном зале, и вдоль проема скользнула портьера, скрывая гроб. Все глубоко вздохнули, заоборачивались друг к другу, забормотали, принялись подниматься со скамей, застегивать пальто.

Я же окаменел в ожидании, когда портьера снова откроется, но мать взяла меня под руку и потянула к двери. Подожди, чуть было не выпалил я, постой, мы еще не… Ведь это самый важный момент, ради этого и были костюмы, гимны, рукопожатия, ритуалы, ради этого момента все и затевалось, разве не так? Куда же делся гроб? Но сказать я ничего не успел: мать повела меня по проходу к двери.

Сюзанна ждала на парковке, прислонясь к стене часовни, Зак и Салли носились друг за другом кругами под моросившим дождем. Зак где-то подобрал выпавшую из букета лилию и хлестал ею Салли, она заливалась истерическим смехом.

– Они захотели пойти, – пояснила Сюзанна, – уж не знаю, правильно ли я поступила. Подумала, раз хотят, то и ладно, а если расшалятся, родители Тома увезут их домой. Но на саму кремацию, конечно же, не пустила.

– Там не было ничего страшного, – ответил я, снова и снова проигрывая в голове, как за гробом смиренно сомкнулся занавес, конец, езжайте домой. – Мы не видели, как гроб уезжает в пламя, ничего такого.

На открытом пространстве кладбища ветру было где разгуляться, и он, разогнавшись по парковке, врезался в нас, точно твердый предмет. Где-то в этом сероватом здании Хьюго сейчас сгорает дотла. Удивленная морщинка на его лбу, мимолетная улыбка.

– Да? Я думала, нам это покажут. – Она стянула на шее воротник пальто. – Ладно, все равно им надо побегать. А то Зак уже весь извертелся.

– По-моему, раньше с кремацией было иначе. Мы же вроде бы видели, как бабушкин гроб отправляют в огонь. И дедушкин тоже.

– Бабушку с дедушкой не кремировали, – сказала Сюзанна. – Их похоронили вон там, – и кивнула на ряды надгробий, тянувшиеся насколько хватало глаз. – Неужели ты этого не помнишь?

– Да, точно, – спохватился я.

– Будь проклят этот год, – неожиданно сказала Сюзанна, сунула руки в карманы пальто и направилась к детям.

Поминки устроили в Доме с плющом. Я ожидал их со страхом – толпа гостей, шум, бессмысленная болтовня, – на деле же испытал такое облегчение, очутившись дома, что едва не рухнул прямо в прихожей. Поднялся в свою комнату, принял очередной ксанакс, сел, прислонившись лбом к прохладной стене, и просидел так довольно долго.

Когда же наконец спустился в гостиную, там было не протолкнуться. Я отправился искать Леона (захватил для него пару таблеток), но он рассказывал в уголке старикам какую-то историю. Мать и тетушки раздавали бокалы с вином, которые брались словно из ниоткуда, вместе с блюдами затейливых канапе: миниатюрные бриоши, какие-то невероятные ингредиенты и искусные украшения из зелени. Зак обнаружил на боковом столике оставленные без присмотра сэндвичи, облизывал их и клал обратно на тарелку.

– Тоби! – окликнула мать, и я застыл на пороге, гадая, как быть. – У меня заканчивается белое вино. Будь добр, принеси еще пару бутылок.

В углу кухни уже выстроилась целая батарея пустых бутылок. У стола отец снимал пищевую пленку с очередного широченного блюда аппетитных канапе.

– Надо же, сколько пришло народу, – повторил я слова, которые все говорили друг другу в церкви.

Отец на меня даже не взглянул, но сказал:

– И едва ли не каждый второй спрашивает, курил ли Хьюго, я уже сбился со счета. “А он курил?” “Я думал, он курил”. Разумеется, он не курил, по крайней мере, последние двадцать лет, а если бы даже и курил, какая разница? Этот тип рака никак не связан с курением. Это просто… просто случайность. Хьюго ужасно не повезло, вытянул несчастливый жребий. Но некоторым очень хочется верить, что если с кем-то что-то стряслось, значит, он получил по заслугам. Им в голову не придет, что рак бывает и у некурящих.

На блюде было слишком много канапе, и без пленки они посыпались на стол. Отец попытался их собрать.

– Взять хотя бы Мириам. Сколько лет она знала Хьюго, тридцать? А она ведь родственница, не просто знакомая. И тем не менее последние несколько месяцев талдычит, что в красном мясе и переработанных продуктах токсины, если каждое утро заниматься йогой, доживешь до ста лет, уж не знаю, что она себе думает, но я уже не в силах находиться с ней в одном помещении.

У отца дрожали руки, сэндвичи все падали и падали, и он неуклюже их подбирал.

– Давай я, – предложил я.

Он словно не услышал.

– И еще эти детективы. Ты не знаешь, что у них на уме? Что они намерены рассказать журналистам?

– Понятия не имею. Я их не видел, – ответил я.

– Если история выплывет наружу, те же самые люди, которые сегодня донимали меня расспросами насчет курения, решат, что раком он заболел, потому что убил того парнишку. Мол, это кара Господня, или карма, или негативные мозговые волны, вызванные чувством вины, или… хотя, скорее всего, они и задумываться не станут, просто сделают какой-нибудь тупой самодовольный вывод. И ничто в мире их не переубедит. Хьюго уже без разницы, но меня это бесит… – Сэндвичи снова упали на стол. – И это еще тут…

Я собрал канапе и разложил на блюде. Отец прислонился к раковине и потер лицо ладонями. Верил ли он, что Хьюго и правда это сделал? Я не отваживался спросить.

– Я повторяю себе: могло быть гораздо хуже, – продолжал он. – Ты тоже не забывай об этом. Хьюго, конечно, адски не повезло, но могло быть и хуже. Доктора нас пугали деменцией, болями, судорогами, недержанием, параличом. А ему удалось всего этого избежать. Равно как и тюрьмы, – отец прижал пальцы к глазам, – учитывая последние события.

– Он хотел быть дома, – не сдержался я. – А не в том гадюшнике.

Отец поднял голову, посмотрел на меня. Глаза у него покраснели, опухли, на щеке лиловела губная помада: кто-то из старушек чмокнул его от души.

– Он сам решил позвонить детективам, – ответил отец. – А не они за ним пришли. Да, скорее всего, он надеялся вернуться домой, но наверняка отдавал себе отчет, что этого может и не произойти. И все равно пошел на это. Хочется верить, что у него были на то веские причины и действовал он из добрых побуждений.

Я не понял, утверждение это или искусно замаскированный вопрос, чтобы мне не пришлось на него отвечать, если не захочу.

– Наверное, – неопределенно заметил я.

Сэндвичи наконец-то аккуратно лежали на блюде. Я пошел к холодильнику за вином.

– Не знаю, рассказал бы он мне, если бы успел, – продолжал отец. – Хочется надеяться, что да.

Холодильник был битком, невозможно что-то вынуть, не опрокинув на себя целую кучу всего.

– Мне он ничего не рассказывал, – ответил я.

На кухню вошла Сюзанна, за ее подол уцепилась Салли. На Сюзанне было маленькое черное платье и туфли на каблуках, волосы она зачесала назад, выглядела эффектно и элегантно.

– Тот старикан в мешковатом твидовом пиджаке закурил трубку. Мама и Мириам разволновались, заспорили, кто из них пойдет и скажет ему, чтобы шел курить в сад, а по-моему, фиг бы с ним, пусть курит, у нас и без того сегодня забот хватает. Лишь бы пепел стряхивал в пепельницу… Сал, отпусти, мне надо кое-что… – Сью оперлась коленом о стол и достала с верхней полки шкафчика непарное блюдце. – Сойдет. Кстати, кто он такой?

– Кажется, это Морис Девайн. – Отец, скривившись, потер шею. – Социальный историк. Выручал Хьюго, если клиенты просили копнуть поглубже. Помогал составлять отчеты, или как это у них называется. Надо же, сколько народу пришло. Я и не думал, что Хьюго был так…

– Знатный сегодя кворум, – на кухню заглянул Том. – Сью, нашла пепельницу? А то он стряхивает в камин, и твоя мама того и гляди сорвется.

– Я с ней поговорю. – Сюзанна расправила подол платья и, проходя мимо моего отца, коснулась своей щеки: – У тебя вот тут помада. Мама Тома тебя испачкала.

– Сэндвичи еще остались? – Это через плечо Тома выглянул Оливер.

– Уже несу. – Отец выпрямился, осторожно поднял блюдо и ушел в гостиную.

Казалось, день тянулся неделю. Но наконец-то, наконец-то сэндвичи и воспоминания иссякли, гости стали расходиться, Сюзанна с Томом увезли домой зевавших и капризничавших детей, отец и дяди поплакали, выбирая себе вещи на память о Хьюго, мама с тетушками, несмотря на мои протесты, все прибрали, загрузили посудомойку, вытерли стол в столовой, поспорили из-за того, кто вернет бокалы банкетной фирме, пропылесосили, Господи Иисусе, весь первый этаж, и лишь после этого дом снова был в полном моем распоряжении.

Я не оплакивал Хьюго. Меня снедал жгучий стыд, точно я плюнул ему в лицо после всего, что он для меня сделал, но слезы никак не шли, что лишь доказывает, в каком жутком состоянии я тогда пребывал. Я честно пытался заплакать, даже поставил его любимый альбом Леонарда Коэна, открыл уцелевшую бутылку вина, перебрал в голове все то, чего лишился, сказал себе, что больше никогда его не увижу, – словом, сделал что мог, но не сработало. Отсутствие Хьюго было осязаемым, точно вдруг пропала часть дома, но на эмоциональном уровне его смерти будто и не существовало.

Мама оказалась права: после похорон детективы заговорили. Через два дня на всех новостных сайтах опубликовали аккуратно сформулированный пресс-релиз: Хьюго Хеннесси, в саду у которого обнаружили останки восемнадцатилетнего Доминика Генли, скончался от естественных причин; продолжать работу по другим направлениям расследования детективы не намерены. Сайты щедро разбавили эти скупые строки разглагольствованиями о спортивных достижениях Доминика, шаблонными отзывами одноклассников и всевозможными сведениями, которые им удалось раскопать о Хьюго, – как точными, так и не очень. Так, на одном сайте его по ошибке назвали “гинекологом”, и комментаторы забились в истерике: одни предполагали, что он делал подпольные аборты прямо у себя на кухонном столе и Доминик пригрозил заявить на него в полицию, после того как Хьюго выпотрошил его подружку. Через несколько часов редакторы сайта исправили ошибку, но это не помогло, все уже поверили в прежнюю версию (Подумаешь, не был врачом!!! Все равно он убийца, значит, вполне мог убивать младенцев! Он еще легко отделался, гнить бы этой сволочи за решеткой! – и куча гневных смайликов.) Другие комментарии были не лучше. (“Ох уж эти комментарии, – сказала Сюзанна, – сущая помойка. Не читай ты их”.) В итоге все сошлись на том, что Хьюго убил Доминика за то, что тот отверг его ухаживания, ведь Хьюго никогда не был женат, а это уже само по себе подозрительно!

Я много думал о том, что сказал мой отец. В больнице я убедил себя, что должен придумать план – то ли защищаться, то ли сдаться и заключить сделку со следствием, – но теперь уже не помнил, что тогда решил. И почему они написали, что не намерены продолжать работу по другим направлениям расследования? Уж не для того ли, чтобы усыпить мою бдительность? С другой стороны, а что мне сделает Рафферти? Предположим, ему удалось найти веские доказательства, однако признание Хьюго дает достаточно оснований для сомнений. Ну сдамся я полиции, и что, лучше-то от этого никому не станет, наоборот, моим родным и так пришлось несладко, а что будет с родителями, если меня посадят за убийство? Если разобраться, я подумывал явиться с повинной вовсе не потому, что в благородстве своем хотел принести жертву на алтарь правосудия, нет, скорее, ради Хьюго – нужно быть полным дерьмом, чтобы позволить ему провести последние месяцы жизни в тюрьме, – а теперь его нет, и мне плевать на придурков в интернете, пишущих гадости, которые он уже не увидит. К тому же отец прав: Хьюго сам так решил. Ум у него мешался, но не до такой же степени, он вполне сознавал, что делает. Он поступил обдуманно, чтобы меня спасти. И не воспользоваться этим было бы черной неблагодарностью.

Я подумывал сдаться еще и потому, что терять мне, в сущности, было нечего. Когда вся моя жизнь полетела под откос, оставалось лишь утешаться мыслью, что я хотя бы приличный человек, славный малый, но теперь, когда выяснилось, что я, вполне вероятно, убийца, и на это рассчитывать не приходилось. Удивительно, как быстро я с этим свыкся. И вовсе не потому, что мне это нравилось. Я никогда не ходил в плохих парнях и не стремился к этому, мне просто хотелось жить обычной счастливой жизнью. Но раз уж о счастливой жизни больше речи быть не могло, то я, справившись с потрясением, рассудил: лучше быть плохим парнем, чем жалкой жертвой. И от этой мысли чувствовать себя жертвой было уже не так тяжело, я даже отчасти примирился с тем, что меня избили два гопника. Ведь мне тоже случалось избивать.

Словом, сдаваться копам я передумал. Пошел этот Рафферти в жопу. Не нужен мне никакой план, нужно только помалкивать, если он заявится ко мне.

Загвоздка в том, что делать дальше, прежде я об этом не задумывался. Нельзя же до конца дней своих торчать в Доме с плющом, как бы мне того ни хотелось, ведь если уж на то пошло, мне нечего тут делать. У меня есть своя квартира – за которую, между прочим, я по-прежнему выплачиваю ипотеку, а сбережения рано или поздно закончатся, – была работа, было все то, что я благодаря Хьюго с легкостью игнорировал. Но Хьюго больше нет, а мои проблемы никуда не делись и настойчиво требовали решения.

Все упиралось в единственный вопрос: зачем мне вообще понадобилось убивать Доминика (при условии, конечно, что это действительно я его убил, а порой я об этом забывал). Объяснение, которое услужливо подсунул мне Рафферти, – я хотел припугнуть, но увлекся – меня совершенно не устраивало: если бы я и правда собирался припугнуть Доминика, можно было просто набить ему морду или показать нож, а не изобретать всякие нелепости – сперва учиться мастерить удавку, потом ею пользоваться. Нет, раз я его убил, значит, хотел убить. И важно выяснить почему.

Я методично перебирал одну версию за другой, слоняясь из комнаты в комнату и разговаривая вслух с самим собой, чтобы уж точно ничего не упустить. Если я сделал это потому, что Доминик тем летом меня достал (вполне вероятно, учитывая, какой он был козел) или после какой-нибудь подогреваемой гормонами ссоры из-за девчонки (по кому я тогда сох? По Джасмин Как-ее-там? Но я и влюблен-то в нее толком не был – уж точно не больше, чем в Лару Малвени и вообще в любую хоть отдаленно симпатичную знакомую девчонку, – как-то не верится, что я стал бы из-за них кого-то душить, впрочем, кого волнует, во что мне верится и не верится), – в общем, если я действительно вдруг психанул на ровном месте, то вряд ли забыл бы об этом. Я не испытывал ни малейшего желания искупить грех, посвятив себя служению бедным и прочему в этом духе, но и путь в благополучную обывательскую жизнь с удобным домом в пригороде и садиком за белым заборчиком для меня теперь был заказан. Я опасен в худшем смысле слова, непредсказуем и вспыльчив, какие тут дети, какая Мелисса.

Другое дело, если Рафферти прав и я всего-навсего защищал Леона, – тогда я заслуживаю жертвы, которую ради меня принес Хьюго, и имею полное право, даже обязан вернуться к нормальной жизни.

Сам не знаю, поверил ли я в это. Я никогда не считал себя Белым рыцарем, который очертя голову рвется в бой за спасение угнетенных, и все же мне хотелось хоть в чем-то считать себя хорошим человеком. Если Леон правду говорил, что я вел себя как жуткий эгоист, который в жизни палец о палец не ударил, чтобы помочь ближнему, то, между прочим, я вступался за него перед хулиганами, я прогнал того упыря, который приставал к Мелиссе, я перебрался в Дом с плющом и оставался с Хьюго до самого конца, – неужели так трудно предположить, что, узнай я, как на самом деле Доминик измывается над Леоном, не встал бы на защиту брата?

Но я уже сомневался в собственном рассудке, а потому и не пытался ничего вспомнить. Если я что и раскопаю, скорее всего, выяснится, что это бред, который подсунули мне перепутанные синапсы, – как тогда, с кремацией бабушки и дедушки. И пусть Леон с Сюзанной не знают наверняка, я ли убил Доминика, они обязаны знать – даже если сами об этом не подозревают, – какие именно запутанные обстоятельства толкнули меня на это. И я снова решил поиграть в детектива и попросил их как-нибудь ко мне заехать.

Пожалуй, не стоило впутывать в это Сюзанну. Леона можно разговорить, поймать на чувстве вины, раздразнить и все у него выведать. Сюзанна и прежде, еще до того, как мне едва не вышибли мозги, была гораздо умнее меня, и если уж она решила что-то от меня скрыть, мне ее не расколоть. Но мне и в голову не пришло ее не позвать. Слишком мы с ними переплелись корнями еще в той, прежней жизни. И в глубине души я верил: если кто и поможет мне отыскать туда дорогу, так только они. А еще – и это, несмотря ни на что, была чистая правда – я нуждался в них, потому что любил.

Тогда мне казалось, что я очень ловко и непринужденно пригласил их заглянуть в гости, сейчас же понимаю, что они сразу обо всем догадались, но тем не менее приехали. Не знаю, должен ли я быть им за это благодарен, не подумали ли они – или хотя бы один из них, – что делают мне одолжение.

После долгих одиноких часов погружения в тишину дома их энергия встряхнула меня, точно удар тока. Сюзанна привезла сосиски в слоеном тесте, загремела противнями, отправила их разогреваться в духовку, Леон захватил большую упаковку мини-батончиков “Марс” – близился Хэллоуин, о чем я вспомнил, лишь увидев ухмылявшихся мне с пачки мультяшных привидений и вампиров, – я же выставил на стол вино, оставшееся с поминок.

– Классическое сочетание. – Леон опустился на колени в гостиной и, отодвинув обрывки бумаги, тарелки и прочее, вывалил шоколадки на журнальный столик. Настали холода, я зажег камин, и тепло было только в гостиной. – Можно говорить о нас что угодно, но у нас есть стиль.

– В следующий раз, если хочешь, можем, как приличные, сделать сэндвичи с огурцом, лепешки и чай. – Сюзанна оттолкнула его и поставила на стол тарелку с сосисками. – Но поскольку мы все уже черт знает сколько живем на нервах, нам не помешает что-нибудь вредное и вкусное. Мы с Томом и детьми последнее время питаемся только пиццей и едой из китайских кафе. Рано или поздно я снова стану идеальной мамочкой, которая готовит для семьи исключительно здоровые блюда из натуральных продуктов, ну а пока – нафиг.

– А что такого? – Я откупорил бутылку красного вина. – Я люблю сосиски в тесте, я люблю шоколад, я люблю вино. А у нас как раз красное, к свинине. – Готовясь к этой встрече, я основательно накачался кофе и теперь чувствовал себя как под кайфом, который, однако, грозил развеяться в любой момент, словно я смешал спиды с какой-то стремной дрянью.

– Хреново выглядишь, – Леон встревоженно наклонился ко мне, заглянул в лицо, – ты как вообще?

– Вот спасибо.

– Я серьезно. Ты хоть ешь что-нибудь?

– Иногда.

– Неудивительно, что ты так осунулся, – сказала Сюзанна. – Тебе досталось больше всех. Но ты держался молодцом.

– А вы еще издевались надо мной, мол, не справишься, – ответил я. – Помните?

– Помню. И беру свои слова назад. Мне очень жаль. – Она упала на диван и потянулась за шерстяным пледом. – Если бы я знала, как все обернется, вряд ли попросила бы тебя переехать к Хьюго.

– И я бы не поехал, уж поверь.

– С нас причитается.

– Еще как.

– Давай поешь, – Леон пододвинул ко мне сосиски, – пока горячие.

– Нет, спасибо. – От запаха сосисок меня замутило, больше всего мне почему-то хотелось шоколадку, я никогда не был сладкоежкой, но сейчас так и тянуло сожрать сразу три. – Держите, – и раздал им бокалы с вином.

– За Хьюго. – Сюзанна подняла бокал.

– За Хьюго, – повторили мы с Леоном и чокнулись.

Леон уселся на коврик возле камина, прислонился к креслу, что стояло напротив меня, снял кроссовки и носки.

– Прошу прощения, но я угодил в глубокую лужу и насквозь промочил ноги. Надо высушить. – И он развесил носки над камином.

– Надеюсь, они чистые, – заметила Сюзанна.

– Не начинай. У самой-то носки сухие…

– И не воняют…

– Мои тоже не воняют. Чистые как попка младенца. Хочешь понюхать? – Он помахал ей носком, Сюзанна сделал вид, будто ее сейчас вырвет.

– А ты неплохо выглядишь, – сказал я Леону. Он и правда пришел в себя: щеки округлились, волосы аккуратно уложены гелем, снова в своих модных шмотках, – не могу сказать, что они мне нравились, однако же я расценил это как знак, что Леону полегчало. – Намного спокойнее.

– Да, – Леон вытянул ноги к огню и блаженно пошевелил пальцами, – меня отпустило. Разве это плохо? Ненавижу ожидание. А теперь, когда все позади, мне гораздо легче.

– И что ты дальше намерен делать? – спросил я, набив рот шоколадом. – Вернешься в Берлин? Или останешься?

– Пока не знаю, – пожал он плечами.

– Но как же твоя работа? – Сюзанна взяла сосиску в тесте. – И Карстен?

– Говорю же, не знаю. Пока ничего не решил. Отстаньте. – И мне: – А ты что думаешь? Когда выйдешь на работу?

– Тоже не знаю, – ответил я. Шоколад подействовал на меня как кокаин. – Дай отдохнуть. Всего неделя прошла. – Я потянулся за очередным батончиком.

– Лучше бы на работу, – заметил Леон. – А то сидишь здесь один целый день, так и спятить недолго.

– Как поживает Мелисса? – спросила Сюзанна.

– Отлично.

– Куда она подевалась из церкви? Ей нужно было уехать?

– Мелисса вернулась к себе, – ответил я.

– Из-за мамы? – помолчав, с надеждой уточнил Леон.

– Нет. Она меня бросила. По крайней мере, не звонила мне с самых похорон.

– Как же так, – выпрямился Леон, – ведь в прошлый раз она была с нами. В ту ужасную ночь, за два дня до того, как Хьюго…

– Я помню. А когда я поднялся к себе в комнату, она уже исчезла.

Сюзанна подбирала крошки со свитера, и невозможно было понять, о чем она думает.

– Это из-за… – начал Леон, не донеся до рта сосиску. – Из-за того, о чем мы тогда говорили? Да?

– Как ты догадался, Шерлок? Впрочем, трудно ее винить.

– Она думает, что ты убил Доминика? – спросила Сюзанна.

– Наверняка.

– Что я говорила. – Сюзанна глянула на Леона.

– Ну вот, – потерянно сказал тот. – Мне нравится Мелисса.

– Мне тоже, – сказал я.

– Она тебе подходит. Я думал, ты на ней женишься. По крайней мере, надеялся.

– Я тоже.

– Мелисса хотя бы раз обмолвилась, что считает тебя убийцей? – спросила Сюзанна.

– А зачем? И так все ясно.

– Тогда, возможно, она вовсе так не думает, – сказал Леон. – И уехала она по другой причине. Вы тут жили в таком напряжении из-за Хьюго…

– Дело в том… – Я откашлялся, разговор оказался не сложнее, а, скорее, необычнее. Сейчас спрошу у них, почему стал убийцей, кто бы мог подумать, что я доживу до такого. – Как ни странно, ты прав, бросила она меня по другой причине. Я даже думаю, она вполне могла бы смириться с мыслью, что это я его убил, – да, я понимаю, звучит нелепо, но ведь Мелисса не такая, как все… Так вот, она, пожалуй, приняла бы это – в зависимости от того, почему я это сделал. Но она не знает мотивов. И наверняка испугалась. Вдруг я псих, просто ловко это скрывал. А мне нечего ей сказать. Потому что я не помню. Вообще ничего. Такая вот херня.

Повисло молчание. Я поднес к губам бокал, чтобы хлебнуть вина, и понял, как сильно дрожит рука. Сюзанна и Леон обменялись непонятным взглядом.

– Если вы что-нибудь помните, – продолжал я, – что-то, что хоть как-то объясняет, зачем мне это понадобилось… то расскажите, и будем в расчете. Помогите мне разобраться. Мелисса приехала сюда исключительно из-за того, что вы меня уговорили пожить с Хьюго. И если я не…

– Ладно, – перебила Сюзанна. – Мы расскажем, как все было на самом деле.

– Сью, – сказал Леон, – думаю, это не лучшая идея.

– Расслабься. Все будет хорошо.

– Сью. Я серьезно.

Сюзанна бросила на него пристальный взгляд. Она натянула рукава на самые пальцы и сжимала бокал обеими руками, точно чашку с чаем. В свете камина сцена выглядела идиллически уютно: поблескивает потертый красный дамаст кресел, искорки отражаются в помятом медном ведерке для поленьев, и кажется, будто старинные гравюры шевелятся и колышутся.

– Так будет честно, – ответила Сюзанна.

– Не будет.

– Хотя бы отчасти. – И мне: – Но если ты кому-нибудь проболтаешься, в том числе Мелиссе, мы скажем, что это чушь и весь разговор тебе померещился, а мы просто заглянули в гости, мило провели вечер в сентиментальных воспоминаниях о Хьюго и разъехались по домам. И нам поверят. Согласен?

– У меня есть выбор? – Сюзанна пожала плечами, и я добавил: – Согласен, конечно.

– Я хочу курить, – Леон приподнялся, – и мне на эту историю плевать. Где та пепельница?

– Всё никак не успокоится, – заметила Сюзанна, когда Леон скрылся на кухне. – Не может решить, как быть с Карстеном. Я-то надеюсь, что они останутся вместе. Они хорошая пара.

– Сью, – сказал я.

Сердце колотилось, впрочем, я и не ждал, что будет легко. Я никак не мог понять, задело ли меня то, что Сюзанна приехала уже с намерением рассказать мне свою историю.

– Ладно, ладно. – Перегнувшись через подлокотник дивана, она порылась в сумке в поисках сигарет. – Будешь?

– Нет, спасибо.

– Зажигалка есть?

– Сью.

– Хорошо-хорошо. Я думаю, с чего начать. – Она вытянула ноги, улеглась поудобнее, укрылась пледом. – Итак. Все началось в выпускном классе. Кажется, в марте, в пасхальные каникулы. Наши родители куда-то уехали, а мы остались здесь – готовились к устным экзаменам. Помнишь?

– Ага.

– Время от времени к нам заходили одноклассники, чтобы позаниматься. В том числе и Доминик.

– Ага.

– Это был ужас. – Леон вернулся с блюдцем, которое Сюзанна на поминках приспособила под пепельницу. – Мы-то думали, что хотя бы здесь в безопасности, и тут заявляется этот козел, шляется по всему дому, скидывает на пол мои книги, хохочет как гиена.

– Я тоже сперва не поняла, какого черта он приехал, – сказала Сюзанна. – Вы же с ним особо и не дружили. Но потом он начал ко мне подлизываться, мол, помоги с французским, и улыбается без конца. Я не очень-то обрадовалась, обычно он меня не замечал, а когда ему понадобилась помощь, соизволил обратить внимание. Но тогда я старалась помогать людям. Ответственность перед обществом, взаимовыручка, всякое такое. В общем, малолетняя самоуверенная дура.

– Мы все равно тебя любили. – Леон расчистил на журнальном столике место для пепельницы.

– Спасибо. Ну я и решила: попробую вдолбить неправильные глаголы Доминику в его тупую башку. Пару дней шло нормально, а потом вечером – причем прямо здесь, по-моему, вы с Леоном и двое ваших приятелей занимались за столом на кухне – он принялся лапать меня за ляжку и говорить, какая я сексуальная. – Сюзанна протянула руку, Леон вложил ей в ладонь зажигалку. – Вот так. Мне сперва показалось, что он прикалывается, – если честно, я до сих пор так думаю. Может, поспорил на меня с дружками. Было такое?

– Нет! Господи, Сью. За кого ты меня принимаешь? – возмутился я совершенно искренне, я бы никогда в таком не стал участвовать. – Если бы я знал, в жизни не допустил бы, чтобы он так с тобой обращался. Ни за что.

– В общем, – продолжала Сюзанна, – я поняла, что он стебется. Может, никакого спора и не было, просто он подумал, что меня легко будет развести, такой серой мышке, как я, наверняка польстит интерес такого красавчика, как он. Или решил так расплатиться за помощь с учебой. Я стряхнула его руку и сказала: ты мне неинтересен. Он явно не ожидал.

Леон фыркнул.

– Да с чего ты взяла, что он непременно стебался или решил тебя по-быстрому развести? – удивился я. – Может, он и правда в тебя влюбился.

Сюзанна щелкнула зажигалкой, бросила на меня мимолетный взгляд.

– Ну да, конечно. А то ты не знаешь, в кого он был влюблен. В Кару Ханниган. И в Лорен Мэлоун. Ему нравились школьные звезды, сексуальные ухоженные красавицы-блондинки.

– Ты себя недооцениваешь, – сказал я. – Ты красивая. Не всем же нравятся одинаковые…

– Тоби, – с удивлением и досадой перебила Сюзанна, – я в курсе, что вовсе не красотка, и меня это не волнует. Это же не какой-то дефект внешности, который надо стараться не замечать.

– Я не…

– Словом, мне не нравился Доминик, а потому совершенно неважно, нравилась ли я ему или нет. Он, разумеется, считал иначе. Сказал – расслабься, чего ты, и снова схватил меня за ляжку. Мне это уже надоело, и я заявила, что скорее съем собственную блевотину, чем позволю ему себя лапать.

– Ооо… – Я инстинктивно поморщился, представив, как Доминик отреагировал на такое.

– Сейчас я понимаю, что, наверное, ответила не самым лучшим образом. Но тогда я была неопытной девчонкой. – Она вытянула ногу, подцепила носком журнальный столик и подтянула к себе, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу. – Он притворился, будто ничего особенного не произошло. Даже отскочил демонстративно, поднял руки, рассмеялся, понес какую-то херню – дескать, не напрягайся, ты что, лесбиянка, что ли. Я встала, хотела выйти из комнаты, и тут он спрашивает: “Так что, ты мне больше не будешь помогать?” Я ответила – разумеется, нет. “Ну ты что ломаешься, а, я же пошутил, ненормальная…” Я ушла. Случившееся меня задело, но я полагала, что на этом все и кончится.

Леон засмеялся.

– Знаю, – сказала Сюзанна. – Благослови Господь мое наивное маленькое сердечко.

Я же, как ни ужасно, слушал ее с возрастающим интересом; уж не знаю насчет Леона, но Сюзанну-то я, если понадобилось бы, защитил бы любой ценой. Сердце мое колотилось, как на американских горках, когда поднимаешься на верхотуру и вот-вот рухнешь вниз.

– С тех пор, – продолжала Сюзанна, – всякий раз, как мы где-то пересекались, например, когда после уроков сидели с компанией в парке, он обязательно прохаживался насчет того, что я фригидная недотрога. А если кто-то отпускал сальную шуточку, Доминик тут же его одергивал: “Эй, потише, не распускай язык при этой монашке!” И все смеялись. Я пыталась его заткнуть, но становилось только хуже: эй, с чувством юмора у тебя хреново, а может, у тебя месячные, надо тебя трахнуть хорошенько, чтобы расслабилась… И все покатывались от хохота. В конце концов я перестала на него реагировать.

Я пытался вспомнить то время, о котором рассказывала Сюзанна. Тогда все со всеми заигрывали, как правило, довольно грубо, обстебывали друг друга, большинство не знало меры – нам было по семнадцать-восемнадцать лет. Так что даже если я и слышал нечто подобное, то едва ли обратил внимание, такие приколы у нас были в порядке вещей.

– Тогда меня это особо не напрягало. – Сюзанна словно прочла мои мысли. – Ну то есть бесило, конечно, но не пугало, подумаешь, занесло чувака. Но после устных экзаменов стало хуже. Доминик понимал, что облажался по полной, и решил, что все из-за меня, ведь я отказалась ему помогать. Он перестал надо мной прикалываться. Теперь при встрече подходил ко мне вплотную и нес всякое дерьмо типа: “Сука, самая умная, да? Думаешь, ты умнее меня? Я поставлю тебя на место”, ну и так далее. Мол, раз ты так хорошо сдала устные, покажи, как умеешь работать ртом. – Сюзанна изобразила, будто стреляет.

– Надо мной он издевался примерно так же. – Леон повернулся к камину другим боком. – Нес аналогичную херню. Отпускал грязные шутки. Задницы, СПИД. По-моему, если уж ты стараешься прослыть записным садистом и мудилой, будь добр, прояви оригинальность. Но это не про него.

– А может, так было бы еще хуже, – сказала Сюзанна задумчиво. – Будь у него воображение, кто знает, до чего он додумался бы. Но фантазии ему не хватало. Пожалуй, в этом-то и заключался главный его недостаток. Не считая того, что он был козлина.

– И псих, – добавил Леон, – он даже выглядел так. Понятно, психом он был всегда, но в то лето вообще с катушек слетел, полный отморозок. Мог подойти и ни с того ни с сего засадить тебе кулаком в живот, пялиться на тебя и хохотать. Жуть. – И мне: – И как вы с друзьями этого не замечали?..

– Если честно, – Сюзанна наклонилась затушить сигарету, – мы все тогда мало что замечали, толком ни о чем не думали, кроме выпускных экзаменов. Был май, приближались письменные, и Доминик психовал еще больше, а значит, и гадил активнее. От оскорблений перешел к прямым угрозам: “Ты такая уродина, что я трахну тебя сзади, лишь бы рожу твою не видеть…”

– Господи, Сью.

– Извини, если это оскорбляет твой слух. Мне тогда было не до шуток. – Она откинулась на диван, сунула под спину подушку. – И он не только угрожал, но и распускал руки – поначалу без сексуального подтекста. Например, однажды я что-то ему ответила, а он сунул палец мне в рот, надо было его укусить хорошенько, но я растерялась, а когда опомнилась, его уже и след простыл. В другой раз оттянул ворот моей футболки и плюнул мне на спину.

– Просто животное, – сказал Леон. – Как-то раз обоссал мои ботинки.

– А потом начал приставать и в этом смысле, – продолжала Сюзанна. – Как-то подошел ко мне – я просто стояла на улице у магазинчика неподалеку от школы и ждала друзей, – посмотрел мне в глаза, схватил обеими руками за задницу, стиснул ее хорошенько и прижался членом. Потом отпустил и ушел, как ни в чем не бывало.

– Почему же ты мне не сказала? – с деланым спокойствием спросил я.

– А я сказала, – Сюзанна вскинула брови, – как иначе? Я сразу пошла к тебе. К своему любимому кузену, который обязательно с этим разберется.

– А-а-а, – простонал Леон, ерзая у камина. – Кайф.

– Мне было восемнадцать лет. Я была полной дурой. Убей меня.

Что-то тут явно было не так, и я все никак не мог понять, что именно.

– Почему дурой? – спросил я. – Что случилось?

– Видишь, он даже не помнит, – сказал Леон.

– Правда? – уточнила Сюзанна и, поняв, что я действительно не помню, добавила: – Не волнуйся, ты не рассмеялся мне в лицо, ничего такого. Напротив, объяснил, как хорошо, что парни наконец-то стали обращать на меня внимание, бояться тут нечего, мне же лучше будет, если я, вместо того чтобы спасать Тибет, начну встречаться с парнем, тогда жизнь моя станет гораздно интереснее. Единственное, добавил ты, стоит выбрать не Доминика, потому что он козел, а хотя бы Лоркана Маллена. А потом тебе пришла эсэмэска, и ты тут же обо мне забыл.

– Я не… – Не может такого быть. – Наверное, я не понял, что все настолько серьезно. Иначе я бы никогда…

– Разумеется, – перебила Сюзанна, – ты не понял, что все настолько серьезно. И, если уж на то пошло, я отчасти сама в этом виновата. Я постеснялась выложить тебе все омерзительные подробности. Так, описала ситуацию в общих чертах.

– Вот видишь, – сказал я. Подумаешь, за задницу ее схватили, ляпнули гадость, вряд ли я обратил бы на это внимание, Сюзанна вечно себя накручивала по пустякам, не удивлюсь, если за неделю до этого она истерила, не получив за контрольную высший балл… – Если бы ты рассказала мне все как есть…

– Я рассчитывала, что ты поверишь мне на слово. Но увы. Я попросила хотя бы сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, но ты отказался – неудобно перед парнями. И даже немного разозлился, что я осмелилась просить тебя о таком. Поставила в неловкое положение.

Так, может, я поэтому и… может, вот она, причина? Я узнал, что за моей спиной вытворяет Доминик, разозлился и на него, и на себя, решил как-то загладить вину перед Сюзанной и перестарался?

– Черт, – не сдержался я. – Прости.

– Что было, то прошло, – пожала плечами Сюзанна.

– И что ты сделала? Рассказала кому-то еще?

– Подругам. Они и так знали, что он ко мне пристает, но в подробности я их тоже не посвящала. Мне было неловко. Стыдно. Сейчас-то я, конечно, понимаю, что стыдиться тут нечего, но тогда мне было всего восемнадцать, – философски заключила Сюзанна. – Они, как и я, тоже растерялись и ничем мне не помогли. “Вот же скотина, может, если его игнорировать, он от тебя отстанет, скажи ему, что у тебя есть парень, который живет в деревне…”

– Я имел в виду, родителям, – перебил я. – Или тому учителю английского, который тебе нравился.

– Взрослым? Нет. Наверное, следовало, но мне было стыдно. Не очень приятно признаваться родителям, что тебя лапают. Вдобавок я не знала, стоит ли принимать его приставания всерьез, он-то вел себя как ни в чем не бывало, понимаешь? Как будто шуточки такие. А если бы я рассказала учителю и у Доминика возникли проблемы в школе, все обязательно узнали бы, и тогда точно начался бы сущий ад.

– Так и было бы. – Леон перевернул висевшие над камином носки. – Помнишь, как Лоркан Маллен настучал на Шеймаса Дули за то, что тот спрятал его очки? Он стал изгоем. На долгие месяцы.

– Доминик действовал хитро, – пояснила Сюзанна. – Чем гаже становились его выходки, тем он был осторожнее. Например, хватал меня за руку, прижимал к своему члену и говорил: “Ты у меня отсосешь”, но проделывал это, только если никто не видел. Или в парке подходил ко мне с телефоном – у него всегда был самый навороченный смартфон, помните? – показывал ролик, в котором какую-нибудь женщину имеют во все дыры, и говорил: “Вот что я с тобой сделаю”. И докажи, что он вообще к тебе приставал. Даже расскажи я об этом, он заявил бы, что я шизанутая и ничего такого не было. Так что никакого смысла рассказывать я не видела.

– Вот-вот, я тоже всегда так думал, – согласился Леон. – На это он и рассчитывал. Редкой сволочью был.

– На этом этапе, – продолжала Сюзанна, – я еще надеялась, что справлюсь. Это не значит, что мне все было нипочем. Я переживала. Меняла планы, старалась не ходить туда, где может оказаться Доминик Генли, а выйдя из дома, без конца оборачивалась, чтобы проверить, не идет ли кто за мной, потому что каждую секунду казалось, что меня того и гляди снова облапают. Но нельзя сказать, что ни о чем другом я думать не могла. Я занималась как подорванная, голова в основном была занята выпускными экзаменами, и отвлекаться от учебы я не собиралась. Наверное, мне еще и поэтому не хотелось раздувать историю с Домиником. – Она взяла очередную сигарету. – Сейчас я понимаю, что ни черта не справилась. И еще мне хотелось его убить.

У меня перехватило дыхание. Как же я сразу не догадался. То есть догадался, конечно, только никак не мог в это поверить. Я знал, что продуманное изощренное убийство не в моем характере. И подумай я об этом хотя бы полминуты, четко и ясно, понял бы, кто за этим стоит.

– Сначала это были просто фантазии, – сказала Сюзанна, ошибочно истолковав выражение моего лица. – Просто чтобы выпустить пар, так иголки в куклу втыкают. Представляла, как расстреливаю его из автомата, напоследок отпустив остроумное замечание, которое станет последним, что он услышит на земле. Ну и всякая такая фигня.

– Йо-хо-хо, ублюдок! – ухмыльнулся Леон.[73]

Сюзанна выдохнула в его сторону струйку дыма.

– И даже тогда я верила, что справлюсь. Говорила себе – потерпеть осталось совсем чуть-чуть, через несколько недель мы сдадим экзамены, и я этого урода больше никогда не увижу.

– Ага, как же, – вставил Леон.

– Вот именно. После экзаменов стало только хуже. Пока я жила дома, Доминик, естественно, не мог заявиться ко мне и потребовать, чтобы я его впустила, но как только мы перебрались сюда на лето, он повадился к нам таскаться чуть ли не каждый день. Несколько раз поджидал меня возле работы – понятия не имею, откуда он узнал, где я работаю. Я ему точно не говорила.

Сюзанна покосилась на меня. Я тоже не знал – может, и я обмолвился, откуда мне было знать, что этого делать нельзя? Несправедливо – меня обвиняли в том, чего я не совершал и о чем даже не догадывался.

– Откуда угодно, – ответил я, – тоже мне секрет.

– В общем, кто-то ему сказал. И он шел за мной до автобусной остановки, щипал за что придется и описывал в подробностях, что именно намерен со мной проделать. Я просила его оставить меня в покое, но он только ржал: хорош врать, тебе нравится, я же вижу. Уж не знаю, то ли он так говорил, чтобы меня позлить, то ли правда так думал.

– Никогда не понимал, что творится в башке этого придурка, – согласился Леон. – Да и какая разница. Главное, чтобы Доминик Генли отстал от нас, а со своими тараканами пусть сам разбирается.

– По-моему, он считал, что я его сглазила, – предположила Сюзанна. – Ведь он всегда получал все, чего хотел, даже не напрягаясь. А тут сперва я его послала, потом он завалил выпускные экзамены. Он же отдавал себе отчет, что облажался по полной и с такими результатами ему светит разве что курс плетения корзинок в техникуме. И все его планы на жизнь – если, конечно, у него вообще были планы – рухнули, а виновата во всем оказалась я, поскольку не захотела ему помогать. Вряд ли у него был запасной вариант, ему, наверное, такое развитие событий и в голову не могло прийти. А виновата, конечно, я. – Она опустила голову на подлокотник дивана. – Ну или не сглазила, а просто помешала. Он, наверное, думал, что если покажет мне, кто главный, если поставит меня на место, то все сразу наладится.

– А может, ты слишком глубоко копаешь, – сказал Леон, – и ему просто нравилось издеваться над людьми и трахать девок, а с тобой можно было проделать и то и другое.

– Не знаю. По-моему, к тому времени он окончательно спятил. Не в том смысле, что вызывайте санитаров, ставьте диагноз, а просто окончательно тормоза отказали. Ведь он привык чувствовать себя царем горы, звездой, альфа-самцом, а тут разом всего лишился. Вот он и сломался. Да он и изначально-то был слабаком, если уж на то пошло.

– Господь всемогущий, – взмолился Леон, – он не сломался. Он всегда был мудаком. Если бы кто-нибудь из нас завалил выпускные экзамены, разве стал бы угрожать кому-то изнасилованием? Нет, разумеется.

Сюзанна задумчиво стряхнула пепел.

– Может, ты и прав, – сказала она. – Может, он не сломался, а в нем что-то прорвалось, и внутреннее дерьмо хлынуло наружу. В общем, практически то же самое, даже еще хуже.

Я запоздало задался вопросом, какую именно роль играл в этой истории Леон. Я думаю, что это не лучшая идея – сказал он в начале этого разговора. Получается, он обо всем знал, и давно. Но что это означает? Или мы вместе это провернули? Не удивлюсь, если выяснится, что Сюзанна придумала затейливый план в духе “Убийства в «Восточном экспрессе»”. Я взял еще одну шоколадку.

– Дальше – хуже, – продолжала Сюзанна. – Однажды он подкараулил меня после работы и увязался за мной к автобусной остановке, только на этот раз там никого не оказалось, и я поняла: плохо дело. Он прижал меня к навесу и принялся лапать. Я влепила ему пощечину, а он, не прекращая меня лапать, врезал мне в ответ, да так сильно, что я ударилась затылком, чуть сознание не потеряла. Шишка не проходила черт знает сколько. Я попыталась его оттолкнуть, но он был очень сильный. Схватил меня за запястья, задрал мои руки над головой, полез мне под юбку. Я пнула его коленом в пах, но он только рассмеялся и навалился на меня всей тяжестью. Я вдохнуть не могла, не то что позвать на помощь. Не появись компания старушек, не знаю, чем бы все закончилось.

– Но это же фактически изнасилование, – сказал я. Мне не давал покоя ее тон, спокойный, отчужденный, словно она описывала поход по магазинам, и это Сюзанна, которая способна разбушеваться из-за того, что с какими-то жителями другого полушария обошлись несправедливо. Что за черт? – Надо было идти в полицию!

– Без тебя догадалась, умник, – сказала Сюзанна. – Пошла, конечно. После того, что произошло, я рассказала обо всем Леону. Я вовсе не ожидала, что он заступится за меня, мне просто было нужно, чтобы утром меня провожали на работу, а вечером встречали. Не очень-то приятно было просить о таком одолжении, я же не маленькая девочка, которая без помощи пропадет в большом страшном мире. Но я понимала, что Леон не станет надо мной смеяться, не назовет трусихой, он прекрасно знал, на что способен Доминик.

– Еще бы, – согласился Леон. – Мне ли не знать. Кстати, он тогда продолжал надо мной издеваться, по старой памяти, одной жертвы ему было явно недостаточно. В многозадачности чуваку не откажешь, из него получился бы прекрасный управленец. Но мне хотя бы доставалось меньше. Теперь он цеплялся ко мне только в присутствии дружков, так самец шимпанзе демонстрирует остальным, кто главный в стае. А поскольку с ним уже никто особо не дружил, то и донимать меня было вроде как незачем. Разве что так, походя. Облить меня кофе из моего же стаканчика, в таком духе.

– Но, – с искренней теплотой сказала Сюзанна, – Леон пришел в ужас. И разозлился. “Ну все, этот козел у нас заплатит…” Не останови я его, наверняка бросился бы к Доминику, чтобы его проучить, и ничем хорошим это не кончилось бы – не обижайся, Леон.

– А я и не обижаюсь, – весело ответил тот. – Он бы съел меня на завтрак.

– Леон и уговорил меня обратиться в полицию. Я согласилась – не сразу, разумеется, но Леон так бесился… что я подумала: наверное, я и правда не раздуваю из мухи слона, дело серьезное, пора найти управу на этого козла. Тем более что, как справедливо заметил Леон, мы уже окончили школу, а значит, если кто и узнает, я не стану изгоем. – Она улыбнулась Леону: – Он пошел со мной в полицию, держал меня за руку, пока мы ждали, и все такое.

– Мне так стыдно. – Леон спрятал лицо в ладонях. – Каждый раз, как об этом вспоминаю, хочется позвонить тебе и попросить прощения. Сам не знаю, на что я рассчитывал. Вероятно, думал, что копы с ним строго поговорят. Припугнут хорошенько, и он отстанет.

– Да ладно тебе, – сказала Сюзанна. – Я ведь тоже надеялась, что они помогут. Два малолетних идиота, которых родители всю жизнь баловали.

– Так они что же, не помогли? – удивился я. – То есть вообще? – Вот уж не ожидал. От Мартина с Аляповатым Костюмом, конечно, толку было чуть, но они хотя бы старались.

– Рассмеялись мне в лицо, – ответила Сюзанна. – Даже не стали брать у меня заявление, или показания, или как это называется.

– Почему? Чем они объяснили?

– У меня не было никаких доказательств, – пожала плечами Сюзанна. – Шишка на затылке к тому времени давно сошла. Ни сообщений, ни записок, ни электронных писем, ни свидетелей. Только “он сказал” – “она сказала”, причем ее слова, похоже, особого веса не имели. И сдается мне, не только потому, что я девушка. Доминик был сыном богатых родителей, учился в дорогой школе, его предки наверняка взбесились бы, наняли лучших адвокатов и завалили полицию жалобами… Словом, полиция не захотела связываться, тем более без доказательств. Погладили меня по голове – он наверняка пошутил, иди домой, деточка, побольше думай об учебе и поменьше о парнях, а там и каникулы.

– Поначалу нас, конечно, возмутило их равнодушие, – Леон вытряхнул сигарету из пачки, – но потом мы поняли, что оно и к лучшему. Если бы в полиции осталось заявление…

– Ну и вот, – перебила Сюзанна, затушила сигарету и подтолкнула пепельницу к Леону. – Если уж копы не захотели мне помочь, идти к родителям и вовсе не было смысла, что они сделали бы? Схватили полицейских и потащили к Доминику, чтобы его арестовали? Или пошли к его родителям, чтобы папочка с мамочкой рассердились, что их драгоценного наследника посмели обвинить в домогательстве? К учителям я уже обратиться не могла, школу-то мы закончили. А других вариантов у меня не было.

– Ты же собиралась поступать в колледж, – сказал я, сознавая, что рискую разозлить Сюзанну, но мне требовалось услышать, что у меня не было выбора. – Ты могла уехать куда угодно. Ты же вроде подавала документы в Эдинбург или еще куда-то?

– Подавала, – невозмутимо согласилась Сюзанна. – И была уверена, что меня примут. Я подумывала уехать – не то чтобы мне этого очень хотелось, я предпочла бы остаться дома, но ради безопасности чего не сделаешь, верно? А потом в один прекрасный день Доминик подошел ко мне и сказал: “Говорят, ты собираешься в Эдинбург”. Уж не знаю, кто ему об этом сказал. – Она приподняла бровь, покосилась на меня. – Я что-то пробормотала, а он добавил: “Круто. Давно хотел сгонять в Эдинбург”. Сложил пальцы пистолетом, сделал вид, будто выстрелил в меня, и ушел. Может, конечно, он и не рванул бы за мной, – Сюзанна пожала плечами, – и вообще забыл бы о моем существовании, но к тому времени у него уже окончательно крыша поехала, так что я поверила. Тем более в деньгах он нужды не испытывал, а оставаться в Дублине ему было незачем. От него даже вы отвернулись – и, поверь, я тебя не виню. Друзей вообще не водилось. Куча всяких “бро”, которые радостно орали, стоило ему выкинуть какую-нибудь адскую хрень, а вот настоящих друзей, как твои Шон с Деком, у него не было.

– Пожалуй, ты права.

Я об этом не задумывался, но не помню, чтобы Доминик тусовался с одним-двумя друзьями, он всегда был или в центре кричащей толпы, или – в основном ближе к концу – сам по себе, и взгляд у него был такой потерянный, блуждающий, что хотелось убежать от него как можно дальше.

– В Дублине ему было делать нечего, друзья тут его не держали. Я жила в постоянном страхе, и этот страх так меня выматывал, что я плохо соображала. Я ни на минуту не усомнилась, что он обязательно меня выследит и станет только хуже, потому что защитить меня там некому, рядом ни родных, ни друзей. К тому времени Доминик уже казался мне не обычным мудаком, а чуть ли не демоном, который найдет меня всюду. – Она посмотрела на меня: – Ты, конечно, считаешь, что мне следовало уехать и надеяться на удачу. Я не сделала ничего дурного, но должна была бежать хоть в Монголию потому лишь, что какой-то козел не желал оставить меня в покое. Так?

– Не знаю, – ответил я. Ее невозмутимость – точнее, их обоих, Леон непринужденно расселся на коврике и сунул ногу в кроссовок, чтобы проверить, не высох ли, – тревожила меня с каждой минутой больше и больше. Я вовсе не ждал, что они будут дрожать и всхлипывать, но, учитывая, чем история закончилась, рассчитывал хоть на какую-то реакцию – напряжение, волнение, что угодно. – Не знаю, что я бы сделал на твоем месте.

– К тому моменту я и сама уже голову потеряла, – продолжала Сюзанна. – Жила как в кошмарном сне, когда понимаешь, что надо бежать, но не можешь ни закричать, ни двигаться быстрее. Я начала резать себя бритвой. Единственное, что меня хоть как-то успокаивало, – фантазии об убийстве Доминика. Тогда я еще не думала об этом всерьез, но мысли стали куда реалистичнее. Мне уже не хотелось стрелять в него из автомата или сбросить ему на голову наковальню, как в мультиках, – глупость, в общем. Мне требовалось нечто осуществимое.

– Я не знал, – сказал Леон то ли Сюзанне, то ли мне, то ли нам обоим. – Вернее, знал, но понятия не имел, что все зашло настолько далеко.

– Подходящий вариант я нашла не сразу. Доминик был в два раза меня больше, пускать ему кровь не хотелось – замучаешься убирать. Значит, стандартные способы отпадали. Я подумывала его отравить, но поняла, что это слишком рискованно. Даже если бы мне это удалось, многие яды действуют не сразу, он бы сто раз успел добраться до больницы, принять противоядие, рассказать кому-нибудь обо мне… Я кучу времени проторчала на сайтах с описаниями реальных преступлений, искала подходящий метод. Теперь я знаю, как отравить человека и обмануть анализ на токсины (если бы мне только удалось достать сукцинилхолин, но где его взять), как правильно утопить жертву – жаль, у нас в саду не было пруда… [74]Наконец я наткнулась на статью об удавках. И не поверила своим глазам: подумать только, как просто! Я читала и постепенно понимала: черт подери, а ведь это и правда может сработать.

Как же я не догадался. Ведь я же знал Сюзанну, это было вполне в ее духе. Мне бы в голову не пришло искать информацию про удавки. Я чувствовал себя так, будто мозг мой выворачивается наизнанку. Надо было верить себе.

– Мне сразу стало легче, – рассказывала Сюзанна. – То есть в принципе ничего особо не изменилось, но прежде я была такой беспомощной… теперь же, стоило ему схватить меня за грудь или еще за что и ухмыльнуться, типа, ну и что ты мне сделаешь, я думала: Сволочь, я тебя удавлю.

– А чего ты ждал? – удивился Леон, заметив выражение моего лица. – Я годами мечтал засунуть его в камнедробилку, так что не удивляйся. Ты бы на моем месте думал так же.

Я брожу по квартире, одной ногой шагнул, другую подтянул, и безостановочно, по тысяче раз за ночь, представляю, как выслежу грабителей и сброшу с многоэтажки.

– Я и не удивляюсь, – ответил я.

– А то святоша выискался.

– Знаешь что…

– А потом, – продолжала Сюзанна, не обращая внимания на нашу перепалку, – наступил август, пришли результаты экзаменов. Между прочим, я свои толком и не посмотрела, хотя имела полное право гордиться. Но меня волновали только оценки этого козла, Доминика Генли, потому что если он сдал, то, может, придет в себя, если же провалился, мне конец. Разумеется, он провалился.

– Рассказал ей я. – Леон выдохнул дым. – Помнишь, мы приехали в школу, получили результаты и я тут же смылся? Хотя о чем я, разумеется, ни черта ты не помнишь, вы в это время с Шоном и Деком скакали и орали, как орангутанги. А Доминик стоял в углу и смотрел на вас таким взглядом, словно сейчас выхватит АК-47. На свои оценки я едва взглянул, думал лишь о том, что надо поскорее сообщить Сюзанне.

– И я поняла, что единственный выход – запереться у себя в комнате на всю оставшуюся жизнь. Вот только и это бы не помогло, приближался день рождения Леона, и, разумеется, Доминик заявился бы на вечеринку. Я была в ужасе. Думала соврать, что заболела, но что потом? Сидеть наверху в своей комнате, куда в любую минуту может вломиться Доминик? Хьюго во время наших вечеринок всегда ходил в берушах и ничего не услышал бы, не прятаться же мне до утра у него в кабинете? Можно, конечно, но тогда пришлось бы все ему рассказать, а мне казалось, что уже поздно. Я могла вернуться домой, но мысль, что я останусь совсем одна, напугала меня до смерти.

Она устроилась поудобнее, свернулась калачиком, положила руку на подлокотник дивана, задумчиво оперлась щекой о ладонь.

– В конце концов вечеринка прошла абсолютно спокойно. Мне удалось ни разу не попасться на глаза Доминику, да он меня и не искал. Я была счастлива. За пару дней до того нам пришли приглашения из колледжей, и я даже думала, случилось чудо, его куда-то приняли и мозги у него встали на место… Но нет, я поспрашивала, оказалось, никуда не приняли. Вообще никуда. Он, разумеется, подавал документы только в лучшие университеты, никакого запасного плана у него не было. Так что мне было о чем беспокоиться.

Я вспомнил, как одноклассники перешептывались: ну ни фига себе, неужели его вообще никуда не взяли? – и ехидничали, мол, ничего, пойдет работать в “Макдоналдс”. Правда, на вечеринке Доминик вел себя как всегда, даже шумнее обычного, хохотал, прыгал по столам. Я решил держать язык за зубами, чтобы не получить в морду, но когда мы улизнули в сад нюхать кокс, не выдержал и выдал: “Жаль, что тебя никуда не приняли, это полная жопа, что будешь делать?” Доминик уставился на меня, белки глаз блестели в лунном свете. “Можно подумать, тебе не похер. Вам же всем похер. А то я не знаю, что вы надо мной ржете. Суки”. Но, заметив, что в глазах у меня мелькнул страх, рассмеялся, толкнул в плечо, так что я пошатнулся, и добавил: “Да ладно, расслабься, чувак, нюхай давай!”

– А потом, – сказала Сюзанна, – я узнала, что во время вечеринки он украл ключ от калитки. – Она вздохнула. – Тогда-то я и решилась. Ведь теперь он мог заявиться в любой момент. Прямо сюда.

В голосе ее зазвенел металл, и на мгновение я вспомнил, каким теплым и уютным был когда-то наш видавший виды дом, как мы возились и шумели наверху, играли в форте, мастерили всякие штуки, с кухни вкусно пахло едой и Хьюго звал нас ужинать.

– Доминик, разумеется, не преминул воспользоваться ключом. Через день-другой Хьюго послал меня в сад за розмарином для какого-то блюда. Помните, где у нас рос розмарин? За домом, в глубине сада. Едва я наклонилась над грядкой, как из-за дуба кто-то выскочил, обхватил меня сзади, как в регби, и повалил на землю. Я рухнула лицом прямо в грядку с клубникой. От удара перехватило дыхание, я даже голову повернуть не могла, придавленная тяжестью чужого тела, но сразу догадалась, кто это. К тому времени я уже узнавала его запах, этот блевотный дезодорант, вонявший потными трусами. Он просунул под меня руку, чтобы расстегнуть на мне джинсы. Я попыталась его оцарапать, но другой рукой он сдавил мне горло, и у меня все поплыло перед глазами.

Сюзанна сняла с края бокала то ли реальную, то ли воображаемую пылинку. Выражение лица ее не изменилось, но продолжила она не сразу.

– Мне повезло, в эту минуту из задней двери выглянул Хьюго и позвал меня. Доминик слез с меня, ухмыльнулся, прошептал: “В другой раз”, дернул меня за волосы и юркнул за дуб.

– Знаешь, – не сдержался Леон, – порой я жалею, что ты не выбрала другой способ. Медленный и мучительный.

– Хьюго заметил, что я вся в траве и грязи, – продолжала Сюзанна, – но я сказала, что споткнулась и упала; он ни о чем не догадался, да и кому на его месте пришло бы в голову, что дело нечисто. Рассказать ему обо всем я даже не подумала – слишком испугалась. И это еще мягко сказано. Тем более… – она дернула плечом, – вы же знаете Хьюго. Что бы он сделал? Вряд ли выбежал бы в сад и избил Доминика. Даже если бы и захотел, то не смог.

Почему же ты мне не сказала, хотел было спросить я, но лишь выдохнул:

– Господи…

– Мне она тоже ничего не сказала, – произнес Леон. – По крайней мере, тогда.

– Ты бы кинулся разбираться, – ответила Сюзанна, – и он бы тебя избил, а это никому не помогло бы. Мне нужно было покончить с этим. В следующий раз Доминик, чего доброго, убил бы меня, теперь он меня специально поджидал. Тут уже не скажешь себе: подумаешь, докапывается от случая к случаю, не попадайся ему на глаза – и дело с концом. Он на меня охотился. Даже если бы я уговорила Хьюго поменять замок в калитке, ничего бы не изменилось. У Доминика были на меня планы, причем конкретные. А значит, мне тоже нужен был конкретный план.

Она сказала это так просто, словно не было в мире вещи естественнее.

– Я как следует все обдумала. Я понимала, что убить его – только полдела, главное – не попасться. По-моему, для подростка я с этим справилась неплохо. – Она обвела нас взглядом. – Даже не ожидала, что все окажется настолько просто. Я всегда считала себя мечтательницей, книжной девочкой, неприспособленной к жизни, но когда меня загнали в угол…

– Ты справилась отлично, – печально резюмировал Леон. – Ты молодчина.

Сюзанна отпила вина.

– Больше я в сад старалась не выходить, а вечером по два раза проверяла, заперты ли двери в доме. Потом попыталась убедить подруг, будто в приставаниях Доминика нет ничего особенного. Всей правды они не знали – я уже говорила, рассказывать о таком мне было неловко, стыдно и прочие глупости, – но кое-что они слышали, и я не хотела, чтобы потом кто-нибудь ляпнул копам, мол, Доминик ее обижал. В разговорах я упоминала об этом в шутку, закатывая глаза: “До чего меня достал этот идиот – пристает, как щенок, так бы и щелкнула газетой по носу, ну да что поделать, терплю”. И добавляла: жалко парня, провалился на экзаменах, вот и переживает, надеюсь, родители отправят его к психологу, а то в новостях то и дело рассказывают, как не поступил, куда хотел, и покончил с собой… Ну а подростки любят преувеличить, им бы только драму подавай, вот через несколько дней уже и пошли слухи, что Доминик пытался повеситься, а теперь с ним работает психолог.

– Как же я расстроился, когда узнал, что это неправда, – сказал Леон. – И ведь насколько было бы проще, если бы он наложил на себя руки.

– Затем нужно было почистить историю поиска, – продолжала Сюзанна. – Когда я начала всерьез искать подходящие способы, я пользовалась компьютером Хьюго. Так что в браузере сохранились запросы типа “как сделать удавку”. И мне совершенно не хотелось, чтобы копы на них наткнулись, если примутся рыться в компьютере.

– У каждого из нас в истории просмотров есть такое, о чем другим знать не нужно, – сказал Леон.

– Тут мне очень повезло. Я не хотела, чтобы Хьюго наткнулся на эти запросы. Но он пользовался “Эксплорером”, как и многие тогда. Поэтому для поиска я установила себе “Мозиллу”. А когда закончила, оставалось лишь удалить сам браузер, запустить программу очистки, и готово, компьютер как новенький. В общем, ничего сложного.

Она допила вино.

– Но я понимала, что стоит копам взяться за расследование всерьез, и мне придется плохо. В полиции не идиоты работают, если уж начнут копать, то обязательно выйдут на меня, как бы я ни прятала концы. А значит, нужно сделать так, чтобы никто даже не заподозрил, что это не самоубийство. Это было не слишком уж сложно, ведь Доминик последнее время вел себя как законченный шизик, потому никто не удивился бы, реши он покончить с собой. А для этого тело нужно было спрятать таким образом, чтобы его никогда не нашли, – или если уж нашли, то разложившийся труп без следов удавки.

Сюзанна рассказывала об этом до того спокойно, словно объясняла решение задачки из домашней работы по геометрии. Казалось, сейчас морок дрогнет, рассеется и мы, четырнадцатилетние, очутимся на ковре перед телевизором, а в кресле забормочет над книгой Хьюго.

– Сперва я думала сделать это в горах, в укромном глухом уголке, и бросить его там. Или в Хоут-Хеде, может, на Брей-Хеде, а тело столкнуть в воду. Но все эти варианты были чреваты случайностями, в горах бродят люди с собаками, туристы, браконьеры, нас могли заметить или через-день другой обнаружить тело. Если же сбросить труп в воду – и даже правильно рассчитать прилив и отлив, чтобы его уж точно не вынесло на берег, – все равно его могли заметить с лодки. Я не люблю полагаться на удачу.

Она наклонила в мою сторону бутылку, я отказался, Сью пожала плечами и долила себе вина.

– В общем, чем дольше я думала, тем больше понимала: безопаснее всего выбрать тот способ, при котором проще предсказать развитие событий. Следовательно, убить и спрятать тело нужно в таком месте, куда посторонним доступ заказан. То есть здесь, – она кивнула на сад.

– Здесь, – повторил я, – в Доме с плющом.

Решение Сью меня потрясло, хотя я понимал, что едва ли в данном случае имею право голоса.

– Не в доме, конечно, труп же воняет. А в саду, и чем дальше от дома, тем лучше. Сперва я думала зарыть тело в землю, но, во-первых, глубокую яму выкопать нелегко, к тому же я не была уверена, что это вообще осуществимо, – помните, когда Хьюго обустраивал сад камней, он то и дело натыкался на твердый грунт и какие-то булыжники? А во-вторых, если бы его нашли, на версии с суицидом можно было бы поставить крест – он же явно не сам себя закопал. Но потом, – мимолетная улыбка, – я вспомнила про дупло в старом вязе. И однажды, когда вас не было дома, забралась внутрь. Как я и думала, там поместились бы две такие, как я. Нельзя сказать, что я совсем уж не рисковала, – через пару недель могла налететь гроза и повалить дерево, – но все-таки меньше, чем в прочих случаях. – Она подлила Леону вина. – Оставалось заманить туда Доминика. И для этого мне нужна была помощь. Я бы, конечно, куда охотнее провернула это в одиночку, но…

Вот оно. Наконец-то. Я затаил дыхание.

– И ты обратилась к нам, – произнес я.

Леон с Сюзанной недоуменно уставились на меня.

– Ко мне и к Леону.

Повисло непонятное молчание. От сигарет и каминного дыма в воздухе стояла густая пелена.

– Что? – спросил я.

– Я обратилась к Леону, – ответила Сюзанна.

– А когда… – я не знал, как сформулировать вопрос, когда и каким образом я в это ввязался, – как…

– Тоби, – мягко перебила Сюзанна. – Ты ничего не сделал. Ты об этом даже не знал.

Я надолго замолчал. В голове было абсолютно пусто. Я никак не мог понять, не врет ли она, не выдумка ли вся эта история, и если да, то насколько и зачем ей вообще…

– Но когда мы накурились, ты сказала… что в ту ночь зашла ко мне в комнату, а меня не было дома.

– Некрасиво получилось, согласна. Но ты так наседал на Леона… надо было тебя встряхнуть. Если бы ты еще чуть-чуть поднажал и он раскололся, да еще при Мелиссе… Требовалось срочно тебя заткнуть. Ничего другого я не придумала.

– А потом, уже после этого, ты сказала, будто Леон уверен, что это я убил Доминика. Зачем? К чему?

– Ты правда так сказала? – удивился Леон. – Почему? Мне ты говорила, что Тоби считает меня убийцей.

– Послушайте, – раздраженно бросила Сюзанна, – ничего лучше мне с ходу на ум не пришло, а ситуация была опасная. Я всего лишь постаралась хоть как-то взять ее под контроль. Вы двое сцепились, и нужно было развести вас по углам, пока эта кутерьма не уляжется. Причем так, чтобы вы не расслабились раньше времени. Еще не хватало, чтобы ты (это она мне) подружился с копами, а ты (Леону) поругался с ним и на нервах сболтнул лишнего. – Я ничего не ответил, и Сюзанна добавила: – Ну вот, теперь ты все знаешь.

– Ясно, – сказал я. Они смотрели на меня с жалостливым удивлением. – Понятно.

– Ты ничего не сделал. Клянусь.

Я понимал, что по-хорошему должен бы встретить эту новость с огромным облегчением. Мне не грозит пожизненное заключение, я ничем себя не запятнал, руки мои чисты, я могу вернуться к Мелиссе… Однако, как ни странно, чувствовал лишь опустошение. Слишком уж я нравился себе в роли убийцы дракона. А без нее оказался никчемной жертвой.

Но дело было не только в этом. Леон и Сюзанна знали меня с рождения. Они знали меня в те времена, когда мы еще не умели скрытничать и лицемерить, не переменились, были юны и невинны. И уже тогда они разглядели во мне что-то, из-за чего я не годился не только в убийцы драконов, но даже в сквайры-оруженосцы, ожидающие поодаль с запасными мечами, мне отводилась роль статиста, которого вызывают с заднего плана, если нужно отвлечь внимание публики, после чего отсылают за кулисы.

– Но почему? – наконец выдавил я.

– Ты бы не согласился, – пояснил Леон. – Ведь Доминик ничего тебе не сделал.

– Да какая разница, – возразил я. – Он издевался над Сью. И если бы вы мне рассказали…

– Она уже один раз тебе рассказала, и толку? Стоило ли снова пытаться?

– Рассказала, но не до конца. В общих чертах…

– Да дело даже не в этом, – перебила Сюзанна. – Даже если бы я тогда рассказала тебе всё как есть, то в этой ситуации я не стала бы к тебе обращаться. Речь шла про убийство, причем не кого-нибудь, а твоего приятеля. Это крайняя мера, а крайности не по твоей части, разве нет? С вероятностью в девяносто девять процентов ты бы пришел в ужас и принялся убеждать меня, что я принимаю эту историю слишком близко к сердцу, что я не в своем уме, нужно обратиться к родителям или в полицию или просто уехать в колледж…

– В общем, то самое, что ты и говорил сейчас, – сухо заметил Леон.

– Или избил бы Доминика, а это тоже не помогло бы. Взбучкой его уже было не остановить. Он бы только сильнее разозлился, убедившись, что от меня все беды, и непременно отомстил. – Сюзанна холодно посмотрела на меня: – К тому же ты мог все испортить, например, предупредить Доминика. Я не хотела рисковать.

– Не стал бы я его предупреждать. Я вообще не сделал бы ничего такого, из-за чего у тебя могли быть неприятности. Я бы… – Но как именно поступил бы, я не знал.

– Считай, что это комплимент, – сказала Сюзанна. – Не с твоей чистой душой заниматься убийствами. А вот Леон…

– Я даже не сомневался, – перебил ее тот. – Нет, конечно, сперва сомневался, кому охота сесть в тюрьму, но как только узнал, что Сью придумала целый план, сразу же согласился. Жаль, что она раньше не догадалась.

– Да, – кивнула Сюзанна, – учитывая, как он над тобой измывался. Но, если честно, мне это и в голову не приходило. То ли маленькая была, то ли нужно было дойти до предела. А может, оно и к лучшему. Будь я помладше, наверняка бы затея провалилась. Я бы плохо подготовилась, и нас бы поймали.

– А подготовились мы как следует, – подхватил Леон. – Мы тренировались. Помнишь камни, которые привезли для сада камней? Однажды вечером, когда тебя не было дома, а Хьюго пошел на званый ужин, мы набили этими камнями мешок, чтобы весил примерно как Доминик. Потом взяли из сарая веревку, обвязали мешок, перебросили веревку через ветку вяза, я тянул за веревку, а Сюзанна стояла возде дерева на стремянке и поднимала мешок. Вдвоем нам удалось опустить его в дупло.

– Пришлось повозиться, – сказала Сюзанна, – но мы справились. После этого мы каждый день поднимали тяжести, те же самые камни из сада – качали мышцы. И учились обращаться с удавкой. Я много читала о том, что с удавкой нужно обходиться очень осторожно: чуть увлекся – и сломал человеку трахею. Я делала учебные удавки из туалетной бумаги, чтобы они рвались, если вдруг пережмешь.

– Тренировались мы у себя в комнатах, с выключенным светом, – добавил Леон, – чтобы потом суметь проделать все ночью. И в саду, чтобы наловчиться действовать, стоя на траве и камнях. Я тогда научился орудовать ею с закрытыми глазами.

– В саду, разумеется, тоже тренировались ночью, – пояснила Сюзанна. – И не только из-за вас с Хьюго и соседей, но и из-за Доминика. Он и раньше пользовался ключом, нетрудно было догадаться, что воспользуется снова. И нам вовсе не хотелось, чтобы он заявился как-нибудь днем и увидел, что мы упражняемся с удавкой. (Тут Леон фыркнул.) Получилось бы неловко. А в темноте он нас не заметил бы.

– По-моему, он все равно шлялся по саду, – Леон покосился на Сюзанну, – знаешь, пару раз, когда мы с тобой ночью были в саду, я слышал шум. Кто-то ходил по переулку за домом. Что-то скребло по стене, и однажды даже раздался глухой стук. Я тогда ничего тебе не сказал, не хотел пугать – может, это были лисы…

– Я тоже слышала, – согласилась Сюзанна. – И несколько раз утром замечала, что в саду что-то не так. То стулья перевернуты, то на террасе кучки веточек. Даже не представляю, что это было.

– Может, тоже лисы? Или ветер.

– Вряд ли. – Сюзанна сделала глоток вина. – Пару раз я ночью видела его из окна своей комнаты, я тогда вообще плохо спала. Он бродил по саду. Срывал какие-то листья, прутики, а однажды сунул в рот веточку розмарина, пожевал и выплюнул. Заглядывал в окно столовой, дергал дверь кухни.

– Господи, – сказал я. И вся эта дичь булькала и пенилась в каждом углу, пока я мирно спал, счастливый, безобидный и бесполезный. По комнате скользили смутные тени. И почему я не включил свет?

Сюзанна пожала плечами:

– Но тогда мне уже не было до этого дела. На ночь я придвигала комод к двери своей комнаты и не выходила в коридор, если вы уже спали.

– Почему ты мне не сказала? – упрекнул Леон.

– Ты же не сказал мне о том, что слышал шум. Я тоже не хотела тебя пугать. – И мне: – Как только мы всерьез взялись за подготовку, я смастерила настоящую удавку. Не очень тонкую, чтобы не перерезала артерию…

– И ты решила, что для этого идеально подойдет шнурок из моей толстовки.

Она приподняла бровь. Мне захотелось влепить ей пощечину, чтобы это невозмутимое выражение слетело с ее лица и разбилось, сменившись потрясением и болью.

– А разве нет?

– У вас что, своих толстовок не было?

– Ой, перестань, – раздраженно бросила Сюзанна. – Я не пыталась тебя подставить. Но и в тюрьму садиться не собиралась. И я подумала: если копы найдут Доминика и если они допрут, что его убили, то, чтобы выкрутиться самой и никого не подставить, надо хорошенько запутать следы. Предположим, подозреваемых будет несколько, тогда полицейские не сумеют остановиться на ком-то одном, а значит, им не удастся повесить убийство ни на кого конкретно. На Доминике обнаружат мою ДНК. У Леона есть мотив, копам хватит десяти минут, чтобы выяснить, что Доминик над ним издевался. Я собиралась надеть куртку Хьюго, чтобы на ней осталась ДНК Доминика. Ну и бросить в дупло всякую всячину – волоски Фэй, подобранные на улице окурки и список покупок, салфетку, в которую высморкался твой Шон. Все это я хранила в пакете в ящике с нижним бельем. Но столько лет прошло, вряд ли копы нашли что-нибудь из этого в дупле. И шнурок из твоей толстовки. Ничего личного.

– А перед тем как украла шнурок, сделала фото, на котором я в этой толстовке. Чтобы, если вдруг что, отдать ее копам. Чем ты меня сфотографировала?

– Тем фотоаппаратом, который тебе подарили на день рождения. Моим телефоном получилось бы недостаточно четко.

– Надо думать, – согласился я. Меня охватила такая всепоглощающая, такая леденящая злость, что даже не было сил кричать. – И как только стало известно, что Хьюго осталось недолго и вся эта история может выплыть наружу, тебе понадобилась эта камера.

Сюзанна нахмурилась:

– О чем ты?

Недоумение ее выглядело совершенно искренним, но я слишком хорошо ее знал, а потому и не поверил. Как же я сразу не догадался! Разумеется, Леону такое в жизни не придумать, а вот Сюзанна…

– Об ограблении. Им ведь нужна была камера, чтобы ты отдала снимок полиции? Мне давно следовало бы допереть. То-то ты, наверное, посмеялась над моей тупостью.

– О каком ограблении?

– Когда вломились ко мне в квартиру. И меня… Ты ведь этого добивалась? Потому что я не защитил тебя от Доминика? Ты хотела, чтобы я остался таким, таким…

– Тоби, – перебила Сюзанна, – я в тот же день скачала фотку на компьютер и отправила себе по мейлу. Зачем оставлять ее на чужой камере? – Я не нашелся что ответить, и она продолжала: – Так ты думал, что это я спланировала ограбление? Что это я велела тебя избить?

Леон демонстративно фыркнул.

– Но они больше ничего не взяли, – сказал я. Сердце колотилось лихорадочно, с перебоями. – Кроме, ну, очевидного, основного, телевизора и машины. Только фотоаппарат. Зачем он им понадобился, кому нужен старый…

– Господи. Нет, Тоби.

– Тогда что, почему, зачем им…

– Послушай. Это произошло весной, в смысле, ограбление. Так? Мы тогда еще даже не подозревали, что Хьюго болен. Никто не мог знать, чем все кончится. И даже если бы я потеряла то фото, неужели ты думаешь, что я разместила бы в интернете объявление, мол, нужны домушники, чтобы обшарить квартиру, – вдруг и камера, и фотография еще у тебя, хотя прошло десять лет. Не проще ли было заехать к тебе и спросить: а где тот старый фотоаппарат, надо же, какие классные кадры, можно я его возьму, перекачаю снимки к себе на компьютер?

Боже, все-таки я идиот. Разумеется, она права, оглушительно права, и любой, у кого работает хотя бы половина мозга, тотчас догадался бы… впрочем, в этом-то и дело.

– Да, – сказал я. – Ты права. Извини.

– Эх, ты. Выдумаешь тоже.

Меня позабавило, что Сюзанна всерьез обиделась на обвинение в ограблении, учитывая, о чем мы только что говорили, но сейчас мне не хотелось в этом копаться. Меня уже тошнило – переел шоколада, и от сладкого привкуса во рту обильно выделялась слюна, словно вот-вот блевану.

– Ладно, – произнес я. – Понял. Проехали. И что вы делали дальше?

Сюзанна смерила меня взглядом, раздраженно покачала головой, но развивать тему не стала.

– В общем, – она устроилась поудобнее под пледом, – мы все спланировали с самого начала. Оставалось заманить Доминика в нужное место в нужное время. Месяц-два назад подстроить нашу встречу было бы гораздо проще, он и так у нас дневал и ночевал, но после дня рождения Леона практически не появлялся – по крайней мере, днем. А я понимала, что время не ждет. Чем дальше, тем сложнее будет его заманить.

Мне вдруг отчаянно захотелось вскочить и уйти, сбежать как можно дальше от этих двоих, от омерзительного разговора. С чего я взял, что это хорошая идея?

– Пришлось пошевелить мозгами, – продолжала Сюзанна. – Раньше я старалась не оставаться в саду одна, теперь же выходила при каждом удобном случае. Подрезала розовые кусты, ковыряла землю вокруг них – я ни черта не смыслю в садоводстве, скорее всего, я их просто угробила. Но уловка сработала. Через несколько дней, когда я возилась в саду, что-то твердое с силой прижалось к моей заднице и Доминик спросил: ну что, хочешь в этой позе?

– Этот парень явно насмотрелся дешевой порнухи в интернете. – Леон взял очередную сосиску в тесте.

– Я чуть не воткнулась лицом в розовый куст. Ухитрилась схватиться за ветку и не упала. Исцарапала всю руку, но тогда я этого даже не заметила. Обернулась к Доминику, и он такой: “Сюрприз!” – Сюзанна скривила губы в усмешке. – Клянусь, он лыбился. Расплылся в довольной улыбке, как будто сделал что-то приятное и ждал награды. Спросил: “Рада меня видеть?” Я ответила, что не люблю сюрпризы. Его это позабавило. Он толкнул меня в заросли, сунул руку мне под футболку. Я сказала, что Хьюго на кухне. Доминику это не понравилось, он убрал руку и заявил: “Однажды ночью тебя ждет большое удовольствие. Ждать осталось недолго”.

– Долбаный психопат, – с набитым ртом прокомментировал Леон. – Ты по-прежнему считаешь, что Сью должна была уехать в Эдинбург? А без нее соблазн сразу исчез бы, Доминик стал нормальным славным парнем и прочий бред?

– До той самой минуты, – перебила Сюзанна, – я боялась, что у меня не хватит духу выполнить задуманное. Теперь же отпали всякие сомнения. Я сказала: “Я так больше не могу. Твоя взяла. Если я у тебя отсосу, ты от меня отстанешь?” У него челюсть отвисла. Он уставился на меня, словно никак не мог понять, что происходит, но потом все-таки ответил: “Ты серьезно?” – “Да, если ты поклянешься жизнью, что больше никогда меня не побеспокоишь”. Видели бы вы его ухмылку! “Клянусь, – сказал он и, разумеется, соврал, он и не думал оставлять меня в покое. – Ну чё, давай?” Я ответила, нет, нас увидят, Хьюго в любую минуту может выйти в сад. Лучше приходи ночью, например, в понедельник. И он: приду, конечно. В половине второго, сказала я; думала, развоняется, мол, чё так поздно, но он согласился.

Сюзанна посмотрела бокал на свет.

– Ну а дальше я уже не стеснялась, заставила его пообещать, что на это свидание он придет пешком, чтобы никто не заметил его машину, и никому не скажет, а если я хоть краем уха услышу, что о нас с ним болтают, то все отменяется. И если позвонит или напишет мне – тоже. Он поклялся, что выполнит все условия, хотя явно рассчитывал потом раструбить на весь свет, но это меня не смущало. “Мне и не придется тебе писать, потому что ты не посмеешь передумать. И дверь открывать мне тоже не надо, я сам войду”. Помахал мне ключом, ухмыльнулся и исчез.

В окне за ее спиной сгущались сумерки, ржавые листья каштанов отяжелели от дождя.

– Он ни на секунду ничего не заподозрил, – продолжала Сюзанна. – Представляешь? Я притворилась, будто мне до ужаса противно и страшно (сделать это было несложно), и его так от этого штырило, что он ни о чем другом и не думал. Иногда я задаюсь вопросом, что было бы, заподозри он неладное?

В комнате становилось прохладно, огонь почти потух. Леон дотянулся до полена и бросил в камин, раздался негромкий треск, взметнулся сноп рыжих искр.

– В общем, – резюмировала Сюзанна, – оставалось дождаться понедельника.

– Мы ломали голову, что делать с тобой, – сказал Леон. – Хьюго к половине двенадцатого уже гасил свет. Бывшую фабрику только ремонтировали, там еще никто не жил, а прочим соседям было по сто десять лет, после девятичасовых новостей они ложились спать, но даже если бы поднялись и выглянули в окно, сослепу ничего не заметили бы. Ты же мог засидеться допоздна, смотрел бы порно на компьютере Хьюго (или что ты там смотрел?), и тогда полный провал.

– Но мы придумали. – Сюзанна мимолетно улыбнулась поверх края бокала.

– Что? – спросил я. – Что вы со мной сделали?

– Ой, расслабься, – отмахнулся Леон, – ничего такого мы с тобой не сделали.

– Всего-навсего в воскресенье вечером купили бутылку водки, – пояснила Сюзанна. – И травки. Сами ни к чему почти не притронулись.

– А ты даже не заметил, – подхватил Леон. – Тебя быстро повело. Повис на ветке, раскачивался, смеялся и повторял, что ты человек-обезьяна.

– В понедельник мы разбудили тебя пораньше, чтобы не опоздал на работу. Это было нелегко, но мы справились.

– Тебя жутко колбасило. Ты был весь зеленый. По-моему, даже блевал. Хотел позвонить на работу, сказать, что заболел, но мы тебе не дали.

– Так что к одиннадцати вечера в понедельник ты уже валился с ног, – добавила Сюзанна. – Мы внизу смотрели телевизор, кажется, ночной выпуск новостей, ты ныл – хватит, выключайте, пора ложиться, но мы отказались, и ты убрел спать. Мы практически не сомневались, что ты больше не спустишься.

– Вот, значит, как, – сказал я.

Меня не взяли даже в статисты, со мной обошлись как с реквизитом, который нужно унести прочь, чтобы не путался под ногами у занятых людей, как с раздражающей игрушкой, которую не выключают, чтобы та разрядилась и не трепыхалась, когда дойдет до дела. И я все исполнил как надо, меня даже уговаривать не пришлось. Оно и понятно – они знали меня лучше всех. – Рад, что не испортил вам план.

– Не испортил, – улыбнулась Сюзанна, – ты вел себя отлично. Вообще все вело себя отлично. Больше всего меня беспокоил дождь, тогда Доминик предложил бы уединиться в доме…

– Не предложил бы. – Леон слизнул с пальцев хлопья слоеного теста. – Думаешь, минетом бы все и закончилось? Нет, конечно. Так зачем ему вести тебя туда, где твои крики о помощи могут услышать?

– Ты прав, – согласилась Сюзанна. – Но в дождь он мог и совсем не прийти, перенести на другой раз. Это меня пугало.

– Ну да, вам снова пришлось бы искать способ избавиться от меня, – буркнул я. – От обузы.

– Ничего, нашли бы, – заверила Сюзанна. – Но нам повезло, вечер выдался чудесный, прохладно, на небе ни облачка. И как только вы с Хьюго затихли, мы начали готовиться…

– Это было самое стремное, – перебил Леон. – Сью надела куртку Хьюго, закинула в дупло мусор из пакетика, всю эту мерзость, похожую на набор начинающего вудуиста. (Сюзанна фыркнула.) Я оделся в темное, чтобы Доминик меня не заметил, сунул удавку в карман, раз восемь проверил, не запуталась ли… Все казалось нереальным. Чудилось, что вот-вот моргну – и проснусь в своей кровати – боже, до чего же странный сон! Но это было по-настоящему и продолжалось по-настоящему.

– Для меня труднее всего было ждать. – Сюзанна взяла у Леона сигарету. – Когда мы уже были на месте. Я караулила Доминика в глубине сада, подпускать его близко к дому мы опасались, вдруг что-то пойдет не так или кто-то из вас выглянет в окно. Леон прятался за вязом. Нам ничего не оставалось, как ждать. И это было ужасно. – Она взглянула на меня поверх зажигалки. – Я знаю, тебе неприятно, что мы устроили такое в нашем саду. Но я выбрала это место, потому что думала, на собственной территории нам будет проще сохранить самообладание. Сейчас мы рассказываем, словно нам всё было нипочем, на самом же деле ничего подобного.

– У нас надолго пропал сон и аппетит, – подхватил Леон. – Мне приходилось по три раза переспрашивать, потому что я не то что не соображал – вообще не слышал. Пойми, мы старались хоть немного облегчить задачу…

– Но когда дошло до дела, – перебила Сюзанна, – оказалось, что в саду ничуть не легче. Вокруг сплошные шорохи, скорее всего, просто листья облетали с деревьев, но…

– Но уж очень громко, – Леон содрогнулся, – я от каждого шороха подскакивал как на пружине. Ветки деревьев складывались в узор, будто там, наверху, кто-то есть – птицы, люди, змеи, – я краем глаза их замечал, но стоило приглядеться, и я понимал, что там ничего нет.

– Кровь у нас процентов на девяносто состояла из адреналина. У меня мелькали мысли: а вдруг он приедет на машине, а вдруг удавка порвется, а вдруг он кому-нибудь всё разболтал, а вдруг это, а вдруг то… Один раз я даже подумала, что не справлюсь, закричу и не сумею остановиться.

Сюзанна выпустила аккуратное колечко дыма и проводила его взглядом.

– Все это полная чушь, конечно, но ты вспомни, какими были для нас последние месяцы. Разумеется, я справилась. Укусила себя за руку, да так, что следы зубов не сходили потом неделю, очнулась. А через пару минут калитка открылась и вошел Доминик – спокойненько, руки в карманах, оглянулся эдак по-хозяйски.

– Погоди, – перебил я, опережая события. – Так шнур от моей толстовки был у Леона? Это Леон его задушил?

– Изначально планировалось иначе, – пояснила Сюзанна. – Я сама собиралась это сделать. Подкараулить за деревом, выбрать момент, когда Доминик повернется ко мне спиной, и наброситься на него. А Леон должен был лишь помочь мне замести следы.

– Но потом мы все обсудили, – произнес Леон и сел, – и поняли, что это слишком опасно, очень уж велики были шансы, что он обернется не вовремя или вообще не окажется в нужном месте. Глупо было бы так рисковать.

– Надо было мне сразу догадаться, – подхватила Сюзанна. – Я-то воображала, что смогу удержать его на расстоянии – в прямом смысле слова – и не придется руки марать. Но из этого ничего не вышло бы. Это же не какая-то детская шалость, тут нужно было повозиться.

Я подумал, что она пьяна, хотя выпила всего полтора бокала, но потом вспомнил, что вроде им подливал, чтобы усыпить бдительность и развязать язык. В свете камина по ее темным непроницаемым глазам скользили тени.

– Я не хотела, чтобы ты пачкал руки, – сказала она Леону. – И делал грязную работу. Но ничего другого не придумала.

– Мне тоже не хотелось, чтобы тебе пришлось выполнять свою часть работы, – ответил Леон. Они пристально смотрели друг на друга, не обращая на меня внимания, словно меня тут и вовсе не было. – Но выбора у нас не оставалось.

Вообще-то выбор у вас был, чуть было не возразил я. Если бы они рассказали мне, если бы нас было трое, наверняка мы что-нибудь придумали бы. Но они решили, что проще убить Доминика, чем обратиться ко мне.

– Что? – слишком громко произнес я. – Что случилось?

Они обернулись ко мне, и я подумал, что, наверное, мне следует их опасаться. Двое убийц рассказывают о совершенном, потому, если верить сериалам, живым мне из этой комнаты не выйти. Но мне было совершенно наплевать.

– Мы сделали это вдвоем, – пояснил Леон, – так было разумнее. Один заманил Доминика под дерево и отвлек…

– Это была моя часть, – перебила Сюзанна.

– А как только Сью заманила его в нужное место, я подкрался к нему сзади. Это оказалось ужасно сложно, пришлось двигаться медленно, ведь если бы он что-то услышал, то все рухнуло бы, но мне не хотелось оставлять с ним Сью ни одной лишней секунды…

– Мы разыграли все как по нотам, – перебила Сюзанна. – Он, по-моему, даже не понял, что случилось. Хотя нет, наверное, понял. Я догадалась по его глазам – когда он упал на землю, я прыгнула на него и заткнула ему рот своей курткой, то есть курткой Хьюго. Может, это было и лишнее, после удавки, но мне хотелось, чтобы ни я, ни Леон не знали, кто из нас двоих на самом деле убийца. Это было меньшее, что я могла сделать для Леона. Ну и чтобы на рукаве остались следы ДНК. – Она посмотрела на меня: бледная, спокойная, у щеки вьется дымок сигареты. (Что я слышу? – подумал я. – Что это?) – А вообще мне просто этого хотелось, – добавила Сюзанна.

– Все случилось так быстро, – подхватил Леон, – я боялся, что придется повозиться, ну, знаешь, как в фильмах ужасов, когда злодей вроде сдох, но потом опять оживает и нападает. Я боялся, что мне не хватит сил. А тут пара минут – и конец. – Он чуть-чуть развел большой и указательный пальцы: – Всего-то ничего.

– Противно, но быстро, – согласилась Сюзанна. – Как только у него остановилось сердце, нам нужно было затащить его на дерево. Мы обвязали его веревкой под мышками и потянули, как во время тренировок. Мне удалось перетащить его через толстую ветку, а потом мы оба забрались наверх и запихали его в дупло.

– Кстати, мешок с камнями тащить было проще. – Леон потянулся за бутылкой. – Мы надели садовые перчатки, чтобы не оставить на нем свои ДНК, но в перчатках было неудобно, надо было отвязать веревку, да так, чтобы не уронить труп, его руки-ноги за все цеплялись, свалился кроссовок…

– В общем, пришлось попотеть. – Тут Сюзанна заметила выражение моего лица. – Да не смотри ты так, будто сейчас в обморок упадешь, ему уже было без разницы.

Она неправильно истолковала мой взгляд. Мне вовсе не было страшно. Я просто никак не мог представить себе всю картину, мозг цеплялся за мелочи – противно, но быстро, я поняла по глазам, что он догадался… Мне хотелось большего, узнать каждую подробность, стиснуть в руке, как осколок стекла. Но я не знал, как спросить.

– Звучит ужасно, – Леон подлил Сюзанне вина, – но, если честно, мы уже не воспринимали его как человека. Вот что самое необъяснимое. Доминик исчез. А тело было всего лишь предметом, большой мягкой штуковиной, от которой нужно избавиться. Порой я на миг даже забывал почему, словно мы бились над затейливым невыполнимым заданием, как в сказке, и если к рассвету не управимся, ведьма обратит нас в камень.

– Это оказалось в миллион раз труднее самого убийства, – сказала Сюзанна. – Мы возились целую вечность. Даже не представляю, что мы делали бы, если бы у нас ничего не получилось.

– И еще эта сраная удавка.

– Ох да, удавка. Мы наконец запихнули его в дупло, сидим на дереве, Леон вынимает шнурок…

– Пока мы его тащили наверх, я сунул его в карман…

– Мы собирались развязать узлы и бросить удавку в дупло, – подхватила Сюзанна, – вот только эти долбаные узлы никак не желали развязываться. Наверное, затянулись, когда мы его душили.

– Да еще эти перчатки. Нам это надоело, мы их сняли, но толку-то, узлы как каменные…

– Сидим на ветке, как пара макак, и ковыряем узлы…

– …ломая ногти…

– В конце концов Леон запаниковал и зашвырнул удавку в дупло. – Сюзанна сердито посмотрела на него.

– Ну мы же с самого начала собирались это сделать. Не выкидывать же ее в мусорное ведро, если копы явятся с обыском, сразу найдут, а сжечь тоже проблема, шнурок нейлоновый…

– Так выбросил бы в мусорный бак где-нибудь в городе. Или в канал. Куда угодно. Удавка была единственным доказательством, что его убили. Без нее уже через неделю-другую все выглядело бы как самоубийство, передоз, несчастный случай – напился, свалился в дупло, сломал себе шею…

– Рафферти считает, что его убил я. Как раз из-за удавки, – перебил я.

– Да, я знаю. Извини. Мы не хотели.

– А, ну тогда, конечно, другое дело.

– Мы пытались ее достать, – Леон вздохнул, – я даже сунул руку в дупло, пошарил там и нечаянно попал пальцами ему в рот, чуть не сблевал, меня будто зомби куснул. Но не нашел, наверное, она проскользнула глубоко. И что нам было делать? Вытащить Доминика и самим лезть в дупло?

– В общем, мы сдались, – добавила Сюзанна, – слезли с дерева и рухнули как подкошенные, словно в нас выстрелили дротиками с транквилизатором. Я никогда так не уставала. Даже когда рожала. Мы чуть не заснули прямо там.

– По-моему, я и заснул. Помню, как упал лицом в траву, задыхаясь и обливаясь потом, точно после бега, а потом Сью трясет меня за плечо: просыпайся, надо разобраться с его телефоном.

– Вот, кстати, телефон меня беспокоил больше всего, – призналась Сюзанна. – И он же был главным нашем козырем, одно сообщение – и все подумают, что Доминик покончил с собой. Если бы мобильники еще не изобрели и нам пришлось писать фальшивое предсмертное письмо, мы бы рисковали гораздо больше. Я, конечно, понимала, что полицейские обязательно его засекут. Не со стопроцентной точностью, как сейчас, но в целом определят местоположение по вышкам, с которых он ловил сигнал. Помните, в новостях рассказывали про человека, который убил жену, и его поймали, потому что телефон его в это время оказался не там, где он якобы находился? Я прочитала кучу информации об этом. Сперва даже хотела попросить Доминика отключить телефон – типа, я боюсь, что он снимет, как я у него сосу, но потом передумала. Копы все равно его отследили бы, но если бы сигнал пропал как раз в нашем районе, у них сразу же появились бы подозрения. А если потом телефон обнаружился где-то в другом месте, они бы поняли, что Доминик потусил где-то здесь и свалил. Может, решили бы, что он бродил по городу, обдумывая самоубийство – например, хотел утопиться в канале, но отчего-то передумал. Тем более что в нашем районе жили и другие его знакомые, и не факт, что полиция заподозрила бы именно нас.

Голос спокойный, сосредоточенный, словно Сюзанна излагает подробности интересной задачи.

– На крайний случай, если бы обнаружилось, что Доминик был здесь – например, кто-то увидел его в нашем переулке, – у меня был план. Я решила, что расплачусь и расскажу: да, он действительно приходил, признавался мне в любви, я его послала, и он ушел, прокричав напоследок, что я еще об этом пожалею. Так себе идея, если честно, но, думаю, сработала бы. Леон подтвердил бы мои слова.

– Мы все отрепетировали, – сказал Леон, – на всякий случай. Я очень-очень надеялся, что это не понадобится. Если бы копы взялись за нас, не уверен, что смог бы держать себя в руках.

– Еще как смог бы, – возразила Сюзанна. – В общем, надо было отвезти телефон в какое-нибудь укромное место, идеально подходящее для самоубийства. Сперва я подумывала о Брей-Хеде – в смысле, для Доминика, потому что на север Дублина он не поехал бы, даже если бы задумал покончить с собой. Хоут-Хед ближе, его облюбовали самоубийцы, и, насколько я помню, течения там такие, что никто не удивился бы, если бы тело так и не нашли. Туда Леон и повез телефон.

– Но почему Леон? – удивился я, на мой взгляд, Сюзанна для этой задачи подходила гораздо больше. Даже я справился бы лучше Леона, но они решили, что я и на это не гожусь.

– Ну спасибо, – обиделся Леон.

– На парня, который идет ночью куда-то один, никто и внимания не обратит, – пояснила Сюзанна. – А вот на девушку – да. Меня могли запомнить. Мне и самой не хотелось взваливать на Леона еще и это, я даже подумывала спрятать волосы под бейсболкой и прикинуться парнем, но если бы меня увидели и догадались, что на самом деле я девушка, точно не забыли бы.

– Да я и не возражал, – сказал Леон. – Честно. Ты так здорово придумала. – И мне: – Она распланировала каждую мелочь. Расписала каждый шаг.

– Это меньшее, что я могла для тебя сделать. Тебе и так досталась самая грязная работа. – Сюзанна бросила на него взгляд, полный искреннего обожания и тепла, который я замечал и раньше, но не понимал, к чему бы это. – Самая тяжесть. И ты справился безупречно. Как настоящий боец.

– Исключительно благодаря тебе, – ответил Леон. – Это ты все придумала, мне бы такое и в голову не пришло. Если бы я взялся за дело, нас обоих поймали бы в тот же день. Она запретила, – это мне, – брать такси от дома до Хоута, потому что водитель мог меня запомнить. Мне пришлось идти в город и брать такси до Балдойла. Таксисту я сказал что-то типа “Вот же блин, все оттягиваются, а мне с утра на работу” и замолчал. Прислонился к окну и прикинулся спящим, чтобы он не лез ко мне с разговорами. Сью даже это предусмотрела.

– Наверняка полиция стала бы вычислять передвижения Доминика в ту ночь, – подхватила Сюзанна, – и попыталась выяснить, каким образом он добрался до Хоута. Явно же не пешком, судя по тому, с какой скоростью телефон менял вышки. В идеале, конечно, Леону было бы лучше пойти пешком, но это минимум три часа в один конец, времени оставалось в обрез, вдруг он заблудился бы и вынужден был спрашивать дорогу, мы не могли так рисковать. Я подумала, копы наверняка начнут проверять все такси, а когда не найдут то, на котором ехал Доминик, решат, что его либо кто-то подвез и не очень-то рвется в этом признаваться, либо он поймал какое-то левое такси, нелегальное, или чувак без прав одолжил машину у приятеля, или за рулем был кто-то, кто получает пособие, а следовательно, не имеет права работать, или какой-нибудь беженец. Это как раз нас устраивало. Но если они найдут таксиста, который вспомнит, как среди ночи возил в Хоут и обратно парня, не похожего по описанию на Доминика, скорее всего, это их насторожит.

– Из Балдойла я шел пешком, – продолжал Леон. – На самый край Хоут-Хеда не полез, ночь, узкая тропинка, ну его нафиг. Отошел немного, удостоверился, что меня никто не видит, и отправил сообщение. Боялся, что не пройдет, если вдруг связь окажется плохая, но прошло. Как только на экране высветилось, что сообщение отправлено, я стер с мобильника отпечатки пальцев и зашвырнул его подальше вниз.

– Не страшно, если он не долетел до воды, – добавила Сюзанна. – В конце концов, Доминик мог обронить его, когда спускался с утеса.

– А потом я пошел домой, – продолжал Леон. – Пешком до Килбаррака, оттуда взял такси. Туда я ехал в белой толстовке поверх синей, а на обратном пути поменял их местами и надел бейсболку. Так что даже если оба таксиста на допросе вспомнили бы меня, вряд ли копы могли догадаться, что это один и тот же парень.

– Твоя идея, – сказал я Сюзанне; та кивнула, перевернулась на бок и посмотрела на Леона.

– Я попросил таксиста высадить меня в Ренеле, Сью даже улицу выбрала, уже не вспомню, какую именно. На этот раз я соврал водителю, будто бы поссорился с девушкой. Опять прислонился к окну и якобы заснул.

Он повертел в руках бокал, любуясь бликами огня на стекле.

– Это было самое странное, – продолжал Леон. – Обратная дорога на такси. До той минуты я думал лишь о том, как бы все поскорее закончить, не забыть то, не накосячить в этом, ну и так далее. А тут вдруг раз – и конец. Оставалось лишь… жить дальше. Уже без Доминика. Но с этим вот всем. – Он глубоко вздохнул. – В такси тихонько играло какое-то старье. REM, что ли. Или Дэвид Боуи. Было еще темно, но небо с одного края чуть-чуть посерело, и почему-то казалось, будто Земля наклоняется, а машина оторвалась и летит по воздуху. Над горизонте сияла одна яркая звезда. Это было очень красиво.

Сюзанна опустила голову на локоть, лежавший на подлокотнике дивана, не сводя взгляда с Леона.

– Я тогда тоже чувствовала себя именно так, – призналась она. – После того как Леон ушел, я убедилась, что уже выбросила содержимое того пакетика в дупло. Закидала листьями, землей, чтобы скрыть запах. Убрала лестницу, веревку, перчатки, разгладила под деревом ямки от стремянки, повесила куртку Хьюго обратно в шкаф. И просто сидела у себя в комнате, не зажигая свет, чтобы Хьюго не увидел, если проснется и пойдет в туалет. Думала, не забыла ли чего, но вроде бы нет. Больше ничего не оставалось. Даже захоти я вернуть все как раньше, это было бы невозможно. – Она перевела взгляд на пламя в камине. – И так у меня на душе стало спокойно. Странно, конечно, мне бы на стенку лезть от адреналина, мучиться угрызениями совести или еще что-нибудь в том же духе. Тем более что я всегда выступала против любой несправедливости. А тут человека убила – и ничего. Сидела себе у окна, смотрела в сад. Он будто сделался другим – не жутким, а просто другим. – Она задумалась. – Может, чище? Хотелось поставить весь остальной мир на паузу и сидеть так год или два, наблюдать.

Сюзанна лежала, свернувшись калачиком, волосы разметались по подлокотнику дивана; сейчас в полумраке она выглядела точь-в-точь как в детстве, будто устала после целого дня игр. Леон сидел на полу, опершись о кресло и вытянув ноги, тоже смахивал на мальчишку – шустрого, чумазого, с ободранными коленками. Оба такие привычные. Раньше мы были настолько близки, что воспринимали эту близость как нечто само собой разумеющееся. Когда же мы так отдалились?

– Наконец мне пришло сообщение, – сказала Сюзанна. – Я услышала, как пискнул мой телефон, потом телефон Леона, ему ведь пришлось оставить мобильник дома, мне это не нравилось, но если бы копы принялись разнюхивать, нельзя было допустить, чтобы они засекли его в Хоуте. Я выждала минуту, только после этого открыла сообщение – на случай, если полиция будет проверять и каким-то образом выяснит, когда я прочла, а то вдруг бы заподозрили, будто я его ждала. Это была та самая эсэмэска.

А я все это время крепко спал. Услышав сквозь сон, что телефон тренькнул, потянулся за мобильником, прочел сообщение, подумал: “Что за хрень?” – и снова заснул.

– Наконец вернулся Леон, сказал, что все прошло отлично, – продолжала Сюзанна. – Уже светлело. Мы оба ужасно проголодались, я сделала нам сэндвичи и чай…

– И мы сидели за столом на кухне, шептались, хихикали, как дети, пробравшиеся в ночи к холодильнику, – улыбнулся Леон. – У меня кружилась голова. Это были самые вкусные сэндвичи в моей жизни.

– А потом легли спать. Никогда еще я не спала крепче, хотя казалось бы, да? Но я не ворочалась, и кошмары мне тоже не снились.

– А я мгновенно отключился, меня словно вырубили бейсбольной битой, – вспомнил Леон. – И проспал бы сутки, если бы Сью не вытащила меня из кровати и не отправила на работу.

– Опаздывать было нельзя, – пояснила Сюзанна. – Следовало вести себя как обычно. Это оказалось не так уж трудно, достаточно было делать то же, что все остальные. Ты получила сообщение от Доминика Генли, о чем он вообще, кто-нибудь знает? Не натворил ли чего? – Она приподнялась на локте, потянулась за сигаретой. – Ну а дальше все шло само собой.

Я попытался вспомнить ту осень. Даже не верилось, однако я и правда ничего не заметил – осваивался в колледже, проводил время с новыми друзьями, в разных спортивных клубах, ходил на вечеринки, но ведь что-то же я должен был заподозрить, они оба человека убили, уж такое-то я не пропустил бы? Да и они должны были перемениться – переживать из-за случившегося, чувствовать на себе клеймо позора?

– Вы не боялись, что вас поймают? – спросил я.

– По-хорошему, надо было бы, – Сюзанна встряхнула зажигалку, – но нет, не боялись. Если ты помнишь, мы привыкли жить в страхе. К тому времени это было наше постоянное состояние. К тому же мысль “О нет, что если копы узнают, что Доминик не покончил с собой, поймут, что мы к этому руку приложили, найдут улики, арестуют нас и посадят в тюрьму” пугала меня куда меньше, чем “Доминик Генли в любой момент изнасилует меня и убьет”.

– На меня временами накатывало, – признался Леон. – Если я слишком долго думал об этом. Приди полиции в голову нас хоть в чем-то заподозрить, труп даже искать особо не пришлось бы, а как только нашли бы – нам конец. Спасло то, что на нас никто не подумал.

– Повезло, – согласилась Сюзанна. – Доминик считал себя умным, никогда не писал мне ничего такого, что можно было бы поставить ему в вину, чтобы у меня не осталось доказательств. Но если бы в его телефоне нашли кучу адресованных мне мерзких сообщений, копы сразу же взяли бы меня в оборот.

– Но ведь они приходили сюда, – напомнил я. – Разве нет?

Я не полагался на свою память, но на этот раз готов был поклясться, что однажды днем, когда я с бодуна собирался встретиться с парнями и опохмелиться, на пороге появились двое местных полицейских, показали документы, донимали меня бессмысленными вопросами – я только сейчас об этом вспомнил…

– Приходили, – подтвердила Сюзанна. – Примерно через неделю. Опрашивали всех, кто знал Доминика, но я их особенно интересовала – видимо, кто-то из моих подружек сообщил, что он ко мне приставал, вот копы и пришли выяснять. Слава богу, что это были не те, которым мы тогда пытались подать заявление на него, – те были рядовые полицейские, в форме, а эти двое оказались детективами, они были в обычных костюмах, как Рафферти с Керром. Скорее всего, те, в форме, тоже давным-давно обо мне позабыли, но было бы довольно неприятно.

– Господи, – вздохнул я. Жизнь, по которой я так беззаботно скакал, абсолютно не пересекалась с той, другой, что катилась своим чередом во мраке подземелья, в голове моей они не стыковались. – И что ты им ответила?

Сюзанна пожала плечами:

– Да все нормально прошло. Детективы были со мной любезны, меня же никто ни в чем не подозревал. Я была девяностой с чем-то в списке друзей и знакомых, которых им полагалось опросить. Я сказала то же, что мне тогда сказали в полиции: Доминик прикалывался, это была шутка, не более того. Они поверили. Ну то есть, – она спокойно развела руками, – сам посуди: кто я и кто Доминик. Я даже разволновалась, а вдруг он правда меня любил, а я не понимала, он не вынес муки и покончил с собой? Заплакала. Они меня еще успокаивали, мол, вы ни в чем не виноваты, он переживал, что завалил экзамены, не расстраивайтесь… И ушли.

– Слава богу, что ты умеешь держать себя в руках. – Леон отвернулся от нее и выпустил струйку дыма. – Со мной и Тоби они общались минут пять от силы, наверное, им никто не сказал о выходках Доминика – то ли чтобы не очернять такого славного парня, то ли еще почему. А тебя они мурыжили полчаса. Я все это время просидел у себя в комнате и трясся так, что ноги подкашивались. С меня семь потов сошло. Я был уверен, что сейчас ко мне постучат и нас потащат в тюрьму, даже подумывал, не вскрыть ли вены, пока есть время. Если бы ты проговорилась, если бы они хотя бы на миг заподозрили нас хоть в чем-то, нам был бы пиздец. Мегапиздец.

– Господи боже. – Почему-то сейчас Леонова склонность без конца драматизировать взбесила меня сильнее, чем когда-либо, словно он специально выделывался, чтобы до меня дошло, как много я пропустил. – Обычная самозащита. Даже если бы вас и поймали, это еще вовсе не значит, что вас упекли бы в тюрьму и оставили там до конца дней. Теперь же нам так легко не отделаться, учитывая, что вы десять лет молчали, а вот если бы сразу обратились в полицию…

Оба расхохотались.

– Что? Что смешного?

– Ох, – сквозь смех проговорил Леон, – вот поэтому мы и не стали тебя впутывать.

– И правильно сделали, – сказала Сюзанна.

– О чем вы?

– “Слышь, чувак, то есть полицейский, я тут должен тебе кое-что рассказать, но только по-быстрому, а то меня парни в пабе ждут…”

– Разумеется, нас посадили бы, – терпеливо, как маленькому, пояснила мне Сюзанна. – У нас ведь не было вообще никаких доказательств, что это самозащита, полиции оставалось поверить нам на слово. Думаешь, поверили бы?

– Почему бы и нет? Если вы оба рассказали одну и ту же историю, а ваши друзья подтвердили…

– Ох уж эти девочки-подростки, – перебила Сюзанна, – все до единой лгуньи и истерички. Копы ведь именно это про меня и подумали, когда я к ним обращалась? С чего им верить нам?

– И педики, – подхватил Леон. – Я тогда еще не заявил в открытую о своей ориентации, но это можно было выяснить за две минуты. Педики ведь тоже сплошь истерички, вдобавок подлые, извращенцы, что с них взять.

– А с другой стороны, – сказала Сюзанна, – у нас славный парень, красавчик, звезда регби Доминик Генли, которого все уважают.

– Ну да, последнее время переживал из-за оценок на экзаменах и этой стервы (Сюзанна помахала рукой), которая не оценила такого парня! Он же не сумасшедший. Обычный нормальный чувак, любил пошутить. Ты же сам уверял, что он хороший. – Леон покосился на меня. – Все его любили – все, кто пользовался мало-мальским авторитетом. В газетах писали, какой он был замечательный, подавал надежды, ни дать ни взять Кухулин, который вернулся, чтобы спасти нацию от самой себя… Да [75]вся страна потребовала бы нашей крови. Специально для нас вернули бы смертную казнь. Разумеется, мне было страшно.

– А мне – нет, – сказала Сюзанна. – Ни секунды. Раньше – да, я боялась жутко, но как только его не стало…

Я ждал, что она продолжит, но Сюзанна лишь покачала головой, усмехнулась и затушила сигарету.

– Да уж… – И мне по голосу показалось, что Леон улыбается. – Не без этого.

– Не без чего? – спросил я.

Они переглянулись. Дрова в камине снова прогорели, на обугленных поленьях пульсировали тусклые красные пятна, вился слабый дымок.

– Наверное, мы тогда оба в некотором смысле слетели с катушек, – признался Леон, – каждый по-своему. Мы как будто сбились с пути, ничего не соображали. Чувствуешь себя так, словно в воздухе вдруг оказалось слишком много кислорода, и телу нужно время, чтобы привыкнуть.

– Ну спасибо, – сказала Сюзанна. – Я, между прочим, не слетала с катушек. Я просто жила в свое удовольствие. Впервые за очень долгое время. И дело было не только в Доминике. Меня всегда считали хорошей девочкой, умной, серьезной, воспитанной и послушной, за рамки этих стереотипов мне было не выбраться, да я и сама не понимала, хочу ли. А когда за меня принялся Доминик… Ох. Да если бы я тогда хоть немного себе позволила – одеться поэффектнее, пойти потусоваться, напиться, даже просто посмеяться вволю, – все в один голос принялись бы оправдывать Доминика: мол, а чего ты хотела, напилась, вывалила сиськи, сама напросилась. Или не Доминика, а еще кого-нибудь. А потом… – она пожала плечами, – потом мне было уже плевать. И на Доминика, по понятным причинам, и на чужое мнение в целом, я поняла, что не обязана никого терпеть. Я вовсе не собиралась орать как припадочная на каждого, кто посмеет влезть передо мной в очереди на автобус, но теперь я знала – я способна на что-то, и мир уже не казался мне таким опасным. И мне стало безразлично, что меня считали хорошей девочкой.

– Вряд ли ты уже могла назвать себя хорошей девочкой, – ухмыльнулся Леон.

– Да вообще клейма негде ставить. – Сюзанна весело отсалютовала бокалом. – Я наслаждалась жизнью. Помните хиппи, у которых был дом-фургон? Я еще поехала с ними в Корнуолл, и этот чувак, Ательстан, учил меня играть на цимбалах?

– Твои родители на стену лезли, – сказал я, разговор давался мне нелегко. – Они думали, ты вступила в секту. Или тебя похитили. Или ты просто сошла с ума.

– Каждый подросток имеет право на бунт. Я все школьные годы вела себя как ангел. Вот меня потом и швырнуло в другую крайность. – Сюзанна перевернулась, вытянулась на спине. – А с Ательстаном мы до сих пор друзья на фейсбуке. Он сейчас живет в Португалии, в какой-то юрте.

Леон засмеялся.

– Что смешного? – спросила Сюзанна. – У тебя самого был дружок, который ходил с большими фиолетовыми крыльями на спине.

– Точно, Эрик! Ну что ты, он был чудесный. Интересно, что с ним стало? Помню, мы как-то раз накурились и поздно вечером, перед самым закрытием, забрались в гуманитарный корпус Тринити-колледжа. Хотели остаться там на ночь, но нас заметил охранник, мы стали от него прятаться по пустым аудиториям, за стульями, но Эриковы крылья торчали…

– Да, звучит просто грандиозно, – буркнул я. Эйфория от шоколада прошла, меня подташнивало, голова разламывалась, навалилась усталость. – Рад, что вы позабавились, ребята.

– Мы не говорим, что нам далось легко, – объяснила Сюзанна. – Просто понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Так почему же ты не живешь в юрте и не играешь на цимбалах? – спросил я. – Раз уж там такой кайф и свобода. Как же так вышло, что ты превратилась в жену и мамочку из пригорода?

– Ооо… – протянул Леон. – Кое-кого задело.

Сюзанна не обратила внимания на мой тон.

– Наверное, дело в том, – помолчав, сказала она, – что через некоторое время я заметила: то, что я делаю, важно. Имеет смысл. Я впервые в жизни это почувствовала. В школе я подписывала миллионы писем “Международной амнистии”, участвовала во всевозможных кампаниях, собирала деньги для пострадавших от засухи, и все без толку: человек, которого мы пытались отстоять, продолжал гнить в тюрьме, а дети умирали от голода. Я не раз плакала из-за этого. – И мне: – Ты как-то застал меня в слезах и принялся утешать, но у тебя на лице было написано: вот же идиотка.

– Верно, – ответил я. – Помню.

Я подумал, что мне бы стоит гордиться – добился, чего хотел, получил ответ, разгадал загадку, которая не покорилась даже великому и ужасному Рафферти. Почему же меня не покидало ощущение, будто я облажался по полной?

– В чем-то ты, конечно, был прав. То есть я совершенно искренне рыдала из-за парня, которого пытают где-то в Мьянме, но еще и потому, что чувствовала себя полным ничтожеством. Будто я из пуха. И перьев. Хоть разбейся, проблема не сдвинется с места, тебя просто не заметят. – Она отпила вина. – А вот убийство Доминика, как на это ни посмотри с моральной точки зрения, кое-что изменило. Причем конкретно.

– Что правда, то правда, – согласился я.

– Мне хотелось продолжать в том же духе – не в смысле убивать, а чтобы от моих поступков что-то зависело. Делать что-то серьезное. Курить с Ательстаном травку и петь у костра – это так, пух. Чересчур легковесно. За месяц-другой до поездки в Корнуолл я познакомилась с Томом, он влюбился в меня, я же не понимала, нравится он мне или нет. Но он показался мне серьезным. И если бы мы с ним сошлись, у нас все тоже было бы всерьез. Это тебе не с Ательстаном целоваться развлечения ради. Я понимала, что если мы с Томом будем целоваться, то рано или поздно у нас дойдет до свадьбы. Я вернулась домой и позвонила ему.

– И слава богу, – заметил Леон. – А то он за мной ходил собачонкой, по сто раз спрашивал, когда ты вернешься, и делал большие глаза. Если бы я знал, что он тебе нравится, отнесся бы к нему поприветливее. Я ему сказал, что вы с Ательстаном поженились голыми во время колдовского обряда в Стоунхендже.

– Знаю. Он тебе не поверил. – Сюзанна показала ему средний палец. – Так же и с детьми. Не то чтобы это казалось мне важнее, чем защитить диссертацию или что я еще могла бы сделать, но это было серьезнее, тут результат твоих действий прямо у тебя перед глазами. Мы сделали двух новеньких людей. Разве есть что-то конкретнее? – И мне: – Я знаю, ты всегда считал, что я спятила, раз залетела так рано. Да и Том тебе не особо нравился. Но для меня все это было совершенно логично.

Леон смотрел на нее с любопытством.

– Господи, у меня ничего такого не было, – признался он. – Скорее, наоборот.

Сюзанна удивленно обернулась к нему:

– Но ты ведь тоже совершил серьезный поступок. Той осенью ты в открытую заявил о своей ориентации. Я почему-то думала, что это из-за Доминика. Разве не так?

– Так. Если бы не это, я, наверное, до сих пор скрывал бы. Раньше-то вон сколько лет мучился.

– На дворе все-таки были не пятидесятые, – вмешался я. – Стать изгоем тебе не грозило, тебя не вымазали бы в дегте и не обваляли в перьях.

– Спасибо, я в курсе, – отрезал Леон. – Я прекрасно знал, что будет дальше. Я услышу еще больше избитых сальных шуток, потеряю пару друзей, а отец постарается меня убедить, что виноват переходный возраст и со временем я образумлюсь. Я был к этому готов. Меня убивала мысль, что отныне во мне будут видеть кого-то другого. Не такого же человека, как все, не меня самого, а гея. И если я скажу какую-нибудь гадость, то не потому что у меня есть на это основания, или настроение выдалось паршивое, или я всегда был хамом и сволочью, а потому что все геи говнюки. Если расстроюсь, так опять же никакой веской причины нет, просто геи такие чувствительные. Ты, конечно, скажешь, что это полная чушь, – это он мне, – но я так не думал. С другой стороны, и прятаться до конца дней я не собирался. Я хотел, чтобы у меня был парень, чтобы мы с ним держались за руки в пабе, чтобы я привел его домой, познакомил с родителями, не так уж это и много. Но прежде мне духу не хватило бы. Я думал, что так навсегда и застряну между молотом и наковальней. А после Доминика…

Он взял кочергу, поворошил угли, над которыми взвился рваный язык пламени.

– Все совершенно изменилось. И если после моего признания знакомые стали бы относиться ко мне иначе, так что с того? Не то чтобы я вдруг сделался смельчаком… – он пожал плечами, – я понимал, что рано или поздно мы с ними расстанемся. Все когда-то проходит, и я сейчас не драматизирую… это факт. Моя жизнь столько лет вертелась вокруг Доминика, его тень омрачала каждый мой день, я засыпал с мыслью о нем, и потом всю ночь он являлся мне в кошмарах, а утром я просыпался, дрожа от страха, что мы вот-вот встретимся. А потом мы сделали то, что сделали, пара минут – и его нет. Нет и не будет. После такого поневоле поймешь, что все проходит. Но жить, как ты (это Сюзанне), муж, дети, ипотека, долго и счастливо и прочая хрень, я бы не смог.

– А хотел бы? – В глазах Сюзанны впервые мелькнула тревога, она, повернувшись, всматривалась в полумраке в Леона. – Ты бы хотел жить, как я?

Леон задумался, аккуратно подтолкнул обугленные поленья поглубже в огонь.

– Нет, – наконец признался он. – Я не осуждаю твой выбор, но это всё не по мне. Я доволен тем, что имею. Разумеется, и в моем образе жизни есть свои минусы – я бросаю всех своих парней или вынуждаю их бросить меня и каждый раз чувствую себя полным дерьмом. Но мне нравится знать, что нет ничего невозможного и в следующем году в это же время я буду на Маврикии или в Дубровнике. – Он улыбнулся Сюзанне: – Ты же знаешь, я люблю путешествовать, всегда любил. И чем меньше я знаю о месте, тем лучше. Болота Йоркшира – правда, здорово? Бескрайний простор, вереск, названия эпохи викингов. А ведь есть еще Нью-Йорк, Гоа… Стоит мне узнать какое-то место получше, блеск тускнеет и мне хочется сменить обстановку, но в этом нет ничего такого, ведь меня ничто нигде не держит. Мне не нужно выбирать что-то одно, можно получить все. – Он снова улыбнулся. – А еще мне нравятся парни, и я тоже не хочу выбирать кого-то одного.

– Вот и хорошо, – улыбнулась в ответ Сюзанна, – пришлешь мне открытку.

Она протянула руку Леону, и они переплели пальцы. Леон сжал ее ладонь. В камине вспыхнула щепка.

Я смотрел на них как на инопланетян, сделанных из другой, непонятной мне материи, прикасаться к которой опасно. Линия Сюзанниной щеки, белой и гладкой, как полированный камень, на котором пляшут отблески пламени. По стене скользнула длинная тень от руки Леона, спокойно откинувшего волосы со лба.

– Ну вот, – Сюзанна откинулась на спинку дивана и посмотрела на меня, – теперь ты все знаешь.

– Да, – ответил я. – Спасибо.

– Ты ожидал чего-то другого?

– Ну, в общем, да.

– Расстроился?

– Пока и сам не понимаю, – признался я.

– Ничего, привыкнешь, – ободрила меня Сюзанна. – Со временем.

– Обещай, что не побежишь к Рафферти, – покосился на меня Леон, вроде и шутка, вот только он не шутил.

– Что? – Такое мне и в голову не пришло. – Нет.

– Конечно, нет, – сказала Сюзанна. – Тоби не дурак. Даже если бы он захотел нас посадить, а он не хочет, и рассказал обо всем Рафферти, ничего не изменилось бы. Началась бы неразбериха, суета, а в итоге кончилось бы ничем. Пусть все остается как есть, – Сюзанна приподняла бровь, – так ведь?

– Нет, все совсем не так, если Рафферти по-прежнему считает, что убийца – это я.

– Не считает. А если даже и считает, что он тебе сделает? – Я не ответил, и она добавила: – Правда, Тоби, расслабься уже. Все под контролем.

Я перевел взгляд с Сюзанны на Леона. Мне хотелось спросить их о важном, вот только никак не мог понять, о чем именно.

– И вам ни капли не жаль? – спросил я и сразу же осознал, что сморозил лицемерную псевдонаивную глупость. Я думал, что услышу в ответ грубость, но они задумчиво молчали.

– Нет, – произнес Леон. – Наверное, это ужасно. Но нет.

– Доминика уж точно, – добавила Сюзанна. – Его родителей – да. Сперва мне их не было жалко, потому что это они отчасти виноваты в том, что он был таким говнюком, но когда у меня появились дети – да. А его самого – никогда. Я честно пыталась. Но нет. Пошел он.

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы всего этого не было, – пояснил Леон. – Чтобы мы с ним вообще не были знакомы. Но как сложилось, так сложилось…

– Правда? – полюбопытствовала Сюзанна. – Выходит, ты все же жалеешь?

– Я бы предпочел, чтобы мне не пришлось никого убивать. А ты разве нет?

Сюзанна задумалась.

– Даже не знаю, – ответила она. – Не будь ничего этого, едва ли у меня хватило бы смелости завести детей. Доминик ведь не суперзлодей – таких, как он, полно. И если ты ничем не можешь им ответить, только расслабиться и получать удовольствие, а потом выслушивать от доброхотов, мол, пустяки, с кем не бывает, – стоит ли вообще рожать детей в такой мир? А теперь, – она накрыла ступни одеялом, в комнате похолодало, – я по крайней мере знаю, что если какая-то сволочь обидит моих детей, я найду на нее управу.

Я вспомнил, как Сюзанна рассказывала о том докторе, а я, отупев от коктейлей и травы, пытался и не мог сообразить, к чему это она. Тогда я подумал, что она хотела меня предупредить, но я ошибался. Она рассказывала это ради Леона, а вовсе не ради меня, хотела его подбодрить: не волнуйся, видишь, на что мы способны.

Леон щелкнул зажигалкой, затянулся и сказал мне:

– Это же тебе не “Сердце-обличитель”. Последующие десять лет, проходя мимо вяза, мы вовсе не слышали, как скелет внутри скребет по стволу.[76]

– Иногда в грозу я ловила себя на мысли: надеюсь, вяз не рухнет, – сказала Сюзанна, – но и только. Я видела его каждый раз, как мы сюда приезжали, и в девяти случаях из десяти даже не вспоминала о Доминике. И сто раз сидела под деревом.

– И жаль, что не вспоминала, – Леон бросил на нее раздраженный взгляд, – иначе запретила бы детям лазить куда не надо.

– А я и запрещала. Миллион раз повторяла. Зак пытался привлечь к себе внимание, распереживался из-за Хьюго…

– Но ты же прекрасно понимала, что так и будет! Могла бы оставить его у родителей…

– Я же не знала, что Хьюго устраивает общий сбор. Да и что изменилось бы? Доминик в любом случае никуда не делся бы. И рано или поздно нам пришлось бы что-то решать. Теперь же, по крайней мере…

Пререкаются, как в детстве, словно кто-то уронил чей-то телефон или залил кока-колой тетрадку.

– Не понимаю, – сказал я громко, они замолчали и уставились на меня.

– Чего ты не понимаешь? – спросила Сюзанна.

– Вы все-таки человека убили. Вы… – смотрят вопросительно, с любопытством, под их взглядом трудно не сбиться с мысли, – вы убийцы. Так почему же тогда… – Почему же тогда вы так спокойны, хотел сказать я, вы же должны на стенку лезть, это несправедливо. – Почему же вам все равно? Почему вы не чувствуете вины?

Снова молчат и смотрят. Думают – и явно не о том, можно ли мне доверять, а пойму ли я ответ.

– Скажи мне вот что, – наконец проговорила Сюзанна, – с тобой кто-нибудь когда-нибудь обращался так, словно ты и не человек вовсе? И не потому что ты чем-то его обидел, а просто так, потому что ты – это ты? С тобой кто-нибудь когда-нибудь вытворял что душе угодно? Издевался над тобой, как хотел? – Она смотрела на меня не моргая, и глаза ее так горели, что я на миг даже испугался. – И представь, что ты вообще ничего не можешь с этим сделать. Вякнешь хоть что-то, и тебе тут же скажут: глупости, не ной, хватит, сколько можно, подумаешь, что такого-то, так тебе и надо. С другими так не поступают, не нравится – меняйся.

– С ним-то, конечно, никто так не обращался, – сказал Леон, и голос его напомнил мне о мальчишке, который, горбясь под тяжестью рюкзака с книжками, старался поскорее прошмыгнуть по школьному коридору, ни на кого не глядя. – Ему не понять.

– Леон прав?

– Нет, – ответил я и отчего-то вспомнил не только тех двоих в моей гостиной, это-то как раз было вполне объяснимо – сладковатый молочный душок одуряюще близко, удар за ударом, – но и – в вихре смятения – невропатолога из больницы, его липкую бледность, складку на шее над воротником рубашки, равнодушный взгляд: Это зависит от множества факторов.

Каких ф-ф-ф… факторов? Еле ворочаю языком, точно глупорожденный. Во взгляде врача мелькает смутная жалость и отвращение – вот та минута, когда он счел меня недостойным объяснений, заклеймил и отправил приговор в архив без возможности обжалования.

Трудно сказать что-то определенное.

Да, но, но, но, можж… может…

Займитесь лучше физиотерапией. А медицинские вопросы оставьте нам.

Удар ногой по ребрам, хруст, ах ты мудак, ты чё, самый умный, что ли…

– Хорошо, – сказала Сюзанна. – И что бы ты с ними сделал?

Слова замерли у меня в горле. Ни за что на свете я не сумел бы описать, что именно сделал бы с ними и как сильно мне этого хотелось. Я покачал головой.

– И каково тебе было, когда ты понял, что ничего не можешь им сделать?

Меня пронзило воспоминание, как саднило кулак, которым я снова и снова молотил в стену, как нога превратилась в один сплошной синяк, потому что я наказывал ее каждым тяжелым предметом, который сумел найти, как бессильно моталась голова от пощечин. Я не мог дышать.

– А теперь представь, – продолжала Сюзанна, не сводя с меня пристальных глаз, – представь, что тебе это удалось.

Воздух ринулся в мою грудь, и в бесконечный головокружительный миг я почувствовал все: неописуемый, невыносимый восторг от происходящего, гигантская молниеносная мощь, я без устали молочу кулаками, ногами, хруст костей, несмолкающие хриплые крики и наконец тишина – не осталось ничего, кроме ошметков изничтоженной плоти у моих ног, я стою с гордо поднятой головой, ощущаю, как бьется в жилах кровь, хватаю ртом воздух, точно вынырнул из очищающей реки в мир, снова ставший моим. Сердце вот-вот выломится из ребер и китайским фонариком взмоет ввысь, вылетит в окно и поплывет над темными деревьями. На одно безумное мгновение мне показалось, что я сейчас заплачу.

– Вот так и мы, – сказала Сюзанна.

Мы долго молчали. Пламя, паутина под потолком, страницы раскрытых книг на журнальном столике, мягкие волосы Сюзанны дрожали на слабеньком сквозняке.

– Ты рад? – спросил наконец Леон.

Я рассмеялся – хрипло, резко, чересчур громко.

– Рад?

– Ты же ничего не сделал. По крайней мере, ничего такого, из-за чего у тебя могли быть проблемы. Разве не приятно об этом узнать? – Я не ответил, и он добавил: – Может, зря мы тебе рассказали?

– Понятия не имею, – признался я.

– Я не хотел. По-моему, куда лучше было бы замять и забыть. Но Сью решила, что ты имеешь право знать.

– Мне было не по себе от того, что я внушила тебе, будто бы это сделал ты. Но тогда я не придумала ничего лучше. И оказалась права, так ведь? Хеппи-энд.

Я сухо усмехнулся:

– Я бы не загадывал.

– Все кончено. Копы от нас отстали. Можно обо всем забыть.

– Забудешь тут. Меня же Мелисса бросила.

– Наверное, ее достала вся эта хрень и скандалы. И я ее не осуждаю. Теперь ты можешь ей сказать, что ты тут ни при чем, и делу конец.

– Она будет на седьмом небе. – В полумраке Леон бросил на меня серьезный взгляд. – Она без ума от тебя.

– Сообщи ей эту радостную весть, – Сюзанна бросила окурок в огонь, – и живите долго и счастливо.

В окно тихонько сыпал дождь, дрожало пламя. Мне казалось, что они недоговорили, не раскрыли мне главную тайну, которая прольет свет на эту историю, так что все ее гнилые тени преобразятся, засияют и оживут, но что это за тайна, я не мог понять.

12

Казалось бы, Леон прав, после такого откровения мне должно было полегчать. Я не убийца, это ли не лучшая новость? К тому же – ай да Тоби, ай да юный сыщик! – я узнал, как и хотел, что случилось с Домиником, и в довершение всего мне стало предельно ясно, что Рафферти ничего нам не сделает, мы дома и свободны от подозрений. В общем, все сложилось как нельзя лучше.

Но легче мне не стало. Я никак не мог свыкнуться с новым положением дел. Мне бы, к примеру, изводить себя нравственными сомнениями – рассказывать ли обо всем остальным (хотя бы отцу, разве он не достоин знать, что мы с Хьюго ни в чем не виноваты?), – но ничего такого не происходило. Во мне их просто не было, не осталось сил для сомнений, оценок и раздумий. Словно Леон с Сюзанной привезли в дом огромную коробку из “ИКЕА”: скорее всего, она изменит весь интерьер, когда – и если – я наконец удосужусь собрать детали, пока же она валяется на проходе, и я то ногу об нее обдеру, то треснусь локтем.

Я вернулся к размеренной жизни – завтрак, душ, потом в кабинет и за работу. Сам я еду не готовил, но в положенное время делал перерыв и перекусывал чем-то из обнаруженных на кухне разрозненных запасов – кто-то, скорее всего моя мать, накупил кучу продуктов, не требовавших приготовления. После ужина садился в гостиной с ноутбуком Хьюго и копался в интернете, пока мозг не отключался, и тогда шел спать. По ночам, как ни странно, не ворочался с боку на бок, терзаемый скорбью, моральными дилеммами или как минимум чудовищными кошмарами, а спал мертвым сном.

Работа над дневниками Хаскинса продвигалась споро: я наконец приспособился к его почерку и стремительно прорывался сквозь страницы. Хаскинс всеми правдами и неправдами пытался добиться у Элейн Макнамары, кто же был отцом ее ребенка, но та наотрез отказалась отвечать, чем немало его взбесила. Гнусавый, преувеличенно учтивый голос Хаскинса отчетливо звучал в моей голове, я слышал, как он подчеркивал едва ли не каждое слово и довольно поперхивал после очередного неопровержимого довода. Как-то, засидевшись над дневниками и перебрав с ксанаксом (я снова принимал успокоительные, и не потому что нервничал – я уже не слонялся по дому ночи напролет и не бил себя, ничего такого, просто мне казалось, что так жить разумнее), я даже предложил ему кофе.

Если что в моей жизни и переменилось, так это воскресные обеды, с общего молчаливого согласия они совершенно прекратились. Раз в два-три дня ко мне наведывался кто-нибудь из родни – видимо, чтобы удостовериться, что я не прячусь в шкафу, обхватив себя руками, раскачиваясь и бормоча, и не разлагаюсь у подножия лестницы, – но собеседник из меня был никудышный, так что гости особо не засиживались. Оливер толкнул речь – дескать, мы все скорбим, но жизнь продолжается, – на которую я не нашелся что ответить, а Мириам подарила фиолетовый камень, способствующий душевному исцелению, но я тут же его куда-то задевал. Несколько раз звонил Леон, я не брал трубку, и он оставлял мне длинные, сбивчивые и не совсем вразумительные сообщения на автоответчике. Сюзанна не звонила вовсе, что меня более чем устраивало.

В апреле 1888 года Элейн Макнамара родила – сына, как и предполагал Хьюго, очевидно, будущего дедушку миссис Возняк. Ребенка забрали, отдали добрейшим О’Хаганам, против чего мать “восстала предерзостно и с великим отчаянием”. Хаскинс втолковывал ей, что это расплата за грех и следует возблагодарить Бога, который по милости своей наказует ее к исправлению, но, кажется, ее это не вразумило.

Дом погружался в запустение – постепенно, так что я подмечал это, лишь когда на глаза случайно попадалась какая-то мелочь: тусклое зимнее солнце высветило гирлянды паутины в углах под высоким потолком гостиной, или я, проведя рукой по каминной полке, взметнул вихрь пыли и густо испачкал рукав. Лампочки перегорали, я не менял их. В прежней комнате Леона на потолке расползалось пятно, откуда-то с каждым днем сильнее пахло сыростью, нужно было вызвать слесаря, но заниматься всем этим не было сил, ведь я даже не знал, живу я тут или нет, и если живу, то сколько еще это продлится. О завещании Хьюго никто не обмолвился, но мысль об этом постоянно маячила в закоулках моего сознания: успел ли он все оформить, как хотел, то есть отписать дом нам шестерым? А если нет, кому он достанется? Подошлют ли ко мне гонца, который деликатно объяснит, мол, разумеется, тебя никто не торопит, живи сколько хочешь, мы очень благодарны за все, что ты сделал для Хьюго, но цены на недвижимость сейчас как раз растут, а ведь еще надо привести дом в порядок, прежде чем выставлять на продажу… Я вспомнил свою квартиру с ее спертым воздухом и задернутыми занавесками, мигающей сигнализацией и красной тревожной кнопкой под кроватью, ожидающей нужного момента.

Я много думал о том, что надо поговорить с Мелиссой. Ведь я никого не убил, так почему бы мне, в самом деле, не поговорить с ней? Она, как ни странно, ушла вовсе не потому, что разлюбила меня, – она ушла, потому что я заигрался в детектива, и оказалась права – это была дурацкая затея, теперь же я смогу, глядя ей прямо в глаза, поклясться, что с этим покончено и в следующий раз я обязательно ее послушаюсь. Я отчего-то не сомневался, что мне удастся убедить ее в собственной невиновности. Сейчас меня даже озноб пробирал при мысли, что я осмелился хоть на минуту поверить, будто она считает меня убийцей. Мелисса всегда была умнее и лучше меня.

И все-таки я не звонил ей. Потому что – когда дошло до дела, когда я взял мобильник – ну что я ей скажу? Что я могу ей предложить – из этого сумрачного дома, где окна крест-накрест перехвачены плющом и от всей моей одежды слабо пахнет плесенью?

На улице было холодно. Я почти не выглядывал из дома, поход по магазинам или прогулка казались мне чем-то странным, чужим, и хотя я порой, вспомнив, что свежий воздух полезен для здоровья, бродил по саду, удовольствия мне это не приносило. Почти все наши с Мелиссой оптимистичные бархатцы и прочие цветы погибли – то ли мы неправильно их посадили, то ли в неподходящее время, то ли не в ту почву, кто знает. Кое-где пробились клочки скудной болезненной травки да крепкие высокие серо-зеленые сорняки, похожие на одуванчики на стероидах, остальная же земля лежала голым месивом. Мне мучительно было видеть яму на месте вяза, и даже когда я туда не смотрел, она продолжала царапать глаз, словно не хватало чего-то важного и я должен это исправить, да поскорее; небо всегда было серым, на ветках дуба всегда галдели и хлопали крыльями вороны, холод всегда кусал, пробирал насквозь, и через несколько минут я возвращался в дом.

Но и в доме тоже было холодно. Отопительная система не справлялась в таком большом доме, дрова заканчивались, а привезти новые никому не приходило в голову. То и дело откуда-нибудь тянуло сквозняком, словно украдкой приоткрыли дверь или окно, но как я ни пытался отыскать щель, так и не нашел. Пауки сползались зимовать в дом, я замечал их все чаще и чаще, в углах, на плинтусах – крупных, серо-коричневых, с еле различимыми зловещими отметинами. У трещины за стеклянными дверями шныряли мокрицы.

Через несколько недель после родов Элейн Макнамара вернулась домой, к вящему облегчению Хаскинса. Больше он о ней не упоминал. Во всеирландской переписи за 1901 год ее не обнаружилось, но в нужной части Клэра нашлась женщина, по описанию похожая на ее мать, – рожала шесть раз, шесть детей выжили, – то есть Элейн, скорее всего, вышла замуж или эмигрировала, а может, и то и другое. Запись о заключении брака я отыскать не смог. Хьюго сумел бы к этому подступиться, он и отца ребенка нашел бы, сопоставив в какой-нибудь хитроумной программе различные ДНК-профили, я же не имел понятия, как за это взяться.

И вместо этого написал миссис Возняк. Я толком не знал, как пишутся такие отчеты, поэтому коротко изложил голые факты и в конце прибавил несколько строк – так, как сделал бы Хьюго: “К сожалению, у меня не хватает навыков, чтобы продолжить работу. Вам лучше обратиться к другому специалисту. Надеюсь, полученные сведения не очень вас шокируют. Удачи в поисках”.

Дописав, прочел вслух в пустой воздух кабинета, пыльным книгам, деревянным слоникам и старым тапкам Хьюго, валявшимся возле его кресла.

– Хьюго, я все правильно написал? – спросил я.

Время от времени я обращался к нему с вопросами – не то чтобы я рехнулся и ждал ответа, просто в доме стало тихо до жути. Порой мне казалось, что тишина материальна и с каждым часом сгущается незаметно и неумолимо, так что трудно дышать. Я послал миссис Возняк отчет, результаты анализа ДНК и сканы самых важных страниц дневника, но ответ ее так и не открыл.

Дальше стало хуже. Соблюдать расписание мне больше было не для чего и не для кого, и мои биологические часы как с ума сошли. Если раньше я спал слишком много, то теперь мне вообще не спалось, и ксанакс уже не действовал, лишь погружал меня в мерзотный лимб, в котором и не спишь, и не бодрствуешь. Я бродил по дому в полумраке, между комнатами, окутанными темнотой, и тусклыми прямоугольниками то ли дверей, то ли окон. Порой у меня кружилась голова – я забывал поесть – и приходилось присаживаться. Я щупал все, что подворачивалось под руку, надеясь понять, в какой комнате очутился, но предметы оказывались незнакомые: ножка стола, густо покрытая резьбой, которую мои пальцы не распознавали, рифленый узор на обоях, который я не смог разобрать, загнувшийся край линолеума, при том что в Доме с плющом линолеума не было в помине. Откуда ни возьмись появлялись вещи: на моей подушке обнаруживался вдруг тяжелый пенни 1949 года, а в раковине ванной комнаты – магический фиолетовый камень Мириам.

О Леоне с Сюзанной я, как ни странно, думал не с ужасом, злостью или осуждением, а с завистью. В моей памяти их окутывала неистребимая, густая черная пелена, придававшая им в некотором роде величие, смерть Доминика раз и навсегда сделала их не хуже и не лучше, а самими собой, и от этого у меня перехватывало дыхание. Собственное существование размазывалось, расплывалось, очертания мои стирались из жизни (и как легко это сделали, одним случайным взмахом), и по краям я просачивался в мир.

По-моему, Рафферти обо всем догадывался. Где бы он ни был, далеко ли, близко ли, с блокнотом на месте убийства или под парусом на видавшей виды лодчонке, он поднял голову, принюхался и почуял, что я готов.

Он пришел за мной холодным ранним вечером, пропахшим горелыми покрышками. В мой мозг каким-то образом проникла мысль, что я днями, если не неделями, не видел солнца, и я вышел посидеть на террасе, а когда осознал, что сгущаются сумерки и холодает, не нашел в себе сил подняться и вернуться в дом. Небо затянули плотные, неподвижные, по-зимнему белые облака, землю под деревьями густо усеяла сырая листва. Под дубами копошилась белка, серый кот снова явился и, прячась в изрытой грязи, подкрадывался к ничего не подозревавшей птице, кончик хвоста его чуть заметно подрагивал.

– Ваш кот? – раздался голос у меня за спиной.

В замешательстве я вскочил и бросился к дому, из горла рвался крик, я искал оружие, камень, что угодно…

– Ну вы даете, – Рафферти поднял руки, – это же всего лишь я.

– Какого черта… – Я хватал ртом воздух. – Какого черта…

– Я не хотел вас пугать. Прошу прощения.

– Что… – Он казался выше ростом, чем я его помнил, румянее, скулы и подбородок как-то заострились. В сумерках я его даже не сразу узнал. Но голос, звучный и теплый, принадлежал Рафферти, спутать было нельзя. – Что вы здесь делаете?

– Я долго стучался, но вы не слышали. Потом подергал дверь. Оказалась не заперта. Решил проверить, все ли с вами в порядке.

– В полном.

– Не сердитесь, но выглядите вы не очень. Вид у вас аховый.

Он направился ко мне через террасу. От его присутствия у меня снова и снова выбрасывало в кровь адреналин. Что-то в нем было такое, отчего казалось, будто воздух жужжит, гудит, его витальность, как пламя, сжирала кислород, и мне было нечем дышать.

– Сидите здесь в одиночестве, так и свихнуться недолго. Может, вам пока пожить у родителей? А? Что скажете?

– Мне здесь хорошо.

Бровь его дрогнула, но настаивать он не стал.

– И запирайте замки. Район у вас замечательный, но в наше время лучше быть поосторожнее.

– Я запираю. Видимо, забыл. – Я не помнил, когда в последний раз открывал ту дверь. Может, она несколько дней простояла незапертой.

– Испортили парню охоту, – Рафферти кивнул на кота. Птицы улетели, кот застыл на месте, приподняв лапу, и опасливо поглядывал на нас, подумывая, не пора ли сбежать. – Так он не ваш?

– Заглядывает иногда, – ответил я. Меня все еще трясло, и оттого что это оказался Рафферти, а не грабитель, легче не стало. Идиот, как я только мог поверить словам Сюзанны: “Все кончено. Копы от нас отстали. Можно обо всем забыть”. – Я не знаю, чей он.

– Бездомный, наверное. Вон какой тощий. У вас не найдется ветчины или чего-нибудь еще?

Я почему-то послушно поплелся на кухню, уставился в холодильник. “Ничего он мне не сделает, – сказал я себе. – И скоро уйдет”. Я забыл, зачем пришел. В конце концов заметил упаковку нарезанной куриной ветчины.

Когда я вернулся на террасу, Рафферти с котом по-прежнему смотрели друг на друга.

– Вот, – хрипло сказал я.

– О, отлично. – Рафферти взял у меня вечину. – Бросать ему не надо, а то он подумает, что мы в него камнем швырнули, и убежит. Лучше сделаем вот что. – Он не спеша спустился в сад, отчего-то глядя на меня, и продолжил спокойно: – Подойдем поближе, поставим и уйдем. Ну вот… – Кот дернулся, готовый сбежать, и Рафферти тут же остановился. – Должно сработать. – Наклонился, положил на землю кусок ветчины. Кот следил за каждым его движением.

Рафферти медленно выпрямился и направился к террасе, а по пути, так, чтобы кот точно заметил, широким жестом бросил на землю еще пару кусков курицы. Откинул полы пальто и уселся на верхнюю ступень крыльца – непринужденно, словно живет здесь.

– Делайте так каждый день, и он будет к вам приходить. Крыс прогонит.

– У нас нет крыс.

– Разве? Кто-то же вытащил кисть из дупла. Наверняка крысы.

– Не знаю, – ответил я. – Я не специалист по животным. – Слова мои прозвучали грубо, высокомерно.

Рафферти вел себя как ни в чем не бывало – обычная непринужденная беседа, – я не понимал, как реагировать, и не сумел скрыть раздражения.

Он задумался.

– Лиса может перебраться через высокий забор, но по стволу не залезет, когти не те. Правда, бывают и исключения. Сам видел, как лиса карабкалась на дерево – не то за яйцами, не то за птенцами. У вас тут водятся лисы?

– Не знаю. Никогда не видел.

Кисть Доминика в пасти с острыми зубками. Мелкие косточки осыпались на землю. Сад выглядел как после той жуткой укуренной ночи с Леоном и Сюзанной, незнакомым, искаженным. Мне хотелось вернуться в дом.

– Может, и лисы, – сам себе ответил Рафферти. Кот любопытно вытянул шею, принюхиваясь к курице. – Сядьте, а то пока вы стоите, он близко не подойдет.

Помедлив, я сел на краешек ступеньки, подальше от Рафферти. Он достал пачку “Мальборо”.

– Будете? – Я замялся, и он добавил: – Да ладно вам, Тоби, я же знаю, что вы курите. Видел у вас сигареты во время обыска. Я не скажу вашей маме, честное слово.

Я взял сигарету, он щелкнул зажигалкой, я поневоле потянулся к огоньку и напрягся, оказавшись так близко от Рафферти. Как спросить, что он тут делает?

Рафферти глубоко затянулся, прикрыв глаза, и медленно выпустил дым.

– А-а-а… кайф. Как у вас дела? Как поживают родные? Держитесь?

– Насколько это возможно. – Я выдал тот же стандартный ответ, который по какой-то причине несколько сотен раз повторил на похоронах. – Нельзя сказать, чтобы это оказалось для нас неожиданностью. Мы просто не думали, что так скоро.

– Да, всегда бывает тяжело. К такому не сразу привыкаешь. О, глядите-ка (кот медленно приближался, принюхиваясь), только не смотрите на него слишком пристально, не смущайте. А вы не планируете вернуться на работу? Ведь Хьюго больше нет, вам уже незачем тут торчать.

– Наверное, вы правы. Как-то не задумывался пока.

– Вы им нужны. Ваш босс – Ричард, кажется? – все уши мне прожужжал, какой вы замечательный и как им без вас трудно.

– Мило, – ответил я и добавил, чтобы он не подумал, будто я ехидничаю: – Я рад.

– И он не врет, – с усмешкой в голосе произнес Рафферти. – Вы давно не заглядывали в твиттер галереи? С той ночи, когда на вас напали, там появилось от силы твитов пять, и в одном из них написано: “Мейв, привет, проверь, пожалуйста, доходят ли сообщения. Спасибо, Ричард”.

Я выдавил смешок. Я и правда не думал о том, что пора вернуться на работу, – по крайней мере, уже долго об этом не вспоминал. Почему-то это казалось невозможным, точно галерея находилась в чужой далекой стране или вовсе была телепередачей, которую я смотрел раньше.

– Возвращайтесь, спасите их от них самих. Неужели там и правда больше никто не умеет работать в интернете?

– Практически никто. То есть они знают, как проверить электронную почту и купить что-нибудь в онлайн-магазине, но вот соцсети…

– Довольно странно, – лениво, с вялым интересом заметил Рафферти. – То-то я смотрю, в этом аккаунте в твиттере была масса читателей, комментариев, репостов – ровно до той недели, когда на вас напали. А потом… – Он приподнял бровь, в уголках рта обозначились морщины. – Пусто, только что перекати-поле ветром не носит. И с прежних аккаунтов хоть бы кто чирикнул. О галерее, о чем угодно.

– Так и есть, – помолчав, признался я, – тут вы меня поймали. Это стандартная практика. Заводишь ботов, вбрасываешь информацию, раздуваешь интерес…

Он рассмеялся.

– Да ну? Получается, я правильно догадался, не промахнулся, значит? Приятно. То-то вы повеселились, наверное.

– В общем, да.

– Полно вам. Вся эта воображаемая братва с района. Споры о том, лишат ли Гопника пособия, если он прославится как художник.

Повисло молчание.

Морщины в уголках рта Рафферти стали глубже.

– Видели бы вы сейчас свое лицо. Не дергайтесь, уже нет смысла скрывать. Мы пообщались с этим вашим Тирнаном. Он сперва чуть не умер от страха, но мы объяснили, что не собираемся его арестовывать за пиар выдуманного гопника, и он успокоился.

– Ясно. – Я напрягся, хотя и не знал почему. Что он сделает, какая ему разница? Зачем он вообще об этом упомянул? – Понятно.

– А картины хорошие. Я в искусстве не особо разбираюсь, но мне показалось, что они вполне приличные.

– Да. Я тоже так думал.

– Теперь-то их вряд ли кто увидит.

– Увы.

– Жаль. Ну да ничего, ваш Тирнан еще нарисует. Я понимаю, почему вы не хотели, чтобы их отправили на свалку, и не осуждаю вас за это. А все эти твиты писали вы? Или нанимали кого-то?

– Нет, сам писал.

Рафферти кивнул, ничуть не удивясь.

– Что ж, справедливо. Написаны они от души. Сразу интересно, что там с Гопником, ждешь новостей… Я ведь тоже сперва поверил. Ясно теперь, почему ваш начальник так хочет, чтобы вы вернулись. Ну вот…

Он указал подбородком на кота, который добрался наконец до первого куска ветчины и уписывал его жадно и вместе с тем изящно.

– Пару недель – и будет у вас из рук есть.

– Когда вы узнали? – спросил я. – Про Гопника?

Рафферти пожал плечами, наклонился, стряхнул пепел.

– Да я уже и не вспомню. Давно. По таким делам мы стараемся все про всех выяснить. Отношение “сигнал-шум” то еще, но иногда удается раскопать что-то полезное. Мы поняли, что информация про Гопника нам без надобности, посмеялись и забыли.

– Рад, что мне удалось вас рассмешить.

– При нашей работе такие случаи упускать нельзя. Над вашим-то делом особо не посмеешься.

– И что теперь? – спросил я. – Дело закрыто? Вы…

Я хотел сказать, “верите ли вы, что это сделал Хьюго”, и Рафферти, конечно же, догадался, но медлил с ответом, перебирал кучку каштанов, которые Зак и Салли оставили на террасе, повертел один в руке, полюбовался. Понемногу темнело, опускались сумерки, точно пыльная пелена.

– Скажем так, – наконец произнес Рафферти и аккуратно положил каштан на самый верх кучки. – Хьюго с самого начала был первым в списке подозреваемых. Еще до того, как мы установили, чей скелет.

– Но почему?

– Во-первых, – Рафферти отогнул палец, – он постоянно здесь жил, еще и работал дома. То есть мог в любой момент подойти к дереву. Вы же с кузенами никогда не оставались здесь одни, так что вам пришлось бы скрываться, чтобы ни Хьюго, ни кто другой не заметил, как вы прячете тело. А вот Хьюго часто бывал один.

Пауза. Второй палец:

– Хьюго был высокий. Даже нам с первого взгляда стало ясно, что раньше он был очень сильный. Ни ваш брат, ни ваша сестра не подняли бы труп в восемьдесят пять кило на дерево и не засунули бы в дупло – по крайней мере, в одиночку. Хьюго же…

Обо мне он словом не обмолвился. Так и подмывало крикнуть: Я тоже был сильный, я играл в регби, был здоров как бык и справился бы с чем угодно. Сигарета отдавала плесенью. Я раздавил ее об пол террасы.

– И еще, – третий палец, – помните нашу первую встречу, я про тот день, когда нашли череп, вы еще сидели в гостиной? Меня тогда вот что зацепило: ваш племянник, Зак, сказал, что и раньше пытался забраться на дерево, но мамочка и дедушка Хьюго всегда заставляли слезть. А через пару минут ваша кузина Сюзанна вспомила, что родители в детстве запрещали вам лазить на дерево, но Хьюго разрешал. То есть когда Доминика в дупле еще не было, Хьюго не возражал, чтобы дети залезали на дерево. После же стал запрещать.

Хьюго с самого начала все знал. Наверное, правда в том, что я никогда не был человеком действия… Скорее, человеком инерции. Плыл по течению, стараясь не раскачивать лодку, верил, что в конце концов все образуется, надо только подождать. Вряд ли он знал, кто именно из нас двоих или троих был тогда в саду, или не был уверен, и тогда, в машине, осторожно прощупывал почву. Мне кажется, я имею право знать, что случилось. Но главное он знал.

– Вы ведь этого не заметили, нет?

– Нет.

– Да и с чего бы. Вы и не обязаны.

– Да.

– Вдобавок, – Рафферти отогнул четвертый палец, с удовольствием затянулся сигаретой, – не будем, конечно, вдаваться в подробности, но разлагающийся труп не заметить довольно трудно. Его, конечно, закидали землей и листьями, чтобы хоть немного замаскировать вонь, да и осень с зимой в тот год выдались холодные, но однако. И если бы Хьюго не знал, чем воняет в саду, обязательно принялся бы доискиваться и пережил серьезное потрясение.

У меня в животе словно что-то лопнуло. Я вдруг понял: Хьюго не просто знал. Вот мы сидим в гостиной, Зак носится, того и гляди нарвется, Хьюго подзывает его к себе, что-то шепчет, Зак улыбается до ушей, мчится в сад и тут же забирается на дерево, залезать на которое ему строго-настрого запретили.

Я сказал ему, что в саду спрятан клад. Более того, он надоумил Зака посмотреть в дупле. Может, не сказал напрямую, а намекнул, чтобы Зак в случае чего не выдал: Беги поиграй, мы заняты, ищи где хочешь, в любом месте… Ну а Зака долго упрашивать не надо.

Как только мы завели речь о том, кому отойдет дом, Хьюго понял: скелет в саду – мина замедленного действия и надо с ним что-то решать, пока жив. Лучше всего устроить контролируемый взрыв, и Хьюго спокойно все спланировал и привел в действие (Требуется немалое усилие, чтобы разбить эту оболочку и заглянуть внутрь). С Заком он, на мой взгляд, обошелся несколько сурово, хотя тот, конечно, засранец, но, видимо, у Хьюго не оставалось выбора: сам лезть в дупло или попросить кого-то он не мог, чтобы не вызвать подозрений.

Надо было давно это сделать – пожалуй, даже много лет назад. Но на это нужен определенный склад характера, а я, как видишь, не такой – по крайней мере, не был таким до сего дня.

Заключительный шаг, признание, он откладывал до последнего и едва не опоздал – а может, подумал я, он планировал, что после его смерти, разбирая вещи, мы найдем написанное от руки и на всякий случай припрятанное письмо. Даже в тот момент мне хватило великодушия обрадоваться, что Хьюго так долго тянул с признанием, ведь ему было с нами хорошо, и он наслаждался каждым оставшимся днем.

– А потом, – Рафферти вытянул все пять пальцев, точно хотел помахать мне или отдать салют, – пришли результаты анализа ДНК. Помните, во время обыска мы забрали старую куртку? Хьюго еще сказал, что она его?

– Ага.

– На ней обнаружили ДНК Доминика. Внутри, вот здесь, – он похлопал себя по правому боку. – Не кровь, но мы и не рассчитывали найти следы крови. Скорее всего, слюну. Конечно, куртку мог надеть кто угодно, даже сам Доминик, он же бывал у вас. Но если добавить это к прочим имевшимся у нас уликам…

Да, Сюзанна молодец. Восемнадцать лет, и уже такая предусмотрительная, все продумала. Когда версия с суицидом провалилась, у нее наготове был план Б – запутать копов, замазать как можно больше народу, – а то и план В, Г и далее по алфавиту. Даже интересно, что бы она сделала, если бы полиция арестовала меня, Леона, Хьюго или пришла за ней.

– В общем, – продолжал Рафферти, – когда Хьюго нам позвонил, мы не удивились. Вдобавок он знал подробности, которые мы не разглашали. Например, мы спросили, каким образом он спрятал тело в дупло? И он ответил, что обвязал торс Доминика веревкой, перебросил ее через ветку вяза, поднял труп повыше, потом забрался на стремянку и спустил его в дупло; на лохмотьях футболки Доминика действительно нашли волокна веревки. Еще он рассказал, что в процессе с Доминика свалился кроссовок, пришлось слазить за ним в кусты и бросить в дупло. И действительно, Доминик был только в одном кроссовке, а второй обнаружили в дупле на уровне его пояса. Мы всегда обращаем внимание на такие моменты, они доказывают, что человек говорит правду, ведь в противном случае он о них понятия не имел бы.

Но Хьюго, разумеется, знал, знал с самого начала. Шум в саду среди ночи, приглушенные голоса, скрип стремянки. Хьюго проснулся, не понял, что происходит, почуял повисшее в воздухе напряжение и подошел к окну.

Он не вышел в сад. То ли не мог поверить своим глазам и понял, когда стало известно о пропаже Доминика. То ли сразу обо всем догадался, но из каких-то своих соображений – нашей ли безопасности, собственного ли спокойствия, а может, сказались годы, проведенные в роли стороннего наблюдателя (привыкаешь к какому-то определенному образу себя), – решил не мешать. Понимал ли я когда-нибудь Хьюго?

Темно, Сюзанна кутается в садовую куртку Хьюго, Леон, наверное, напялил что-то из моих вещей. Хьюго, скорее всего, не разобрал, кто из нас там, в саду. Да и знать не хотел, он же мог проверить, кого из нас нет в комнатах, но не стал. Скрипы и шорохи внизу, это Леон выскользнул из дома и отправился в Хоут; долгое ожидание, писк наших телефонов, когда пришло сообщение от Доминика. Снова ожидание. Негромко брякнул ключ: вернулся Леон. Шепот на рассвете. Хлопнули двери комнат. Тишина.

А утром за завтраком Хьюго как ни в чем не бывало улыбнулся и спросил, чем мы будем сегодня заниматься. На исходе месяца проводил нас в колледж и в новую жизнь – Удачи! Весело провести время! – вернулся в Дом с плющом и закрыл за собой дверь.

Десять лет с этой тайной в саду. Его подарок нам. Мне отчаянно захотелось, чтобы он сейчас был здесь, я едва не взвыл от отчаяния. Мне непременно нужно было с ним поговорить.

– Единственный вопрос – зачем он это сделал. – Рафферти играл с каштанами, подбрасывал и ловил. – Хьюго нам не ответил. “Тогда я счел это необходимым” и “Зачем вам это нужно?” Уверял, что память у него уже не та, а когда мы поднажали, разозлился: “Вы хоть знаете, сколько места в мозгу заняла эта чертова опухоль? Я уже не помню, как звать моих братьев, а это вообще было десять лет назад…”

Рафферти очень похоже изобразил Хьюго. Характерная интонация, ритм, его теплый грубоватый голос взлетел над садом. Сгущавшиеся сумерки искрили, точно статическое электричество.

– Керр предположил, это из-за того, что Доминик издевался над вашим кузеном Леоном, но я с ним не согласился. Годом ранее – возможно. Но после того как вы все закончили школу? И Леон уже никогда в жизни не встретился бы с Домиником? Хьюго не из тех, кто станет убивать из мести. – Рафферти взглянул на меня: – Или нет? Может, я в нем ошибся?

– Нет, – ответил я. – Он действительно не такой.

– И я о том же. В общем, нам не хватало мотива. Да оно и неважно, дело можно закрыть и без мотива, но я не люблю, когда чего-то недостает. О, смотрите-ка, – кот добрался до второго куска ветчины и потянулся к нему, уже спокойнее, но продолжая поглядывать на нас, – надо же, присмирел. Со временем привыкнет, и будет у вас кот.

– Мне не нужен кот.

– Зря вы так, коты хорошие. Да и отвлечетесь, будет о ком заботиться. Вам не помешает.

– Может, вы и правы.

Рафферти достал пачку, вытряхнул очередную сигарету, прищурясь в полумраке, пересчитал оставшиеся.

– Ну а потом Хьюго умер, пусть земля ему будет пухом. А я так и не выяснил, чего же не хватает. Теперь вот не знаю, как поступить – закрывать дело или нет?

Рафферти наклонил ко мне пачку. Я покачал головой, он пожал плечами и спрятал ее.

– Но тут, – продолжал он, – ко мне пришла ваша кузина Сюзанна.

– Что? Когда?

– Два дня назад.

Расслабься, все под контролем. Сюзанна так меня утомила, что я готов был уронить голову на колени и заснуть.

– По ее словам, – Рафферти вытянул ноги, готовясь к длинному рассказу, – Доминик в тот год приставал к ней. Ничего серьезного, просто уговаривал встречаться и никак не желал смириться с отказом. Она пожаловалась Хьюго. Говорит, что, может, преувеличила, вы же знаете девушек, они вечно сгущают краски, сегодня что-то для них катастрофа, а завтра и думать забыли… Сюзанну мучает совесть. Она лишь хотела выпустить пар, а Хьюго, похоже, неправильно ее понял. Подумал, что Доминик извращенец или маньяк. Хьюго ведь очень заботился о вас троих, так? – В свете зажигалки он скосил на меня прищуренный золотистый глаз.

– Так, – ответил я.

– Да я уж понял. Вот вам и мотив. Вдобавок она сказала – чтобы окончательно развеять подозрения, – что видела его в ту ночь. В саду.

– Что? – не понял я.

– Разве она вам не говорила?

– Нет.

Рафферти хмыкнул.

– А я думал, сказала. Неужели она не поделилась с вами таким важным секретом?

– Как видите.

Если Рафферти и услышал горечь в моем голосе, то виду не подал.

– В ту ночь, когда пропал Доминик, – пояснил он. – Поздно. Сюзанна проснулась от того, что пришло сообщение, то самое знаменитое “Прости”. Заснуть не смогла. Потом услышала шум в саду, подошла к окну посмотреть, в чем дело. Хьюго волок по саду что-то крупное, в темноте она не разглядела, что именно. Тогда она подумала, что ему не спалось и он решил поработать над садом камней, который как раз тогда строил, – Хьюго же страдал бессонницей, верно?

– Я уже не помню.

– Впрочем, неважно. Так подумала Сюзанна – а что еще ей было думать? Я уточнил, не мог ли это быть Леон или вы, но она ответила, нет, Хьюго намного выше, и тогда у него были длинные волосы, она ни за что не перепутала бы его с вами.

Как любезно с ее стороны.

– Я спросил, не мог ли это быть кто-то посторонний, – продолжал Рафферти, – и она ответила, да, возможно, какой-нибудь высокий незнакомец с длинными волосами, она не присматривалась. Хотела выйти помочь Хьюго, но утром ей надо было на работу, так что она легла. Когда узнала, что Доминик утопился в Хоут-Хеде, ей и в голову не пришло, что это как-то связано с тем, что Хьюго ночью возился в саду, – да и кому бы на ее месте такое пришло в голову? – Он покосился на меня.

– Да уж, – ответил я.

– А вот когда мы определили, чей скелет, она поняла, что к чему. Ваша кузина не дура.

– Не дура, – согласился я.

– Да. Но тогда она решила, что не будет ничего говорить, чтобы не портить Хьюго последние месяцы жизни. Вот и помалкивала. Разве что время от времени, чтобы нас запутать, рассказывала нам что-нибудь, что указывало то на вас, – он снова покосился на меня, – то на Леона. Чтобы мы не взялись за Хьюго. Она отдавала себе отчет, что в перспективе ее показания никому не навредят, она верит в Гарду, понимает, что невиновного мы не посадим, а если это все-таки случится, она обязательно скажет правду. Она собиралась признаться во всем после смерти Хьюго.

Разумеется. Вот только она не подумала, что у Хьюго могут быть свои планы. Она не принимала его всерьез, мы всю жизнь его знали, Хьюго всегда был в наших глазах мечтателем, добряком, плыл по течению. Получается, не такая уж она умная. Хотя, казалось бы, уж кто-кто, а Сюзанна должна была понимать, что от великих потрясений трескаются скалы, сдвигаются тектонические плиты и пейзаж меняется до неузнаваемости.

– Ну так вот, – сказал Рафферти, – возвращаясь к вашему вопросу: это все объясняет. Так что мне остается лишь расставить точки над i и черточки у t, написать отчет и закрыть дело. Вот сейчас, к примеру, я на всякий случай проверяю, действительно ли Доминик преследовал Сюзанну.

Вдруг потянуло холодом. Кот в саду – сейчас был виден лишь силуэт – вскинул голову и уставился на что-то невидимое наверху.

– И как? – спросил я.

Рафферти отмахнулся:

– Да как вам сказать. И да и нет. Все подружки Сюзанны подтвердили, что он к ней приставал, но не уверены, насколько это было серьезно. Одни говорят, что просто для смеха, другие, как и она сама, утверждают, что он ее, конечно, достал, но в целом ничего такого в этом не было. А третьи – как ни странно, самые близкие ее подруги – сказали, что он ее буквально преследовал. Издевался над ней. – Он посмотрел на меня: – Я и хотел у вас уточнить, как оно было на самом деле.

Значит, вот оно, вот зачем он пришел, вот что ему от меня нужно? Я не верил Рафферти ни в чем, мне не за что было зацепиться.

– Как и сказала Сюзанна, – ответил я. – Он действовал ей на нервы, но ничего страшного в этом не было.

– Вы с ним говорили об этом? Чтобы он отстал от нее?

– Нет.

Рафферти удивленно поднял бровь, и я пояснил:

– Мне казалось, в этом не было необходимости.

– Похоже, вы ошиблись, – сухо заметил он.

– Возможно, – согласился я.

В последнем сумеречном свете лицо его исполосовали тени. Резче запахло землей, сырой листвой и гарью.

– Дело вот в чем. – Рафферти затушил окурок и внимательно его рассмотрел, словно чтобы убедиться, что тот погас. – Может, это как-то связано, может, и нет, я как раз и хочу это выяснить. В электронном почтовом ящике Доминика нашли несколько анонимных сообщений, автор которых так и остался неизвестен. Все получены летом того года. Все – от девушки, за которой он, видимо, бегал. Она тоже в него влюбилась, но не хотела, чтобы об этом узнали, боялась, что он просто пудрит ей мозги, потому и посылала его при всех. Пока все ясно? При этом она хотела, чтобы он знал, что на самом деле она влюблена в него по уши. – Он усмехнулся в сгустившейся темноте. – Словом, этих подростков сам черт не разберет. Правда, хорошо, что мы давно уже взрослые?

Меня пробирал озноб, словно вот-вот должно было случиться непоправимое, а я по глупости никак не соображу, в чем дело.

– Да, – сказал я.

– Когда пропал Доминик, этим письмам не придали особого значения. Подумали, он всем девушкам нравится, неудивительно, что ему пишут и признаются в любви, ну а в эту он явно не был влюблен и уж точно не стал бы из-за нее сводить счеты с жизнью. Ребята, которые вели расследование, даже не стали ее искать. – Рафферти насмешливо скривил губы, мол, представляете, какие идиоты? – Но когда Сюзанна мне все рассказала, я подумал, уж не она ли писала эти письма. Она уверяет, что никогда ему не писала, но все складывается один к одному: Доминик ухлестывал за девушкой, она его послала. Сходится, верно?

Рафферти снова с улыбкой посмотрел на меня, будто мы с ним коллеги и обсуждаем дело за пинтой пива в уютном пабе.

– Пожалуй.

– Думаете, это была она?

– Сомневаюсь. – Озноб пробирал насквозь, просачивался внутрь, что-то такое я должен знать, чего-то не учел… – Но если она в него влюбилась, зачем ей писать ему письма? Не проще ли взять и замутить с ним?

Рафферти пожал плечами:

– Может, она, как и утверждает, боялась, что он хочет над ней посмеяться. Или строила из себя недотрогу. А может, на самом деле вовсе и не была в него влюблена, просто пыталась его подловить, сделать что-то такое, что послужило бы доказательством его приставаний, – например, прислать ей фото члена. Или вообще не знала, чего хочет. – Снова улыбка. – Девчонки-подростки все чокнутые, правда же?

– Наверное.

– По крайней мере, так мне рассказывают. В общем, сперва я гадал, что да как. А потом, – Рафферти непринужденно откинулся назад и облокотился о стену террасы, словно чтобы полюбоваться садом, – я вспомнил те твиты. И понял, что есть один человек, не Сюзанна, который не прочь прикинуться кем-то другим, чтобы поприкалываться в интернете, задурить людям головы. И у кого это отлично получается.

Меня снова обдало холодом. Он исходил от земли, проникал до костей. Я уже не чувствовал ног.

– Это ведь вы посылали Доминику те письма?

– Не знаю, – ответил я. – Не помню.

Рафферти вздохнул с раздражением и удивлением:

– Ну хватит, Тоби.

– Я серьезно.

– Можно подумать, вы отправили столько подложных писем, что такую мелочь, как письмо парню, который вскоре умер, уже и не вспомните?

– Не помню.

– Ладно. Зайдем с другой стороны. Вы в школе писали кому-нибудь анонимные письма?

– Да вроде бы нет, – ответил я и заподозрил, что это неправда: вот мы с Деком смеемся за школьным компьютером, Не, надо помягче, а то он в жизни не поверит…

Рафферти хмыкнул.

– Помните парня по имени Лоркан Маллен? Вы учились в одном классе.

– Помню, конечно. А он здесь при чем?

– Так вот он утверждает, что в выпускном классе ему весной несколько раз писала девушка, которой он якобы нравился. Имени своего не называла, просто сказала, что видела его в школе и он ей понравился. Лоркан не пользовался особым успехом у девушек – тощий, прыщавый, это его собственные слова, – так что ему было очень приятно. Девушка намекнула, что состоит в школьной хоккейной команде, чтобы он понял, что фигура у нее что надо и вообще она красотка. И через пару писем предложила ему встретиться. Они договорились, где и когда, Лоркан надел самую нарядную рубашку, вылил на себя полфлакона дезодоранта, пришел – а там вы с Деком трясетесь от хохота.

Это тогда Дек придумал. Ему вечно было скучно на информатике, и он нарывался на неприятности, чтобы показаться крутым. Греби сюда, кого-нибудь разведем… Писали мы не только Лоркану, выбрали трех или четырех парней – доверчивых, полных лохов, – но только Лоркану хватило глупости купиться.

– Мы были полными придурками, – признал я, – причем все. Наверняка и надо мной кто-то пытался так же подшутить.

– Могло быть и хуже, – ответил Рафферти, – даже Лоркан это признал. Он боялся, что вы растреплете всем и над ним будут так издеваться, что хоть школу меняй или беги из страны. Но вы никому ничего не сказали. Вы не хотели его растоптать, лишь посмеяться.

Вообще-то, сказали. Мы думали, Шон тоже посмеется, но он взглянул на нас с отвращением (перекладывал учебники из шкафчика в свой рюкзак): Офигеть. Лоркан? Если уж решили над кем-то поиздеваться, так хотя бы выберите того, кто сможет дать вам отпор. А слабых обижать ума не надо.

– Может, вы и Доминика так же разыграли? – спросил Рафферти. – Он же цеплялся к вашим кузенам, так что сам напросился, верно?

Наверняка мы потеряли интерес к Лоркану, переключились на что-нибудь еще. Это было бы вполне в стиле Дека, одного раза ему обычно хватало за глаза. Если бы не он, я бы ничего такого не предложил и в одиночку точно продолжать не стал бы, да и мнение Шона для меня много значило. И меня задело, что он посмотрел на нас с таким отвращением. Выберите того, кто сможет дать вам отпор.

– Те письма, – я так замерз, что, казалось, уже никогда не согреюсь, – Лоркану. Их писали с того же адреса, что и Доминику?

Рафферти взглянул на меня с любопытством:

– Вы и правда ничего не помните?

– Нет.

– Мы не знаем, – признался он, помолчав. – Лоркан удалил их, как только выяснил, что это был розыгрыш, а сервер так долго информацию не хранит. Вы случайно не помните, как назывался ваш почтовый ящик? Ну хотя бы примерно?

– Нет.

Ящик завел Дек, это он сидел за клавиатурой, смеялся как сумасшедший и затыкал меня, когда я пытался что-то сказать.

– Жаль, – после паузы, показавшейся мне бесконечной, ответил Рафферти. – Деклан тоже не помнит. Что Лоркану писал, помнит – и еще кому-то, кстати, – но говорит, что Доминику не писал. И я ему верю.

Я бы непременно признался во всем Шону – мол, смотри, я выбрал достойного соперника, не какого-нибудь там слабака. Разве что… разве что Доминик исчез до того, как я успел обо всем рассказать, а я заподозрил – пусть на минуту, – что без моих писем тут не обошлось. Доминик из-за экзаменов и так уже слетел с катушек, а тут понял, что его развели как последнего лоха, – фигня, конечно, но вкупе с остальным… И если бы я подумал, что имею к этому хоть какое-то отношение, то, разумеется, держал бы язык за зубами. Мое признание только всех расстроило бы. Толку от него уже не было, тем более что наверняка мы ничего не знали, так к чему казниться, изводить себя мыслями о том, что было бы, если бы… В этом весь ты: все, что тебе не нравится, моментально выкидываешь из головы.

Рафферти вздохнул.

– Похоже, мы уже никогда этого не узнаем. А мне хотелось бы знать. Что, если те письма и поощрили Доминика бегать за Сюзанной? И за это его убили? Тогда неважно, кто именно его убил, потому что автор писем втянул Доминика во все это, подставил под удар.

У меня не было сил даже ужаснуться. Если честно, я устал не столько от Сюзанны, сколько от самого себя, без вины пострадавшего, Белого рыцаря, хитроумного следователя, убийцы, слепого эгоиста, жалкого провокатора, ну сфоткай себя, тебе жалко, что ли? Завтра все будет иначе, все постоянно меняется. Бесформенное, бескостное, гротескное существо, из которого каждый, кто хочет, может слепить что угодно, как из пластилина, – как же меня от этого тошнило.

Сад был черный, сине-белый, распухшие от плюща деревья стояли недвижно, как памятники. Кот куда-то подевался. В воздухе, точно крохотные хлопья снега или пепла, кружили невесомые семена березы.

В ушах снова и снова звучал голос Рафферти, но я не сразу его расслышал. Неважно, кто именно его убил.

– То есть вы не верите, что это сделал Хьюго, – сказал я.

Он даже на меня не взглянул.

– Я же вам говорил. Все указывает на него. А теперь у меня есть еще и мотив, и свидетель. Если дело передали бы в суд, его признали бы виновным.

– Но сами вы в это не верите.

Я понимал – в глубине души, там, где еще сохранялась способность здраво рассуждать, – что мне следовало бы ужаснуться. Всего лишь год назад Рафферти ничего не смог бы мне сделать, теперь же, если вдруг наметит меня в жертвы, ничто не помешает ему методично давить на меня, так что в конце концов я сам признаюсь в убийстве Доминика и, скорее всего, поверю каждому своему слову. Меня же хватило лишь на слабенький рефлекторный животный страх.

Воздух был так тих, что я услышал негромкий вздох Рафферти.

– В нашем ремесле обычно ясно, с каким человеком имеешь дело. Это чувствуется. – Кивок в сторону. – Я чувствую, что на этот раз у меня сильный противник. Как правило, нам попадаются всякие клоуны. То какой-нибудь быдлан полоумный замочит дилера-конкурента, то пьянчуга врежет своей женщине слишком сильно. Тут же с самого начала иначе. Холодный ум, продумывает на двадцать ходов вперед. Такого не запугаешь, не собьешь с толку, не прогнешь. И это совершенно непохоже на Хьюго.

– Тогда какого хрена вы его арестовали? – спросил я.

Он дернул плечом.

– Интуиция, конечно, вещь хорошая, но улики тоже нельзя сбрасывать со счетов. А улики указывали на него. Но если вам что-то известно… – Он повернулся ко мне. Я видел только тень и блеск глаз. – Если у вас есть хоть какие-то доказательства, что это сделал кто-то другой, и вы не хотите, чтобы Хьюго считали убийцей, вы обязаны мне об этом сказать.

– Я не убивал Доминика.

Рафферти кивнул, ничуть не удивившись.

– Но ведь те письма писали вы – не спорьте, мы оба знаем, что это так. Так что нечего святую невинность изображать. Ваш дядюшка, если я хоть что-то смыслю в людях, был хороший человек. И вы обязаны отплатить ему хотя бы этим.

Так вот зачем он пришел. Вовсе не за мной, он рассчитывает, что я выдам Леона с Сюзанной.

И я едва не повелся. Почему бы нет? Пошли они оба на хрен, пусть сами разбираются с Рафферти, пусть он садится к ним на террасу, предлагает им закурить, лезет в душу – посмотрим, как Сюзанна выкрутится, раз такая хитрая. Меня она сунула ему под нос, как блестящую побрякушку, – смотри, как сияет! Но самое главное, самое-пресамое: они меня не позвали. А ведь я мог, как и они, преобразиться, закалиться. И встретить ту ночь в квартире человеком, которого такое не сломило, если бы только они верили в меня и позвали с собой.

Но все это занимало меня куда меньше, чем отсутствие удивления в голосе Рафферти. Я долго не мог понять, в чем же дело, и наконец сообразил:

– Вы и не думали, что это сделал я.

– Нет. Даже когда нашли шнурок от толстовки. Я понимаю, – я попытался что-то сказать, но Рафферти чуть повысил голос, – я понимаю, это было десять лет назад, и помню про вашу травму головы. И тем не менее суть человеческая не меняется, люди всегда остаются собой. А на вас это непохоже.

– И даже когда вы пришли с фотографиями? Вы чуть ли не арестовать меня собирались. Вы же, вы же… – Подумать только, и я еще мнил его достойным соперником, гениальным противником, которого я каким-то чудом перехитрю, en garde![77] Никакой я ему не соперник. Я для него даже не человек, а средство, которое подвернулось под руку и которым нужно распорядиться в соответствии с планом действий. – Вы использовали меня как наживку. Чтобы заставить Хьюго признаться.

– Сработало же.

– А если бы нет? Что бы вы сделали тогда? Арестовали бы меня? Упекли в тюрьму?

– Я хочу знать, кто он. Или она, – ответил Рафферти.

Меня снова пронзил ужас. Он, как хищник, не был жесток, добр или зол – он просто был собой. И эта несокрушимая целостность натуры поразила меня до оторопи.

К этому моменту я тоже возвращаюсь снова и снова, не могу себе простить, я ведь чуял, что не надо спрашивать, в глубине души я это прекрасно знал. Но тогда мне казалось, что его ответ все расставит по местам, точно некая золотая максима, божественная истина.

– Почему я? – спросил я. – Почему не Леон? Это же он, это же над ним Доминик издевался. Почему не…

– Потому что вы – беспроигрышный вариант, – перебил Рафферти.

Сердце мое билось медленно.

– Но почему?

– Вы правда хотите знать?

– Да. Хочу.

– Ну ладно. – Он уселся поудобнее, упер локти в колени, готовясь мне все объяснить. – Дело вот в чем: я, конечно, мог взяться за Леона, улик на него было не меньше, чем на вас. Но – как вы сами заметили в тот день насчет толстовки, помните? – все они были зыбки, можно истолковать так, можно этак. А когда обвинение основывается лишь на косвенных доказательствах, многое зависит от того, какое мнение у присяжных сложится о подсудимом. Допустим, обвинили бы мы Сюзанну. Милая домохозяйка из среднего класса. Говорит складно, из приличной семьи. Вышла замуж за парня, с которым встречалась еще в колледже, отказалась от карьеры, посвятила себя детям. Не расфуфыренная красотка, то есть не хитрая и коварная стерва, но и не жирная уродина, то есть не мерзкая неудачница. Образованная, то есть не быдло, но и не слишком, то есть не считает себя умнее всех. С характером, то есть не размазня, но и не слишком, чтобы присяжные решили, мол, надо бы сбить спесь с этой надменной коровы. Можете не сомневаться, она разыграла бы все как по нотам, а учитывая, что веских доказательств у нас нет, думаете, суд признал бы ее виновной?

– Вряд ли.

– Да никогда в жизни. Теперь Леон. Может, с ним бы нам повезло больше. Сомнительный образ жизни и прочее такое. Многие до сих пор считают, что все геи какие-то психованные, да еще эти хипстеры, глаза бы мои на них не глядели. И если бы у нас было против него хоть что-то серьезное – показания очевидца, следы ДНК, что угодно, – то ваша правда, лучшего варианта нельзя было бы и желать. Но ничего такого у нас не было. А он, как и Сюзанна, из хорошей небедной семьи, говорит как образованный, симпатичный, но не слишком, чтобы его не сочли тупым красавчиком, внятно и грамотно излагает мысли, умный, приятный… Одеть его в приличный костюм, состричь эту дурацкую челку – и готово. Этот милый, абсолютно нормальный молодой человек – и убийца? Ну нет.

Ряды черных окон в многоэтажке; в закатном свете казалось, будто стекла выбиты, за неровными дырами пустота, густой слой пыли на рваных плакатах и перевернутых стульях. Мертвая тишина, ни рева мотоцикла вдали, ни крика, ни обрывка музыки.

– А вот с вами можно было чего-то добиться, – буднично продолжал Рафферти.

Я так изумился, что едва не рассмеялся ему в лицо. Я? Не может такого быть, никто в жизни не поверит… или лучше считать эти слова подтверждением моей стойкости – несмотря ни на что, в глубине души я считал себя прежним?

– Многое зависит от мелочей. Вот, например, веко у вас обвисло, вы же знаете, да? – Он показал пальцем. – И еще вы прихрамываете. Язык немного заплетается, когда вы волнуетесь, обычно это незаметно, но в зале суда вам пришлось бы поволноваться. Вы нервничаете, дергаетесь. Запинаетесь на полуслове, теряете нить. Иногда кажется, будто вы не понимаете, что происходит, сидите и таращитесь в пустоту. – Он подался ко мне: – Послушайте, я не хочу вас обидеть. В обычной жизни, с теми, кто вас знает, все это не имеет никакого значения. Но присяжные такое не любят. Для них это доказательство, что с вами что-то не так. И как только они в это поверят, проще простого убедить их, что вы убийца.

Налетел ветер, деревья качались, щелкали, по голой земле, точно трещины после землетрясения, змеились тени от веток. Запах паленых покрышек крепчал.

– Да и память вас подводит, – продолжал Рафферти. – Сюзанна и Леон могут поклясться, что не имеют никакого отношения к убийству Доминика, и им наверняка удастся убедить присяжных в своей невиновности. А в вашем случае, даже если вам удастся убедить присяжных, мы как нечего делать докажем, что память у вас ни к черту, а значит, нельзя верить ни единому вашему слову.

– Я здесь ни при чем, – слишком громко произнес я и понял, до чего нелепо это звучит, но почему-то не удержался и добавил: – Все это случилось не по моей вине.

– И что с того? – негромко спросил Рафферти.

– А то, что вы не можете, не имеете права использовать это против меня… – от злости я с трудом подбирал слова, язык, дрянь такая, заплетался, будто решил подтвердить правоту Рафферти, так бы и дал себе по морде, – не имеете права вести себя так, будто… будто… – Это не в счет.

– Ну вот видите, – хладнокровно заметил Рафферти.

Я не нашелся что ему ответить. Я задыхался.

– Я вовсе не утверждаю, что стал бы доводить до суда, – успокоил он. – Не стал бы. Клянусь богом. Я не из тех, кто сажает невиновных. Но мне это и не надо было. Мне надо было, чтобы Хьюго в это поверил. Потому-то я и взялся за вас, а не за Леона. Хьюго не хуже меня понимал: если дойдет до суда, вам крышка.

Он добавил что-то еще. До сих пор вижу двусмысленную ухмылку на его лице, а я провел сотни, если не тысячи часов, пытаясь вспомнить, что же тогда он сказал, но так и не смог, потому что едва Рафферти открыл рот, как я понял, что сейчас ударю его, и когда он договорил, я его ударил.

Я застал его врасплох. Удар, глухой шлепок, Рафферти завалился на бок на террасу, но тут же перевернулся, и когда я поднялся – голова кружилась, меня переполняла странная ясность, похожая на восторг, наконец-то, наконец-то, – он уже был на ногах и пошел на меня, пригнувшись, напружинившись и выставив кулаки, точно уличный боец. Сделал ложный выпад с одной стороны, потом с другой, ухмыльнулся, когда я повелся, поманил меня к себе.

Я бросился на него, широко замахнулся, он уклонился, поймал меня за руку, крутанул и отпустил. Я перелетел через всю террасу и врезался в стену дома. Он ринулся ко мне, занес кулак и ткнул меня в нос.

Взрыв; на мгновение я ослеп, рот наполнился кровью. Я вдохнул ее, захлебнулся, и тут он снова прыгнул на меня. Зажал мою голову под мышкой и принялся молотить меня по ребрам.

Я с силой наступил ему на ногу, он крякнул от боли, потерял равновесие, я согнул ногу и оттолкнулся от стены.

Мы, сцепившись, проковыляли через всю террасу, вывалились в сад, путаясь в ногах друг друга, потеряли равновесие и плашмя рухнули на землю. Я опомниться не успел, а Рафферти уже придавил меня к земле, ткнул лицом в грязь.

Он был крупнее и намного сильнее меня. Земля холодила лицо, набилась в рот. Я не мог дышать.

Я едва не смирился. Едва не ослабил ноющие мышцы, едва не поддался под его рукой, едва не уткнулся глубже в черную землю сквозь прошлогоднюю листву, погруженных в зимнюю спячку насекомых, давно потерянные сокровища и крошечные кривые косточки. Но жар его тела, прижатого к моему, его хриплое дыхание в моем ухе вызвали в памяти ту ночь в моей квартире, и я с неистовой яростью, опалившей каждую клетку моего тела, подумал: Ну все, хватит.

Я оттолкнулся коленями, приподнялся, перекатился на спину, харкнул ему в лицо кровью и грязью. Он отшатнулся, и в этот миг я засадил ногой ему в живот, сбросил его с себя, пошатываясь, встал. Он извернулся, вскочил, как кошка, кинулся на меня, но я устоял. Обхватил его, стиснул.

Мы описывали круги в сгустившейся темноте, точно зловещее многоногое чудовище, кряхтели, шарили руками друг по другу. Мы двигались медленно, как в кошмаре, вязли в грязи, царапались, дергали друг друга за волосы, за одежду. В горле у меня булькало, свистело, Рафферти захрипел, как зверь, укусил меня за щеку, и даже сквозь кровь в носу я почуял его дикий хвойный запах. Он пытался ударить меня коленом в пах, я старался врезать ему по затылку, но без толку, мы были слишком близко для удара, вдобавок оба то и дело оступались.

Он поменял хватку, вцепился мне в ногу, оторвал меня от земли. Но я зажал его шею локтем, так что когда он швырнул меня на спину, утащил его за собой. Задохнувшись от удара, я услышал, что он со всей силы треснулся головой о камень.

Я лежал неподвижно, стараясь отдышаться. Рафферти был тяжелый, давил на меня, как мешок с цементом. Высоко вверху, в черном небе, мелькали безобразные серые птицы, и я подумал – наверное, это последнее, что я увижу перед смертью, но через какое-то время шумно глотнул воздух и принялся сталкивать с себя Рафферти. Наконец мне удалось его сбросить и подняться на колени.

Медленно, дюйм за дюймом, он встал на четвереньки, повернул ко мне голову и уставился на меня огромными, совершенно черными глазами, точно инопланетянин. Из широкой раны на его лбу лилась кровь, оставляя на лице темные потеки, блестевшие в тусклом сине-белом свете. Он глухо зарычал, приподняв губу, и схватил меня за запястье.

Я ударил его в лицо. Он выпустил мою руку, я набросился на него и, размахиваясь со всей силы, принялся молотить кулаками по голове, схватил за волосы, ткнул лицом в грязь. Я даже не почувствовал, как ободрал костяшки, сейчас я пробился бы и сквозь скалу, я был силен как бог и неутомим. Рафферти рычал, и я решил, что заставлю его замолчать, он никогда больше не посмеет меня схватить, никогда больше ничего мне не сделает, никогда, никогда… За яростной барабанной дробью собственного сердца и оглушительной, ревущей тишиной сада я расслышал голос Сюзанны: А теперь представь, что тебе все-таки это удалось. Священный восторг, молния безболезненно пронзает мои кости. Я выхожу из воды на другой берег той реки в мир, что наконец-то снова стал моим.

Осиявшая меня молния постепенно погасла, и я остановился. Руки ослабли, повисли плетьми, как чужие, я сопел, жадно хватал ртом воздух. Покачиваясь, я стоял на коленях в грязи.

Рафферти лежал ничком, закрыв голову руками. Я не мог вспомнить, из-за чего мы подрались. Я понятия не имел, кто он такой, кто я такой. Я не знал ничего, кроме бескрайней холодной тишины, окутавшей нас, точно паутина, в которой мы очутились бок о бок, две крохотные искорки тепла.

С березы летели блеклые семена, парили в воздухе, засыпали бесшумно его темную спину. Он как-то странно храпел. Потом медленно-медленно завалился на бок.

Я поднял руку, тяжелую, как гранит, положил ему на плечо. У Рафферти ритмично подергивалась нога. Я хотел было лечь сверху, закрыть его от семян берез, припорошивших его, точно снег, но у меня не хватило сил. Из носа на джинсы капала темная кровь.

Переплетенные черные ветви, что-то скрежещет по крыше. Я очень смутно представлял, где нахожусь, место казалось почти незнакомым – то ли читал о нем в книге, то ли видел во сне. Холод стоял ужасный.

Чуть погодя нога его перестала дергаться, замерла. Потом прекратился храп и я остался в саду один.

Я стоял рядом с ним на коленях, держал его за плечо, пока совершенно не задеревенел. Тогда я медленно, с болью опустился на землю, свернулся калачиком и прижался спиной к его спине. Меня била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал, но спина его была теплая, плотная, и я незаметно уснул.

Меня разбудил реденький серый свет. Я лежал, скрючившись на боку, подтянув колени к животу и прижав кулаки к груди, точно в захоронении железного века. Во рту стоял привкус земли, один глаз не открывался. Все тело онемело, я промок насквозь и так продрог, что не чувствовал лица.

Я ухитрился поднести руку к глазу и вздрогнул: она была в засохшей крови, кровь засохла в линиях на ладони, сбитые кулаки опухли. Я плюнул на пальцы, потер глаз, пальцы побагровели еще сильнее. Случилось что-то плохое.

Лежал я на мягкой земле, но за спиной у меня было что-то твердое и очень холодное, хотелось отползти от него. Это заняло целую вечность, каждое движение отзывалось такой болью, словно рвались мускулы и трескались суставы. В конце концов мне удалось сесть. Меня трясло от натуги, в глазах пульсировала уродливая краснота. Я сплюнул землей и кровью, вытер рот рукавом.

Черно-белый сад дремал под покровом росы. Все было совершенно неподвижно – не шелохнется лист, не прыгнет птица, не юркнет букашка. Бесцветное серое небо казалось невидимым. В ямках на земле скопились семена березы.

Глядя на них, я что-то вспомнил. Со мною был кто-то еще, другой человек, – я обернулся и увидел его.

Березовые семена усеяли откинутую полу темного пальто, роса посеребрила волосы. Голова была повернута набок, лицо спрятано в изгибе локтя, другая рука вывернута в сторону. Кулаки, точь-в-точь как мои, распухли и все в крови. Я попытался убрать локоть от его лица, проверить, дышит ли он, но локоть не поддался, суставы и мышцы окоченели, словно он изнутри превратился в камень. Рука была еще холоднее моей.

Я просидел так долго, но в конце концов умудрился подняться и дотащиться до дома, пошатываясь и согнувшись пополам, как старик. Разжег камин – взметнулась старая зола, и я зашелся болезненным кашлем – и улегся у самого пламени.

Постепенно, кусок за куском, вчерашний день восстановился в памяти с медленным, неотменимым зимним спокойствием. Тогда мой поступок казался мне геройством, осветившим небо лютым пламенем возмездия. Стылым сумрачным утром ощущение это исчезло. Рафферти умер, и это я его убил. И вовсе не для того, чтобы спасти Леона с Сюзанной, как мне померещилось в случае с Домиником, и даже не для собственного спасения, а просто потому что мозг мой переклинило и я решил, что так будет правильно. Теперь он мертв. Где-то неподалеку кто-то уже гадает, куда он подевался, почему не позвонил, не пришел домой ночевать.

В пляшущих тенях пламени стены рябели и пучились. На столике груды истрепанных книг, грязные тарелки, вдоль половицы у самого моего колена деловито ползет паук.

Лицо мое наконец оттаяло, и я почувствовал, что оно чем-то перепачкано; я дотронулся до него, и меня пронзила боль. Я направился в ванную, то и дело останавливался, приваливался к стене, дожидаясь, пока пройдет головокружение и в глазах прояснится. Взглянул в зеркало и не узнал свой нос – набрякший, свернутый набок; на лице маска из запекшейся крови вперемешку с землей. Я потер лицо влажным полотенцем, но чище оно не стало, боль была ужасная. Ноги подкосились, я опустился на пол и сидел, прижавшись пульсирующей щекой к холодной плитке.

Я все ждал того, о чем говорили Леон с Сюзанной, – великого преображения. Ну да, и это тоже. Стальной силы, снизошедшей на Сюзанну, – отныне я супергерой, никто не посмеет на меня напасть, я возьму грабителей за шкирку и брошу к ногам Мартина, с макиавеллиевским коварством сплету сеть и заманю в нее мудака невропатолога, он будет ползать передо мной на коленях, в слезах вымаливая прощение. Воздушной беззаботности, охватившей Леона, – все это пустяки, мне совсем не больно, я сброшу с плеч исковерканную жизнь, точно замызганный пиджак, и отправлюсь на поиски новой, идеальной. Нездешние видения сияли, непостижимые, несокрушимые. Я ждал, что плоть моя преобразится, раны затянутся сами собой, шрамы разгладятся, я восстану с пола и наконец-то осознаю, что к чему.

Но ничего такого не происходило. Лишь одна-единственная мысль забрела ко мне в голову: жена или подруга Рафферти сейчас, наверное, беспокоится, думает позвонить Керру, а их сыновья, лохматые черноволосые непоседы, прервав игру, бегут спросить у мамы, где папа.

В дом заглядывал любопытный ветер, что-то шуршало. Трещины и водяные потеки на стенах сплелись в узор, похожий на высокое мшистое дерево. Тусклый свет полз по замурзанному стеклу, занавеска в душе болталась на сломанном кольце.

Я вспомнил те письма Доминику. А может, мне это лишь показалось, но нет, я всё помнил ясно, будто это было вчера. Выходные, я валяюсь дома на кровати, вроде бы готовлюсь к экзаменам, весна, жарко не по сезону, я не нахожу себе места, весь чешусь, меня все достало: Сюзанна наехала на меня за то, что я отпустил нелестное замечание о какой-то ее свиноподобной подружке, Леон то и дело принимался нести пургу, что мы послушно плетемся из школы в колледж, как овцы на скотобойню, а оттуда прямиком в пасть корпораций, да еще ребра ныли ужасно, Доминик меня накануне ударил якобы в шутку. Шон с Деком наверняка меня развеселили бы, но Дек вкалывал на очередной дерьмовой работе, чтобы подкопить денег к колледжу, а Шон, как всегда, лапал Одри и не отвечал на звонки. В общем, настроение было паршивое, и я решил кого-нибудь позлить.

Лоркану мы с Деком писали с ящика infancyyou@, а дальше не то hotmail, не то yahoo. Пароль – “лохотрон”.

За неделю до этого Сюзанна распсиховалась из-за того, что Доминик приставал к ней. Тогда меня это даже растрогало – такая умница, а наивна, как ребенок, распереживалась из-за приставаний парня, – сейчас же я решил, что раз Сюзанна устроила истерику на пустом месте, то в самый раз над ней постебаться. Она хотела драму? Она ее получит.

Прости, что наорала на тебя, когда ты схватил меня за задницу, на самом деле меня это очень возбудило;—)

Письмо я не подписал – если история выплывет наружу и Сюзанна накинется на меня, я на голубом глазу буду все отрицать, притворюсь обиженным: Ну ты чего? Я никогда и не говорил, что оно от тебя! Доминик догадается, что к чему, а если нет, то и пофигу. У него и так уже крыша едет, так что он наверняка купится, подкатит к Сюзанне, она оторвет ему руку и отхлещет ею по морде или будет читать нотации о согласии и телесной неприкосновенности, пока бедняга от скуки не впадет в кому. Они друг друга стоят. Но хотелось бы мне это видеть.

А потом я на что-то отвлекся, повеселел и начисто обо всем забыл. Через несколько дней вспомнил, проверил ящик: ну разумеется, Доминик проглотил наживку. Тогда почему ведешь себя как последняя стерва?

Я фыркнул, закрыл почту и в следующий раз вспомнил об этом, когда снова заскучал.

Я стесняюсь, а вдруг ты просто прикалываешься надо мной. Но все равно же клево, правда?;)

Доминик в ответ прислал смайлик и написал: Ты меня возбуждаешь.

А потом? Что я ему ответил? Сколько всего было этих писем? Я сумел вспомнить только эти, Рафферти говорил, их было несколько. Достаточно, более чем достаточно.

Расплылся в довольной улыбке, как будто сделал что-то хорошее и ждал награды, – сказала тогда Сюзанна. – И спросил: “Рада меня видеть?”

Наверное, от этих воспоминаний мне следовало бы устыдиться, ужаснуться, проникнуться чувством вины, но я ощущал лишь бесконечную, бездонную печаль. Это ведь, в сущности, такая мелочь. Подростки каждый день подшучивают друг над другом, и гораздо жестче. Я не видел в этом ничего особенного, это же полная фигня. И вот до чего дошло, а теперь все кончено.

Моя комната выглядела так, словно в ней давно уже не жили: в углах валялась мятая одежда, на абажуре висела паутина, в щель между занавесками пробивался слабый свет. Я достал из глубины ящика припрятанный ксанакс и обезболивающее, разложил на кровати. Их оставалось на удивление много.

Я и раньше подумывал об этом – если честно, я ни о чем другом и не думал все те безумные недели, когда мерил квартиру шагами. Но до дела тогда не дошло, я даже ни разу не попытался. Мне казалось, что из-за Мелиссы, матери, отца: одна лишь мысль о том, что я никогда их больше не увижу, что один из них найдет мой труп, была непереносима. Сейчас же я вдруг понял, что вовсе не из-за них, а потому что в глубине души теплилась искра надежды, что все образуется. Что где-то по ту сторону кривого зеркала ждет моя жизнь, теплая и солнечная, как лето, манит меня к себе.

Всегда надеешься на чудо, на то, что выпадет еще один шанс. Недели спустя откопайте меня из-под обломков землетрясения, с ног до головы в белой пыли, как статуя, с протянутой слабой рукой, поднимите меня повыше, чтобы все видели: это моя победа. Вытащите меня из реки, течение которой несет меня, как водяного, верните к жизни, полумертвого, бездыханного, и я, закашлявшись, выплюну воду. Я везучий парень, и удача мне не изменит.

Но сейчас в саду лежит мертвый детектив, мои руки в его крови, и везением тут уже не отделаться. Даже если мне удастся вырыть яму и закопать труп, Рафферти обязательно хватятся. Наверняка он кому-то сказал, куда едет, оставил где-то неподалеку машину, да и телефон его отследить не составит труда. Я же не Сюзанна, мне не под силу придумать хитроумный план прикрытия, в нашем случае уже никого не собьешь с толку, не соврешь, мол, его здесь нет и я тут ни при чем. Меня посадят в тюрьму.

А даже если и не посадят, но я убил человека и никогда об этом не забуду. Это необратимо. Тут ничего не поделать, не выкрутиться, не отболтаться, ничего не исправить, не извиниться, не сгладить острые углы, не обточить края, чтобы сделанное мною влезло хоть в какие-то рамки. Оно само меня отшлифует, подгонит под свой непреложный шаблон.

Прежде я не понимал главного, хотя оно с самого начала было у меня перед глазами: той ночью в моей квартире никого не убили. Потому-то и теплилась в душе надежда – исковерканный, полоумный, хромой, я выжил. Пока ты жив, есть и надежда, банально до тошноты, но как же верно. Но теперь Рафферти мертв, и не помогут ни чудеса, ни везение, ни последние шансы. Его гибель – глухая скала, приговор, не подлежащий обжалованию. Мне конец.

Я проглотил таблетки, запил водой из-под крана – думал водкой или вином, на посошок, чтобы уж наверняка, но от одной лишь мысли об этом меня едва не вывернуло, а я не мог так рисковать. Потом снял одежду – в крови, грязи, посыпался песок, березовые семена, – бросил на пол, натянул чистую футболку, штаны от пижамы. Лег в липкую, сырую, ледяную постель. Свернулся калачиком, морщась от боли, укрылся с головой одеялом.

Я вспомнил Мелиссу, как она сидела в моей кровати, раскрасневшаяся от температуры, несла оживленный гриппозный вздор, я варил для нее яйца всмятку, жарил тосты, делал травяной чай, читал “Винни-Пуха” с телефона, а она слушала, положив голову мне на грудь. Вспомнил, как мама, сидя по-турецки на полу, играла со мной в “Снап”, собранные в хвост волосы падали ей на плечо, она заносила руку над картами, и по лицу ее блуждала полуулыбка; вспомнил, как папа, откинувшись в кресле, не спеша и серьезно читал при свете торшера мое школьное сочинение. [78]Очень хорошо, мне нравится, как ты выстроил композицию… Мне хотелось полежать так подольше, вспомнить все хорошее, что со мной было, все попойки и проделки с Шоном и Деком, все безумные вечеринки в колледже, всех девчонок, все сказки на ночь, все летние каникулы, проведенные с Хьюго, Сюзанной и Леоном в Доме с плющом. Но я был вымотан до мозга костей, телесно, душевно, то отключался, то снова приходил в себя, постель согревалась, таблетки действовали, глаза слипались. Последнее, что помню, – я подумал, до чего же все-таки жаль, что в конце концов уснуть оказалось так просто.

13

Ничего у меня, конечно же, не вышло. В какой-то момент я, видимо, позвонил Мелиссе и оставил на автоответчике сообщение, состоявшее в основном из извинений и бессмысленного неразборчивого бормотания. Послушав его, она тут же позвонила моим родителям, они бросились в Дом с плющом и обнаружили в саду мертвого Рафферти в луже крови, а меня полумертвого в луже рвоты в постели. Даже не представляю, каково им пришлось в следующие несколько часов. Очнулся я снова в больнице, чувствуя себя так, словно у меня похмелье всех похмелий и меня долго били ногами в живот, меня снова окутала вонь болезней и дезинфектанта, а со стула возле кровати привычно таращился угрюмый коп в униформе.

Сперва я решил, что не оправился от последствий той ночи в моей квартире, и никак не мог понять, отчего это коп смотрит на меня волком. Нащупал на голове заживший шрам и так перепугался – сколько же я здесь пролежал?! – что пришла медсестра и сделала мне успокоительный укол. Когда явились двое детективов, я уже ничего не соображал, уставился на них сонно и спросил, нашли они мою машину или нет и на месте ли мои ноги.

Через некоторое время я более-менее пришел в сознание и меня допросили, на деле же, следуя строжайшим наставлениям дорогого адвоката, которого наняли для меня родители, я отвечал “без комментариев” на многочисленные вопросы двух детективов, они же, хоть и напускали на себя бесстрастный вид, явно мечтали порвать меня на куски и обоссать ошметки. Но в том маловразумительном сообщении, которое я отправил Мелиссе, отчетливо слышалось подкрался ко мне, я думал, это грабитель, перепугался… потом снова бормотание и мне жаль, мне так жаль (мне пришлось выслушать это сообщение на суде, и это оказался один из самых гадких моментов всего процесса, при том что и прочие-то были не сильно лучше). Когда я очнулся и вспомнил, что произошло, версия событий уже сложилась и окрепла практически в том виде, в котором моя защита использовала ее на суде: Рафферти приехал ко мне, чтобы проверить слова Сюзанны, дверь была открыта (мать, Луиза и почтальон подтвердили, что в последнее время я регулярно забывал ее запирать, а то и вовсе оставлял распахнутой настежь, почтальон даже сделал мне замечание, но я его не послушал), на террасе было темно, несчастный страдалец с ПТСР заново пережил ужас нападения, сломавшего ему жизнь, и в исступлении набросился на незваного гостя, искренне веря, что защищает себя (тут показания экспертов – мудака невропатолога и нескольких психологов, душераздирающие признания моих родных и Мелиссы), а когда вышел из транса и увидел окровавленное лицо Рафферти, ужаснулся и попытался покончить с собой.

Какая-то правда в этом была, пусть и путаная, с большой натяжкой. Адвокат натаскивал меня на эту версию методично, безжалостно – так строгий учитель старой школы вдалбливает латинские склонения отстающему ученику. Сперва я наотрез отказался давать показания в суде. Не только и не столько из-за того, о чем говорил Рафферти, мол, если дойдет до суда, вам крышка. Все было гораздо проще. Испортить мое и без того паршивое настроение могло очень немногое, и необходимость в мельчайших подробностях расписывать всю эту хрень перед родными, друзьями, Мелиссой, разномастными журналистами и целым светом значилась в списке первым пунктом.

Но адвокат талдычил, что это единственный мой шанс избежать обвинения в преднамеренном убийстве, а следовательно, и пожизненного заключения, и в конце концов я сдался. Я думаю – или мне просто хочется так думать, – что ради родителей. Никак не мог отделаться от картины: мама входит в Дом с плющом – Тоби? Тоби, что с тобой? – из распахнутой в сад двери тянет холодом, на земле что-то лежит, ужас, головокружительный страх, когда она узнает Рафферти, бежит по пыльным комнатам и темным лестницам, кричит, осекается и видит меня, я же отчаянно стараюсь умереть прямо у нее на глазах, да вот никак не пересеку последнюю черту.

В общем, я поднялся на трибуну, оголился, вывернул душу наизнанку, сплясал перед всем светом. Я трясся и задыхался, когда мой адвокат шаг за шагом заставил меня описывать ограбление. Пробирался на ощупь сквозь мельчайшие подробности всех унизительных последствий (А что было, когда вы попытались в одиночку выйти на улицу? А когда компания, выпустившая вашу кредитную карту, спросила ваше второе имя, вы не смогли его вспомнить, верно? Ваше обвисшее веко – это же результат…). Я терялся, переспрашивал. Когда кто-то уронил записную книжку, я дернулся. Рассказывая о смерти Хьюго, я то и дело запинался, у меня заплетался язык; описывая драку с Рафферти, я запутался окончательно, так что адвокат попросил сделать перерыв. Я старался не смотреть на присяжных, оценивавших, идиот я или только прикидываюсь, на красивую большеглазую блондинку в первом ряду, которая не сводила с меня жалостливого взгляда. На перекрестном допросе прокурор насел было на меня, пытаясь доказать, что я притворяюсь, но быстро пошел на попятный, когда стало ясно, что я и правда на грани срыва.

Версия обвинения заключалась в том, что из-за смерти Хьюго я затаил на Рафферти злобу, и когда он пришел ко мне в поисках доказательств, которые утвердили бы за Хьюго дурную славу, я не выдержал и набросился на него. Какая-то доля истины в этом была, но присяжные, просовещавшись без малого три дня, предпочли версию моего адвоката. Ни у кого не возникло сомнений, что я не в своем уме. Я же усмехнулся про себя: как раз то, что, по мнению Рафферти, должно было меня погубить, – заплетающийся язык, нервное поведение, взгляд в пустоту, неспособность сосредоточиться – в конечном счете меня спасло. Вердикт (одиннадцать к одному: был среди присяжных какой-то бритый налысо здоровяк, буравивший меня усталым недоверчивым взглядом): непредумышленное убийство по причине ограниченной вменяемости.

Такой вердикт, как объяснил мне адвокат, означал, что судья волен вынести любой приговор, от условного освобождения до пожизненного заключения. Мне повезло. Спустить мне с рук убийство детектива судья не мог, однако принял во внимание мое безупречное досье, бесспорную возможность принести пользу обществу, поддержку семьи (с моим отцом и Филом он был знаком по работе, хотя и шапочно, так что брать самоотвод ему не потребовалось), а также и то, что в силу моего социального происхождения и психического состояния в тюрьме мне придется слишком трудно. Он приговорил меня к двенадцати годам, десять из них условно, и отправил в Центральную психиатрическую больницу, чтобы я после необходимого курса лечения сумел-таки стать полезным членом общества. Я и без Сюзанны понимал, что будь я гопником в спортивном костюме и родись я в семействе сидящего на пособии быдла, все могло бы обернуться совершенно иначе.

Сюзанна несколько раз навещала меня в больнице. Когда приехала в первый раз, я решил, что ей хочется выяснить, не собираюсь ли я рассказать психиатрам о них с Леоном. Я не собирался. Не из любви, благородства и прочего и не из добродушной беспечности, с которой покрывал Тирнана, мол, почему бы и нет, никому от этого хуже не будет, а потому лишь, что не хотел множить и без того серьезный ущерб. И если хоть что-то можно спасти, почему бы не попытаться?

Сюзанна выглядела хорошо. Она приехала прямо из колледжа, в голубой футболке, обтягивающих джинсах и старых кроссовках – юная энергичная студентка. В комнате для посещений – замызганные кресла в пятнах от чая и жвачки, привинченный к полу журнальный столик, на стенах нарисованные пациентами на сеансах художественной терапии кособокие цветочные горшки, при виде которых отчего-то делалось неуютно, – она казалась пришелицей из другого, светлого мира, впрочем, как и все посетители.

Она не стала меня обнимать.

– Выглядишь лучше. Наверное, спишь хорошо.

– Спасибо. Мне дают таблетки.

Я так и не простил Сюзанну. Она, конечно, сказала бы, что просто хотела нас всех защитить и не ее вина, что мне взбрело в голову избить копа, но мне трудно было с нею согласиться.

– Как тебе тут?

– Нормально, – ответил я и не соврал.

Первые недели дались мучительно. Неусыпная забота, как бы пациент не покончил с собой, – матрас на голом полу, оконце в железной двери, удушливая жара, свет не гасят ни на минуту – и здорового-то навела бы на мысли о самоубийстве. Все на тебя смотрят, и не разберешь, о чем они думают, отовсюду исходит угроза, только повернись как-нибудь не так – и доктора тебя тут же обколют до овощного состояния, или вдруг кому-то из пациентов почудится, что ты сам сатана и нужно оторвать тебе голову. Несмолкаемый шум, вечно кто-то кричит, стучит, поет, в голых стенах больницы все эти звуки оглушают. Вдобавок вдруг осознаешь, что ты здесь бессрочно, два года, назначенные судьей, лишь иллюзия, доктора решат, излечился ты или нет, когда тебя выпускать – может, через много лет, а может, никогда.

Но потом первое потрясение прошло, я освоился. Никто не пытался обглодать мне лицо или обколоть до кататонии. У меня была отдельная палата (крошечная, слишком жарко натопленная, в облупленной краске), а поскольку особой опасности я, видимо, не представлял, мне разрешали гулять по территории больницы и делать физические упражнения. И даже бессрочное заключение почти перестало меня страшить, как только я понял, что, в общем-то, никуда особенно и не рвусь.

– Том передавал тебе привет, – сказала Сюзанна. – И дети. Мы с Салли испекли печенье, но его отобрал не то медбрат, не то охранник.

– Ага. Мало ли, может, вы туда наркотиков напихали. Или бритву засунули.

– Точно. Надо было догадаться. – Она посмотрела на камеру, висевшую безо всякого прикрытия в углу под потолком. – Мама с папой тоже передавали тебе привет. И Мириам с Оливером. Мириам желает тебе скорейшего выздоровления. Она посмотрела в интернете, через полгода ты сможешь подать прошение об освобождении, и надеется, что к Рождеству ты уже будешь дома.

– Ага. Конечно.

– Я ей ответила, что так не бывает, но она возразила, мол, ты недооцениваешь силу позитивного мышления. Она уже записала тебя к какому-то гуру рейки, который почистит тебе ауру.

– Этого еще не хватало, – сказал я. – Передай ей, что мне стало хуже.

Я вовсе не собирался просить об освобождении, пока не истечет двухлетний срок, ведь даже если бы заявление мое одобрили, меня бы просто перевели в тюрьму. Лечебница, конечно, не пятизвездочный отель, да и публика здесь не самая фешенебельная, зато, слава богу, не бывает войн между бандами, изнасилований в душевой и прочих диких кошмаров, с которыми у меня (как у типичного самодовольного и ограниченного представителя среднего класса, произнесла в моей голове Сюзанна) ассоциировалась тюрьма. Все обитатели больницы так или иначе натворили бед, но никто из нас, за редким исключением, не нарывался на неприятности, а по-настоящему опасных типов содержали отдельно. Здесь было много шизофреников, они в основном общались друг с другом, была пара чуваков с депрессией и один с расстройством аутистического спектра, вот с этими тремя было на удивление легко и приятно. С аутистом мы и вовсе поладили как нельзя лучше. Он обожал поговорить о “Властелине колец”, причем ни мои ответы, ни мое внимание ему совершенно не требовались, под его мерное монотонное журчание я часами сидел у окна в общей комнате и смотрел на сады, широкие газоны, фигурно подстриженные кустарники и разросшиеся дубы.

– Нам можно на улицу? – вдруг спросила Сюзанна. – В сад?

– Наверное, – ответил я. На самом деле было можно, конечно, но я не хотел, чтобы она наткнулась на этих чуваков, – не потому что боялся за нее, скорее, чтобы не опозориться.

– Тогда пойдем. На улице хорошо. Кого нужно спросить?

На улице и правда было хорошо: чистая новенькая весна, теплый щедрый ветерок доносил запах цветущих яблонь и свежей травы, в синем небе белые облачка. Вдоль дорожки цвели сиреневые кусты, повсюду ликующе заливались птицы.

– Ух ты, – сказала Сюзанна, обернулась и посмотрела на серый корпус больницы, выстроенный еще при королеве Виктории, высоченный, длинный, с островерхими фронтонами и эркерами.

– Ага. Выглядит и правда внушительно.

– Наверное, я рассчитывала увидеть что-то более современное. Максимально безликое и неприметное. Такое, что можно принять за общественный клуб или жилой дом. Это же здание словно кричит: “Да пошли вы все в жопу, у нас тут в мансарде живет умалишенная, и плевать мы хотели, знает об этом кто-то или нет”.

Я не удержался и рассмеялся. Сюзанна с улыбкой взглянула на меня.

– С тобой здесь хорошо обращаются?

– Не жалуюсь.

– Нас тут никто не услышит? Здесь нет жучков?

– Да ну какие жучки, – ответил я.

– Я серьезно.

– У них на жучков денег нет. Зато есть он. – Я указал подбородком на дюжего медбрата, который мирно стоял на террасе, покачиваясь с пятки на носок, и одним глазом приглядывал за нами, а вторым – за тремя пациентами, игравшими на траве в карты.

Сюзанна кивнула, отвернулась, и мы пошли по дорожке. Под ногами похрустывал гравий, Сюзанна подставила лицо солнцу.

– Как там мои родители? – спросил я.

– Да вроде ничего. Их даже немного отпустило. Ты не подумай чего, они просто боялись, что будет хуже.

– Понимаю. Я тоже.

Сюзанна кивнула.

– Я хотела кое о чем тебе рассказать, – помолчав, добавила она, – насчет Доминика.

– Ладно, – ответил я. Обсуждать Доминика у меня не было ни малейшего желания.

– Я сама догадалась не сразу, а лишь через несколько месяцев после того, как мы это сделали. Помнишь, я говорила, что в том году, еще в июне, когда только-только подумывала, как бы за это взяться, установила на компьютер Хьюго “Мозиллу” и использовала ее, а не “Эксплорер”?

– Помню.

– Чтобы Хьюго не узнал, что я читаю о способах убийства. – Сюзанна подобрала выброшенную кем-то обертку от шоколадки и сунула в карман. – Но ты же знаешь Хьюго, вряд ли он вообще просматривал историю поиска. А если бы и полез туда, пожалуй, даже внимания не обратил бы на запрос “как сделать удавку”. Да он бы не заметил, даже смотри мы целыми днями на его компе порно. Я к тому, что если бы меня волновала исключительно история поиска, можно было бы спокойно пользоваться “Эксплорером”, просто каждый раз чистить файлы куки и временные файлы.

– Точно, – согласился я, не понимая, к чему она клонит. Сюзанна обожала все усложнять, так что установить на компьютер лишний браузер вполне в ее стиле.

– Но дело в том, что это обязательно заметили бы. Не Хьюго, конечно, но если копы полезли бы в историю поиска, непременно увидели бы, что ее стерли. Вряд ли они могли определить, что именно удалили, но наверняка у них возникли бы подозрения. Я обязательно что-нибудь придумала бы – например, что сидела на форуме для тех, кто режет себя, – но если бы копы заинтересовались, то запросили бы записи у провайдера, в Гугле или еще где-нибудь. А с “Мозиллой” удобно: потом ее можно просто удалить, запустить программу очистки, и как будто ничего и не было. В “Эксплорере” осталась бы совершенно невинная история поиска, без пробелов. Ничего такого, что навело бы копов на размышления. В общем, я рада, что поступила именно так. Но я это сделала еще до того, как всерьез задумалась об убийстве Доминика.

– И что? – не понял я.

Мы свернули на аллею со сплошными арками, поросшими вьющимися растениями, и словно очутились в длинном туннеле. В тени было прохладно, вокруг белых цветов жужжали пчелы.

– И когда я начала планировать все по-настоящему, – продолжила Сюзанна, – сперва думала, что это Доминик на меня так повлиял, это из-за него я стала жестокой. Не то чтобы меня это смущало. – Она помолчала задумчиво. – Мне бы радоваться, ведь если так, то, получается, я ни в чем не виновата, это Доминик меня довел до такого. Но меня это взбесило. Неужели мои поступки зависят от какого-то козла, а если бы он не попросил помочь ему с французским или вообще занимался испанским, я была бы другим человеком? Вот что самое паршивое. Получается, кто угодно может вертеть мной как хочет. Я очень из-за этого переживала. Наверное, потому и решила довести дело до конца. – Она отодвинула зеленый усик, аккуратно убрала за решетку перголы. – Но когда вспомнила про браузер, успокоилась. То есть я и раньше готова была убить Доминика, еще до того, как дошло до дела. Мне-то казалось, будто то, что он со мной вытворял, меня каким-то образом изменило. А получается, я совсем не изменилась. Я всегда была жестокой. Просто на этот раз позволила жестокости выплеснуться.

Она смотрела на меня, лицо испещряли солнечные пятна, вокруг вилась мошкара. Я вспомнил, как в детстве – примерно в возрасте Зака – она поделилась со мной шоколадным драже, потому что свое я уронил в лужу и расплакался.

– Наверное, – ответил я. – Тебе виднее.

– И то правда.

Я не стал задавать ей вопрос, который вертелся на языке: распространяется ли ее жестокость и на меня тоже, толкнула бы она меня при случае под автобус, чтобы спасти себя и Леона? Спрашивать об этом было бессмысленно. Наверняка Сюзанна сказала бы, что это невозможно, до такого просто не дошло бы, у нее все под контролем, и ответа я бы не получил. Да и вряд ли мне так уж хотелось это знать.

Вместо этого я спросил о том, что меня действительно интересовало:

– Ты рассказала Тому про Доминика?

– Нет, – ответила Сюзанна. – Я не боюсь, что он нас выдаст, или бросит меня, или еще что. Ничего такого он не сделает. Но расстроится, будет постоянно думать об этом, а мне вовсе не хочется перекладывать на его плечи подобную ношу, исключительно чтобы похвалить себя за то, что у меня нет секретов от мужа. И надеюсь, – она холодно взглянула на меня, – что никто ему не расскажет.

– Я и не собирался.

– Порой мне кажется, что он и так знает, – чуть погодя призналась она. – И про Доминика, и про того доктора. Спрашивать я, конечно, не буду, но… есть у меня такое подозрение. А что у тебя с Мелиссой?

– Сам не знаю, – ответил я. – А спрашивать тоже не хочу.

– Да и не надо. Бог с ним.

Мы вышли на солнце, после тенистых арок оно ослепляло, обжигало.

– Хьюго хотел, чтобы его прах развеяли в саду Дома с плющом, – сказал я, при отце не решился об этом упомянуть. – Вы…

– Да, твоя мама говорила. Но… – ветер подхватил прядку волос, она убрала ее за ухо, – наши отцы решили, что это неуместно. После всего случившегося. В Донеголе есть озеро, куда они в детстве ездили на каникулы. Вот туда мы и поехали. Месяц назад. Высыпали пепел в воду. Наверное, это незаконно, но там никого не было. Красивое место. – Она покосилась на меня: – Мы бы тебя подождали, но…

– Пора возвращаться, – перебил я. – А то нас хватятся.

Сюзанна кивнула. На миг мне показалось, что она хочет что-то еще сказать, но она развернулась и направилась к аллее. Обратно мы шли молча.

Родители, разумеется, навещали меня регулярно, и Шон с Деком, иногда тетушки с дядюшками. Один раз приезжал Ричард, но так переживал, что мы оба расстроились. Он вбил себе в голову, что все случилось по его вине, если бы он уговорил меня вернуться на работу, я поправился бы быстрее (что было неправдой, я так ему и сказал), и, что самое странное, если бы он не разозлился на меня из-за Гопника, я бы в тот вечер не нажрался бы в пабе и не наткнулся бы на грабителей, проспал бы их визит, не услышал их… ну и так далее. Это, конечно, тоже была неправда, однако в глубине души я и сам думал примерно так, и мне трудно было с этим смириться, отчего Ричард расстроился еще больше. После этого он исправно писал мне каждый месяц, пересказывал профессиональные сплетни, описывал свои находки – новых художников, – то и дело с сожалением упоминал о том, как замечательно я раскрутил бы выставку предметов искусства, созданных самой природой, но, к моему облегчению, больше не приезжал.

Леон ко мне не заглядывал, он перебрался в Швецию, работал гидом, присылал открытки с национальными памятниками и бессмысленными бойкими фразочками на обороте. Мелисса тоже не приходила. Она писала мне длинные милые письма со смешными историями о ее магазинчике, наподобие тех, что рассказывала, когда я зализывал раны после ограбления; стерва Меган, ее соседка, в конце концов угробила-таки свое модное кафе, а виноват в этом, разумеется, был кто угодно, но только не она, и теперь объявила себя тренером личностного роста; как-то раз Мелисса случайно встретила на улице Шона и Одри, у них чудесный малыш, вылитый папа, такой же спокойный, они ждут не дождутся, когда можно будет мне его показать! Письма ее казались мне безликими, несмотря на потраченные на них время, усилия и заботу, с тем же успехом она могла писать однокласснику, с которым не виделась лет десять, и я ничуть не удивился, когда она упомянула (деликатно, к слову), что идет со своим парнем на какой-то концерт. Ответ я переписывал раз пять, пытаясь с равной деликатностью дать ей понять, что совсем не сержусь, желаю ей счастья, да, разумеется, я мечтал, чтобы она была счастлива со мной, но теперь это невозможно, и потому я надеюсь, она будет счастлива с другим. То ли тон я выбрал неверный, то ли новый ее парень по понятным причинам не испытывал особого восторга от того, что она общается со мной, но письма Мелиссы сделались отчужденнее, короче, еще обезличеннее, хотя и не прекратились, но теперь она словно писала незнакомцу, чей адрес нашла на сайте благотворительного фонда. И все равно мне повезло. Многим здешним обитателям, особенно тем, кто провел в больнице десяток-другой лет, вообще не писали, и посетителей у них не было.

А однажды ко мне заявился Мартин. Я играл в настольный теннис – в лечебнице уже лет шесть длился непростой турнир, в котором соперники вели ожесточенную борьбу, – и когда мне передали, что ко мне пришли, я подумал, наверное, кто-то из родителей. При виде Мартина – он стоял спиной к окну в комнате для посещений и осматривался с таким видом, словно искал контрабанду, – я замер.

– Сюрприз, – сказал он, – давно не виделись.

Я не нашелся что ответить. Сперва решил, что он хочет меня избить. В комнате для посещений была система видеонаблюдения, но что делать, если он предложит мне пройтись по саду?

– Выглядите отлично. – Мартин смерил меня взглядом. Он постарел, морщины обозначились резче, щеки чуть обвисли. – И зуб починили, – заметил он. – На мои налоги, да?

– Наверное, – ответил я. Он так и стоял спиной к окну. За ним в сером небе петляли птицы, густо зеленел газон, приближался дождь.

– Вот и хорошо, значит, когда выйдете отсюда, не будет проблем с дамами.

Я промолчал. Мартин подождал, резко рассмеялся и достал какие-то листы из плотной желтоватой бумажной папки.

– Я принес вам кое-что показать.

Он не присел, не протянул мне папку, а бросил на журнальный столик, так что мне пришлось подойти и наклониться. На столике лежали фотографии, наклеенные на лист картона в два столбика, по четыре в каждом, пронумерованные от 1 до 8.

– Узнаете кого-нибудь?

На фотографиях были крепкие парни лет двадцати пяти, большинство – гопники с сальными челочками.

– Кто это?

– Это вы мне скажите.

Я старался как мог: внимательно рассмотрел каждого, но ни один не показался мне даже смутно знакомым.

– Я никого из них не знаю, – наконец признался я. – Извините.

– И неудивительно, после такой травмы мозга.

– Да, – согласился я; в голосе Мартина мне почудился сарказм.

– Жизнь штука сложная, – ответил он и бросил мне другой лист со снимками. – Взгляните-ка на это.

Здесь парни были моложе, худее, и на середине страницы меня как током ударило. Повеяло сладковатым молочным душком, я был готов поклясться, что комната пропахла этой вонью, перекрывшей мне дыхание, точно тряпка с хлороформом.

Мартин безучастно наблюдал за мной.

– Да, – ответил я чуть погодя, не в силах справиться с дрожью в голосе, – вот этот.

– Откуда вы его знаете?

– Это он, он, он… – Я глубоко вздохнул. Мартин ждал. – Он с напарником тогда вломился ко мне в квартиру. Он напал на меня. Первым напал. Это с ним я дрался.

– Вы уверены?

– Да.

– Вот видите. Я же вам говорил, что всегда довожу дела до конца. – Мартин бросил мне ручку, я вздрогнул от неожиданности, ручка упала на пол, и мне пришлось подобрать ее. – Напишите номер того, которого узнали, откуда вы его знаете, поставьте число и подпись, поставьте инициалы возле его фотографии.

– Кто… – воспользовавшись предлогом, я с облегчением опустился в кресло, – кто он?

– Некий Дин Колвин. Двадцать лет. Безработный.

Я не это имел в виду, не это хотел выяснить, но не знал, как спросить.

– Как вы его нашли?

Следующий лист, с одной-единственной фотокарточкой. Золотые часы на цепочке, потертое золото хранит почтенное молчание даже в резком свете и на ослепительно-белом фоне. Изящные завитушки инициалов, ЧРХ.

– Узнаете? – спросил Мартин.

– Это мои часы, – ответил я. – Которые оставил мне дедушка.

– Те, что похитили из вашей квартиры?

– Да.

– Напишите это там, внизу. Поставьте дату и подпись.

Я принялся писать, на фотографию того чувака смотреть не хотелось. Это часы, которые оставил мне дедушка. Ручка плясала в пальцах, почерк выглядел так, словно писал пьяный.

– Дино клянется, что пару лет назад выиграл часы в карты, – продолжал Мартин. – Имени того, с кем играл, разумеется, не помнит. Но с вашими показаниями мы быстро его прижмем. Хотя, – он пожал плечами, – учитывая все обстоятельства, они недорого стоят. Ваши показания, я имею в виду.

– Как, – повторил я, – как вы его нашли?

– Дино часы понравились. Говорит, с ними сразу такой шикарный вид. – Мартин покосился на мои поношенные джинсы и футболку – мол, ну теперь-то у вас вид явно не шикарный. – Поэтому он не продал их и не заложил, иначе мы бы давным-давно его поймали, но он к ним прикипел. А пару месяцев назад в его квартире был обыск, потому что брат его барыжит наркотой, и на тумбочке Дино увидели эти часы, выглядели они там явно неуместно. Парни их забрали, пробили по базе, и выпало ваше дело. – Он кивнул на бумагу: – Вам что-то непонятно?

– Нет-нет, я понял.

– Часы вам отдадут. Как только закроем дело. А прочих ваших вещей давно след простыл, грабители их сразу же продали.

– Значит, все-таки он преступник. – Мартин ничего не ответил, и я добавил: – Вы тогда говорили, если бы это оказался кто-то из ваших старых знакомых, вы бы знали…

– Говорил, помню. У Дино несколько судимостей за драки и всякие мелочи. Не за грабеж.

– Но почему я?

– У парня талант. Пишет пастелью, вся комната в картинах. Некоторые очень даже.

Он замолчал, посмотрел на меня, догадался, что я не могу связать одно с другим, и продолжал:

– Помните, когда на вас напали, вы готовили выставку? “Юные художники-гопники” или как там ее? Так вот Дино в ней тоже участвовал.

Повисло долгое молчание. Наконец я выдохнул:

– Что?

– Наверное, заметил на вас часы, когда этот ваш Тирнан приводил его в галерею. Или ему приглянулась ваша машина. Подбил брата или приятеля, и они проследили за вами до самого дома.

В голове у меня билась одна пустая упрямая мысль: нет. Банальное невезение, исключительно дурацкое невезение, не в тот день надел часы и в итоге оказался здесь…

– Нет, – сказал я.

– А что же тогда? – с непроницаемым видом спросил Мартин.

В сознании что-то забрезжило, что-то, что я давным-давно знал, но умудрился позабыть и сейчас никак не мог…

Молчание длилось целую вечность.

– Не знаю, – наконец признался я.

Мартин оперся задницей о подоконник, сунул руки в карманы.

– Мы пару раз побеседовали с Тирнаном, – сказал он, – еще когда на вас напали. Так, на всякий случай, проверяли, не было ли у вас конфликтов, не затаил ли кто на вас злобу. Он рассказал, что к истории с Гопником вы причастны лишь постольку-поскольку. Я вас умоляю, Тоби, – он раздраженно взглянул на меня, – разумеется, мы в курсе. У нас ушло минут десять на то, чтобы все разузнать. Тирнан объяснил, что вы ни в чем не виноваты, это все он придумал, вы не имеете к этому практически никакого отношения, и он рад, что вас не выгнали с работы, – глядишь, вы еще когда-нибудь ему и поможете. Говорил он убедительно, мы ему поверили. Как и Дино, и прочим ребятам-художникам, они же не знали ни о каком Гопнике, ни о вас, вообще не поняли, о чем мы спрашиваем. Вы же упорно утверждали, что никаких конфликтов ни с кем у вас не было. В общем, – он пожал плечами, – повсюду тупик. Но если Тирнан обманул нас и на самом деле разозлился, что ему надрали уши и вышвырнули с позором, а вас только в угол поставили…

– Значит, это все Тирнан подстроил, – перебил я. Мне бы поразиться до глубины души, я же практически и не удивился.

– Может, да. Может, нет.

– Он, точно.

Тирнан. В памяти всплыла давняя картина: открытие какой-то выставки, Тирнан зажал меня в углу и возмущается, что некая художница его послала, а ведь он всегда был к ней так внимателен. Он брызгал слюной и никак не унимался, в бороде застряли крошки от канапе, я же в ответ мычал и старался пробраться мимо него бочком, чтобы поговорить с теми, с кем мне полагалось общаться. Тирнан всегда казался мне совершенно ничтожным и даже немного жалким – в тех редких случаях, когда я вообще удосуживался о нем задуматься.

– У вас есть доказательства? Он угрожал вам, обвинял вас в чем-то?

– Не помню. Возможно. – На самом деле после позора с Гопником я от Тирнана даже сообщения не получил и когда три дня маялся дома от скуки, то пытался до него дозвониться, уточнить, не выдал ли он меня Ричарду, но он не брал трубку, однако Мартину я об этом рассказывать не собирался. – А вы не можете поговорить с ним еще раз? Расспросить или даже допросить…

И без того непроницаемое лицо Мартина и вовсе окаменело.

– Представьте себе, мы тоже до этого додумались. Тирнан стоит на своем. Дино твердит, что выиграл часы в карты.

– Но они же врут. Тирнан трус, и если его хорошенько припугнуть…

Мне все было ясно. С точки зрения Тирнана, в том, что затея с Гопником с треском провалилась, виноват совершенно точно не он – а, разумеется, я. Он планировал пропихнуть Гопника на выставку как очередное юное дарование из трущоб, я же решил сделать из него звезду, подбил Тирнана написать большую серию картин и ежедневно отчитываться перед Ричардом о телефонных разговорах с Гопником. Но Тирнан облажался, чего-то не учел… вот я подслушиваю у двери кабинета, как Ричард орет на Тирнана из-за какого-то телефонного звонка… Не сунься я в это дело, Ричард на Гопника и внимания не обратил бы, все прошло бы гладко. А так Тирнана уволили, я же выкрутился.

И тогда Тирнан выбрал самого отмороженного из всей компании, наплел ему про плохого парня, который якобы хочет прикрыть выставку, что уничтожит их шансы стать новыми Дэмьенами Херстами: мажор с крутой тачкой, большим теликом и новым “Иксбоксом”, надо бы проучить этого самодовольного мудака. И подослал его ко мне.

– Дино, конечно, врет, – согласился Мартин. – А вот насчет Тирнана не уверен. Если тоже врет, доказать мы это никак не сможем, разве что кто-то из его подручных проболтается. Но вряд ли. Они же не дураки. – Он еле заметно улыбнулся: – Уж извините, если расстроил.

Я вдруг подумал, что Тирнан и представить себе не мог, как далеко зайдет вся эта затея, и у меня закружилась голова. Такая мелочь, казалось бы, сладенький леденчик на палочке: на, деточка, не плачь из-за того, что мир не воздал тебе по заслугам; короче, ничего серьезного, так и я писал Доминику всего лишь затем, чтобы его разыграть.

– Вам придется выступить свидетелем на суде, – сказал Мартин. – Если, конечно, до этого дойдет. Будем на связи.

– Но… – произнес я, сообразив наконец, почему все это кажется мне смутно знакомым, я же и сам так думал. Что это мог быть Тирнан. – Давно, тогда, в больнице, когда я чуть-чуть пришел в себя и начал хоть что-то соображать, я первым делом подумал о Тирнане.

– Поздравляю. Если бы вы тогда нам об этом сказали, глядишь, мы чего-то и добились бы.

Я же решил: что за глупости, наверное, у меня после травмы мозги набекрень, – и отогнал мысль о Тирнане. А теперь выясняется, что я был прав.

– Мне казалось, что это идиотизм, – признался я.

Мартин пристально посмотрел на меня. Газон за окном зеленел еще ярче.

– Вы же не станете мстить Тирнану?

– Нет.

– Это было бы глупо. Один раз вам удалось выкрутиться. Второй вряд ли повезет.

– Не буду я ему мстить.

– Точно. Совсем забыл. Вы ведь и мухи не обидите. – Я промолчал, и он добавил: – Число и подпись. Я не могу сидеть тут с вами весь день.

Я написал, стараясь дышать медленно и не смотреть на фотографию.

– Если вдуматься, – произнес Мартин, – тот, кто врезал вам по башке, оказал вам большую услугу. В противном случае гнить бы вам в Маунтджое до конца дней.

Это была не просто ложь, а еще и оскорбление, я вскинул голову и встретился глазами с Мартином. Он смотрел холодно, оценивающе и цинично – как чайка.

– Вот, держите, – я протянул ему бумаги.

– Этим двоим, – он взял бумаги, – если их поймают, не отделаться парой лет в уютной больничке с лавандовыми клумбами и беседкой. И никакой психиатр не станет выслушивать, что у них за проблемы.

– Да.

– Уж кому-кому, а вам вряд ли стоит возмущаться, что Тирнан не получил по заслугам. Не согласны?

И снова этот холодный взгляд.

– Не знаю, – ответил я.

– Увидимся. – Мартин захлопнул папку. Слова его прозвучали как угроза. – Ведите себя хорошо.

– Постараюсь.

– Вот и славно. Продолжайте в том же духе. – Он сунул папку под мышку и вышел, не взглянув на меня.

Я и правда вел себя хорошо. Соблюдал разработанный специально для меня план занятий, ходил на когнитивно-поведенческую терапию, чтобы справиться с посттравматическим стрессовым расстройством, на трудотерапию, чтобы научиться вести полноценную самостоятельную жизнь, разрабатывал руку и ногу, занимался с логопедом, чтобы перестал заплетаться язык. Врачи меня любили – наверное, я выгодно отличался от большинства пациентов с врожденными заболеваниями типа гемофилии или муковисцидоза, которых вряд ли удастся вылечить. Со мной же такая надежда была. Уж не знаю, насколько мне стало лучше, но доктора были довольны моими успехами. Когда я с третьей попытки получил условное освобождение, они искренне радовались – отличный пример другим пациентам.

Дом с плющом к тому времени продали. Родители наняли мне лучших адвокатов, каких смогли себе позволить (Сюзанна не преминула бы указать, что это еще одна причина, по которой я не получил пожизненное и не хожу в петухах при обколотом стероидами героиновом барыге), что, как и следовало ожидать, обошлось в запредельную сумму. Психологи, которые без конца задавали мне неловкие утомительные вопросы и проводили бесчисленные невразумительные тесты, тоже стоили недешево. Продать Дом с плющом, чтобы оплатить их услуги, решили единогласно – по общему мнению, Хьюго сделал бы именно так.

С работой, разумеется, пришлось попрощаться. Ричард искренне извинился, хотя я и не рассчитывал, что он не возьмет никого на мое место в надежде, что в один прекрасный день я вернусь. Даже если и так, вряд ли я сумел бы выполнять прежние обязанности. Разнообразная терапия, конечно, очень помогла: язык почти не заплетался, разве только если устану, то же и с хромотой; однако левая рука по-прежнему была слабее правой, но я наловчился это скрывать, а вот веко, увы, нужно было оперировать. Но пробелы в памяти никуда не делись – зияющие дыры, полные случайных предметов; мне по-прежнему трудно было запомнить длинную последовательность действий, приходилось составлять списки дел, чтобы не запутаться, что я уже сделал, а что только предстоит сделать, но даже с ними я периодически терялся или не мог сообразить, какой сегодня день. И от одной лишь мысли о старой работе – никакого строгого графика, никто не указывает тебе, что делать, но при этом одновременно приходится жонглировать дюжиной мячиков – у меня начинала кружиться голова.

Однако работа была необходима, чтобы не отменили условное освобождение, и я уже представлял, как торчу по двенадцать часов на складе, гружу палеты в компании иммигрантов, которые меня ненавидят и плюют мне в тарелку, – но и тут выручили родные. Друг дяди Оливера работал в крупной компании, занимавшейся пиаром, дядя нажал на кнопки, и меня приняли на весьма непыльную должность. С такими обязанностями справился бы и старшеклассник без опыта (и, сдается мне, раньше именно так и было). На работе я числился под своим вторым именем, Чарльз, в честь дедушки, – я представлялся как “Чарли”. Коллеги, скорее всего, быстро сообразили, кто я такой, поскольку, когда меня выпустили из больницы, таблоиды разродились заголовками “«ЧОКНУТЫЙ» УБИЙЦА КОПА ВЫШЕЛ НА СВОБОДУ” и расплывчатыми, непонятно где добытыми фотографиями, на которых я в темных очках и выгляжу зловеще, – но, по крайней мере, клиенты не требовали отстранить меня от дела из страха, что я выслежу, где они живут, и ночью зарублю их топором. На работе все складывалось хорошо. Двадцатилетки тусовались, разменявшие тридцатник были по уши в заботах о детях, и те и другие относились ко мне с заученной приветливостью, но всем явно было не до меня, чему я только радовался. Меня приглашали вместе с остальными выпить в пятницу после работы, иногда я ходил, хотя в пабе стоял такой шум, что через час уже раскалывалась голова. Была у нас веселая рыжая девушка по имени Кива, которая наверняка не отказалась бы пойти со мной на свидание, если бы я пригласил, но я не приглашал. Не то чтобы я боялся осквернить ее чистоту, до этого вряд ли дошло бы, просто было неинтересно и лень морочиться.

Я вообще почти ни к кому не испытывал никаких чувств, не только к Киве. Я готов был расплакаться из-за любой мелочи, отчего-то показавшейся мне потерей, – морозных узоров на темном окне, пробивавшихся сквозь трещинки в асфальте слабых зеленых ростков – к людям же не чувствовал ничего. Наверняка это было как-то связано с той ночью в саду, но как именно, я не знал, – возможно, всепожирающая вспышка гнева опалила меня настолько мощно, что чувства испарились, осталась лишь выжженная земля, или с попыткой самоубийства, пусть неудавшейся, я зашел слишком далеко и никак не найду дорогу обратно.

Зато я сказал Мартину правду: я в самом деле не собирался мстить Тирнану. Я думал, что возненавижу его, захочу выследить и избить до полусмерти, но этого не случилось. То ли пустота в душе, то ли беседы с больничными психотерапевтами сделали свое дело, кто знает, и не исключено, что на самом деле я так до конца и не поверил в причастность Тирнана к ограблению. Он по натуре труслив и осторожен. Подсунул две картины в экспозицию и едва не обделался от страха, а уж если за очередную выходку ему светил бы тюремный срок, его и вовсе удар хватил бы, и угроза лишиться работы вряд ли это изменила. В общем, о Тирнане мне думать не хотелось, я к нему ничего и не чувствовал. Если бы можно было с помощью лоботомии стереть воспоминания о нем, я бы с радостью лег под нож.

Квартира моя никуда не делась, родители сдали ее приятной молодой паре, не то учителям, не то медикам, в общем, что-то такое. Я в ней жить не собирался. На деньги, вырученные за аренду, я даже со своим смехотворным жалованьем мог позволить себе поселиться где угодно, тем более что мне почти ничего и не было нужно. Когда я лежал в больнице, пациенты часто обсуждали, что будут делать, когда выйдут отсюда (поедут на турнир по покеру, в путешествие по греческим островам, закажут себе эскортниц), но говорили об этом в основном те, кто был навсегда обречен остаться в больнице, те же, у кого и правда был шанс выйти, будущую жизнь во внешнем мире представляли себе с трудом. И даже сейчас она казалась мне такой же нереальной и недоступной, какой виделась тогда. Делать мне ничего особенно не хотелось, разве что сидеть у себя в квартире, щелкать по случайным ссылкам в интернете и смотреть всякую дрянь по телику.

Я нигде не задерживался надолго. ПТСР почти прошло – уж не знаю, подействовала ли когнитивная терапия, сказалось ли время, но я уже не подскакивал от громких звуков или от того что кто-то подошел ко мне сзади. Я выходил гулять, даже в темноте. Однако мне по-прежнему было трудно оставаться по ночам одному. Первые несколько месяцев после переезда в новую квартиру я жил спокойно, а потом мне начало казаться, будто некий невидимый преследователь с каждым днем подходит все ближе, сужая круги, и я нервничал – по нескольку раз проверял замки и сигнализацию, всю ночь не смыкал глаз, прислушиваясь к малейшему шороху, мерил квартиру шагами, пока небо за окнами не начинало бледнеть. После такого я обычно сообщал арендодателю, что съезжаю, перебирался на новое место, и цикл начинался снова.

Расхаживая глухими ночами по дешевому ковролину съемной квартиры, где тишина переполнена шумом дыхания спящих за стенками соседей, я не раз гадал, вышел ли я вообще из той, первой больницы. Дом с плющом теперь казался мне до боли невероятным – журчащая пристань из захватанной детской книжки, окутанная в моей памяти золотой дымкой, в которой таилось нечто пугающе-загадочное; мог ли он уцелеть в жерновах нашего пресного унылого мирка с его бурями в твиттере, подсчетом количества углеводов, пробками на дорогах и “Большим братом”? А Хьюго, бродивший по комнатам дома, потрепанный, благородный и незаметный, – существовал ли он на самом деле? Были ли у меня кузены? Утром, теснясь в вагоне трамвая с сотнями других промокших пассажиров, от которых идет пар и которые что-то лихорадочно листают в телефоне, я понимаю, что это чушь, но по ночам гадаю с тоской, не было ли все, что случилось с той ночи, лишь последней вспышкой угасающей звезды, последним шипением электричества в закоротивших проводах.

В конце концов, не так уж это и важно – по крайней мере, не настолько, как можно подумать. Каким бы ни был ответ, а я вот он, в очередной съемной квартире, пропахшей непривычной едой, слишком высоко над землей, слишком много голых лампочек на сотни ватт, слишком много запертых окон и дверей. И хотя порой я, не удержавшись, представляю себе альтернативные реальности (я расхаживаю по половицам белого георгианского особняка, на плече у меня сонно посапывает младенец, в соседней комнате спит Мелисса), я отдаю себе отчет: мне выпал далеко не худший вариант из возможных.

Может, поэтому я упрямо считаю себя везучим, и теперь более, чем когда-либо, поскольку не могу себе позволить думать иначе. И если я что и понял за долгое странное время, прошедшее с той ночи в апреле, так только одно: раньше я верил, что везение – какая-то внешняя штука, которая определяет, что со мной случится, а что нет, – несущаяся на меня машина свернет в последний миг; стоит мне начать искать квартиру, как тут же появится идеальный вариант; я верил, что если удача оставит меня, то я лишусь чего-то отдельного от меня самого, вот как навороченный телефон или дорогие часы, – словом, ценного, но такого, без чего вполне можно обойтись; я по умолчанию полагал, что без удачи останусь самим собой, просто со сломанной рукой или с квартирой окнами не на южную сторону. Теперь же думаю, что ошибался. Удача – неотъемлемая часть меня, основа, скрепляющая скелет, золотая нить, сшивающая невидимые ткани ДНК, драгоценный камень, сияющий в моем источнике, – ее отсвет лежит на всей моей жизни. И если удачу у меня отняли, а я все еще здесь, – то кто же я тогда без нее?

Благодарности

Я многим обязана удивительной Дарли Андерсон и всем сотрудникам агентства, особенно Мэри, Эмме, Пиппе, Розанне и Кристине; Андреа Шульц, моему замечательному редактору, чье безграничное мастерство, терпение и мудрость сделали эту книгу гораздо лучше, чем я смела надеяться; Бену Петроне, который просто-напросто потрясающий, и всем в Viking; Сюзанне Хальбляйб и всем в Fischer Verlage; Кэти Лофтус за веру в эту книгу и за то, что указала мне на одну вещь, которая важнее всего; моему брату Алексу Френчу за помощь в компьютерных вопросах и за то, что прислал мне ссылку на Беллу в вязе; Фергусу О’Кохлену за помощь в медицинских вопросах; Эллен с сайта ancestrysisters.com за помощь с генеалогией; Дейву Уолшу за то, что помог разобраться в тонкостях полицейского делопроизводства; Кьяре Консидине, Клэр Ферраро и Сью Флетчер, которые и запустили процесс; Уне Монтегю, Энн-Мари Хардиман, Джессике Райан, Карен Джиллес, Нони Стэплтон и Кендре Харпстер за разговоры, смех, выпивку, поддержку словом и делом и прочие важные вещи; Дэвиду Райану, я тебя срамлю, ради бога, будь внимательнее; Саре и Джози Уильямс за то, что они волшебные, непохожие ни на кого; моей матери Елене Ломбарди; моему отцу Дэвиду Френчу и, как всегда, моему мужу Энтони Бретнаку я благодарна так, что не передать словами.

От автора

На 25 мая 2018 года слова Сюзанны на стр. 158–159 устарели: после отмены 8-й поправки к Конституции Ирландии беременные имеют законное право отказываться от медицинских процедур.

notes

1

Первая американская летчица, совершившая одиночный перелет через Атлантику. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Персонаж детского кукольного телешоу, деревянная птица.

3

Рэкхэм, Артур (1867–1939) — английский художник-иллюстратор.

4

Медицинский термин, обозначающий симуляцию или искусственное вызывание заболеваний — как правило, с целью привлечь к себе внимание.

5

Дублинский замок был построен во времена владычества Англии; в настоящее время представляет собой комплекс правительственных зданий.

6

Популярная в 1980-х гг. прическа.

7

Знаменитая ирландская скаковая лошадь.

8

Документальный телесериал об археологах, которые каждую серию проводят трехдневные раскопки.

9

Судно, найденное в море в 1872 г. без пассажиров и экипажа; типичный пример корабля-призрака.

10

Персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды»; старая дева, много лет не выходившая из дома.

11

Район в Дублине.

12

Продюсер и телеведущая, автор книг и телепередач для домохозяек.

13

Цитата из песни группы «Никельбэк».

14

Международный центр финансовых услуг.

15

Имеются в виду своеобразные исправительные заведения для «падших женщин», которые в XIX–XX вв. принадлежали ордену Святой Магдалены.

16

Лесной дух, леший или домовой; персонаж произведений Шекспира и Киплинга.

17

Тюрьма в Дублине.

18

Персонажи комедии Шекспира «Двенадцатая ночь».

19

Прозвище Ирландии времен экономического расцвета.

20

Роман Э. Бронте.

21

Настольная игра, состоящая из анаграмм, шарад и головоломок.

22

Цитата из пьесы «Скорбящая невеста» Уильяма Конгрива, английского драматурга XVII в. Имеется в виду ярость отвергнутой женщины.

23

Из стихотворения Чарлза Коспи (1917–2003).

24

В буквальном переводе «Стражи мира».

25

Снукер — разновидность игры в бильярд.

26

У. Шекспир. Буря. Перевод М. Донского. — Примеч. пер.

27

Брокен-Харбор — Broken Harbor — дословно: разоренная гавань, разрушенная бухта (англ.).

28

«Семейка Брэди» — американский комедийный сериал 70-х гг. о многодетном овдовевшем отце, который женится на вдове с тремя детьми.

29

Шоу Джерри Спрингера — американское ток-шоу в стиле трэш, гости которого часто устраивают потасовки прямо на сцене.

30

«Wildwatcher» — человек, наблюдающий за животными.

31

Cluedo («Улика») — настольная игра детективного жанра. Игрокам необходимо с помощью дедукции установить личность убийцы.

32

Система образования в Ирландии состоит из нескольких ступеней. Начальная школа, 5—12 лет; средняя школа включает два цикла: младший, в течение трех лет (с 12 до 15), который завершается государственным экзаменом, и старший (с 16 до 18 лет), по окончании которого сдаются экзамены для получения сертификата о полном среднем образовании. Старший цикл включает в себя переходный год. Таким образом, третий год обучения – это подростки 15 лет, а к началу переходного года им исполняется уже 16. – Здесь и далее примеч. перев.

33

Да́леки – внеземная раса мутантов-полукиборгов из фантастического сериала “Доктор Кто”.

34

Сироп от кашля.

35

Британская фотомодель и певица.

36

Ирландское название компании “Праймарк”, производящей недорогую одежду и аксессуары и имеющей сеть магазинов по всему миру.

37

Известная американская инди-рок-группа.

38

Сеть исправительных учреждений для “падших женщин”.

39

Англо-ирландская поп-группа, в составе которой четверо симпатичных парней.

40

Gangnam Style — популярный южнокорейский клип на одноименную песню, лидер просмотров на YouTube.

41

Бальзам от простуды, с ментолом и эвкалиптом.

42

Легендарный клуб Нью-Йорка 1960–70-х гг. Здесь в конце 1960-х и начале 1970-х собирались музыканты, поэты, художники и скульпторы – Дэвид Боуи, Лу Рид, Игги Поп, Энди Уорхол и другие.

43

Героиня книг Элинор Портер, известная своим непоколебимым оптимизмом.

44

Сладкий газированный напиток.

45

Just Seventeen — еженедельный журнал для девочек-подростков.

46

Персонаж нескольких фильмов ужасов, демоническая кукла-мальчик, серийный убийца.

47

Перес Хилтон (Perez Hilton, в миру Марио Армандо Лавандейра-младший) – американский блогер, на сайте Perezhilton.com он выкладывает фото знаменитостей, пририсовывая к ним свои издевательские комментарии, зачастую порнографического содержания.

48

Ирландский поп-дуэт братьев-близнецов.

49

Популярная в 1980-х британская поп-группа.

50

Здесь: основное произведение (фр.).

51

Старейший универмаг Дублина. – Здесь и далее примеч. перев.

52

Герой романа Ч. Диккенса “Оливер Твист”, старик, руководивший стайкой юных воришек.

53

Парк в центре Дублина.

54

Состояние, характерное при эпидуральной гематоме: временное улучшение после потери сознания, но затем, как правило, наблюдается заметное ухудшение.

55

Гарда Шихана – ирландская полиция.

56

Так в Ирландии называют экономический рост (первый период – с 1990-х до 2001 года, второй – в 2003-м, третий – в 2008-м). Термин происходит от понятия “экономические тигры” – т. е. государства, чья экономика продемонстрировала высокие темпы роста.

57

Яйца (исп.).

58

Хищные коалы и монооксид дигидрогена – шуточные мистификации: первая – из современного австралийского фольклора (хищными коалами пугают туристов, на самом деле коалы травоядные), вторая – из научного обихода (монооксид дигидрогена – не что иное, как вода).

59

Канадская рок-группа.

60

Мидлендс – регион в самом центре Ирландии.

61

Морин О’Хара (1920–2015) – ирландская актриса, сделавшая блестящую карьеру в Голливуде, много снималась с Джоном Уэйном в вестернах.

62

“Неприступная стена” (Wonderwall) – песня группы Oasis.

63

Герой мультсериала “Симпсоны”.

64

Николас Кульпепер (1616–1654) – английский фармацевт, врач, астролог.

65

Речь о гражданской войне в Ирландии в 1922–1923 гг. между противниками и сторонниками отделения от Великобритании.

66

Буря и натиск (нем.). Изначально – период в истории немецкой литературы XVIII века. В данном случае словосочетание используется в прямом смысле.

67

Пасхальное восстание 1916 года – вооруженное восстание за независимость Ирландии от Великобритании.

68

Частная школа для мальчиков недалеко от Дублина.

69

Речь о дублинском Гонгаза-колледже.

70

Нападающий в регби.

71

Персонаж “Семейки Аддамс”.

72

Бэт-сигнал – в комиксах DC Comics: средство для вызова Бэтмена, прожектор с эмблемой летучей мыши.

73

Фраза Джона Макклейна, персонажа Брюса Уиллиса, в фильме “Крепкий орешек”.

74

Миорелаксант, используется при анестезии.

75

Кухулин – герой ирландских мифов. Отец девушки, к которой он посватался, отправил его выполнить смертельные задания, надеясь, что юноша погибнет, но Кухулин вернулся с победой.

76

Рассказ Эдгара Аллана По, написанный от лица убийцы.

77

Защищайтесь, к бою (фр.).

78

“Снап” – популярная карточная игра, в которой выигрывает тот, кто быстрее соперника схватит выпавшие парные карты и соберет больше карт.

Table of Contents

Тана Френч В лесной чаще

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ОТ АВТОРА

БЛАГОДАРНОСТИ

Тана Френч Мертвые возвращаются?.

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

От автора

Тана Френч Ночь длиною в жизнь

От автора

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Тана Френч РАССВЕТНАЯ БУХТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Тана Френч Тайное место

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Тана Френч Тень за спиной

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Тана Френч Ведьмин вяз

Почему вяз – ведьмин, или история одной находки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Благодарности

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78