Annotation

БОЛЕЗНЬ ПОРТНОГО

- Филип Рот

- САМЫЙ НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ИЗ ВСЕХ ВСТРЕЧЕННЫХ

- ДРОЧКА

- ЕВРЕЙСКИЙ БЛЮЗ

- ПИЗДОМАНИЯ

- НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННАЯ ФОРМА ДЕГРАДАЦИИ В СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

- В ССЫЛКЕ

- КУЛЬМИНАЦИЯ

- КРАТКИЙ ГЛОССАРИЙ

- ЦЕНА СМЕХА, ИЛИ МАГИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА ФИЛИПА РОТА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Филип Рот

Болезнь Портного

БОЛЕЗНЬ ПОРТНОГО (по имени Александра Портного (1933) — заболевание, характеризующееся постоянным столкновением остро переживаемых этических и альтруистических импульсов с крайними сексуальными устремлениями, часто принимающими вид половых извращений. Согласно Шпильфогелю, «заболевание сопровождается многочисленными проявлениями эксгибиционизма, вуайеризма, фетишизма, аутоэротизма, а также оральных соитий; будучи проявлениями «морали» пациента, эти фантазии и половые акты, однако, не только не приносят ему подлинного сексуального удовлетворения, но напротив, усугубляют чувство стыда и боязнь возмездия, представляющегося пациенту, в частности, в форме кастрации». (Spielvogel О. «Озадаченный пенис», Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse, Vol XXXIV, p. 909). Шпильфогель полагает, что истоки этого заболевания лежат во взаимоотношениях «мать—ребенок», что прослеживается по многочисленным симптомам.

САМЫЙ НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ИЗ ВСЕХ ВСТРЕЧЕННЫХ

МНОЮ ПЕРСОНАЖЕЙ

Образ ее так глубоко впечатался в мое сознание, что в первом классе каждая из учительниц казалась мне переодетой мамой. Я срывался с места, едва заслышав звонок с последнего урока, и мчался домой, надеясь застать маму в облике учительницы, однако она неизменно опережала меня, и к моменту, когда я добирался до дома, мама уже хозяйничала на кухне, выставляя на стол стакан молока и блюдо с печеньем. Это обстоятельство, однако, не только не рассеивало моих иллюзий, но напротив, лишь усиливало восхищение колдовскими способностями мамы. И хотя я не прекращал попыток застать маму врасплох в момент перевоплощения, неудачи мои я воспринимал даже с облегчением; я знал, что папа и сестра понятия не имеют о подлинной сущности мамы, а воображаемый груз предательства, который неизбежно обрушился бы на меня, убедись я воочию в маминых метаморфозах, был слишком тяжкой ношей для пятилетнего мальчишки. Думаю, я тогда боялся, что меня прикончат как нежелательного свидетеля, если я вдруг замечу маму влетающей в окно спальни или материализующейся — по кусочкам — из воздуха.

Естественно, когда она просила рассказать о том, как прошел день в детском саду, я не упускал ни одной подробности. Постичь тайный смысл маминой вездесущности я даже не пытался, но в том, что мама где-то поблизости, даже если ее и не видно, и что она сразу же уличит меня во лжи, когда я попытаюсь ее обмануть — в этом я не сомневался. Одно из следствий подобных фантазий уцелело аж до первого класса — зная, что другого выхода все равно нет, я научился быть честным.

И выдающимся. О моей болезненной старшей сестре-толстушке Ханне мама выражалась примерно так (естественно, только в присутствии Ханны — маме в честности не откажешь):

— Ребенок-таки не гений, но мы и не ждем от нее невозможного. Дай ей Бог здоровья, она старается в меру способностей, и у нее хорошо получается.

Про меня же, которому она оставила в наследство свой длинный египетский нос и болтливый рот, про меня мама говорила с характерной сдержанностью:

Этот бандит?! Он-таки ни одной книжки не открывал — а по всем предметам сплошные пятерки. Альберт Эйнштейн Второй!

Как все это сносил мой папа? Он пил. Конечно, не виски, как какой-нибудь гой, а минеральную воду и раствор магнезии. А также килограммами поглощал сухофрукты, жевал таблетки и принимал пилюли два раза в день. Папа страдал — и как страдал! — запорами. Мамина вездесущность и папины запоры; мама, влетающая в окно спальни, и папа, читающий вечернюю газету со свечой в заднице — вот мои самые ранние впечатления о родителях, об их атрибутах и тайнах. Папа заваривал в кастрюльке высушенные листья сенны, и этим, наряду со свечой, медленно тающей в его заднице, папин колдовский промысел и ограничивался. Он заваривал эти испещренные прожилками зеленые листья, перемешивал ложкой зловонное варево, тщательно его процеживал и затем проглатывал с гримасой боли и изможденности на лице. Потом молча склонялся над столом, подозрительно глядя на пустой стаяли — словно прислушивался к отдаленному грому — в ожидании чуда… Когда я был совсем маленьким, я иногда садился на кухне и ждал вместе с ним. Но чуда так ни разу и не случилось — во всяком случае, такого чуда, о котором ми молились и о котором мечтали — вроде избавления от чумы или изменения приговора. Помню, когда по радио объявили о взрыве первой атомной бомбы, папа подумал вслух:

— Может, хоть это меня излечит.

Но все усилия, все промывания желудка были тщетны: кишки этого человека оказались зажатыми в стальной кулак оскорбленного достоинства и несбывшихся надежд. Вдобавок ко всем отцовским несчастьям, я оказался фаворитом его супруги.

А отец, как бы усложняя себе жизнь, очень любил меня. Он, как и мать, видел во мне шанс для всей семьи стать «не хуже других», добиться почета и уважения. Правда, когда я был еще маленьким, папа мерил мое светлое будущее преимущественно деньгами.

— Не будь таким дураком, как твой отец, — шутил он, пристроив меня на своих коленях. — Не женись на красивой, не женись по любви — женись на богатой.

Нет-нет, он не жаловался на судьбу и не хотел видеть меня дармоедом. Отец работал как вол — и все ради будущего, на которое не очень-то рассчитывал. Никто еще не воздал отцу сполна за его заботу — ни мама, ни я, ни даже моя любимая сестра, мужа которой папа до сих пор считает коммунистом (хотя тот сейчас является совладельцем процветающей компании по производству прохладительных напитков и имеет свой дом в Уэст-Орандж). Я уж не говорю об этой протестантской компании (или «институте», как они предпочитают себя называть) с многомиллионными капиталами, которая эксплуатировала отца на полную катушку. «Самый Благотворительный Финансовый Институт Америки» — провозгласил мой папа, когда впервые взял меня с собой на работу — крохотный квадратный закуток с письменным столом и стулом, затерянный в огромном офисе «Бостон энд Нортистерн Лайф». Да, сыну о Компании он говорил с гордостью. И на публике ни разу не отозвался о ней непочтительно, — в конце концов, Компания платила ему жалованье во времена Депрессии, выделила кабинет с табличкой, на которой под изображением ландыша — эмблемы Компании (и с большой натяжкой — папиной, ха-ха) — типографским шрифтом было выведено его имя. А по весне, когда благотворительность расцветала буйным цветом, они ежегодно оплачивали ему и маме поездку на уик-энд в Атлантик-Сити (вместе с другими страховыми агентами из штатов восточного побережья, которые перевыполнили свои ЕППС — ежегодные планы продажи страховок), где в каком-нибудь причудливом гойском отеле мои родители шарахались от портье, официантов, коридорных, не говоря уже об озадаченных постояльцах-богачах.

Кроме всего прочего, папа страстно верил в ценность того, что продавал — хотя это занятие было лишь очередным источником мук и страданий. Когда после обеда он натягивал пальто и нахлобучивал шляпу, чтобы вновь отправиться на службу — он делал это не только ради спасения собственной души, — нет! Он спасал также души тех сукиных детей, у которых истекал срок страховки, и которые, таким образом, подвергали свои семьи опасности, «в случае дождя» — «Алекс, — объяснял мне папа, у человека должен быть зонт на случай дождя. Ты не можешь оставлять жену и детей под дождем без зонта!» И хотя для меня, шестилетнего, этот аргумент был в высшей степени убедительным, — на юнцов-поляков, горячих ирландцев и неграмотных негров, населявших бедняцкие кварталы, в которых папа по поручению Самого Благотворительного Финансового Института Америки продавал страховки, — на эту публику папины речи о дождливом дне не всегда производили впечатление.

Обитатели трущоб смеялись над отцом. Они не желали его слушать. Папа стучался к ним, а из-за дверей доносилось: «Пошел вон! Никого нет дома!» Они науськивали своих собак на папин настырный еврейский зад. И несмотря на это отец ухитрялся из года в год получать от Компании столько почетных значков, пергаментных свитков и медалей, которыми отмечались его достижения по продаже страховок, что призов этих хватило на всю стену нашего коридора, заставленного картонками с пасхальной посудой и зачехленными на лето в вощеную бумагу «восточными» коврами. Раз уж папа умел выжимать кровь из камня, то почему бы и компании не вознаградить его каким-нибудь чудом? Почему бы «Президенту» «штаб-квартиры» не прознать про папины достижения, и не превратить его в один вечер из агента с годовым жалованьем в пять тысяч долларов в окружного управляющего с окладом в пятнадцать тысяч? Но отца держали на прежнем месте. Конечно, — кто же еще добьется столь впечатляющих результатов на такой нищей ниве? Кроме того, за всю историю «Бостон энд Нортистерн» в компании не было ни одного управляющего-еврея (Не Совсем Нашего Круга, Дорогая, — как говаривали они на «Дне Ландыша»), а мой отец со своими восемью классами образования не совсем годился в Джеки Робинсоны от страхового бизнеса.

В нашем коридоре висела фотография Н. Эверетта Линдбэри, президента «Бостон энд Нортистерн». Этим снимком в рамочке папу наградили, когда он продал страховок на миллион долларов, — а может, и на десять миллионов. «Мистер Линдбэри», «штаб-квартира»… В папиных устах эти слова звучали как «Рузвельт» и «Белый дом», и в то же время… о, как он их всех ненавидел, в особенности Линдбэри с его шелковистыми пшеничными волосами и живой новоанглийской речью, с сыновьями в Гарварде и дочерьми-выпускницами школы. Всю эту массачусеттскую шатию-братию, развлекающуюся охотой на лис и игрой в поло! (Именно об этом он как-то раз орал ночью в своей спальне.) Всех этих шишек, которые, понимаете ли, не дают ему стать героем в глазах собственной супруги и потомства. Какой гнев! Какая ярость! А сорвать-то злость не на ком — разве что на себе: «Почему у меня запор? Я уже набит этим черносливом под завязку! Почему у меня болит голова?! Где мои очки? Кто взял мою шляпу?!»

Подобным свирепым, самоуничтожающим способом, столь характерным для евреев его поколения, отец изгалялся над собой ради мамы, Ханны, и особенно ради меня. Идея была такова: я смогу улизнуть из той клетки, в которую попался он. Я как бы служил логическим выводом всех его усилий: моя свобода освободит и отца — от невежества, от эксплуатации и от безвестности. До сегодняшнего дня в моем воображении наши судьбы тесно переплетены, и не раз, натыкаясь в какой-нибудь книге на пассаж, производящий на меня впечатление своей логикой или мудростью, я невольно тут же вспоминаю отца: «Если бы только он мог прочесть это. Да! Прочесть и понять!..» Видите, я все еще надеюсь, все еще полагаюсь на «если бы»… И это в тридцать три года.

Помню, когда я только поступил в колледж — в те времена я вовсю боролся за то, чтобы отец наконец понял меня; мне тогда казалось, что компромисса нет: либо взаимопонимание, либо жизнь папы — так вот, только начав приобщаться к интеллектуальным журналам, обнаруженным мною в библиотеке колледжа, я решил сделать отцу подарок. Заполнил отрывной подписной купон одного из журналов на имя отца, сделав, так сказать, анонимный презент. И вот я приезжаю домой на Рождество в прекрасном настроении — и где же хоть один экземпляр «Партизан Ревью»? Вот «Кольерз», «Гигея», «Лук» — но где же «Партизан Ревью»?! Выброшен неразрезанным, — думаю я печально, но с высокомерием, — выброшен непрочитанным этим слабоумным филистером — моим отцом. Он принял его за макулатуру.

Помню еще — если уж углубляться дальше в эту историю освобождения от иллюзий — как в одно воскресное утро я играю с папой в бейсбол. Я подаю мяч и тщетно жду, как, отбитый отцом мяч взмоет ввысь, просвистев над моей головой. Мне восемь лет, в день рождения мне подарили мои первые бейсбольные рукавицы, мяч и биту, которую я еле удерживаю в руках. Папа, надев шляпу, пальто, черные штиблеты, нацепив галстук-бабочку и сунув под мышку черный гроссбух со списком должников мистера Линдбэри, с самого утра отправился по делам.

Он наносит неожиданные визиты в соседний квартал, населенный цветными, каждое воскресенье. «Потому что, — объясняет мне папа, — это лучшее время для того, чтобы отловить тех придурков, которым жалко расстаться с презренными десятью-пятнадцатью центами, составляющими еженедельный страховой взнос. Папа прячется в засаде, поджидая выходящих погреться на солнышке отцов семейств, с тем, чтобы выцарапать у них несколько медяков прежде, чем те напьются до чертиков дешевым вином «Морган Дэвис»; папа пулей вылетает из-за кустов на аллею, чтобы перехватить по дороге из церкви домой благочестивых леди, которые в будни убирают в чужих домах, а по выходным прячутся в собственных жилищах от моего отца.

— Тревога! — кричит кто-то. — Страховой агент!

И все, даже дети, разбегаются по домам. Даже дети, — говорит папа с омерзением. На что же надеются эти ниггеры? Каким образом собираются повышать свой жизненный уровень, если не в состоянии мало-мальски понять важность страхования жизни? Если не хотят оставить своим родным после смерти хотя бы одну монету? Потому что «все они» тоже умрут, понимаешь? Еще как умрут! — добавляет папа сердито. Господи, что же это за люди такие — оставлять детей под дождем без нормального зонта?!

Мы с папой стоим на земляном поле позади моей школы. Отец кладет гроссбух на землю, и прямо в пальто и коричневой федоре становится «на базу». На нем квадратные очки в металлической оправе, из-под шляпы торчит буйная копна волос, на вид и на ощупь напоминающая тонкую стальную стружку для чистки кастрюль (у меня сейчас такие же волосы); его зубы, ночь напролет улыбавшиеся в ванной комнате из стакана с водой соседу-унитазу, обнажаются теперь в улыбке, адресованной любимому, плоть от плоти и кровь от крови, маленькому сынишке, на голову которому не упадет ни одна капля дождя. «Ну-ка, Великий Бейсболист», — говорит мой папа, перехватывая новую биту где-то посередине (и, к моему изумлению, левая рука отца находится там, где должна быть правая). На меня вдруг накатывает жалость к папе: мне хочется крикнуть ему — «Эй, ты неправильно держишь биту!» — но я не в силах сделать этого, потому что боюсь расплакаться. А вдруг он расплачется? «Давай, Великий Бейсболист, бросай мяч!» — повторяет отец, и я бросаю… И конечно, вдобавок ко всем остальным разочарованиям, начинаю понимать, что мой папа отнюдь не «Кинг-Конг» Чарли Келлер.[1] Зонт, понимаете ли.

emp

Зато мама моя обладала способностью доводить все до совершенства. Ей самой приходилось признавать, что она, пожалуй, слишком хороша. Так мог ли в этом сомневаться маленький мальчик, наделенный смышленостью и наблюдательностью? Мама умела делать, к примеру, такое желе, в котором дольки персика буквально повисали, выказывая полное пренебрежение законам гравитации. Она выпекала торты, у которых был вкус банана. Обливаясь слезами, мама сама терла на терке хрен — никто на свете не заставил бы ее купить ту пищу, которую продавали закупоренной в бутылке в магазине деликатесов. Покупая мясо, мама, по ее собственному выражению, смотрела на мясника «как ястреб», чтобы самолично убедиться в том, что продавец не забудет пропустить мясо через кошерную мясорубку. Она хватала телефон и начинала названивать всем соседкам, у которых сушилось белье — однажды, когда мама пребывала в великодушном настроении, она позвонила даже разведенному гою с верхнего этажа — тревога, бегите, снимайте белье с веревок: на наш подоконник упала капля дождя! Не женщина, а локатор. Почище локатора! Сколько энергии! Какая основательность и дотошность! Она проверяла все мои задачки — не наделал ли я ошибок; носки — нет ли дырок; мои ногти, шею, каждую кожную складку моего тела — нет ли там грязи. Мама заливает мне в уши перекись водорода — чтобы в них не осталось ни грана серы. Перекись проникает в самые потаенные уголки моих ушей, пузырится и щиплется, словно уши мои полны имбирного лимонада, — и выносит на поверхность ошметки серы, которые бесспорно могут ухудшить слух человека. Такая медицинская процедура, безусловно, отнимает время; и, уж поверьте, требует немалых усилий — но если речь идет о здоровье, чистоте, микробах и выделениях, то мама не пожалеет себя и не пощадит остальных. Мама ставила свечки за упокой души усопших — другие постоянно забывали это делать, а мама благоговейно помнит обо всех датах, даже не делая заметок в календаре. Набожность у нее в крови. «Похоже, я единственный человек, — говорит мама, — кто, придя на кладбище, руководствуется здравым смыслом». «Простое уважение к приличиям» движет ею, и мама выпалывает сорняки с могил наших умерших родственников. В первый же ясный весенний день она пересыпает нафталином все шерстяные вещи, сворачивает в рулоны и упаковывает ковры и перетаскивает все это в «трофейный зал» отца. Маме не стыдно за свое жилище: любой гость может смело открыть дверцу каждого шкафа, заглянуть в ящик каждого комода — маме не придется ни за что краснеть. Вы можете смело есть с пола в ванной комнате, если вдруг возникнет такая необходимость. Когда мама проигрывает в макао, она относится к этому, как к чисто спортивной неудаче, не-то-что-некоторые-кого-она-конечно-могла-бы-перечислить-поименно-но-не-станет-называть-никого-даже-Тилли-Хохман-потому-что-это-такая-чепуха-о-которой-и-говорить-не-стоит-лучше-забудем-и-не-будем-о-ней-вспоминать. Мама шьет, мама вяжет, мама штопает. А гладит даже лучше черномазой, по-детски улыбающейся старухи-негритянки, шкуру которой поделили между собой все мамины подруги. И только мама относится к ней по-доброму. «Я — единственная, кто к ней добр. Только я даю ей на завтрак целую банку тунца. Именно тунца, а не какого-нибудь дерьма, Алекс. Жалко, что я не могу быть скупой. Извини меня, но я не могу так жить. Эстер Вассерберг нарочно оставляет по углам двадцать пять центов мелочью, когда приходит Дороти, а после ее ухода подсчитывает все деньги — не стащила ли черномазая. Может быть, я слишком добра, — говорит мне мама шепотом, ошпаривая кипятком тарелку, с которой Дороти в одиночестве, словно прокаженная, ела свой завтрак, — «но я на такое не способна». Как-то раз Дороти угораздило заглянуть в кухню как раз в тот момент, когда мама яростно отмывала нож и вилку, которые касались толстых губ черномазой. «О Дороти, если бы ты знала, как трудно в наши дни отмыть майонез с серебряных приборов», — говорит моя находчивая мама, тем самым, — как она сообщает мне позже, — разделяя чувства чернокожей женщины.

Когда я плохо себя веду, меня выставляют за дверь. Я стою на лестничной площадке и колочу в дверь, и колочу, чтобы меня впустили обратно — до тех пор, пока меня не заставляют поклясться, что отныне я начну жить с чистого листа. Но за что такое наказание? Каждый вечер я чищу свои ботинки, не забывая при этом заранее расстелить на полу старую газету; никогда не забываю завернуть крышку тюбика с кремом для обуви и положить сапожные принадлежности на место. Я всегда выдавливаю зубную пасту с нижнего конца тюбика и чищу зубы вращательными движениями, а не сверху вниз. Я говорю «спасибо», я говорю «пожалуйста», я говорю «извините», я говорю «можно мне». Когда Ханна болеет или уходит перед ужином со своей синей копилкой собирать пожертвования для Еврейского Национального Фонда, я сам, безо всякого принуждения, накрываю вместо нее на стол, помня при этом, что нож и ложку кладут справа, вилку слева, а салфетку — слева от вилки, непременно сложенную треугольником. Я никогда не ем ничего неположенного — никогда, никогда, никогда. Тем не менее в течение целого года меня почти ежемесячно просят собрать вещички и уйти из дому. Я опять сделал что-то совершенно непростительное. Но что же я такого натворил, интересно? Мама, это я, маленький мальчик, который каждый вечер старательно выводит каллиграфическим почерком названия предметов в табеле; который терпеливо скрепляет листы бумаги — как неразлинованной, так и разлинованной — в блоки, которых хватит на всю четверть. У меня всегда при себе расческа и чистый носовой платок. Я слежу за тем, чтобы носки никогда не сползали, я готовлю домашние задания за неделю до срока их сдачи — признайся, мамочка, что я самый прилежный и аккуратный ученик за всю историю нашей школы. Учителя (ты знаешь об этом, они сами тебе об этом говорят) уходят после уроков из школы счастливыми — благодаря мне. Что же я такого сделал? Кто знает ответ на этот вопрос, пусть поднимет руку! Я такой отвратительный, что она не потерпит меня в своем доме ни минутой больше. Однажды, когда я обозвал сестру ябедой-корябедой, мне тут же вымыли язык хозяйственным мылом. Это я понимаю. Но ссылка? Что же я такого натворил?!

Мама настолько добра, что она, конечно же, даст мне с собой немного еды, но до того, что со мной случится, когда я, надев галоши и пальто, буду выставлен на улицу — до этого ей нет никакого дела.

Ах так, говорю я, ах вот вы как! (Ибо я имею не меньший вкус к мелодраме — даром, что ли, я из этой семейки.) Не нужен мне ваш пакет с едой! Ничего мне не надо!

Я тебя больше не люблю. Я не могу любить мальчика, который вот так себя ведет. Я буду жить здесь с папой и Ханной, — говорит моя мать (мастерица придавать фразам убийственный тон). Костяшки для игры в макао будет раздавать дамам Ханна. Ты нам больше не нужен.

Ну и пусть! И я выхожу за дверь, в длинный, тускло освещенный коридор. Ну и пусть! Я буду ходить босиком и продавать газеты на улице. Я буду путешествовать в товарных вагонах и спать под открытым небом… — но тут я вижу пустые молочные бутылки рядом с таким родным ковриком и внезапно осознаю всю безмерность своей потери «Я вас ненавижу! — ору я, колотя в дверь галошей. — Вонючки!» В ответ на эту мерзость, на эту ересь, разящуюся по коридорам многоквартирного дома, в котором мама ведет соперничество с двадцатью другими еврейками за звание главной святой по самопожертвованию, — в ответ на это ей не остается ничего другого, кроме того, чтобы повернуть ключ в замке на два оборота. Именно и эту секунду я начинаю стучать в дверь и проситься обратно. Я падаю на коврик и прошу простить мне мое прегрешение (хотя так и не понимаю, в чем же я согрешил); я обещаю быть воплощением идеала всю оставшуюся жизнь, которая тогда казалась мне бесконечной.

Помню вечера, когда я отказывался есть. Моя сестра, погорая старше меня на четыре года, подтверждает, что мои воспоминания верны: я отказывался есть, а мама, в свою очередь, заявляла, что не потерпит подобного упрямства и идиотизма. Это ведь для моей же пользы. Она то лишь просит меня сделать нечто для моей же пользы — а я все еще отвечаю «нет»?

Разве я не знаю, что она готова сама разжевать мне пищу?!

Но я не хочу разжеванную ею пищу. Я и со своей-то тарелки ничего не хочу — вот в чем дело.

Ну пожалуйста! Ребенок с таким потенциалом! С такими достоинствами! С таким будущим! Щедро награжденный небесами красотой и умом — как это я даже думать посмел о том, чтобы умереть с голоду безо всякой причины?!

Ты хочешь на всю жизнь остаться скукоженным мальчишкой? Или стать мужчиной?

Неужели я хочу, чтобы надо мной все смеялись, чтобы меня все обижали? Неужели мне хочется быть скелетом, который валится с ног от одного чиха? Или я хочу пользоваться уважением?

Каким я хочу стать, когда вырасту — слабым или сильным, удачливым или неудачником? Мужчиной или мышью?

— Я просто не хочу есть, — отвечаю я.

И тогда мама садится рядом со мной, сжимая в руке длинный хлебный нож. Он сделан из нержавеющей стали и имеет ребристое лезвие, напоминающее ножовку. Кем я хочу стать — слабаком или силачом? Мужчиной или мышонком?

Доктор, почему, почему, ну почему, почему, почему мать заносит нож над собственным сыном? Мне шесть-семь лет — окуда мне знать, что она это понарошку?! Как я могу догадаться, что мама блефует?! Мне ведь всего семь лет! Господи Боже мой, я понятия еще не имею о таких вещах как стратегия — да во мне шестидесяти фунтов веса нет! Кто-то угрожает мне ножом, и я искренно верю, что мне хотят пустить кровь. Только за что! О чем она сейчас думает? Что у нее на уме! Может, она сошла с ума? Допустим, я выиграл бы в этом споре — она-то что проиграет?! Почему нож, почему мне угрожают убийством, зачем ей нужна такая всеуничтожающая победа, если еще вчера, отложив утюг, она аплодировала мне, когда я носился по кухне, репетируя роль Христофора Колумба, которого я буду играть в школьном спектакле «Земля Хо!»? Я звезда этого спектакля, без меня третий класс эту пьесу не сыграет. Мои одноклассники уже пытались сыграть спектакль без меня, когда я болел бронхитом, но учительница потом призналась по секрету моей маме, что та репетиция была на грани провала. О, как, как она может быть столь восхитительной днем, на кухне — полируя серебро, отбивая печенку, вдевая новую резинку в мои шорты, мама успевает кормить меня и репетировать вместе со мной все пьесы. Она — королева Изабелла для моего Колумба, Бетси Росс для моего Вашингтона, миссис Пастер для моего Луи. Как ей удается взмывать вместе со мной на вершину моего гениального таланта в эти прекрасные часы сумерек, когда я возвращаюсь из школы, и тут же, едва наступит вечер, нацеливать хлебный нож в мое сердце только из-за того, что я не хочу есть картошку и бобы?! И почему папа не останавливал ее?

ДРОЧКА

Затем пришла юность — примерно половину той поры я провел запершись в ванной, спуская в унитаз или в корзину с грязным бельем, или брызгая на зеркальную дверцу аптечки, перед которой я стоял со спущенными штанами и всматривался в свое отражение, стараясь не упустить ни одной подробности. Бывало и так: склонившись к дергающемуся кулаку, зажмурясь и разинув рот, я поджидал, когда из моего члена ударит клейкая струя, чтобы поймать ее на язык. Сделать это с закрытыми глазами было непросто, и я частенько в экстазе оказывался заляпанным с головы до ног. Так я и вел по жизни свой восставший облупленный член — сквозь мир замызганных носовых платков, скомканных бинтов и перепачканных пижам, — постоянно трясясь от страха быть застигнутым в тот самый момент, когда буду кончать. Но, несмотря на это, я никак не мог заставить себя держать лапы подальше от хрена. Как только тот начинал ползти вверх, к пупку, я отпрашивался с урока, мчался по коридору в сортир и, подергав своего приятеля раз десять-пятнадцать, спускал в писсуар. По субботам, когда мы с приятелями ходили в кино, я, улучив момент, пока те в перерыве отправлялись в фойе купить леденцов, забирался на балкон и, скорчившись в последнем ряду, извергал свое семя в пакет из-под воздушной кукурузы. Однажды, когда мы всей семьей выехали на пикник, я почистил яблоко, разрезал его пополам, выскреб сердцевинку, увидел к вящему своему изумлению (благодаря преследовавшей меня навязчивой идее) на что это похоже, бросился в лес, упал на землю и сунул член в холодную и рыхлую выемку яблока, воображая, что выемка эта на самом деле находится между ног того мифического создания, которое называло меня Большим Парнем, вымаливая у меня то, чего не удостаивалась еще ни одна девушка за всю историю. «О, засунь его в меня, Большой Парень», — стонало яблоко, которое я трахал во время того пикника. «О, Большой Парень, трахни меня!» — умоляла молочная бутылка, которую я хранил в подвале, и которую яростно насиловал после школы, смазав предварительно член вазелином. «Давай, Большой Парень, давай!» — повизгивала говяжья печенка, купленная мной в один прекрасный день в мясной лавке. Хотите верьте, хотите — нет, но я, совершенно обезумев, изнасиловал тот кусок мяса по дороге на занятия по подготовке к бар-мицве, спрятавшись за афишной тумбой.

К концу первого года обучения в средней школе — и первого года занятий мастурбацией — я неожиданно обнаружил на нижней стороне своего пениса, у самой головки, небольшое пятнышко, признанное впоследствии родинкой, Рак. Я подхватил рак. Непрестанное дерганье полового члена, бесконечные фрикции довели меня до неизлечимой болезни. А мне еще нет и четырнадцати лет! По ночам, лежа в постели, я обливался горючими слезами. «Я не хочу умирать! Пожалуйста! — всхлипывал я под одеялом. — Не хочу! Пожалуйста!» Но затем, немного поплакав и резонно решив, что в любом случае скоро буду хладным трупом, — я опять принимался дрочить и спускал в собственный носок. Я всегда брал с собой в постель носки — в один из них я кончал перед сном, а во второй — после пробуждения.

Если бы только я мог ограничиться одной мастурбацией в день! Или двумя. Или хотя бы тремя. Увы. Перед лицом грядущей скорой смерти я бил один рекорд за другим. Перед едой. После еды. Во время еды. Я вскакиваю из-за обеденного стола, трагически хватаясь руками за живот.

— Понос! — кричу я. — У меня понос!

Мчусь в туалет, запираю за собой дверь и натягиваю на голову трусы, похищенные из платяного шкафа сестры. Я держал их в кармане, завернутыми в носовой платок. Хлопчатобумажная материя, которой я касаюсь губами, настолько возбуждает меня — само слово «трусы» так возбуждает, — что траектория моей эякуляции достигает невиданных доселе высот: вырвавшись из головки члена подобно ракете, сперма ударяет прямо в лампочку над моей головой, где и повисает перламутровой каплей, к моему ужасу. Перепутавшись, я прикрываю голову руками, ожидая взрыва и звона разбитого стекла — как видите, мысли о катастрофе ни на секунду не покидали меня. Потом, стараясь не шуметь, вскарабкиваюсь на радиатор и снимаю раскаленную каплю с помощью туалетной бумаги. Затем начинается тщательный осмотр — в поисках следов преступления я обследую клеенчатую занавеску, ванну, пол, четыре зубные щетки — Боже избави! — и в ту секунду, когда уже собираюсь открыть дверь, воображая, что замел все следы — в эту самую секунду душа моя уходит в пятки: капля спермы примостилась, подобно сопле, на носке моего ботинка. Я — Раскольников онанизма: клейкие, липкие улики буквально повсюду! Может, у меня и на манжетах сперма? и в волосах? в ушах? Именно эти мысли не дают мне покоя, когда я возвращаюсь за обеденный стол — раздраженный и измученный.

— Не понимаю, почему ты запираешься в ванной на щеколду? — спрашивает отец, разевая набитый красным желе рот. — Ума не приложу. Это же все-таки квартира, а не Центральный вокзал.

— …уединение… я же человек… больше не буду… — бормочу я в ответ, уверенный в своей правоте, а потом отшвыриваю прочь десерт и срываюсь на крик: — Я плохо себя чувствую! Можете оставить меня в покое?!

После десерта — я все-таки съедаю его, потому что очень люблю желе — после десерта я снова в ванной. Переворошив ворох грязного белья, отыскиваю нестиранный бюстгальтер сестры, цепляю одну бретельку за дверную ручку, а другую — за шкафчик для белья: получившееся пугало будит во мне новые мечты. «Давай, Большой Парень, дрочи что есть мочи!» — и я, подстегиваемый маленькими чашечками лифчика Ханны, принимаюсь терзать свой член… как вдруг кто-то стучит в дверь свернутой газетой. Я от страха аж подскакиваю на унитазе.

— Послушай, может ты позволишь и другим посидеть на толчке? — спрашивает отец. — Я уже неделю в сортир не ходил.

Восстановив равновесие на унитазе — это мой большой талант — я взрываюсь, оскорбленный в лучших чувствах:

— У меня понос! Это о чем-нибудь говорит хоть кому-нибудь в этом доме?! — а сам тем временем с еще большим усердием возобновляю дрочку.

А потом лифчик Ханны начинает двигаться. Он колышется! Я закрываю глаза, и вот! — Леонора Лапидус! Девочка из моего класса, у которой самые большие груди, бежит к автобусной остановке, и ее неприступный бюст вздымается, обтянутый блузкой, и я запускаю свои лапы за вырез блузки и высвобождаю груди Леоноры из лифчика, НАСТОЯЩИЕ ГРУДИ ЛЕОНОРЫ ЛАПИДУС, и … и в эту самую секунду я вдруг обнаруживаю, что мама изо всех сил дергает за ручку двери. Двери, которую я-таки забыл закрыть на щеколду! Я знал, что это когда-нибудь случится! Меня застукали! Это конец!

— Открой дверь, Алекс. Я хочу, чтобы ты немедленно открыл эту дверь.

Дверь закрыта! Меня не поймали! И я еще жив — судя по тому, как ведет себя мой живчик. Так вперед же! Вперед! «Лижи меня, Большой Парень! Лижи меня! Я — страстный лифчик Леоноры Лапидус!»

— Алекс, ответь мне. Ты ел после школы хрустящий картофель? Это из-за него ты так страдаешь?

— О-о-охх! О-о-охх!

— Алекс, тебе больно? Может, мне вызвать врача? Алекс, тебе больно, или нет?! Я хочу знать, что именно у тебя болит. Отвечай.

— А-ах! А-ах!

— Алекс, не смывай за собой унитаз, — слышен из-за двери строгий голос моей мамы. — Я хочу посмотреть, что там у тебя. Мне не нравятся эти звуки.

— А вот я, — встревает в переговоры отец, впечатленный, как водится, моими достижениями, — я уже неделю в сортир не ходил.

Именно в эту секунду я вскакиваю с унитаза и, постанывая, словно подстегиваемое кнутом животное, спускаю три капли чего-то клейкого в кусок ткани, за которым моя плоскогрудая восемнадцатилетняя сестра прячет свои соски. Это мой четвертый оргазм за день. Когда же я начну истекать кровью?

— Поди сюда, пожалуйста, — говорит мама. — Зачем ты спустил воду? Я же просила тебя не делать этого.

— Я забыл.

— И что же там было такого необычного? Почему ты спустил воду столь поспешно?

— Понос.

— Преимущественно жидкий или похожий на детские какашки?

— Я не смотрел. Не смотрел я!! И не говори мне «какашки» — я уже скоро школу заканчиваю!

— Не надо на меня кричать, Алекс. Поносом тебя не я наградила, уж поверь. Если бы ты ел только то, что готовлю я, ты не бегал бы в туалет по пятьдесят раз на дню. Мне Ханна обо всем рассказала, так что ты не думай, будто я не в курсе того, что происходит.

Она недосчиталась трусов! Меня раскрыли! О, почему я не умер! Я хочу умереть! Как можно быстрее!

— Ну… и что же происходит?.. — осторожно спрашиваю я.

— Ты вместе с Мелвином Вейнером заходишь после школы в закусочную «У Харолда» и кушаешь там хрустящую картошку. Разве не так? И не надо мне лгать! Ты кушаешь хрустящий картофель с кетчупом в закусочной на Готорн-авеню, или нет? Джек, поди сюда, я хочу, чтобы ты тоже это слышал, — зовет мама отца (тот сменил меня на унитазе).

— Послушайте, могу я спокойно посидеть на толчке? — отзывается папа. — У меня что, без того забот мало, чтобы на меня еще орали, когда я сижу на унитазе?!

— Ты знаешь, чем занимается твой сын после школы — этот отличник, которому родная мать уже не смеет говорить слово «какашка» — такой он взрослый! Чем, по-твоему, занимается твой сын, когда его никто не видит?

— Вы можете меня оставить в покое?! — орет отец. — Могу я посидеть спокойно?! Может, у меня что-нибудь получится на этот раз.

— Вот увидишь, что будет, когда папа узнает, какие вещи ты вытворяешь вопреки здравому смыслу и во вред собственному здоровью… Алекс, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ты у нас такой умный, ты теперь знаешь ответы на все вопросы — так вот, ответь мне: отчего, по-твоему, Мелвин Вейнер заболел хроническим колитом? Почему этот ребенок половину своей жизни провел в больницах?

— Потому что он ест хрустящую картошку.

— Не смей надо мной смеяться!

— Ну хорошо! — ору я. — Так отчего же он заболел колитом?!

— Потому что он ест хрустящий картофель! Только ничего смешного в этом я не вижу! Потому что для этого ребенка еда — это хрустящая картошка и бутылка «пепси». Потому что завтрак его состоит — знаешь из чего? Завтрак — наиболее важный из всех приемов пищи. И это не мнение твоей матери, Алекс. Так считают все самые знаменитые диетологи. Так вот: знаешь ли ты, что Мелвин Вейнер ест на завтрак?

— Пончики.

— Да, пончики, мистер Умник, мистер Взрослый. И кофе. Кофе и пончики. И с этого тринадцатилетний пишер начинает свой день! С полупустым желудком! Но тебя-то, слава Богу, воспитывают по-другому. Твоя мама не шляется подобно некоторым — не буду называть никаких имен — по магазинам все дни напролет. Скажи мне, Алекс, если это, конечно, не тайна. Или, может быть, я глупая и ничего не понимаю… Скажи мне: чего ты добиваешься? Что ты хочешь этим доказать? Зачем ты пичкаешь себя всякой дрянью, когда ты можешь придти домой и съесть булочку с маком, а потом запить ее стаканом молока? Я хочу знать правду. Обещаю не говорить об этом папе, — говорит мама, многозначительно понижая голос, — но я должна узнать правду из первых рук.

Мама выдерживает паузу. Тоже многозначительную. И продолжает:

— Ты кушаешь там только хрустящий картофель, дорогой, или еще что-нибудь?.. Скажи мне, пожалуйста, какую еще дрянь ты кушаешь там, чтобы мы выяснили первопричину твоего поноса. Мне нужен твой честный и прямой ответ, Алекс. Ты там кушаешь гамбургеры, да? Ответь мне, пожалуйста, когда ты спускал воду в унитазе — там был гамбургер?

— Я тебе сказал уже — не смотрю я в унитаз, когда спускаю воду! Меня, в отличие от тебя, не интересуют какашки! Тем более чьи-то!

— Ах, ах, ах! Тринадцать лет, и уже ничего ему не скажи! И кому ты так грубишь? Человеку, который спрашивает тебя о твоем здоровье! Который заботится о твоем благополучии! — вопиющая непостижимость ситуации, того гляди, заставит ее расплакаться. — Алекс, ну почему ты становишься таким? В чем дело? Скажи мне, пожалуйста, чем мы заслужили такое твое отношение? Что мы сделали такого ужасного?

Я думаю, что ее на самом деле заботит. Мне кажется, что мама считает вопрос риторическим. Самое ужасное, что так считаю и я. Что они сделали для меня, кроме самопожертвования? Этот ужасный факт до сих пор вне моего понимания, доктор. До сих пор!

Теперь я должен приготовиться к разговору шепотом. Я научился улавливать шепот за милю: мы начинаем обсуждать головные боли отца.

— Алекс, разве ты не знаешь, что у отца такие головные боли, что он почти ничего не видит? — Мама проверяет, не слышит ли нас отец. Боже упаси, если он вдруг узнает о том, в каком критическом состоянии его здоровье. — Разве ты не знаешь, что на следующей неделе папе предстоит обследование?

— Какое обследование?

— «Приводите его, — сказал мне доктор. — Проверим, нет ли у него опухоли», — шепчет мама.

Все, цель достигнута. Я начинаю плакать. Каких-либо стоящих причин для моих слез нет, но в нашей семейке каждый старается поплакать хотя бы раз в день. Мой отец — вы должны это понять, и у меня нет в этом никаких сомнений, ибо шантажисты составляют значительную часть человеческого сообщества, а следовательн, смею предположить, и значительную часть вашей клиентуры, доктор, — так вот, мой отец «проходит обследование» на предмет опухоли столько, сколько я себя помню. Постоянные головные боли преследуют его, конечно же, из-за запоров. А запорами папа мучается потому, что деятельностью его пищевого тракта ведает фирма «Беспокойство, Страх и Отчаяние». Это правда, что доктор однажды сказал моей маме, что он готов проверить, нет ли у ее супруга опухоли. «Если это вас осчастливит» — таков, похоже, был подтекст. «Хотя, — предположил тогда доктор, — будет дешевле и, возможно, эффективнее поставить вашему супругу клизму». Я знаю обо всем этом, и тем не менее сердце мое разрывается при одной мысли о том, что череп моего отца может расколоться от злокачественной опухоли.

Да, мама всегда добьется своего, и она это знает. Я напрочь забываю о собственной неизлечимой болезни — раке полового члена, — и погружаюсь в глубокую печаль. До сегодняшнего дня я неизменно печалюсь, стоит мне только подумать о том, сколько сфер человеческой жизни находится вне понимания моего отца. И вне его досягаемости. У папы нет денег, нет образования, он не умеет говорить; он любопытен, но бескультурен; напорист, но ему не к чему приложить свою энергию; папа обладает опытом, но лишен мудрости… С какой легкостью эти несоответствия вызывают у меня слезы! Почти с той же легкостью, с какой они вызывают у меня ярость.

Личностью, с которой папа настойчиво предлагал мне брать пример, был в одно время театральный продюсер Билли Роуз. Уолтер Уинчел рассказал моему отцу, что карьера Билли Роуза началась с того, что Бернард Барух принял его на работу секретарем, поскольку Билли Роуз отлично владел стенографией.

— И кем был бы сейчас Билли Роуз, если бы не знал стенографии, Алекс? Никем! Так почему же ты противишься этому?

Еще до стенографии мы с отцом сражались по поводу пианино. Этот человек, у которого в доме не было ни проигрывателя, ни хотя бы одной пластинки, был просто одержим страстью к музыкальным инструментам.

— Я не понимаю, почему ты не хочешь играть на музыкальном инструменте? Я просто ума не приложу. Твоя двоюродная сестра, маленькая Тоби, может сесть за пианино и сыграть любую песню — какую захочешь. Стоит ей просто сесть за пианино и сыграть «Чай для двоих», и каждый из присутствующих уже ее друг. У нее нет проблем с друзьями, Алекс, у нее нет проблем с популярностью. Ты только скажи мне, что будешь заниматься музыкой, и я завтра же куплю тебе пианино. Алекс, ты слышишь, что я тебе говорю? Я предлагаю тебе нечто такое, что может изменить всю твою жизнь!

Но то, что предлагал мне отец, меня не интересовало. А то, что я хотел, он мне никогда не предлагал. Но что в этом необычного? Почему это до сих пор так мучает меня? После стольких лет! Доктор, от чего я должен избавиться — от ненависти… или от любви? Скажите же мне… Потому что я до сих пор не удосужился вспомнить ничего хорошего — я имею в виду те воспоминания, которые вызывают во мне восторженно-щемящее чувство утраты… Эти воспоминания, похоже, так или иначе связаны с погодой, с определенным временем суток. Они иногда вспыхивают в моем сознании с такой остротой, что в те мгновения я уже не в подземке, не в офисе, не на обеде с красивой девушкой, — нет! В эти секунды я возвращаюсь в детство, к ним. Это — воспоминания практически ни о чем, и тем не менее они представляются мне столь же переломными моментами моей жизни, каким является, например, момент моего зачатия. Моя благодарность — да-да, благодарность — столь безмерна, любовь моя к родителям так пронзительна и безгранична, что я, похоже, действительно помню то мгновение, когда папины сперматозоиды оплодотворили мамину яйцеклетку… Я на кухне (может быть, впервые в жизни). «Посмотри в окно, малыш», — говорит мама, и я послушно поворачиваю голову.

— Видишь? Этот багрянец? — показывает мама. — Настоящее осеннее небо.

Первая поэтическая строчка, услышанная мною! И я запомнил ее! Настоящее осеннее небо… Или еще: морозный январский день, сумерки — о, эти воспоминания о сумерках убьют меня, ей-Богу, — в окошке уже висит луна, я только что вернулся домой, щеки мои пунцовые от мороза, и я заработал доллар, сгребая снег с тротуара.

— Знаешь, что я приготовила тебе на обед? — сладко воркует мама. — Знаешь, что я приготовила моему трудолюбивому мальчику? Твое любимое зимнее блюдо. Тушеную баранину.

…Ночь. Все воскресенье мы провели в Нью-Йорке, ходили в Радио-Сити, побывали в Чайна-тауне, и вот теперь возвращаемся домой через мост Джорджа Вашингтона. Кратчайший путь из Нью-Йорка в Джерси-Сити лежит через тоннель «Холланд», но я так просил поехать по мосту, да и мама находит подобную поездку «расширяющей кругозор». И поэтому папа делает десятимильный крюк. На переднем сиденье сестра считает вслух многочисленные опоры моста, между которыми натянуты великолепные, расширяющие кругозор тросы, а я засыпаю на заднем сиденье, уткнувшись носом в мамино черное котиковое пальто.

В один из зимних уик-эндов мы всей семьей едем в Лейквуд. Ночь с субботы на воскресенье. На одной из двуспальных кроватей спим мы с отцом, на другой свернулись калачиком мама с Ханной. На рассвете меня будит папа, мы тихо одеваемся и, подобно заключенным, решившимся на побег, бесшумно выскальзываем из комнаты.

— Пойдем, — шепотом говорит отец, жестами показывая мне, что надо надеть пальто и шапку. — Я хочу показать тебе кое-что. Я не говорил тебе, что работал здесь официантом, когда мне было шестнадцать?

Мы выходим из отеля, и папа показывает на безмолвную, изумительной красоты лесную чащу.

— Ну как? — спрашивает отец. Мы идем рядышком — «спортивным шагом» — вдоль серебристого озера. — Дыши глубже. Вдыхай хвойный аромат полной грудью. Это самый лучший воздух на земном шаре — хороший зимний хвойный воздух.

Хороший зимний хвойный воздух — еще один родитель-поэт! Я не испытал бы подобного трепета, даже если бы родился сыном Вордсворта!..

Летом папа остается в городе, а мы втроем отправляемся на побережье, где на месяц снимаем меблированную комнату. Отец присоединится к нам в последние две недели, когда начнется его отпуск… но в это время Джерси-Сити так распухает от влажности, и на город с близлежащих болот обрушиваются такие полчища комаров, что папа после работы трясется по старому разбитому шоссе шестьдесят пять миль — только ради того, чтобы провести ночь с нами в обдуваемой бризом комнате на Брэдли-Бич.

Он приезжает, когда мы уже поужинали. Впрочем, папа ужинать не торопится. Он снимает с себя потемневшую от пота одежду, в которой он целый день кружил по городу, собирая взносы, и надевает плавательный костюм. Я беру полотенце и иду вслед за отцом, который шлепает к пляжу в туфлях с развязанными шнурками. На мне чистенькие шорты и футболка без единого пятнышка, я смыл под душем морскую соль, и мои волосы — мои мальчишечьи кучеряшки, поддающиеся еще гребешку — аккуратно расчесаны на пробор. Вдоль дощатого настила тянутся ржавые железные поручни. Я усаживаюсь на них и смотрю вниз. Там мой папа пересекает в своих туфлях с развязанными шнурками пустынный пляж. Аккуратно расстилает полотенце, кладет часы в правую туфлю, очки — в левую… И вот он готов к погружению в морскую пучину. До сегодняшнего дня я вхожу в воду так, как меня учил отец: сначала погружаю в воду кисти рук, затем смачиваю подмышки, плескаю себе в лицо, осторожно — очень-очень осторожно — выливаю пригоршню воды на затылок… Такой способ действует очень освежающе и одновременно позволяет избежать шокового воздействия холодной воды на организм. Освеженный, избежавший шока, отец оборачивается, комически машет рукой в ту сторону, где, по его мнению, находится его сын, и плюхается спиной в море. Лежит на спине, раскинув руки. Лежит неподвижно — он работает, он вкалывает изо всех сил, и все ради меня, — затем переворачивается, наконец, на живот, шлепает несколько раз руками по воде, нащупывает дно и медленно бредет к берегу. Его короткое мокрое туловище поблескивает под последними лучами солнца, которое садится за горизонт у меня за спиной, в задыхающемся от влажного зноя Нью-Джерси, откуда меня так удачно вывезли.

И таких воспоминаний у меня много, доктор. Очень много. Это я вам про своих родителей рассказываю.

emp

Но… но… но… — дайте-ка я возьму себя в руки — вот уже новое видение. Папа выходит из ванной, яростно массируя затылок и морщась от изжоги.

— Ну, что у вас тут за срочное дело, о котором вам неймется поговорить?

— Нет, ничего… — отвечает мама. — Мы уже обо всем договорились.

Папа укоризненно смотрит на меня. Он живет ради меня, и я это знаю.

— Что он натворил?

— Что было — то было. Мы уже обо всем договорились, слава Богу, — говорит мама. — Сам-то ты как? Сходил?

— Конечно, не сходил.

— Джек, что с тобой будет — с твоими кишками?

— Думаю, они окаменеют — вот что с ними будет.

— Это потому, что ты слишком быстро кушаешь.

— Я не кушаю быстро.

— А как же ты кушаешь — медленно, что ли?

— Я ем нормально.

— Ты ешь как свинья. Кому-то все равно надо сказать тебе об этом.

— Ты иногда выражаешься весьма изысканно. Не замечала?

— Я всего лишь говорю правду, — парирует мама. — Я целый день суечусь на кухне, а ты вечно ешь так, словно спешишь на пожар. А этот — этот решил, что я готовлю недостаточно вкусно. Он предпочитает травиться и путать меня до смерти.

Что он натворил?

— Мне не хочется огорчать тебя, — отвечает мама. — Поэтому давай просто забудем о том, что произошло.

Но мама не может забыть, и потому теперь уже она начинает плакать. Видите ли, ее тоже вряд ли можно назвать самым счастливым человеком в мире. Когда-то мама была стройной девчонкой, которую мальчишки-старшеклассники дразнили «рыжей». В десятилетнем возрасте я просто с ума сходил — так мне нравился мамин школьный альбом. Я хранил его в одном ящике стола вместе с другим сокровищем — коллекцией марок.

Софи Гинская, по прозванью «рыжая»,

Далеко она пойдет, умница бесстыжая.

Это про мою маму!

Кроме того, мама работала в свое время секретаршей у футбольного тренера. По нынешним временам не ахти какая должность, но для молоденькой девушки в годы первой мировой войны это был такой пост, ради которого стоило остаться в Джерси-Сити. Так, во всяком случае, казалось мне, когда я перелистывал страницы маминого школьного альбома, а она, показывая на фотографию темноволосого парня, который за ней ухаживал в юности, говорила (цитирую дословно): «Теперь он крупнейший производитель горчицы в Нью-Йорке». «И я могла выйти замуж за него, а не за папу», — признавалась мне мама по секрету — и не раз. Иногда я воображал, как бы сложилась мамина и моя жизнь, если бы она действительно стала супругой того парня. Как правило, подобные мысли приходили мне в голову, когда папа вел нас обедать в деликатесную на углу. И осматривался и думал про себя: «Мы могли бы быть производителями всей этой горчицы». Похоже, мама моя в эти минуты думала о том же.

— Он кушает хрустящую картошку, — всхлипывает мама и бессильно опускается на стул, чтобы раз и навсегда Выплакать Всю Свою Душу. — Они вместе с Мелвином Вейнером после школы объедаются хрустящим картофелем. Джек, скажи ему… я всего лишь мать… Скажи ему, чем это может закончиться. Алекс, — говорит она пылко, внимательно наблюдая за тем, как я бочком пытаюсь улизнуть из кухни, — Алекс, понос — это только начало. А наешь, чем это кончается? С твоим чувствительным желудком? Знаешь, чем это закончится? Ты будешь ходить с пластмассовым судном, привязанным к твоей попе!

Кому за всю историю человечества удавалось устоять перед слезами женщины?! Моему отцу. Я — второй.

— Слышал, что мама сказала? — поворачивается ко мне отец. — Не ешь после школы хрустящий картофель.

— И вообще никогда его не ешь, — умоляет мама.

— И вообще никогда его не ешь, — повторяет отец.

— И гамбургеры не кушай, — всхлипывает мама.

— И гамбургеры не кушай, — говорит папа.

— Гамбургеры, — говорит мама с омерзением, словно произносит вслух имя Гитлера, — они кладут в них Бог знает что — а он их кушает. Джек, пусть он поклянется не есть эту гадость, пока не поздно.

— Клянусь! — ору я. — Клянусь!

И опрометью бросаюсь из кухни. Куда? Ну куда же еще…

Расстегиваю штаны, яростно хватаюсь за член, высвобождаю его из трусов…

— Алекс, не спускай за собой воду! — раздается из-за двери мамин голос. — Алекс, ты слышишь меня? Я должна посмотреть, что там в унитазе!

Доктор, вы понимаете, в каком я был положении? Мой член являлся в доме тем единственным предметом, о котором я мог сказать, что он принадлежит мне. Поглядели бы вы на мою мать во время эпидемии полиомиелита! Ей-Богу, она была достойна какой-нибудь медали. Открой рот. Почему у тебя горло красное? У тебя болит голова, да? Почему ты это скрываешь? Ты не пойдешь ни на какой бейсбол, Алекс, пока я не увижу, что ты можешь поворачивать шею. Тебе трудно поворачивать шею? Тогда почему ты держишь ее так странно? Ты кушаешь так, будто тебя тошнит. Тебя тошнит? Но ты кушаешь так, будто тебя тошнит. Не смей пить воду из-под крана, когда будешь играть в бейсбол. Если захочешь пить — потерпи до дому. У тебя сухость в горле, да? Но я же вижу, как ты глотаешь. Вот что, мистер Джо Ди Маджио: мне кажется, что тебе лучше забыть про эту бейсбольную рукавицу и лечь в постель. Я не собираюсь отпускать тебя носиться по площадке в такую жару. С таким-то горлом. Нет-нет. Ну-ка измерь температуру. Мне не нравится, как ты хрипишь. Честно говоря, мне кажется, что ты давно уже ходишь с таким горлом и ничего мне не говоришь. Почему ты мне ничего не говоришь? Алекс, полиомиелиту нет дела до бейсбола. Стоит заболеть, и ты останешься калекой на всю жизнь! Я не хочу, чтобы ты играл в бейсбол, и это окончательно! И не надо есть гамбургеры. И майонез не надо. И печенку. И тунца. Не все так щепетильны, как твоя мать.

Ты привык жить в стерильно чистом доме. А кто знает, из каких продуктов они готовят в ресторане? Знаешь, почему твоя мать всегда садится спиной к кухне, когда мы обедаем «У Чинка»? Потому что я не хочу видеть, что там творится за моей спиной. Алекс, мой все подряд, понял? Все! Бог знает, чьи руки касались этих приборов до тебя.

Послушайте, разве я преувеличиваю, когда говорю, что остался амбулаторным больным только благодаря чуду? Истерия и предрассудки. Осторожно. Берегись. Не делай того. Не делай этого. Не нарушай закон. Какой закон? Чей закон? Да если бы они вдели кольца в носы и выкрасились в синий цвет — они больше соответствовали бы своему содержанию! Все эти запреты и заповеди — не ешь то, не ешь это… А ведь у нас и без того сумасшедшая семейка. Мои родители до сих пор смеются, вспоминая, как я, будучи еще в нежном возрасте, наблюдал в окно снежную бурю, а потом вдруг обернулся и спросил с надеждой: «Мамочка, а мы верим в зиму?» Вы понимаете, о чем я говорю? Меня воспитали зулусы и готтентоты! Когда я просто пил стакан молока, закусывая его бутербродом с салями — это воспринималось как вызов самому Господу. Вообразите же, что творилось с моим сознанием во время занятий онанизмом! Чувство вины, страх и ужас переполняли мою душу! Что в их мире не было чревато опасностью, не кишело микробами, не сопрягалось с риском? О Господи, ну где же удовольствие, вкус к жизни? Где смелость и отвага? Кто заполнил души моих родителей страхом перед жизнью? Теперь, когда отец на пенсии, у него осталась по сути одна только вещь, которой можно бояться — скоростная магистраль «Нью-Джерси».

— Я не поеду по этой дороге ни за какие деньги. Нужно совершенно выжить из ума, чтобы осмелиться путешествовать по этому шоссе, это узаконенный способ умерщвлять людей…

Послушайте, знаете, о чем он мне напоминает трижды в неделю по телефону? Причем я беру в счет только те звонки, на которые отвечаю — а так телефон у меня звонит без устали с шести вечера до десяти — ежедневно.

— Продай ты эту машину, а? — умоляет отец трижды в неделю. — Окажи мне услугу: продай свою машину, чтобы я мог спокойно спать по ночам. Зачем тебе машина в этом городе — ума не приложу. Зачем тратиться на страховку, гараж, ремонт — это я даже и не пытаюсь понять. Я не могу понять другого — почему ты живешь в этих джунглях? Сколько опять содрали с тебя эти грабители за квартирку два на четыре? Пятьдесят долларов в месяц. Ты сошел с ума. Для меня загадка — почему ты не хочешь вернуться в Джерси? Что ты нашел в этом шуме, гари и разгуле преступности…

А мама?! Она продолжает говорить шепотом. Софи шепчет! Раз в месяц я езжу обедать к родителям, и эта поездка превращается в баталию, требующую полной отдачи, напряжения всех сил, а также хитрости и коварства. Впрочем, за все эти годы мне удалось незаметно свести количество подобных сражений к минимуму. Итак, раз в месяц я приезжаю к родителям, звоню, мама открывает дверь, и начинается шепот!

— Даже и не спрашивай, что я пережила вчера.

Я и не спрашиваю.

— Алекс, — продолжает мама «сотто воче», — ты даже не представляешь, как может на него повлиять в такие дни твой звонок.

Я киваю.

— И еще, Алекс, — я опять киваю: усилия минимальные, но иногда срабатывает. — На будущей неделе у отца день рождения. Мне самой не обидно, что ты не прислал мне открыток на День Матери и в день рождения — меня это не огорчает. Но отцу исполняется шестьдесят шесть, Алекс. Это не шутки, Алекс — это веха в человеческой жизни. Так что пришли ему открытку. Ты от этого не умрешь.

Доктор, эти люди — невероятны! Они непостижимы! Эти двое — самые выдающиеся производители чувства вины! Они растапливают меня, как растапливают куриный жир! «Позвони, Алекс. Приезжай, Алекс. Держи нас в курсе, Алекс. Пожалуйста, впредь не исчезай без предупреждения. В прошлый раз, когда ты куда-то уехал, не сообщив нам об этом, папа уже готов был звонить в полицию. Знаешь, сколько раз на дню он тогда звонил тебе? Вот представь себе».

— Мама, — цежу я сквозь зубы, — если я умру, то полиция обнаружит труп уже через трое суток, уверяю тебя.

— Не говори так! Избави Бог! — плачет мама. О, она такая красивая, когда плачет. И она знает это. Она знает, как воздействовать на меня. Разве я ждал чего-то иного? Как я могу требовать от собственной матери невозможного? — Алекс, это так просто: снять телефонную трубку и набрать номер. Не так уж долго нам осталось надоедать тебе.

Доктор Шпильфогель, это моя жизнь, моя единственная жизнь, и я живу в еврейском анекдоте. Я — «сын» из еврейского анекдота — но только это не анекдот! Господи, кто сотворил нас такими уродами? Такими трусливыми, истеричными и слабыми? «Осторожно! Не делай этого! Алекс — нет!» И почему, лежа в своей одинокой постели и в Нью-Йорке, я продолжаю безнадежно терзать свой член? Доктор, как называется моя болезнь? Может, это то самое «еврейское страдание», о котором я столько раз слышал? Может, это следствие погромов и гонений? Оскорблений и издевательств, которым мы подвергаемся со стороны гоев вот уже две тысячи лет? О, мои тайны! О, трепет! О, стыд, пот и смущение! Манера противостоять самым простым превратностям судьбы! Доктор, я не могу больше бояться неизвестно чего! Наделите меня мужеством! Сделайте меня храбрым! Сильным! Сделайте меня цельным! Хватит быть прилежным еврейским мальчиком, на людях доставляющим радость своим родителям, а наедине с собой терзающим свой член! Хватит!

ЕВРЕЙСКИЙ БЛЮЗ

Где-то на девятом году жизни одно из моих яичек, очевидно решив, что оно достаточно пожило в мошонке, вдруг начало двигаться на север. Сперва я ощущал, как оно в нерешительности колеблется на границе с тазом, но затем, как бы отбросив прочь сомнения, яичко углубилось в недра моего тела. Чем-то оно напоминало выжившего в кораблекрушении счастливца, который носится по волнам в спасательной шлюпке. Вскоре, найдя безопасное местечко за крепостной стеной моего скелета, яичко решило свить себе там гнездо, оставив своего собрата в одиночку противостоять, находясь в мошонке, многочисленным опасностям мальчишеского мира, как-то: шурупам, заборам, палкам, камням, перочинным ножикам и прочим вещам, которые сводили с ума мою мать. О чем она и не уставала мне напоминать. Напоминать, напоминать, напоминать. Напоминать снова и снова.

И снова.

Итак, мое левое яичко обосновалось по соседству с паховым проходом. Нажимая пальцем на складку между мошонкой и бедром, я в первые недели его бегства ощущал податливую округлость яичка; однако затем наступили ночи страха, когда я в ужасе ощупывал себя от лобка вплоть до грудной клетки, надеясь отыскать беглеца. Увы — путешественник скрывался в неизвестных мне местах. Куда же оно делось, мое яичко?! Как высоко оно заберется, прежде чем закончит свой поход? Неужели в один прекрасный день, отвечая в классе у доски, я открою рот — и на кончике языка вдруг окажется мое яйцо? В школе на уроках пения мы пели хором песню:

Я — капитан своей судьбы!

Я — хозяин своей души!

А тем временем внутри моего собственного тела одно из яичек развязало анархистский мятеж. И я был не в силах водворить его на место!

Примерно в течение полугода, пока отсутствие яичка не было замечено во время ежегодного профилактического осмотра нашим семейным доктором, я не раз обдумывал свое диковинное положение. Я знал, что в мозг яичко точно не проберется — нет! Но что будет, если вдруг по пути назад яичко решит остаться навсегда в кишечнике и превратится в подобие такого яйца, которое мне довелось видеть однажды, когда мама потрошила цыпленка. А если у меня начнут расти груди? А если мой несчастный пенис усохнет, станет хрупким и в один прекрасный день отвалится и останется у меня в руке, когда я буду писать? Может, я превращаюсь в девочку? Или, что гораздо хуже, в такого мальчика, которому Роберт Рипли из передачи «Хотите — верьте, хотите — нет» заплатит вознаграждение в размере ста тысяч долларов. Хотите — верьте, хотите — нет, но в Нью-Джерси живет девятилетний мальчик, который не отличается от обычных мальчиков ничем, кроме того, что он может рожать детей.

Кому достанется награда? Мне или тому, кто сообщит о чудо-мальчике?

Доктор Иззи пощупал мою мошонку так, словно выбирал себе отрез на костюм, и сказал папе, что мне нужно будет сделать несколько гормональных инъекций. Одно из моих яичек не до конца опускается в мошонку — не может быть, это неслыханно… «А если уколы не помогут?» — не на шутку встревожился папа. Что тогда?.. Здесь, на самом интересном месте, меня выпроваживают в приемную. Полистай там журналы.

Уколы помогли. Я спасен от ножа. (В очередной раз!)

Ох уж этот папа! Этот добрый, беспокойный, непостижимый, страдающий запорами папа! Обреченный на запоры этой Святой Протестантской Империей! Уверенность в себе и изобретательность, властность и обширные связи, — папа был лишен всего того, что позволяло голубоглазым и светловолосым его сверстникам воодушевлять людей, командовать ими, а в случае необходимости и притеснять их. Как папа мог притеснять кого-то? Его самого притесняли. Как он мог командовать людьми? Он был лишен всякой власти. Как он мог наслаждаться триумфом, если так презирал триумфаторов? И, быть может, саму идею триумфа.

— Они боготворят евреев, ты знаешь об этом, Алекс? Вся их религия основана на почитании личности, которая была самым ярко выраженным евреем своей эпохи. Как тебе нравится этот их идиотизм? Как тебе нравится это наглое надувательство? Иисус Христос, которого они считают Богом, на самом деле был евреем! И что меня убивает, когда я размышляю по этому поводу: никто, кроме меня, не обращает на это внимания! Никому нет дела до того, что он был евреем — как ты и я, — а они взяли этого еврея и превратили, уже после смерти, в Бога. А потом — от этого вообще можно свихнуться — потом эти грязные ублюдки вдруг поворачиваются на сто восемьдесят градусов, и кто же оказывается первым в составленном ими списке будущих жертв? Кого они без устали истребляют вот уже две тысячи лет? Евреев! Народ, который дал им их возлюбленного Христа! Я уверяю тебя Алекс, ты за всю жизнь не отыщешь второго такого же собрания омерзительной чепухи, каковым является христианская религия. И именно в эту чепуху веруют все эти так называемые «шишки». Уж поверь мне.

К сожалению, на домашней передовой презрение к могущественному противнику постепенно вытеснялось оборонительной стратегией, ибо с течением времени врагом отца все в большей степени становился его собственный сын. И в самом деле — в тот продолжительный период гнева, который по-иному назывался моей юностью, более всего меня пугало в отце не то, что он в любой момент мог обрушить на меня свою ярость — нет! Скорее я опасался того, как бы не сбылись проклятия, которые я мысленно обрушивал на него всякий раз, когда наша семья собиралась за ужином. Как я хотел послать его к черту, когда он ел прямо из общего блюда, залезая в него своей вилкой, или когда громко прихлебывал, обжигаясь, суп — вместо того, чтобы подождать, пока тот остынет; каких только бед я не накликал на отца, когда он осмеливался, не дай Бог, высказать свое мнение по какому-либо поводу… Что меня пугало больше всего, так это осуществимость моих смертоносных желаний. Если бы я попытался претворить их в жизнь, то, вполне возможно, преуспел бы в этом. Вполне возможно, что он сам бы помог мне! Если бы я осмелился перегнуться через стол, нацелясь пальцами в отцовский кадык, то папа незамедлительно свалился бы под стол с высунутым языком. Кричать-то он кричал, и пререкаться из-за пустяков был мастер. А уж ворчать, ворчать-то умел!.. Но защищать себя? От собственного сына!

— Алекс, не смей пререкаться с отцом! — предупреждает меня мама, когда я выскакиваю из рычащей кухни и, разражаясь воплями, достойными Аттилы, бегу в свою комнату, не доев ужин. — Если ты не прекратишь вести себя подобным образом, то доведешь отца до инфаркта!

— И замечательно! — ору я в ответ, захлопывая дверь в свою комнату перед самым ее носом. — Отлично! — воплю я, доставая из шкафа нейлоновую куртку, которую всегда ношу только с поднятым воротником (что бесит мою маму не меньше, чем сама эта отвратительная куртка). — Великолепно! — кричу я, и со слезами на глазах выбегаю из дома, чтобы выместить злобу на кеглях в заведении на углу.

Господи, если бы только мой отец был мне матерью! А мама — отцом! Увы, в нашей семейке путаница полов! Кто по справедливости должен наступать, отступая — и кто должен отступать, наступая?! Кто должен распекать, а не падать духом от беспомощности, размякая благородным сердцем? И кто должен падать духом вместо того чтобы распекать, поправлять, критиковать, корить и хулить без конца? Заполнять патриархальный вакуум?! Слава Богу! Слава Богу, что у него хотя бы есть член и яйца! При всей уязвимости его мужского начала перед лицом гойского мира красноречивых блондинов, мужским инструментом мой папа (дай ему Бог здоровья) был укомплектован по высшему разряду: два здоровых яйца, которыми гордился бы любой король, и шланг невообразимой длины и толщины. И все это было настоящим. В этом я абсолютно уверен. Они свисали между его ног, они были частью его тела, их нельзя было отделить от него!

emp

Конечно, в домашней обстановке я гораздо чаще имел счастье лицезреть мамины прелести, нежели отцову гордость. А однажды я даже видел мамину менструальную кровь… Видел, как матово поблескивает на линолеуме возле кухонной мойки две алые капли. Всего две капли. И было это более четверти века тому назад. Но те две капли по прежнему сверкают на иконе, изображающей мою маму. Икона эта висит в моем Музее Обид и Огорчений (рядом с пакетом гигиенических салфеток и парой нейлоновых чулок, о которых я расскажу чуть попозже). Еще на той иконе бесконечная кровавая капель. Кровь капает с сушильной доски в кастрюлю. Это мама сцеживает кровь из куска мяса, чтобы продукт очистился от скверны. Может, я что-то и путаю — пожалуй, я уже начинаю походить на Атреева отпрыска со своим смакованием крови, — но я отчетливо вижу маму стоящей возле раковины. Она натирает кусок мяса солью, и вдруг у нее начинаются «женские проблемы». Закричав, мама пулей вылетает из кухни и мчится в спальню. Мне тогда было лет пять, но те две капли крови стоят перед моим мысленным взором до сих пор… Как и пакет гигиенических салфеток… Как чулки, которые медленно натягивает мама… Как — надо ли об этом даже говорить? — как хлебный нож, с помощью которого мне пустят кровь, если я не съем свой ужин. О этот нож! Этот нож! Что меня поражает больше всего — моя мама отнюдь не считает применение хлебного ножа постыдным поступком, и даже не пытается скрыть это. Я лежу в своей кровати и слышу, как мама жалуется подругам, пришедшим к нам в гости на партию макао:

— Мой Алекс стал так плохо кушать, что мне приходится стоять над ним с ножом.

И ни одна из маминых подруг не находит подобную тактику перехлестом. Мне приходится стоять над ним с ножом! И ни одна из этих женщин не встает из-за стола и не покидает тотчас дом, в котором такое творится! Потому что в их мире стоять с ножом над плохо кушающими детьми — обычное дело!

Спустя несколько лет мама в один прекрасный день кричит из ванной:

— Беги в аптеку! Купи гигиенические пакеты! Немедленно!

Какая паника в ее голосе! Как я бежал! Потом я мчусь домой и, переводя дыхание, протягиваю пакет бледным пальцам, показавшимся в узкой щели приоткрытой двери… Хотя мамины менструальные проблемы пришлось в конце концов решать хирургическим путем, я, тем не менее, не могу простить ей того эпизода. По мне, лучше бы она истекла кровью в ванной, но удержалась от того, чтобы посылать одиннадцатилетнего парня за гигиеническими салфетками. Где была моя сестра, скажите на милость? Почему, в конце концов, мама не удосужилась иметь под рукой запасной гигиенический пакет — на всякий пожарный случай?! Почему эта женщина была столь бесчувственна к ранимой психике собственного маленького сына — бесчувственна, с одной стороны, к проявлениям моего стыда, а с другой стороны, столь созвучна моим самым сокровенным желаниям?

…Я еще такой маленький, что вряд ли соображаю, к какому полу принадлежу. Во всяком случае, так принято считать. Время близится к полудню. Весна. Мне четыре года. В маленьком палисаднике перед нашим домом появились первые багряные бутоны. В открытые окна врывается благоухающий весенний ветерок. Воздух в комнатах напоен нежным ароматом и наэлектризован маминой бурной деятельностью: она закончила стирку и развесила белье; она испекла на вечер мраморный торт, истекающий— опять «истекающий»! опять кровь! опять этот нож! — истекающий шоколадом. Она постирала белье и испекла торт. Она вымыла полы в ванной и на кухне и застелила их газетами. Она вытерла пыль. Она, конечно же, все пропылесосила. Она вымыла посуду и (я ей в этом немного помог) убрала ее в буфет. Все утро мама работала, беззаботно насвистывая лишенную определенной мелодии песенку — так поет канарейка от избытка здоровья и радости. Пока я рисовал для нее карандашом картинку, мама успела принять душ, и вот теперь одевается в залитой солнцем спальне перед выходом в город. Она поведет меня гулять. Мама сидит на краю постели в лифчике и поясе, надевает чулки и щебечет. Кто мамочкин любимый мальчик? Кого мамочка любит больше всех на свете? Кто самый лучший мальчик в мире? Я просто млею от восторга, и в то же время не могу оторвать взгляда от прозрачных чулок, начавших свое восхитительно ленивое, облегающее путешествие вверх, к маминым ляжкам. Чулки придают маминым ногам новый, возбуждающий оттенок. Я подвигаюсь поближе — отсюда можно уловить запах маминой пудры, а также рассмотреть в подробностях замысловатые эластичные приспособления, свисающие с ее пояса, к которым скоро будут прикреплены чулки (под звуки фанфар, вне всякого сомнения). Я чувствую запах жидкости, с помощью которой мама отполировала четыре сверкающих столбика кровати, в которой она спит с человеком, живущим в нашем доме по вечерам и воскресеньям. Говорят, что этот человек — мой папа. Я принюхиваюсь к собственным пальцам и улавливаю запах рыбного салата — хотя мамочка вымыла все мои пальчики (каждого поросеночка по отдельности) теплой губкой. Ах, должно быть, это запах п…ды! Может быть! О, я готов рычать от блаженства. Мне всего четыре года, но кровь моя — ха-ха, опять кровь — закипает: настолько остро я ощущаю пикантность момента. Толстая личность с длинными волосами, которую они называют моей сестрой, ушла в школу. Тот человек, мой отец, тоже где-то зарабатывает на жизнь. Эти двое ушли, и — кто знает! — может, мне так повезет, что они никогда больше не вернутся… А пока что — весна, полдень, и для меня — для меня одного! — эта женщина натягивает свои чулки и поет песнь любви. Кого мамочка ни на минуту не оставит одного? Меня. Кого мамочка возьмет с собой, куда бы она ни отправилась? Как — кого? Меня, конечно. Что глупый вопрос? Но меня не собьешь с толку, я сыграю в эту игру! Кто позавтракал с мамочкой? Кто этот хороший мальчик, который поедет с мамочкой на автобусе в центр города? Кто пойдет с мамочкой в большой магазин?.. И так далее, и так далее, и так далее… Это продолжается до сих пор. Всего неделю назад, когда я благополучно вернулся из Европы, мамочка сказала мне:

— Потрогай.

— Что? — но мама уже схватила меня за руку и тянет И к себе. — Мама…

— Я и пяти фунтов не прибавила с тех пор, как ты родился. Потрогай, — говорит она, заставляя меня дотронуться одеревеневшими пальцами до ее крутых бедер, которые все еще весьма хороши…

А чулки?! Уж больше двадцати пяти лет минуло с того дня (пора бы игре завершиться!), а мамочка по-прежнему надевает чулки в присутствии своего маленького сыночка. Правда, теперь сыночек отворачивается, как только стяг начинает подниматься по флагштоку — и не потому, что он покоится о здоровье своей психики. Это правда. Я отворачиваюсь не из-за смущения. Мне жалко бедолагу-отца. В самом деле — какие у папы привилегии по сравнению со мной? Если вдруг великовозрастный маленький сыночек повалит мамочку на пол гостиной — что станет делать папочка? Ошпарит обезумевшую парочку кипятком? Достанет свой нож? Или отправится в соседнюю комнату смотреть телевизор, пока они не кончат резвиться?

— А чего ты отворачиваешься? — удивляется мама, поправляя швы на чулках. — Можно подумать, я — двадцатилетняя девушка; можно подумать, что я не подтирала твою попку и не целовала когда-то твою пипиську. Ты посмотри на него, — обращается она уже к папе на тот случай, если отец вдруг не сконцентрировал все свое внимание на этом маленьком спектакле. — Посмотри на него! Можно подумать, что его мать — шестидесятилетняя королева красоты.

emp

Раз в месяц отец берет меня с собой в баню, где он пытается разрушить — при помощи пара, мочалки и последующего долгого сна — пирамиду раздражения, в которую он превратился за несколько недель тяжкого труда. Мы запираем свою одежду в шкафчиках, расположенных на верхнем этаже бани. Перпендикулярно шкафчикам тянутся ряды металлических топчанов, на которых под белыми простынями лежат, похожие на погибших в страшной катастрофе, те, кто уже побывал в нижнем кругу. Если бы не громовые раскаты пердежа и сморканья, то и дело прорезающие помещение автоматными очередями — если бы не эти непристойные звуки, я решил бы, что нахожусь в морге, и меня почему-то заставляют перед смертью раздеться. Стараясь не глядеть на трупы, я, неуклюже подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, пытаюсь как можно скорее снять трусы, чтобы никто не успел заметить бледно-коричневый след от какашек, который я, к великому своему огорчению и разочарованию, обнаруживаю внутри своих трусов с неизменным постоянством. Ох, доктор, я подтираюсь и подтираюсь, и подтираюсь… Это отнимает у меня, пожалуй, больше времени, чем сам процесс испражнения; я расходую столько туалетной бумаги («как будто она на дереве растет», — ворчит обычно мой завистливый папа); я подтираюсь до тех пор, пока мое очко не становится малиново-алым; но, несмотря на все эти усилия, я, каждый вечер надеясь положить в корзину для грязного белья трусы, глядя на которые мама могла бы подумать, что они обтягивали задницу ангела, — я кладу в корзину для белья (преднамеренно ли, герр доктор? Или это неизбежность?) вонючие трусы мальчишки.

Но здесь-то, в турецкой бане — чего я нервничаю? Здесь нет женщин. И гоев нет. Не о чем печалиться. Следуя за белой задницей отца, я выхожу из раздевалки и по металлической лестнице спускаюсь в чистилище, где из моего отца выпарят и выхлещут все муки страхового агента, главы семьи и еврея. Внизу мы огибаем ворох простыней и гору мокрых полотенец, папа толкает плечом массивную дверь, и мы оказываемся в темном, тихом помещении, в котором пахнет душистой травой. Слышны звуки и, напоминающие вялые аплодисменты публики после сцены смерти в какой-нибудь трагедии: это два массажиста истязают своих узников, растянув их на мраморных столах. Они отвешивают своим жертвам звонкие шлепки, они месят их будто глину, они медленно выкручивают им руки и ноги, словно пытаясь выдернуть все суставы — я заворожен этим зрелищем, но продолжаю идти за отцом. Миновав бассейн — небольшой зеленоватый куб обжигающе-холодной воды, — мы подходим, наконец, к парной.

Папа открывает дверь, и меня вдруг обдает дыханием доисторических времен — тех времен, когда на Земле еще не было пещерных людей и морских чудищ, которых мы изучали в школе; времен, когда Земля была гигантским болотом, окруженным испарениями, сквозь которые не пробивался ни один солнечный луч. Пройдет еще целая вечность, прежде чем здесь появится человек. В мгновение ока я теряю личность. Я уже не маленький мальчишка-жополиз, который бежит после школы домой с пятерками в дневнике, не ревностный наивный мальчуган, пытающийся подобрать ключи, которые раскрыли бы ему тайну за семью печатями: как заслужить одобрение мамочки? Я перенесся в доисторические влажные времена, когда еще не было семей в нынешнем их виде, когда не было туалетов и трагедий, характерных для наших дней. Я перенесся в эпоху амфибий — безмозглых неповоротливых тварей с влажными мясистыми боками и потными торсами. Похоже, что все эти евреи, то и дело подставляющие свои тела под холодный душ, расположенный в углу парной, а потом возвращающиеся за очередной порцией удушливых испарений, — похоже, все они перенеслись на машине времени в ту эпоху, когда являли собой некое стадо еврейских животных, выражавших свои эмоции одним словом:

— Ой… ой…

Ибо это — единственный звук, воспроизводимый ими в тот момент, когда они возвращаются из-под душа в густое облако пара. Похоже, мой отец и его приятели-мученики вернулись в свое естественное состояние. В мир, где нет гоев и женщин.

emp

Я стою по стойке «смирно» перед отцом. Папа, присев на мраморную скамью и широко расставив ноги, тщательно намыливает меня, а я тем временем с восхищением разглядываю свисающие меж его ног сокровища. Папина мошонка напоминает морщинистое лицо старика, запихнувшего за обе свои обвислые щеки по яйцу (моя мошонка скорее похожа на крохотную розовую сумочку из кукольного комплекта). Что же касается его шланга, то мне, с моим членом, похожим на палец, который мама на людях называет «маленькой штучкой» — она сделала это всего один раз, но мне этого хватило на всю жизнь — папин инструмент напоминает пожарные брандспойты, развешанные в школьных коридорах. Шланг: это слово удивительно метко отражает брутальность, мясистость, абсолютную бессмысленность и весомость бессознательно покачивающегося куска брандспойта, способного извергать мощные струи толщиной с канат, — в то время как сам я годен лишь на тонюсенькую желтую струйку, которую мама иносказательно называет «пи-пи». «Пи-пи» — это то, что делает моя сестра, думаю я… «Хочешь пи-пи?» — спрашивает мама. А я хочу не «пи-пи»! Я хочу устроить водопад, наводнение: я хочу как папа — чтобы стенки унитаза сотрясались!

— Джек, — говорит мама. — Ты бы хоть прикрыл за собой дверь. Какой пример ты показываешь — сам знаешь кому?..

Ах, если бы он показывал мне пример, мама! Если бы только «сам знаешь кто» черпал вдохновение в вульгарности «сама знаешь кого»! Если бы я научился черпать из бездонных глубин его вульгарности, вместо того, чтобы стыдиться еще и отцовской неотесанности! Стыд и стыд, и стыд, и стыд — куда бы я ни повернулся, всюду опять нечто, чего мне надо стыдиться.

emp

Мы пришли в магазин к дяде Нэту. Я хочу плавки с гульфиком. Мне одиннадцать лет, и это моя тайна: я хочу плавки с гульфиком. У меня хватило ума не говорить об этом заранее, я об этом даже не заикнулся, но как же я смогу заполучить вожделенные плавки, если не попрошу об этом? Дядя Нэт, расфуфыренный усатый щеголь, снимает с полки пару мальчишечьих купальных трусов — именно таких, какие я носил всегда. Он говорит, что это — как раз то, что надо: быстро высыхают и не натирают промежность.

— Какой твой любимый цвет? — спрашивает дядя Нэт. — Может, подобрать тебе плавки, раскрашенные в цвета школы?

Я заливаюсь краской, хотя это он сказал, а не я.

— Я не хочу больше таких плавок, — едва сказав это, я начинаю чувствовать, что в воздухе запахло жареным: сейчас меня, недозрелого подростка, унизят в очередной раз.

— Почему? — спрашивает папа. — Разве ты не слышал, что сказал дядя? Это лучшие…

— Я хочу с гульфиком!

Да, сэр, мама реагирует немедленно:

— С гульфиком? — переспрашивает она с улыбкой. — Для твоей маленькой штучки?

Да, мама, представь себе: для моей маленькой штучки.

emp

Главой рода — удачливым дельцом и домашним тираном — был старший брат отца, Хаим — единственный из всех моих тетушек и дядюшек, кто родился на другом берегу и разговаривал с акцентом. Дядя Хаим занимался «лимонадным» бизнесом: производил и продавал сладкий газированный напиток «Скуизи», непременный атрибут нашего обеденного стола. Дядя вместе со своей неврастеничной женой Кларой, сыном Гарольдом и дочкой Марсией жил в густонаселенном еврейском квартале Ньюарка, занимая второй этаж дома на две семьи, находившегося в их собственности. На первый этаж дома дяди Хаима в 1941 году въехали мы. Папу тогда перевели в Эссекское отделение «Бостон энд Нортистерн».

А уехали мы из Джерси-Сити из-за разгула антисемитизма. Перед самой войной, когда Бунд набирал силу по всей стране, в Джерси-Сити нацисты устраивали свои сборища в пивной, которая находилась всего в нескольких кварталах от нашего дома. По воскресеньям, проезжая мимо этой пивной в автомобиле, папа поносил нацистов последними словами — достаточно громко для того, чтобы его слышал я, и достаточно тихо, чтобы его не слышали наци. Потом, как-то раз кто-то намалевал ночью свастику на фасаде нашего дома. Затем кто-то вырезал свастику на парте еврейки-одноклассницы Ханны. Саму Ханну однажды всю дорогу от школы до дома преследовала шайка разъяренных подростков-нацистов. Родители мои были вне себя. Однако дядя Хаим, прослышав про наши злоключения, весело рассмеялся:

— Это вас удивляет? Вы живете, окруженные с четырех сторон гоями, — и это вас удивляет? Евреям место среди евреев, особенно, — дядя — делал ударение на этом слове, чего я не совсем понимал, — особенно когда дети растут в окружении лиц противоположного пола.

Дядя Хаим любил демонстрировать свое превосходство над папой, и не раз с удовлетворением указывал на то, что наш дом в Джерси-Сити — единственное жилище, населенное исключительно евреями, в то время как его квартал, Викуахик, целиком населен евреями. Моя двоюродная сестра заканчивала тогда школу Викуахик-Хай, — так вот, из двухсот пятидесяти выпускников было лишь одиннадцать гоев и один цветной.

— Ну, что ты на это возразишь? — спросил дядя Хаим.

…В общем, после долгих раздумий, папа подал заявление о переводе в город, где он родился, и хотя его непосредственный начальник не хотел терять такого ценного работника (и потому, естественно, отклонил папину просьбу), мама, взяв дело в свои руки, сама позвонила в бостонскую штаб-квартиру компании, и после совершенно невообразимого переполоха, о котором я даже говорить не хочу, папино прошение удовлетворили: в 1941 году мы переехали в Ньюарк.

Гарольд, мой двоюродный брат, как и все мужчины в нашем роду — кроме меня — был коренаст и приземист, и очень походил на актера Джона Гарфилда. Мама моя обожала его и частенько вгоняла Гарольда в краску (потрясающий талант у леди), заявляя в присутствии любимого племянника:

— Если бы у какой-нибудь девушки были такие же ресницы, как у нашего Хешеле, то она уже отхватила бы в Голливуде миллионный контракт.

В подвале, поодаль от сложенных до потолка ящиков со «Скуизи», мой брат держал гантели, с которыми занимался ежедневно, готовясь к очередному легкоатлетическому сезону. Брат был звездой школьной сборной, ему принадлежал рекорд города по метанию копья. Кроме того, он толкал ядро и метал диск; а однажды, во время соревнований на школьном стадионе, тренер заявил Гарольда вместо заболевшего барьериста, и брат, перепрыгивая через последний барьер, неудачно упал и сломал себе запястье. У тети Клары в то время — или так было всегда? — случился очередной «нервный срыв» (по сравнению с тетей Кларой моя собственная пылкая мама была просто Гари Купером), и вечером, когда Хеши вернулся домой с загипсованной рукой, тетушка грохнулась в обморок прямо на кухне. Гипсовая повязка впоследствии была признана «каплей, переполнившей чашу» — что бы сие ни значило.

Для меня Хеши был объектом поклонения все то короткое время, в течение которого я знал его. Я мечтал о том, что в один прекрасный день и сам стану членом легкоатлетической сборной и буду носить короткие белые шорты с разрезами по бокам — чтобы было удобнее моим мускулистым и упругим бедрам.

В 1943 году, перед самым призывом в армию, Хеши решил обручиться с Алисой Дембовски, главным капельмейстером школьного оркестра. Алиса обладала невероятным талантом вертеть не одним серебристым жезлом, а двумя одновременно — она закидывала их за плечи, потом вдруг жезлы подобно змеям проскальзывали меж ее ног, еще через мгновение Алиса подбрасывала их в воздух на пятнадцать-двадцать футов и ловила — один за другим — у себя за спиной. В тех исключительно редких случаях, когда жезл все же падал на беговую дорожку — во время репетиций, — эта девушка укоризненно качала головой и тихо приговаривала: «Ах, Алиса!», за что Хеши, должно быть, любил ее еще больше. На меня, во всяком случае, это производило именно такой эффект. Ax-Алиса — с ее длинными светлыми волосами, взлетающими за спиной и падающими на лицо! Скачущая жизнерадостно через половину футбольного поля! Ax-Алиса — в коротенькой белой юбочке с белыми же лосинами, в белых сапожках, доходящих до середины икры! О Господи, Алиса «Ножки» Дембовски, во всей своей глупой, блондинистой гойской красе! Еще одна икона!

Эта Алиса была столь явной шиксой, что семейство моего дяди, да и наше собственное, погрузилось в бесконечную печаль. Что же касается местечка в целом, то я полагаю, обитатели его на самом деле гордились тем, что язычнице удалось достичь столь заметного положения в нашей школе, девяносто пять процентов преподавательского и ученического состава которой были евреями. С другой стороны, несмотря на аплодисменты, которыми болельщики Викуахик-Хай награждали бесстрашие и координацию девушки, исполнявшей, по меткому выражению диктора, комментировавшего выступление, «смертельный номер» — жезл оборачивался с обеих концов пропитанной бензином ветошью, потом ее поджигали, и Алиса жонглировала своеобразным факелом, — несмотря на гробовое «бум-бум-бум» басового барабана, аханье и визги публики, когда казалось, что Алиса вот-вот сама превратится в пылающий факел, опалив свою восхитительную грудь, несмотря на искреннее восхищение и уважение публики, — несмотря на все это, я полагаю, что на нашей трибуне царила некая комическая отчужденность, основанная на убеждении в том, что только гой может считать подобные способности первостепенным талантом.

В большей или меньшей степени аналогичным было отношение к спорту вообще и к футболу в частности. Это — занятие для гоев, полагали все родители в нашей округе. Да пусть они себе расшибают головы ради «славы»! Ради победы в какой-то игре с мячом!

Как говаривала моя тетушка Клара, заходясь своим тоненьким, словно скрипичная струна, голоском:

— Хеши! Умоляю! Мне ни к чему эти гойские забавы!

Не нужны ей эти ужасные забавы, от которых язычники пребывают на вершине блаженства… Футбольная команда нашей школы была отчаянно безнадежной (хотя оркестр, надо сказать, регулярно выигрывал призы и грамоты); — печальные рекорды наших футболистов, конечно, огорчали младшее поколение — что бы там ни чувствовали по этому поводу взрослые, — однако даже ребенок-еврей понимал, что проигрыш футбольного матча — отнюдь не вселенская катастрофа. Я вам приведу сейчас текст, который скандировали с трибун в конце матча мой двоюродный брат со своими приятелями, подбадривая терпящих очередную катастрофу игроков. Я орал вместе с ними:

Айки, Майки, Джек и Сэм

Не едят колбас совсем!

На обед у нас маца —

Ламца-дрица, ца-ца!

Ай-ай-ай, Викуахик-Хай!

Так что подумаешь — проигрыш. Зато мы можем гордиться другим. Мы не едим колбасу. У нас маца в буфете. Конечно, на самом деле никакой мацы у нас в буфетах не было, но она могла бы там быть, если бы мы захотели, и мы не стеснялись говорить вслух правду! Мы были евреи — и мы не стеснялись говорить об этом! Мы были евреи — и потому не только не были хуже гоев, громивших нас во время футбольной игры, но напротив — мы лучше их, ибо не собирались ложиться костьми ради победы в такой дикарской игре. Мы евреи, и мы — лучше всех!

Белый хлеб и хлеб ржаной,

Пышечки и хала!

Викуахик наш родной —

Слава тебе, слава!

Хеши научил меня еще одной здравице, еще одной строфе, которая углубила мое понимание обрушивающихся на наши головы несправедливостей…

Ярость и омерзение, которое вызывали у моих родителей язычники, понемногу становилась объяснимой: гои претендовали на какой-то особый статус, в то время как на самом деле мы превосходили их в моральном отношении. А превосходство наше являлось следствием как раз той ненависти и того презрения, которое они столь щедро и с таким наслаждением обрушивали на нас.

Только как же быть тогда с ненавистью, которую мы обрушиваем на их головы?

Как быть с Хеши и Алисой? Что это означало?

Когда все средства были исчерпаны, в дом пригласили равви Уоршоу. Он явился в воскресенье, чтобы убедить нашего Хеши не превращать свою жизнь в ад. Спрятавшись в гостиной, я наблюдал за тем, как равви важной поступью поднялся на крыльцо. Этот человек в большой черной шляпе готовил Хеши к бар-мицве, и я трепетал при мысли, что когда-нибудь это предстоит и мне. Равви беседовал с непокорным мальчиком и гибнущей семьей больше часа. «Больше часа своего времени», — повторяли потом все без устали, словно одно это обстоятельство должно было переубедить Хеши. Но не успел равви ретироваться, как с нашего потолка посыпалась штукатурка, с треском распахнулась входная дверь, — и я побежал в родительскую спальню, чтобы оттуда украдкой посмотреть, что будет дальше. Во дворе Хеши рвал на себе волосы. Потом появился лысый дядя Хаим, который яростно потрясал кулаком — в ту минуту он был вылитый Ленин, клянусь! А затем появилась целая толпа тетушек и дядюшек, двоюродных братьев и сестер, вклинившихся между отцом и сыном, дабы те не стерли друг дружку в две кучки еврейского порошка.

Однажды, субботним майским днем, вернувшись с длившихся целый день соревнований на первенство штата, Хеши уже в сумерки отправился на пятачок, где обычно собиралась молодежь всей окрути, и позвонил Алисе, чтобы сообщить ей о том, что он стал третьим призером в метании копья. Она ответила ему, что больше не хочет видеть его никогда в жизни, и повесила трубку.

emp

Дома дядя Хаим ждал сына во всеоружии: он сказал, что Хеши сам вынудил его пойти на это; что Гарольд сам накликал беду на свою упрямую, глупую голову, и потому дяде Хаиму пришлось пойти на крайние меры, чтобы отвести эту беду. Вскоре сверху донесся такой грохот, словно на Ньюарк упала фугасная бомба: Хеши выскочил из квартиры, изрыгая проклятия, промчался по лестнице, пролетел мимо нашей двери, метнулся в подвал… бумм! — раздался еще один громовой раскат… Мы потом осматривали дверь и обнаружили, что Хеши ударом своего плеча — которое теперь-то уж точно было, по крайней мере, третьим по силе во всем штате — сорвал массивную дверь с петель. Из подпола незамедлительно послышался звон стекла: это Хеши разбивал одну бутылку «Скуизи» за другой, запуская ими из одного угла в противоположную свежевыбеленную стену подвала.

Когда на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, возник силуэт моего дяди, Хеши замахнулся и на него бутылкой, грозя запустить ему стеклотарой прямо в физиономию, если тот посмеет сделать хотя бы еще один шаг. Дядя Хаим пропустил угрозу мимо ушей и принялся гоняться за сыном. Хеши петлял меж колосников и стиральных машин, по-прежнему потрясая бутылкой «Скуизи». Однако мой дядя загнал его в угол, припечатал к полу и удерживал в таком положении до тех пор, пока у Хеши не иссяк весь запас ругательств — удерживал его (как гласит семейная легенда Портных) пятнадцать минут, пока на длинных голливудских ресницах Хеши не задрожали слезинки, и он, наконец, покорился. Портные не из тех, кто сдается без боя.

Оказывается, в то утро, когда Хеши был на соревнованиях, дядя Хаим позвонил Алисе Дембовски (они жили в цокольном этаже дома на Голдсмит-авеню, в котором служил швейцаром Дембовски-отец), и сказал, что хотел бы встретиться с ней в полдень у озера в парке Викуахик; что это очень срочно, поскольку речь идет о здоровье Гарольда — он, дядя Хаим, не может говорить об этом по телефону, поскольку даже миссис Портная не до конца в курсе дел. В парке он пригласил эту худющую блондинку сесть на переднее сиденье его автомобиля, поднял все стекла, чтобы никто не слышал, и поведал Алисе о том, что сын его неизлечимо болен, что у него что-то с кровью, но бедный мальчик об этом пока не знает. Такая вот история, плохая кровь, выводы делай сама… Доктор сказал, что Гарольду нельзя жениться — никогда. Никто не знает, сколько лет еще отпущено Гарольду, но мистер Портной не хотел бы сознательно обрекать на грядущие страдания такую невинную молодую девушку, как Алиса. Чтобы хоть как-то смягчить удар, он хотел бы сделать ей небольшой подарок, которым Алиса может воспользоваться по своему усмотрению — кто знает, вдруг это позволит ей найти кого-нибудь другого… И дядя вытащил из кармана конверт с пятью двадцатидолларовыми банкнотами. И перепуганная глупышка Алиса Дембовски взяла тот конверт. Подтвердив тем самым то, в чем с самого начала были уверены все, кроме Хеши (и меня): полька вынашивала план, заключавшийся в охмурении Хеши ради денег его отца, и в последующем его разорении.

Когда Хеши убили на войне, вся эта публика не нашла ничего лучшего, как смягчить горе тети Клары и дяди Хаима пронзительными словами утешения:

— По крайней мере, он не оставил вас с невесткой-шиксой. По крайней мере, он не оставил вам внуков-гоев.

Конец Хеши и его истории.

emp

Даже если я считаю себя настолько важной шишкой, что не могу соизволить зайти на пятнадцать минут в синагогу, — а это ведь все, о чем он меня просит, — то выказать элементарное уважение и не превращать себя, всю семью и мое вероисповедание в посмешище я просто обязан. И потому должен немедленно переодеться — хотя бы раз в год — в приличествующую праздничному дню одежду.

— Прошу прощения, — бормочу я, повернувшись к отцу спиной (как водится), — но то, что это — ваша религия, еще не означает того, что это и моя религия.

— Что ты сказал? Повернитесь-ка лицом к собеседнику, мистер. Я хочу удостоиться чести получить ответ лицом к лицу.

— У меня нет религии, — говорю я, любезно оборачиваясь примерно на полградуса.

— У тебя нет религии, да?

— Я не могу.

— А почему? Ты что, какой-то особенный? Смотри на меня! Ты у нас какой-то особенный, да?!

— Я не верю в Бога.

— Сними с себя эту спецовку, Алекс, и надень что-нибудь пристойное.

— Это не спецовка. Это «Левис».

— Сегодня — Рош Хашана, Алекс, и для меня твоя одежда — рабочий комбинезон. Иди сюда, надень галстук, пиджак, брюки, чистую рубашку, и постарайся выглядеть сегодня как человеческое существо. И туфли, мистер, кожаные туфли.

— Рубашка моя чистая…

— Ох, свалитесь вы с коня, мистер Шишка. Тебе четырнадцать лет, и поверь мне, ты еще не знаешь очень многого. Сними сейчас же эти мокасины! Кого, черт возьми, ты изображаешь? Индейца, что ли?!

— Послушай, я не верю в Бога и в иудаизм. Вообще ни в какую религию. Все это ложь.

— Ну да, конечно…

— И я не собираюсь делать вид, что этот праздник что-то значит для меня, когда он ничего не значит! Я все сказал!

— Может, религиозные праздники ничего не значат для тебя потому, что ты ничего о них не знаешь, мистер Большая Шишка? Что ты знаешь о Рош Хашана? Один факт? Может, два? Что ты знаешь об истории иудеев? Какое ты имеешь право называть религию, которая устраивала людей помудрее и постарше тебя на протяжении двух тысяч лет, — какое ты имеешь право называть ложью эту историю страданий и боли?!

— Бога нет и не было никогда, а потому, уж извините, из моего словарного запаса для обозначения подобных вещей более всего подходит слово «ложь».

— Тогда кто же создал Вселенную, Алекс? — спрашивает отец презрительно. — «Она просто возникла». Ты это хочешь сказать, да?!

— Алекс, — вмешивается моя сестра, — папа всего лишь хочет сказать, что если ты не хочешь идти с ним, то хотя бы переоденься…

— Но зачем?! — ору я. — Ради того, чего никогда не было?! Почему бы вам не попросить меня переодеться ради какого-нибудь бродячего кота или дерева, например? Они, по крайней мере, существуют!

— Но ты не ответил мне, мистер Образованный Умник! — напоминает отец. — Ты не увиливай от ответа. Кто создал Вселенную? И людей? Никто?!

— Вот именно! Никто!

— Ну конечно! — саркастически усмехается отец. — Великолепно. Слава Богу, что я не закончил школу, если там учат подобной ерунде!

— Алекс, — опять вмешивается сестра. Говорит она мягко, тихо — ибо ее уже сломали, — может быть, если ты просто наденешь другие туфли…

— Ханна, ты такая же, как он! Ничем не лучше! Если Бога нет, то чем помогут мои туфли?!

— Раз в году попросишь его о чем-то — а он, видите ли, выше этого. Вот каков твой брат, Ханна, вот все его уважение, вся его любовь… — причитает папа.

— Папочка, он хороший мальчик. Он уважает тебя, он любит тебя…

— А как насчет еврейского народа? — начинает орать и размахивать руками отец, надеясь, что таким образом он сможет удержаться от слез — потому что стоит в нашем доме произнести слово «любовь», как у всех глаза на мокром месте. — Еврейский народ он уважает? Примерно так же, как он уважает меня, как… как…

Отец вдруг начинает шипеть. Он обрушивается на меня, осененный новой блестящей мыслью, и шипит:

— Вот что скажи мне, образованный мой сынок: а ты знаешь Талмуд? Ты знаешь историю? Раз-два-три, прошел через обряд бар-мицвы, и на этом все твое религиозное образование закончилось. Знаешь ли ты о том, что люди посвящали всю свою жизнь изучению иудейской религии, и умирали, так и не постигнув ее до конца? Скажи мне, четырнадцатилетний отрок, отказывающийся быть евреем, — знаешь ли ты хоть что-нибудь о славной истории и великом наследии предков? О саге твоего народа?

Но первые слезинки уже покатились по его щекам, а в уголках глаз набухают новые слезы:

— В школе у него одни пятерки, а в жизни он ничего не смыслит. Наивный, как новорожденный младенец. Невежа!

Так! Похоже, время-таки пришло. И я произношу это вслух. Я произношу вслух то, о чем мне известно с недавних пор:

— Это ты невежа! Ты!

— Алекс! — кричит сестра и хватает меня за руку, словно я и вправду могу в гневе поднять ее на отца.

— Но он невежа! Со всеми своими дерьмовыми сагами!

— Тихо! Все! Хватит! — кричит Ханна. — Ступай в свою комнату…

Папа плетется на кухню, поникнув головой и как-то сгорбившись — словно в живот ему угодила ручная граната. А она в него действительно угодила. И я знаю об этом. Папа опускается за кухонный стол:

— Одевайся в тряпье, Алекс, наряжайся коробейником, заставляй меня стыдиться тебя, проклинай меня, Александр, дерзи, бей меня, обижай…

Обычно дальнейшие события разворачиваются следующим образом: мама рыдает на кухне, папа льет слезы в гостиной (спрятавшись за газетой «Ньюарк Ньюс»), сестра плачет в ванной, а я всхлипываю на бегу, пока мчусь в кегельбан на углу. Но в нынешний Рош Хашана все перепуталось, и отец рыдает в кухне, а не в гостиной — без спасительной газеты и с такой бессильной злобой, — потому что мама лежит в больнице, отходит после операции: именно этим объясняется его мучительное одиночество в праздник Рош Хашана. Именно поэтому он так нуждается в моей любви и в моем послушании. Но в это мгновение вы смело можете поставить на то, что отец своего не получит. Ибо я намереваюсь не уступать ни в чем! О да, мы побьем противника его же оружием, не так ли, Алекс, хрен ты этакий?! Да, Алекс-маленький-хрен обнаружил, что присущая отцу повседневная ранимость усугублена и обострена тем обстоятельством, что его супруга (так мне, во всяком случае, говорили) едва не отдала Богу душу, и потому Алекс-маленький-хрен, воспользовавшись моментом, вонзает кинжал своего негодования и обиды еще на несколько дюймов глубже в уже кровоточащее сердце. Александр Великий!

Нет! Дело не только в детской обиде на родителя и не в Эдиповом гневе — дело в цельности моей натуры и в моей честности! Я не сделаю того, что совершил Хеши! Все свое детство я был уверен в том, что мой могучий брат Хеши, третий по силе метатель копья во всем Нью-Джерси (какое благоговение к этому титулу, полному символики, должен испытывать растущий мальчуган, голова которого забита мечтами о гульфиках), мог запросто сбить с ног моего пятидесятилетнего дядю и припечатать его к полу — тогда, в подвале. Значит (делаю я вывод), брат проиграл своему отцу умышленно. Но почему? Ведь Хеши знал — я, маленький ребенок, и тот не сомневался в этом, — что отец его поступил подло. Может, Хеши боялся победить? Но почему, если отец его поступил самым низким образом «в интересах сына»?! Может, Хеши испугался? Струсил? Или просто поступил мудро? Как только при мне вспоминают о том, что пришлось сделать моему дяде ради того, чтобы наставить на путь истинный моего покойного двоюродного брата, или когда на меня самого вдруг нахлынут воспоминания о том дне — я неизменно ощущаю, что здесь сокрыта какая-то тайна, некая абсолютная моральная истина, знание которой могло бы уберечь меня и моего отца от предельного, совершенно невообразимого противостояния. Почему Хеши капитулировал? И должен ли я поступить так же? Но как после этого остаться «честным по отношению к самому себе»?! Ах, ну почему бы тебе не попытаться? Попытайся, хрен ты этакий! Забудь о «честности по отношению к самому себе» на полчаса!

Да, я должен уступить, я должен, тем более, что мне известно, через какие испытания пришлось пройти папе, какие муки он испытывал в течение всех этих десятков тысяч минут — с того момента, когда доктор сначала определил, что в матке моей матери образовалось некое чужеродное тело, а потом выяснилось, что это новообразование не что иное, как злокачественный…, что у мамы… — о, это слово мы не смели произносить вслух! Слово, которое мы не смели произносить — во всей его ужасающей цельности и полноте! Слово, о котором мы говорили только намеками, пользуясь эвфемистическим сокращением, придуманным самой мамой перед тем, как ее положили в больницу на обследование: Р.К. И достаточно! Про «А» мы и слышать не хотим! Какая у нас храбрая мама, говорили все родственники, каким мужеством надо обладать, чтобы произнести вслух даже две эти буквы! А ведь сколько еще целых слов, без пропущенных букв, которые произносятся шепотом за закрытыми дверями! О, сколько же их! Сколько! Уродливые холодные слова, отдающие эфиром, медицинским спиртом и больничными коридорами; слова, обладающие обаянием стерилизованных хирургических инструментов — такие, как биопсия или мазок… А еще есть слова, которые я украдкой выискивал в словарях, когда оставался дома один. Мне просто хотелось увидеть эти слова напечатанными типографским способом — что служило неопровержимым доказательством существования сокрытых за ними реалий. Этими словами были вульва, и вагина, и сервикс — слова, толкование которых никогда уже не станет для меня источником запретного удовольствия… А еще есть слово, произнесения которого мы ждем и ждем, и ждем, и ждем, слово, изречение которого вернет в нашу семью жизнь, кажущуюся теперь самой замечательной и восхитительной из всех жизней; слово, в котором слышится что-то еврейское — доброкачественная! Доброкачественная! Борух атох Адонай, пусть она окажется доброкачественной! Да святится имя твое, Господи, пусть опухоль окажется доброкачественной! Услышь, о Израиль, и смилуйся, и Бог Един, и почитай отца твоего, и почитай мать твою, — я буду, буду, клянусь, я буду — только сделай так, чтобы опухоль оказалась доброкачественной!

И опухоль оказалась доброкачественной. На прикроватной тумбочке лежит томик Перл С. Бак «Семя Дракона», тут же — стакан, наполовину наполненный имбирным лимонадом. Жара стоит невыносимая, я изнываю от жажды, и мама, которая всегда читает мои мысли, говорит мне, чтобы я не стеснялся и допил лимонад — мне он нужен больше, чем ей. Но как бы ни першило в горле, я не стану пить из стакана, которого касались ее губы — впервые в жизни сама мысль об этом внушает мне отвращение!

— Пей!

— Я не хочу.

— Посмотри, ты весь вспотел.

— Я не хочу пить.

— Нельзя становиться вежливым так сразу.

— Но я не люблю имбирный лимонад.

— Ты? Не любишь имбирный лимонад?

— Не люблю.

— С каких это пор?

О, Господи! Она жива, и значит, мы все начинаем сначала!

Она жива — и мы без промедления начинаем сначала!

Она рассказывает мне о том, что к ней приходил равви Уоршоу, и что он говорил с ней целых полчаса перед тем, — мама показывает мне жестами — перед тем, как она легла под нож. Как благородно, не правда ли? Какая забота, да? (Двадцать четыре часа только минуло с тех пор, как она отошла от наркоза, но ей уже известно о том, что я не хотел переодевать «Левисы» во время праздника!) Мамина соседка по палате, влюбленного и жадного взгляда которой я стараюсь избежать, провозглашает вдруг (хотя, насколько я помню, никто не спрашивал ее мнения), что равви Уоршоу — один из самых почитаемых людей в Нью-арке. По-чи-та-е-мых. Пять слогов, произнесенных с той же безупречной дикцией, с которой возвещает свои истины сам равви. Великий англо-пророческий стиль. Я начинаю легонько барабанить по своей бейсбольной рукавице, сигнализируя о том, что готов смыться, если только мне позволят.

— Он обожает бейсбол, — говорит моя мама миссис По-чи-та-е-мой. — Готов играть в него круглый год.

Я что-то бормочу об «игре на первенство лиги»:

— Это финал. За звание чемпиона.

— Ну хорошо, — нежно говорит мама. — Ты навестил меня, ты исполнил свой долг… Беги — беги на свой финал.

По ее голосу я понимаю, какое облегчение она испытывает от осознания того, что по-прежнему жива в этот прекрасный сентябрьский день… А для меня это разве не облегчение? Разве не об этом я молил Бога, в которого не верю? Разве можно представить нашу жизнь без мамы — без ее обедов, стирок… без всего, что она делает для нас?

Именно об этом я молился, именно об этом рыдал: чтобы мама перенесла операцию и осталась жива. А потом вернулась домой и снова стала моей единственной мамочкой.

— Беги, сынуля, — ласково говорит мама.

О, какой ласковой умеет быть моя мама! Когда я болею и не встаю с постели, мама готова играть со мной в канасту весь день напролет; представьте себе: медсестра принесла ей имбирного лимонаду, поскольку она перенесла серьезную операцию, а мама предлагает его мне, потому что мне жарко! Да, она действительно разжует для меня пищу, это доказанный факт! А я не могу посидеть возле нее пять минут.

— Беги, — говорит моя мама.

А миссис По-чи-та-е-ма-я, которая ухитрилась за несколько минут стать моим врагом на всю жизнь, миссис По-чи-та-е-ма-я начинает ободрять меня:

— Скоро мама вернется домой, скоро все будет как прежде… Беги, конечно… Они теперь все бегают, — говорит добрая и все понимающая леди — о, они теперь все добрые и понимающие, — пешком они уже не ходят, дай им Бог здоровья.

И я бегу. Как я бегу! Я бегу, не пробыв рядом с мамой и двух минут, — двух минут моего замечательного времени, хотя еще вчера доктора, задрав мамино платье (так это мне представлялось, пока мама не упомянула о «ноже», нашем ноже), выгребали какой-то ужасной лопатой из маминого чрева то, что там прогнило. Они потрошили ее — так, как сама она обычно потрошит цыпленка. А потом выбросили все в мусорное ведро. Там, где было чрево, выносившее меня, теперь осталось лишь ничто. Пустота! Бедная мама! Как я мог сбежать из ее палаты, после всего, что ей пришлось пережить? Как я могу быть таким бессердечным, когда мама даровала мне все, включая жизнь?!

— Ты ведь никогда не оставишь свою мамочку, да, сынуля?

Никогда, отвечал я, никогда, никогда, никогда…

А теперь, когда мама опустошена, я не могу даже взглянуть ей в глаза! И по сей день избегаю этого! Ох, вот ее светло-рыжие пряди, разметавшиеся по подушке длинными витыми колечками. А ведь я мог никогда уже их не увидеть! И эти глаза, светло-карие, цвета корочки медового пирога — они по-прежнему открыты, они любят меня! Эта бледные, выцветшие веснушки, которые покрывали, если верить маме, в юности все ее лицо — эти веснушки тоже могли исчезнуть навеки! И этот имбирный лимонад — даже изнывая от жажды, я не мог заставить себя выпить его.

Итак, я бегу — бегу прочь из больницы прямиком на бейсбольное поле, прямиком на самый центр бейсбольного поля. Здесь мое место в команде, которая носит шелковистую сине-золотую форму с нашитыми на спине — от плеча к плечу — белыми фетровыми буквами, складывающимися в название клуба: СИБИЗ, А.К. Благодарение Господу за «Сибиз А.К.»! Благодарение Господу за центр поля! Доктор, вы себе представить не можете, как это восхитительно — властвовать одному над всем этим пространством… Вы что-нибудь смыслите в бейсболе? Потому что «центр поля» в бейсболе — это своеобразный наблюдательный пункт, сторожевая вышка, откуда тебе видно всех и вся. С этой позиции ты видишь все перипетии игры в ту самую секунду, когда они происходят — ориентируясь не только по звуку биты, отбившей мяч, но и по стремительным перемещениям остальных игроков, срывающихся с места через мгновение после того, как мяч полетит в их сторону; и если им не удастся завладеть мячом, то ты кричишь:

— Мяч мой! Мой! — и бросаешься за ним что есть мочи.

Потому что, когда ты играешь в центре поля, то мяч действительно только твой, если, конечно, удастся его поймать. О, как непохожи мой дом и бейсбольное поле, где никто не станет покушаться на то, что я назову моим!

К сожалению, хиттер из меня не вышел — я так нервничал во время отбора новичков в сборную первокурсников и пропустил столько элементарных мячей, что наш ироничный тренер в конце концов отвел меня в сторонку и спросил:

— Сынок, ты уверен, что тебе не нужны очки? — и отправил меня восвояси.

Но я был в отличной форме! И у меня был стиль! И в нашей софтбольной лиге, где мяч чуть больше и летит чуть медленнее, чем в бейсболе, я стал такой звездой, какою хотел прежде стать в общешкольном масштабе. Конечно, движимый страстным желанием быть лучше всех, я по-прежнему довольно часто мажу, но когда я не промахиваюсь, доктор, мяч после моего удара пролетает огромные расстояния. Он улетает на трибуны, и это называется «хоум-ран». О, ничто на свете не сравнится с этим восхитительным ощущением, когда ты медленной трусцой бежишь вокруг второй базы — потому что торопиться некуда, потому что отбитый тобой мяч улетел к черту на рога… Я играл и в центре поля — и чем дальше мне приходилось бежать за мячом, тем лучше.

— Я поймаю его! Поймаю! Поймаю! — и рвануться ко второй базе, чтобы поймать в ловушку своей рукавицы — в дюйме от поверхности земли — мяч, посланный низко-низко и точнехонько в цель — все уж думали, что он попадет в базу…

Или наоборот: я пячусь — изящно и легко — в сторону проволочного заграждения, приговаривая:

— Он мой, он мой! — двигаюсь очень медленно… а потом вдруг это восхитительное чувство, когда ловишь мяч словно нечто, ниспосланное тебе небесами, и ощущаешь себя Ди Маджио…

Или еще: бежишь! поворачиваешься! бросаешься! прыгаешь! Как малыш Эл Джонфридо — это бейсболист, доктор, который однажды сотворил чудо…

Или просто стоишь спокойно на месте — не шелохнувшись, абсолютно безмятежно, — стоишь беззаботно на солнышке, как царь царей, бог богов, как сам Герцог (это кличка Снайдера, доктор, — имя еще может всплыть впоследствии), стоишь расслабившись, счастливый как никогда, и просто ждешь, стоя под взмывшим в поднебесье («Мяч послан высоченной свечой, — так и слышится мне голос комментатора Рэда Барбера, который скороговоркой бубнит в микрофон, — в сторону Портного. Алекс под «свечой», под «свечой») мячом, когда тот упадет прямиком в твою рукавицу — и вот хлоп! попался, миленький! Третий «аут» попытки («Алекс поймал мяч, ребята!»). И затем одним движением, пока старина Конни спешит к нам с известием от «Олд Голдз», я стартую к своему месту. Мяч я теперь держу всей пятерней левой руки, достигаю второй базы, четко наступаю на нее ногой, и мягким, кистевым движением бросаю в игрока соперников, который мчится вокруг баз; затем, ни на секунду не прерывая своих пластичных движений, я скачу вприпрыжку, ссутулив плечи, высоко подбрасывая колени и тряся головой — блестяще имитируя Герцога. О, неколебимая безмятежность этой игры! Я до сих пор помню все характерные движения, ибо запомнил их каждой клеточкой своих мускулов, каждым хрящиком моих суставов. Как наклониться за рукавицей и как отшвырнуть ее прочь, как прилаживаться к бите, взвешивая ее в руках, как держать ее, как покачивать ею, готовясь отразить бросок, как, наконец, замахнуться этой битой, опустить плечи и расслабить мышцы шеи — а затем, совершив весь этот ритуал, встать на место отбивающего, расставив ноги с точностью до дюйма, и отбить мяч. Или пропустить его, сойти с игрового поля и слегка тыкая битой в землю, выразить недовольство теми силами, которые… да, каждая деталь настолько изучена, каждое движение настолько освоено, что просто невозможно представить себе — это из области фантастики — ситуацию, в которой я не знал бы, как мне двигаться и куда, или что сказать, о чем промолчать… И это правда, не так ли? — невероятная, но правда, — что есть такие люди, которые идут по жизни с той же легкостью, уверенностью, просто принимая все таким, как оно есть, с какой я играл в софтбол за команду «Сибиз». Понимаете, я ведь не был идеальным «центром поля». Я просто точно знал — до мельчайших подробностей — как должен вести себя «центр поля». И вот эти люди ходят по улицам США. Я вас спрашиваю: почему я не один из них?! Почему я не могу существовать сейчас так, как существовал в центре поля, играя за команду «Сибиз»? О, быть центром поля, центром поля — и ничего больше мне не надо!

emp

Но я нечто большее, чем просто «центр поля». Во всяком случае, они так говорят. Я еврей. Нет! Нет! «Я атеист!» — кричу я в ответ. Я — ничто, когда речь заходит о религии, и я не хочу никем быть! Не хочу притворяться тем, кем я не являюсь! Какое мне дело до того, что отцу одиноко, и что он нуждается во мне. Я хочу остаться честным по отношению к самому себе, и потому, уж извините, папа должен проглотить мою измену целиком! И я не намерен сидеть истуканом в ожидании неизвестно чего, должного приключиться с моей матерью, — честно говоря, теперь мне кажется, что вся эта история с гистеректомией была намеренно драматизирована в Р.К., дабы вышибить из меня все скопившееся во мне ДЕР..МО, напугав для этого мальчика до смерти. Всю эту историю затеяли только для того, чтобы, напутав робкого мальчика, вновь превратить его в послушного и беспомощного младенца. И я не нахожу никаких доказательств бытия Божьего, никаких свидетельств благотворительности и добродетельности евреев в том факте, что самый по-чи-та-е-мый человек Нью-арка посидел «целых полчаса» у постели моей мамы. Если бы он вынес горшок или покормил маму с ложечки, то, возможно, это и положило бы начало моим сомнениям — но прийти просто для того, чтобы полчаса посидеть у изголовья больного?! А что в этом такого, мама? Для него, изрекающего цветистые банальности и наводящего ужас на людей, — для него это примерно то же самое, что для меня бейсбол! Ему нравится это! Кому же это не понравилось бы? Мама, равви Уоршоу — толстый, напыщенный, раздражительный мошенник, одержимый самой гротескной разновидностью мании величия, диккенсовский персонаж, стоя рядом с которым на автобусной остановке всякий, кто не в курсе его по-чи-та-е-мо-сти, подумает про себя: «Господи, как же от него воняет табачищем!» И больше про него сказать нечего!

Этому человеку когда-то втемяшилось в голову, что наименьшей языковой частицей, несущей смысловую нагрузку, является слог. Поэтому в каждом слове, произносимом самым по-чи-та-е-мым человеком Ньюарка, — даже в слове «Бог» — содержится не менее трех слогов. Вы бы слышали, какие песни и пляски устраивает этот человек, произнося «Израиль»! Для него это слово — размером с контейнеровоз! А помните его во время моей бар-мицвы? Какой знаменательный день он провел с Александром Портным? Как ты думаешь, мама, почему он называл меня все время по имени и фамилии? Да для того, чтобы произвести впечатление на вас, идиотов, собравшихся в аудитории, как можно большим количеством этих растреклятых слогов. И это сработало! Еще как сработало! Разве ты не понимаешь, мама, что синагога для него — источник доходов, и ничего более. Приходить в больницу и разглагольствовать о жизни (слог за слогом) перед людьми, которые трясутся в своих пижамах в ожидании смерти — это его бизнес. Такой же бизнес, каким для моего отца является продажа страховок. Каждый из них по-своему зарабатывает на жизнь, и если тебе непременно хочется восхищаться чьим-либо благочестием, то будь набожной по отношению к отцу, черт побери, и отвешивай папе такие же поклоны, какие ты отвешиваешь этому толстому сукину сыну, потому что отец действительно работает как вол и не воображает себя заместителем Бога по торговым сделкам. И не растягивает эти чертовы слоги! «Я-а при-вет-ствую-у-у ва-ас в на-ше-е-й си-на-го-ге-е-е!» О, Господи, о гос-спо-ди-и-и, если ты есть, то избави нас от произношения равви! Избави нас от самих равви! Послушай, почему бы тебе не избавить нас от самой религии, хотя бы во имя нашего чувства собственного достоинства? Святый Боже, мама! Об этом знает весь мир, почему же ты об этом не догадываешься: религия — опиум для народа! И если уверенность в истинности этого утверждения превращает меня в четырнадцатилетнего коммуниста, то я — коммунист, и горжусь этим! Да я лучше буду русским коммунистом, чем евреем в синагоге! Именно эту фразу я бросаю в лицо своему отцу. И она становится очередной гранатой, угодившей папе прямиком в живот (на что я и рассчитывал). Извините, конечно, но так уж вышло — я верю в права человека, в те права, которыми в Советском Союзе обладают все люди, независимо от расы, вероисповедания и цвета кожи. Именно мой коммунизм побуждает меня настаивать на том, что я буду обедать вместе с прибирающей в нашем доме по понедельникам негритянкой. Я возвращаюсь из школы, вижу, что она еще не ушла, и заявляю:

— Я буду обедать вместе с ней, мама. За одним столом. И буду есть то же, что и она.

Понятно? Если я буду есть вчерашнее тушеное мясо, то и она будет есть тушеное мясо, а не тунца из консервной банки. И есть она будет не из специальной стеклянной тарелки, которая не впитывает в себя ее микробов, а из обычной посуды. Однако — нет, нет, мама не понимает меня. Что за причуды? Обедать с черномазой! О чем это я говорю?!

— Погоди, она закончит обедать через несколько минут, — говорит она шепотом, встречая меня в коридоре.

Я никогда не поставляю себя выше другого человеческого существа (вне моей семьи, конечно)! Неужто вы не в состоянии хоть немного понять принцип равенства, черт возьми?! Я повторяю: если он еще хоть раз произнесет в моем присутствии слово «ниггер», то я всажу в его чертово сердце настоящий кинжал! Понятно это вам?! Да, от него так воняет после походов по цветным кварталам, что одежду приходится проветривать в подвале, — ну и что?! Какое мне дело до того, что они просрочивают страховки, и папа поэтому близок к помешательству?! Наоборот, это еще один повод для того, чтобы относиться к ним с состраданием, черт побери, — с сочувствием и пониманием; чтобы прекратить третировать нашу уборщицу; чтобы относиться к ней не как к рабочему мулу, лишенному чувства собственного достоинства, а как к человеку! И всех гоев воспринимать как полноценных людей! Понимаете, не всем повезло родиться евреями. Будьте же терпимее к тем, кому повезло меньше, чем нам. Потому что я уже устал, меня тошнит от постоянного: это гойское, то гойское… Все, что плохое — гойское, все хорошее — еврейское! Разве вы не видите, дорогие мои родители, породившие меня, — разве вы не видите, что ваш образ мыслей слегка смаивает на мышление варваров? Что в подобном отношении к этим людям сквозит ваш страх перед ними? Первая пара противоположностей, о которой я узнал в детстве, это не «ночь и день», не «горячее и холодное» — нет: гойское и еврейское! Но теперь, дорогие мои родители, родственники и друзья, собравшиеся здесь по случаю моей бар-мицвы, теперь, идиоты, теперь, узколобые идиоты, — о, как я ненавижу вас за вашу еврейскую узколобость! включая и вас, равви Слог — сегодня я в последний раз бегал а «Пелл-Меллом» по вашему поручению. Вы воняете «Пелл-Меллом» — вам никто об этом еще не говорил? — теперь я вам скажу, что ваши омерзительные и бесполезные категории — это еще не все многообразие мира! Мир отнюдь не исчерпывается ими! И вместо того, чтобы оплакивать четырнадцатилетнего «сами-знаете-кого», отказавшегося посещать синагогу, вместо того, чтобы причитать над тем, кто повернулся спиной к саге своего народа, — почему бы вам вместо всего этого не пролить слезы о собственных душах? Вам, без устали посасывающим эту кислую ягоду религии! Еврей, еврей, еврей, еврей, еврей, еврей! Она уже вылезает из моих ушей, эта сага о страдающих евреях! Соплеменники мои, сделайте мне одолжение: засуньте вы ваше страдающее наследие в ваши страдающие задницы! Так случилось, что я, ко всему прочему, еще и человек!

emp

Но ты еврей, говорит моя сестра. Ты еврейский мальчишка, и ты ведешь себя омерзительно, ты зря сотрясаешь воздух… Я вижу сквозь слезы сестру: она присела на мою кровать и терпеливо объясняет мне, почему я попал в затруднительное положение. Мне четырнадцать лет, а ей восемнадцать. Она учится на первом курсе Ньюаркского педагогического колледжа — большая болезненная девушка, источающая меланхолию каждой порой своего тела. Иногда она вместе с другой большой и скромной девушкой, Эдной Теппер (чтобы у вас сложилось представление о ней, скажу лишь, что груди ее — размером с мою голову), ходит заниматься народными танцами. Этим летом сестра собирается поработать в летнем лагере, организуемом Центром еврейского землячества. Кроме того, я видел ее читающей книжку в мягкой зеленой обложке, под названием «Портрет художника в юности». Вот и все, что я знаю о своей сестре. Ну и еще, конечно, мне знаком размер и запах ее трусов и лифчика. О эти годы смущения! Когда же они кончатся? Хотя бы приблизительно? Скажите, пожалуйста… Когда меня вылечат?!

— Знаешь, — спрашивает меня сестра, — где бы ты был сейчас, если бы родился не в Америке, а в Европе?

— Дело не в этом, Ханна.

— Ты был бы мертв, — говорит Ханна.

— Да не об этом речь, Ханна!

— Мертв. Задушен в газовой камере, расстрелян, кремирован, казнен топором, сожжен заживо. Ты знаешь об этом? И ты мог бы сколько угодно кричать, что ты не еврей, что ты человеческое существо, что тебе дела нет до их идиотского наследия, — тебя все равно пустили бы в расход. Ты был бы мертв, я была бы мертва, и…

— Да я не об этом говорю!

— И мама была бы мертва, и папа был бы мертв…

— Но почему ты всегда на их стороне?!

Я не на их стороне. Я ни на чьей стороне, говорит сестра. Я просто хочу сказать тебе, что отец не такой уж невежа, как ты думаешь.

И сестра моя тоже вовсе не невежа! Нацисты действительно вытворяют с евреями все то, о чем говорит сестра. Но нацистов можно оправдать — посмотрите, что творится в этом доме!

Ох, я не знаю, говорит сестра. Может быть. Может быть, их действительно можно оправдать… Теперь и сестра начинает рыдать, и я чувствую себя настоящим чудовищем, ибо она оплакивает судьбу шести миллионов евреев — или мне так кажется, — а я плачу только о себе. Или мне так кажется.

ПИЗДОМАНИЯ

Я не рассказывал, как в пятнадцать лет кончил прямо в 107-м автобусе, по дороге из Нью-Йорка?

Тот день сложился преотличным образом, сначала мы с сестрой и ее женихом, Морти Фейбишем, посмотрели два бейсбольных матча на стадионе «Эббетс Филд», а потом они повели меня обедать в рыбный ресторан. Прелестный день. Ханна и Морти собирались остаться на ночь в доме родителей Морти — во Флэтбуше, — и потому часов в десять вечера меня посадили в подземку, направляющуюся на Манхэттен. Там я пересел на автобус до Нью-Джерси и вскоре взял в свои руки не просто половой член, но всю свою жизнь — если хорошенько поразмыслить. Почти все пассажиры уснули еще до того, как мы выехали из тоннеля «Линкольн» — в том числе и девушка, сидевшая рядом со мной. Я незаметно чуть-чуть задрал ее клетчатую юбку, потершись о подол вельветовыми штанами, и, когда мы начали подниматься на Пулавски-Скайвей, вынул из ширинки свой член.

Вы, должно быть, подумали, что я был настолько переполнен впечатлениями прошедшего дня, что мог бы на время и забыть о своем члене?

Ведь, во-первых, Брюс Эдвардс, новый кетчер, только что перешедший в высшую лигу, к нашему удовольствию (я имею в виду себя, Морти и Берта Шоттона, менеджера по рекламе) сумел в первых двух играх поймать шесть из восьми мячей (или это был Фурильо? Впрочем, какая разница — дрочить в автобусе все равно было безумием! Вы только вообразите, что случилось бы, если бы я попался с поличным! Если бы я кончил прямо на руку этой спящей шиксы!), а потом мы пошли в ресторан, и Морти заказал для меня омара. Это был первый омар в моей жизни.

Может быть, кстати, причиной всему был тот омар. Быть может, с такой легкостью и простотой нарушив одно табу, я вселил уверенность в скользкую, самоубийственную, дионисийскую часть собственного «я»? Я вдруг получил наглядный урок: для того, чтобы нарушить закон, надо просто нарушить его! Надо перестать трястись и дрожать, говорить, что это невозможно, что ты не в силах это сделать… Надо просто взять и сделать это. Что означают, я вас спрашиваю, все эти кулинарные запреты и правила? Что это, как не попытка приучить маленьких евреев к мысли, что нас будут ущемлять. Практика, дорогая, практика! Все познается на практике. Запреты, как известно, на дереве не растут — для того, чтобы всего за несколько лет сделать из ребенка скованное, забитое человеческое существо, требуется терпение, сосредоточенность, а также наличие родителя, готового на самопожертвование, и ребенка — послушного и трудолюбивого ребенка. А для чего еще нужны, по-вашему, два набора посуды? Кошерное мыло и кошерная соль? Для чего, я вас спрашиваю, как не для того, чтобы трижды в день напоминать нам о том, что жизнь состоит из запретов и ограничений, из сотен тысяч маленьких правил, установленных никем иным, как Никем Иным; правил, которым ты либо беспрекословно подчиняешься, какими бы идиотскими они ни были (и тогда ты, благодаря беспрекословному подчинению, пользуешься Его любезной благосклонностью), либо становишься грешником, поскольку ты надругался над извращенным здравым смыслом. А грешником ты становишься неизбежно, ибо даже маленький ребенок не желает выглядеть абсолютным идиотом и придурком. Да, ты становишься грешником, но только на сей раз (как заверяет меня отец), похоже, даром это не пройдет, ибо грядет очередной Йом Киппур, и Он заносит в большую книгу имена тех, кому осталось жить до будущего сентября (сцена эта каким-то образом запечатлелась в моей памяти). Так что смотри, как бы и твое имя не оказалось в том списке. Так кто же из нас придурок, а? Причем: оказывается, нет никакой разницы (это я понимаю с самого начала, насчет этих привычек Бога я осведомлен), важное ты нарушил правило, или совсем второстепенное. Его раздражает само нарушение. Вот, вроде бы, ты просто раскапризничался. Ан нет! Он совершенно не выносит этого, Он никогда этого не забудет, Он садится, рассерженный (может быть, он даже кипит от злости. И наверняка у него болит голова — как у папы во время запора), и оставляет твое имя в той книге, вычеркивая имена других.

Когда долг, дисциплина и послушание привиты — вот он, вот он, — смысл послания, получаемого мною на пасху в виде мацы, испеченной мамой, — то предсказать дальнейший ход событий не составляет труда. «Самоотречение, только самоотречение!» — вопиет кошерный, обескровленный кусок мяса, который мы всей семьей едим на обед. Самоконтроль, трезвость, карательные санкции — вот ключи к человеческой жизни, утверждают все эти бесконечные кулинарные правила. Пусть гои вонзают свои зубы в каждую ползающую и пресмыкающуюся по грешной земле тварь — мы себя не оскверним. Пусть они (если вы знаете, о ком я говорю) набивают утробу всем, что способно двигаться, и не обращают при этом внимания на то, сколь презренно и отвратительно поглощаемое ими животное; сколь оно гротескно и бессловесно. Пусть они обжираются угрями, лягушками, поросятами, крабами и омарами; пусть лопают грифов, обезьян и скунсов, если им так нравится — диета, включающая в себя столь тошнотворных тварей, как нельзя лучше подходит тому отребью человечества, которое настолько отупело и измельчало, что развлекается пьянством, разводами и кулачным боем. Все, на что способны эти придурочные пожиратели отбросов — это щеголять, обижать, насмехаться и рано или поздно оскорблять действием. Да, еще они умеют ходить в лес с ружьем, эти гении, и убивать там невинных диких оленей, которые пасутся себе, поедая траву и ягоды, и никого не трогают. Вы, глупые гои! Расстреляв все патроны, вы возвращаетесь домой, воняя пивным перегаром. Вы везете мертвое животное (которое еще недавно было живым), прикрутив его к багажной решетке на крыше своей машины, чтобы каждый встречный автомобилист видел, какой вы мужественный и сильный. Потом, приехав домой, вы берете этого оленя, который не причинил вам — и никому другому — никакого вреда, — вы берете и режете его на куски, а потом варите в котле. Им не хватает жратвы, видите ли, — им непременно надо съесть еще и оленя! Они готовы съесть все, до чего дотянутся их большие гойские лапы! Ужасающий вывод, следующий из вышесказанного: они готовы на все! Олень ест то, что положено оленю, еврей ест то, что положено еврею, но для гоев закон не писан! Пресмыкающиеся твари, земноводные, ангельские создания — им, гоям, все равно! Они берут все, что им хочется, и плевать им на чувства других (хотя бы на доброту и сострадание). Да, все это письменно засвидетельствовано в анналах истории! Все, что совершили наши прославленные соседи по планете, которые правят миром и понятия не имеют о запретах и ограничениях, принятых в цивилизованном обществе.

…Так гласят кошерные законы. Во всяком случае, так гласили они, когда я был маленьким ребенком, росшим под опекой Джека и Софи П.; когда я ходил в школу в Ньюарке — во всем нашем классе было всего два маленьких христианина, и они жили в домах, порога которых я никогда не переступал… Так гласили кошерные законы, и кто я был такой, чтобы сомневаться в их справедливости? Но вы взгляните на этого Алекса, на этого субъекта, которому посвящен каждый слог нашего повествования — ему пятнадцать лет, в один прекрасный день он съел омара, а час спустя вынул из ширинки — прямо в автобусе — свой член и нацелил его на шиксу. А ведь его высшего качества еврейские мозги наверняка сделаны из теста для мацы!

emp

Стоит ли говорить, что в нашем доме никогда не варили живьем такую тварь — я имею в виду омара, конечно. Шиксы в нашем доме тоже пока не было, и можно только представить, в какой кондиции она вылетела бы из маминой кухни. Наша уборщица, конечно же, шикса, но она черная, и потому мы ее в расчет не берем.

Ха-ха. Шиксы пока не было в нашем доме, но я собираюсь ввести ее в наш дом — вот что я хотел сказать. Я припоминаю, правда, одну шиксу, которую привел с собой однажды мой отец: стройную, возбужденную, застенчивую, тихую, перезрелую сослуживицу — кассиршу по имени Энни Маккаферти. Я тогда был еще совсем маленький.

Доктор, неужели отец трахал ее? Я не могу поверить! Мне только сейчас пришло это в голову. Неужели мой папа трахал эту женщину, которая сидит рядом? Я до сих пор помню, как она садится на диван рядом со мной, и от смущения с трудом произносит свое имя, а потом уточняет, что оканчивается оно на букву «и», что не всегда характерно для имени Энн, и так далее, и тому подобное… А я тем временем бросаю взгляды на ее длинные, бледные, тонкие руки, усыпанные веснушками (ирландские руки, думаю я), и заглядываю в вырез ее однотонной белой блузки, за которой укрылись красивые, реальные груди, — я украдкой поглядываю и на ее ноги. Мне всего восемь или девять лет, но у нее такие потрясающие ноги, что я просто не в силах отвести глаз. Знаете, у нее такие ноги, какие редко встретишь, а встретив, неизменно удивляешься, как это природа умудрилась снабдить столь потрясающими ножками старую деву со сморщенным лицом… С такими-то ножками — конечно, он трахал ее… Разве нет?

Привел он ее к нам домой, чтобы она «попробовала настоящую еврейскую кухню». Так он сказал. Несколько недель подряд папа без устали бубнил про новую шиксу-кассиршу («совершенно бесцветная, незамысловатая личность», говорил отец. «Одевается в шмотье»), которая надоедает ему — такова была история, которую настойчиво излагал нам папа, — просьбами приобщить ее к еврейской кухне с самого первого дня пребывания на службе в «Бостон энд Нортистерн». В конце концов, мама не выдержала:

— Ну так зови ее уже в гости, — сказала мама. — Если ей так хочется отведать блюда еврейской кухни, то я предоставлю ей такую возможность.

Удивился ли папа такому обороту? Кто знает.

Как бы там ни было, еврейскими кушаньями ее накормили на славу. Я никогда в жизни не слышал, чтобы слово «еврейское» было произнесено за один вечер столько раз. Хотя, позвольте вам напомнить, мне к этому слову не привыкать.

— Это настоящая отбивная печенка по-еврейски, Энни. Вам прежде приходилось кушать настоящую печенку по-еврейски? Угощайтесь, моя жена отменно готовит печенку по-еврейски. Берите хлеб. Это настоящий еврейский ржаной хлеб, видите, с зернышками. Вот так, Энни, у вас замечательно получается. Правда, у нее замечательно получается для первого раза, Софи? Вот так, возьмите кусок настоящего еврейского ржаного хлеба, а теперь подцепите вилкой кусок настоящей печенки по-еврейски…

И так — без конца и краю, вплоть до десерта.

— …Вот так, Энни, желе тоже кошерное, конечно, оно должно быть кошерным… нет-нет-нет, кофе надо пить без сливок… после мясного блюда нельзя… ха-ха-ха, ты слышал, Алекс, что хотела сделать Энни?

Ты болтай, болтай, папаша мой дорогой. Только сейчас, двадцать пять лет спустя (не то, чтобы у меня не было улик; не то, чтобы я до сей минуты не мог даже подумать о том, что отец способен хоть в малейшей степени нарушить законы еврейского домашнего уклада… но поскольку во всяком нарушении я нахожу некую прелесть), у публики возник вопрос: почему ты привел в наш дом эту шиксу? Потому что ты не мог пережить того, что эта женщина проживет свою жизнь, не изведав вкуса еврейского желе? Или потому, что ты сам не мог больше нести по жизни свою еврейскую вину? Ты не мог не предъявить супруге свою вину — чтобы она могла обвинить тебя, раскритиковать, унизить, наказать. И тогда твое сердце будет обливаться кровью всю жизнь! И тогда ты сможешь терзаться своею запретной похотью! Да, мой отец — обычный еврей-сорвиголова. Знакомый синдром. Давай же, кто-нибудь! Эй, разоблачи меня и осуди — ибо я совершил самый немыслимый, ужасный поступок, какой только можно вообразить: я взял то, что не должно мне принадлежать! Я предпочел удовольствия долгу перед моей возлюбленной семьей! Пожалуйста, хватайте меня, сажайте меня за решетку, пока, упаси Господь, я не успел улизнуть от заслуженного наказания и не натворил еще раз того, что мне очень нравится!

А мама? Сделала ли она одолжение моему папе? Сумела ли Софи сложить две сиськи и две ноги и получить в результате четыре? Мне, похоже, потребовалось двадцать пять лет, чтобы решить столь неправдоподобно трудную задачу. Нет, наверное, я все-таки преувеличиваю. Мой отец… и шикса? Не может быть. Это — за пределами его воображения. Мой родной отец — трахал шиксу? Я бы признал под пыткой, что он трахал мою маму… но шиксу?! Мне легче вообразить, что папа грабанул бензоколонку. Но почему тогда она так кричит на него, что означает эта сцена, зачем эти обвинения и попытки все отрицать? Откуда взялись эти угрозы, эта брань и нескончаемые потоки слез? Значит, он действительно совершил что-то очень гадкое — чего, быть может, даже нельзя простить? Эта сцена застыла в моем мозгу, словно громоздкая мебель, которую не стронуть с места — вероятно, так оно и было на самом деле. Я вижу, как Ханна, спрятавшись за мамой, обнимает ее и тихо хнычет. По лицу мамы катятся крупные слезы, которые, срываясь, падают прямо на линолеум. Она плачет и одновременно так орет на отца, что у нее вздуваются вены на шее, — мама орет и на меня, ибо — да-да, припоминаю: так и было — если Ханна прячется за маминой спиной, то я ищу убежища за спиной обвиняемого. Да нет, это чистейшей воды фантазия, не так ли? Это какой-то хрестоматийный пример из медицинской практики, правда? Но нет — это именно мой папа, а не кто-то другой, бьет кулаком по кухонному столу и орет в ответ:

— Я не делал этого! Это все клевета и ложь!

Постойте-постойте… Погодите минуту… Да ведь это я кричу. Это я — обвиняемый! А плачет моя мама потому, что мой папа отказывается шлепать меня по попе, а ведь мама обещала, что он меня отшлепает — «и еще как!», — когда узнает, какую ужасную вещь я совершил.

Когда провинности мои не слишком велики, мама справляется со мной сама: ей нужно, как вы помните — я точно говорил об этом, — всего лишь надеть на меня пальто и галоши (какой тонкий штрих, мама — эти галоши) и запереть меня вне дома (запереть меня вне дома!). А потом провозгласить из-за двери, что она отнюдь не собирается впускать меня обратно — так что я вправе начать новую жизнь; стоит маме проделать эту простенькую и быструю операцию — и я незамедлительно каюсь, и начинаю просить прощения. Я готов дать письменную расписку — если мама потребует — в том, что отныне буду стопроцентно хорошим и честным мальчиком. Только бы меня впустили обратно — туда, где моя кровать, одежда и холодильник.

Но ежели я провинюсь по-настоящему, ежели я совершу нечто столь чудовищное, что маме остается лишь воздевать руками к небесам и вопрошать Господа Всемогущего, чем она так провинилась перед ним и почему Господь наказал ее таким ребенком, — в таких случаях вершить правосудие призывают отца. Ибо мама слишком чувствительная, слишком добрая натура, чтобы решиться на телесное наказание:

— Мне так больно, — слышу я мамино признание тете Кларе, — мне даже больнее, чем ему. Такая уж я уродилась. Не могу я этого сделать — и все!

Ах, бедная мамочка.

Но погодите — что тут, в конце концов, происходит? Конечно, доктор… Конечно, разберемся… Уж мы-то, два умных еврейских мальчика… Совершено ужасное преступление, и совершили его либо папа, либо я. Иными словами, преступником является один из двоих членов семьи, обладающих пенисом. Отлично. Уже хорошо. Теперь: это папа трахнул свою шиксу-кассиршу, или это я съел шоколадный пудинг моей сестры?

Понимаете, она не стала есть его во время обеда, но решила, очевидно, съесть его перед сном. Господи, откуда мне было знать об этом, Ханна? До изящных ли манер голодному человеку? Мне восемь лет, и я обожаю шоколадный пудинг. Стоило мне увидеть поблескивающий шоколадной глазурью кусок пудинга в холодильнике — и я уже не владел собой. Более того, я думал, что этот кусок остался уже после того, как все съели свою порцию пудинга! И это правда! Господи, неужели весь этот вой поднялся из-за того, что я съел пудинг этой несчастной кошелки?! Да, я съел его — но ведь не нарочно! Я думал, что это лишний кусок! Я клянусь, клянусь! Я не хотел этого делать!.. Но кто это орет? Я? Или это отец оправдывается перед судом присяжных? Конечно, это он! Он сделал это. Ну хорошо, ну хорошо, Софи, — я сделал это, но я не хотел этого делать! Черт, сейчас он скажет, что его надо простить, потому что ему это не понравилось. Что значит— «я не хотел этого», придурок?! Ты трахал ее? Так защищайся же, как подобает мужчине! Скажи, скажи ей: «Да, Софи. Я трахал шиксу, и мне плевать, что ты думаешь по этому поводу. Потому что в этом доме я хозяин. И принимаю решения только я! Понятно?!» А потом врежь ей как следует! Разукрась ее, Джеки! Разве не так поступил бы на твоем месте гой, а? Не думаешь ли ты, что один из этих важных охотников на оленей без сил опускается на стул и начинает хныкать и просить у жены прощения, едва его выведут на чистую воду? Просить прощения? За что? Что, в конце концов, произошло? Ты засунул свой член в определенное место, поводил им туда-сюда, и из головки его кое-что брызнуло. Ну и что, Джек? Что тут такого? Сколько это заняло времени-то, что ты вот так страдаешь, выслушивая изрыгаемые ею проклятия? Откуда в тебе это ощущение вины, это отвращение к собственной персоне?

Папочка, откуда в нас с тобой взялось это почтительно-покаянное отношение к женщинам? Его не должно быть! Ведь это мы должны править бал, папуля!

— Папа совершил ужасную-ужасную вещь! — плачет мама.

Или это мне пригрезилось? Разве мама говорит не вот эти слова:

— Папочка, наш маленький Алекс сделал что-то ужасное… — тут она поднимает на руки Ханну (Ханну! Нашла кого поднимать на руки!), которую я вплоть до этого момента не воспринимал серьезно в качестве объекта чьей-либо любви, — поднимает на руки и начинает осыпать поцелуями ее печальное некрасивое личико, приговаривая, что мамина маленькая дочурка — единственный человек во всем мире, на которого мама может положиться…

Но если мне восемь лет, то Ханне — двенадцать. А это значит, что никто не возьмет ее на руки, уверяю вас. Потому что Ханна страдает избыточным весом — «и как страдает!», говоря мамиными словами. Ей вообще-то даже и не следует есть шоколадный пудинг. Да! Именно поэтому я и съел ее порцию! Черт побери, Ханна, так сказал доктор, а не я. Я же не виноват, что ты толстая и вялая, а я — стройный и замечательный. Что же тут поделаешь, если я такой красивый, что они останавливают маму и заглядывают в коляску, чтобы как следует разглядеть мой восхитительный пуним, — ты сама слышала этот мамин рассказ, я тут ни при чем. Просто природа распорядилась таким образом, что я родился красивым, а ты — если не уродом, то, во всяком случае, не таким замечательным ребенком, которого все так и норовят попристальнее рассмотреть. И разве я в этом виноват? В том, что ты родилась именно такой на целых четыре года раньше меня? Наверняка на то воля Господня, Ханна! Наверняка, так предопределено большой книгой!

Однако дело-то в том, что она меня вовсе ни в чем не винит: она просто продолжает относиться по-доброму к своему маленькому братишке. Ни разу не ударила меня, ни разу не обозвала. Я проглотил ее пудинг, а она глотает мое дерьмо. И никогда не протестует. Просто целует меня перед сном, и ведет меня за руку по дороге в школу, и сливается со стеной, когда я изображаю в лицах перед моими сияющими родителями героев «Аллеи Аллена», или когда о моих блестящих успехах в учебе возвещают всем родственникам, рассеянным по северному Джерси. Дело в том, доктор, что все свободное от наказаний время меня носят на руках. Словно Папу по улицам Рима.

Знаете, я ведь и вправду вряд ли припомню более дюжины эпизодов из детства, в которых ту или иную роль играет сестра. Уже позднее, в юности, я обнаруживаю, что сестра — единственный нормальный человек в нашем сумасшедшем доме. Только с нею я могу нормально поговорить. Но это в юности — в детстве же сестра представлялась мне неким странным существом, которое появлялось раз или два в году — пару вечеров она обедает имеете с нами, спит в одной из наших кроватей, ходит с нами в гости, а затем, бедная толстушка, благополучно исчезает.

emp

Даже в китайском ресторанчике, где Бог смилостивился над послушными детьми Израиля и позволил им кушать свинину, — даже в этом благословенном месте Бог (в лице моей мамы, являющейся Его полномочным представителем во всем, что касается еды) и слышать не желает про омаров. Почему можно есть свинину в ресторанчике на Пелл-стрит, но нельзя — дома… Честно говоря, я этого до сих пор не совсем понимаю, но тогда я находил этому примерно такое объяснение: старичок, хозяин заведения, которого мы меж собой называем «шмендриком», очевидно, настолько ничтожная фигура, что его мнением о нас мы можем запросто пренебречь. Да, мне кажется, что единственный народ на свете, которого не боятся евреи, — это китайцы. Во-первых, они говорят на таком тарабарском английском языке, что на их фоне мой папа смотрится лордом Честерфилдом; во-вторых, если у какого-нибудь китайца нет мозгов, то вместо мозгов в его голове все-таки вареный рис; и, наконец, в-третьих, для китайцев мы не евреи, а белые — быть может, даже англосаксонцы. Представляете! Естественно, официантов мы не боимся. Ведь для них мы — носатая разновидность белых англосаксонских протестантов! Братцы, как мы наворачиваем в китайском ресторанчике! Мы вдруг перестаем бояться даже поросятины — хотя, уж будьте уверены, ее так отбивают, так кромсают на кусочки, а потом заливают таким количеством соевого соуса, — что она уже ничем не напоминает свиную котлету, или окорок, или, что омерзительнее всего, колбасу (ф-фу-у!)… Но почему бы нам тогда не попробовать и омаров, замаскированных, подобно поросенку, под какую-нибудь пристойную живность? Предоставьте моей матери объяснить это с точки зрения логики. Силлогизм, доктор. Силлогизм Софи Портной. Вы готовы? Итак: почему мы не можем съесть омара?

— Потому что я однажды ела омара, и чуть не померла!

Да-да, моя мама тоже как-то раз согрешила, и ее постигла заслуженная кара. Во времена своей бурной молодости (это было еще до нашего знакомства) она позволила вовлечь себя обманным путем (это ей льстит, но одновременно и смущает) в поедание омара. Совратил ее озорной красавец-страховой агент, коллега моего отца по «Бостон энд Нортистерн», пьяница и балагур по фамилии (можно ли придумать лучшую?) Дойл.

Во время шумного прощального банкета, устроенного компанией в Атлантик-Сити по случаю завершения конференции, этот Дойл убедил мою маму, что блюдо, которое подсунул ей официант, — цыпленок по-королевски, хоть и пахнет оно довольно пикантно. Будьте уверены, мама заподозрила неладное сразу же, она учуяла подвох, как только пьяный красавчик Дойл попытался накормить маму с ее же собственной вилки, она с самого начала заподозрила, что трагедия прячется в крылышках. Но, подогретая двумя порциями виски, она опрометчиво пренебрегла предчувствием нечестной игры, и — ах, горячая голова! ах, распутница! ах, авантюристка! — целиком отдалась безрассудному разврату, духом которого вдруг пропитался весь зал, где собрались страховые агенты с супругами. Не успели еще подать шербет, как Дойл — описывая его, мама говорит, что это «вылитый Эррол Флинн — и не только внешне» — открыл маме истинное название съеденного ею блюда.

Всю оставшуюся ночь мама то и дело бегала блевать в сортир.

— Меня всю выворачивало! Аж кишки вылезали! Тоже мне, шутник… Алекс, никогда никого не разыгрывай — последствия могут оказаться трагическими. Мне было так плохо, Алекс, — любила припоминать мама подробности той ночи через пять, десять, пятнадцать лет после катаклизма, — мне было так плохо, что твоему отцу, этому мистеру Смельчаку, пришлось будить гостиничного врача. Видишь, как я держу пальцы? Меня так рвало, что пальцы у меня буквально одеревенели — вот так примерно. Словно меня парализовало. Можешь спросить у отца. Джек, расскажи, расскажи ему, что ты подумал, когда увидел мои пальцы. Когда увидел, что с ними стало после омара.

— Какого омара?

— Которого твой друг Дойл насильно запихнул мне в глотку.

— Дойл? Какой еще Дойл?

— Дойл, Тот Красавчик Гой, Которого Им Пришлось Перевести В Самую Глухомань, Такой Он Был Бабник! Дойл! Который Был Похож На Эррола Флинна! Расскажи Алексу, что случилось с моими пальцами. О чем ты подумал, увидев мои пальцы…

— Послушай, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

В этом-то все и дело: никто, кроме самой мамы, даже не подозревает о том, что жизнь ее — сплошная драма. Кроме того, вполне возможно, что эта история ближе к вымыслу, чем к реальности (особенно та ее часть, в которой упоминается коварный и опасный Дойл). И еще, конечно, надо принять во внимание то обстоятельство, что у папы и без того достаточно причин для ежедневного беспокойства, и порой ему просто необходимо отключаться от ведущихся рядом разговоров — дабы не перебрать через край, не хлебнуть лишнюю дозу тревоги. Может статься и так, что он вообще не слышал ни одного маминого слова.

Но мамин монолог продолжается. Подобно тому, как другие дети каждый год слушают историю про Скруджа, подобно тому, как другим детям постоянно читают на ночь любимую сказку — так и меня пичкают главами из истории маминой жизни, исполненной риска и беспокойного ожидания. Эти мамины истории, по сути, и составляют мое детское чтение — помимо учебников, в нашем доме нет других книг, кроме подаренных моим родителям томиков. Они получали эти подарки от людей, навещавших папу и маму во время их болезней. На одну треть наша библиотека состоит из «Семени Дракона» (мамина гистеректомия) (мораль: ничто не лишено иронии, везде таится смех), другие две трети составляют «Аргентинский дневник» Уильяма Л. Ширера и (мораль та же) «Мемуары Казановы» (папин аппендицит). Все остальные книги написаны Софи Портной и являют собой знаменитую серию «Вы меня знаете — в этой жизни я попробую все». Ибо основная идея, которую проповедует в своих произведениях Софи Портная, состоит в следующем: она, Софи Портная, — бесшабашная сорвиголова, которая постоянно рыскает по жизни в поисках неизведанного и получает в награду за свой пыл первооткрывателя лишь тычки и зуботычины. Она на самом деле воображает себя женщиной, которая находится на самых передовых рубежах познания. Мама кажется себе эдакой ослепительной помесью Марии Кюри с Анной Карениной и Амелией Эрхарт. Во всяком случае, именно такой образ матери складывается в голове маленького мальчугана, отправляющегося спать. Мама одела его в пижаму, уложила в постель, подоткнула одеяло и рассказывает сейчас о том, как она, беременная старшей сестрой мальчика, училась водить машину, и как в первый же день после получения прав — «в первый же час, Алекс» — в нее врезался сзади «какой-то маньяк». С того момента она никогда больше не садилась за руль. А может, она рассказывает историю про то, как она, будучи десятилетней девчонкой, хотела поймать золотую рыбку в пруду города Саратога-Спрингс, штат Нью-Йорк, куда она поехала проведать больную тетю, — но случайно свалилась прямо на дно грязного пруда. С тех пор она никогда больше не входила в воду, даже если на пляже дежурят спасатели и начался отлив.

А потом следует рассказ про омара. Как она, даже пьяная, сразу поняла, что это не «цыпленок по-королевски», но все же заставила себя проглотить эту гадость — «чтобы заткнуть рот этому Дойлу», — и как потом едва не разыгралась трагедия. С тех пор она никогда не брала в рот ничего, что хотя бы отдаленно напоминало омары.

И потому она просит, чтобы и я не ел омары. Никогда. Если не хочу причинить себе вред.

— На свете есть масса других вкусных вещей, Алекс. Так что не стоит подвергать себя риску остаться на всю жизнь с парализованными руками.

emp

Вот так так! Натерпелся же я горя! Я, оказывается, стал вместилищем такого количества ненависти, о существовании которого даже не подозревал! Доктор, это определенная стадия или то, что называют «материалом»? Я только и делаю, что жалуюсь; противоречия, похоже, бесконечны, отвращение бездонно — быть может, нам стоит продолжить? Я слышу самого себя, наслаждающегося эдаким ритуальным «посасыванием под ложечкой», — а ведь именно по этой причине пациенты психоаналитиков пользуются столь дурной репутацией у обычной публики. Неужели я тогда ненавидел свое детство и своих бедных родителей с той же силой, с какою ненавижу свое детство и родителей сейчас? Если взглянуть на свое прошлое «я» с удобной позиции «я» нынешнего? С позиции того, кем я стал — или не стал? Я действительно извлекаю на свет божий правду, или это простая трепотня? Или трепотня для людей вроде меня — разновидность правды? Прежде чем опять начну жаловаться, я хотел бы заявить, что мой разум подсказывает мне: в то время детство было совсем не таким, каким оно кажется мне теперь — когда я отстранился от него и лишь вспоминаю старые обиды. Сколь бы безбрежным ни было мое смущение, сколь бы чудовищным ни был беспорядок, царивший в моей душе, — я не припомню, чтобы в детстве я принадлежал к тому разряду отроков и отроковиц, которым хотелось бы жить в другом доме и с другими родителями, — даже если у меня и были подсознательные поползновения в этом направлении.

Где бы еще я нашел столь благодарных зрителей? Никто не реагировал на мои пародии так бурно, как мои родители. Я устраивал свои представления во время обеда — мама как-то раз в прямом смысле слова описалась от смеха и бросилась в ванную, истерически хохоча — столь незабываемое впечатление произвела на нее моя пародия на мистера Китцеля из «Шоу Джека Бенни». Что еще? Прогулки. Я до сих пор не забыл те воскресные прогулки с отцом по Викуахик-парку. Вы знаете, стоит мне выехать за город и обнаружить в траве прошлогодний желудь, как в памяти тут же всплывают отец и те наши прогулки. А ведь почти тридцать лет уж минуло.

А про наши беседы с матерью — один на один — я не говорил? Это было еще в те времена, когда я не ходил в школу. За те пять дошкольных лет, что мы с мамой были предоставлены друг другу, — за те пять лет мы переговорили с нею на все темы, какие только можно вообразить.

— Когда я беседую с Алексом, — признавалась мама вернувшемуся с работы усталому отцу, — то могу гладить хоть целый день, совершенно забыв о времени.

А ведь мне, напоминаю, всего четыре года.

Что же касается криков, воплей, слез и страхов — то и эти эмоции были не зряшными. Подтверждением тому — возбуждение, которое я при этом испытывал, и яркость, с какою эти эпизоды запечатлелись в моей памяти. Более того, я знал: пустяк не просто пустяк, а НЕЧТО. Я знал, что самое заурядное происшествие может без предупреждения обернуться УЖАСНЫМ КРИЗИСОМ — таковой мне представлялась жизнь. Один писатель… как бишь его… Маркфилд!.. — у него есть такой рассказ о том, что лет до четырнадцати ему казалось, будто слово «усугубление» — еврейское. Мне еврейскими представлялись три слова: «суматоха» и «бедлам» — два любимых существительных моей матери, — а также словечко «шпатель». Я уже был любимчиком-первоклашкой и быстрее всех поднимал руку, чтобы ответить на любой вопрос импровизированной викторины. И вот однажды учительница еврейского языка просит меня сказать, как называется изображенный на рисунке предмет. Я точно знаю, что мама называет эту вещь «шпатель». В жизни бы не поверил, что это — английское слово. Заикаясь и сгорая от стыда, я сажусь на место. Учитель поражен больше меня. А я — в шоке… Видите, как рано меня начал преследовать злой рок? Видите, с каких ранних лет для меня стало привычным испытывать муки? В данном конкретном случае источником мук является нечто монументальное — шпатель.

О, этот инцидент со шпателем,

Мама!

Вообрази, что я думал о тебе!

emp

Я тут вспомнил — забавное совпадение, — о самоубийстве, происшедшем в нашем доме, когда мы еще жили в Джерси-Сити. Я тогда был еще совершенным маменькиным сыночком, который жил ароматами ее тела и по-рабски зависел от маминых кугеля и рагеле.

Пятнадцатилетний парень по имени Рональд Нимкин, которого все жилички короновали титулом «Хосе Итурби Второй», повесился в ванной. «Какие у него были золотые пальцы!» — причитали плакальщицы, имея в виду, конечно же, его талант пианиста, — «Какой одаренный был мальчик!». И, вслед за этим: «Вы нигде не найдете мальчика, который любил бы свою мать так же сильно, как Рональд!»

Я клянусь вам, что это не дерьмо какое-нибудь — именно эти слова произносили тогда наши соседки. О самых темных желаниях, гнездящихся в человеческом подсознании, эти женщины рассуждали с такой простотой, будто речь шла о ценах на оксидол или консервированную кукурузу! Да что там говорить, если моя собственная мать не далее как этим летом приветствовала меня по возвращении из Европы следующим образом:

— Ну как ты, любимый?

У параллельного телефона стоит ее муж, а она называет меня любимым И ей невдомек: если я ее возлюбленный, то кто же тогда этот шмегег, с которым она живет? Доктор, вам не придется докапываться до подсознания этих людей — оно у них на манжетах написано!

Миссис Нимкин рыдает в нашей кухне:

— Почему? Почему? Почему он так поступил с нами? Слышали? Не «что мы с ним сделали», нет, — почему он так поступил с нами! С нами! С нами — с теми, кто готов был отдать руки-ноги на отсечение ради того, чтобы он стал счастливым человеком, да еще и знаменитым пианистом впридачу. Неужели они и вправду настолько слепы? Как можно жить, будучи столь законченными идиотами?! Вы можете поверить? Разве может человек, будучи вооружен столь сложной машинерией, как мозг, позвоночник и четыре отверстия для ушей и глаз — человек, миссис Нимкин, устроен почти столь же сложно, как цветной телевизор, — разве может человек идти по жизни, не имея ни малейшего представления ни о чьих чувствах и желаниях, кроме своих собственных? Мисис Нимкин, дерьмо вы этакое, я ведь помню вас! Мне было всего шесть лет, но я помню вас, и знаю, что убило вашего Рональда — будущего знаменитого пианиста: ЕГО УБИЛИ ВАША ЕБУЧАЯ ТУПОСТЬ И ВАШ ЭГОИЗМ!

— А сколько уроков мы ему брали, — причитает миссис Нимкин…

Послушайте, ну почему я так, а? Может, она совсем не это имеет в виду, конечно, она не это имеет в виду — ну чего еще ждать от этих простых людей, убитых горем? Конечно, она говорит эти ужасные вещи про уроки для ставшего ныне трупом сыночка только потому, что не знает, о чем еще сказать, совершенно раздавленная горем. Но кто же они все-таки, эти еврейские женщины, взрастившие нас? Их двойники в Калабрии каменными истуканами сидят в церквах, глотая омерзительное католическое дерьмо; в Калькутте они просят милостыню на улицах, или — если повезет — бредут за плугом по какому-нибудь пыльному полю…

И только в Америке, равви Голден, только в Америке эти пейзанки — наши матери — в шестьдесят лет красят волосы в платину и дефилируют по Коллинз-авеню во Флориде в норковых накидках. И при этом имеют собственное мнение касательно всего, что только есть под этим солнцем. Они же не виноваты в том, что обладают даром речи — понимаете, если бы, к примеру, коровы умели разговаривать, то выглядели бы они не глупее наших мам. Да-да, наверное, это самый правильный подход: воспринимайте их как коров, чудесным образом научившихся говорить и играть в макао. Почему бы и не стать милосердным, правда, доктор?

Моя любимая деталь в самоубийстве Рональда Нимкина: он свешивается со стояка для душа, а к короткой рубашке мертвого юного пианиста приколота записка… Тощий подросток-кататоник в больших, не по росту, спортивных рубашках с коротким рукавом, воротнички которых накрахмалены так, что кажутся пуленепробиваемыми… И сам Рональд, ребра и кости которого присоединены к спинному хребту так крепко, что кажется — дотронься до него, и скелет загудит, как натянутый провод… И его пальцы, конечно: длинные, белые диковинные вещицы — в каждом, но меньшей мере, семь суставов, заканчивающихся изгрызенными ногтями; мама говорила — и говорила, и говорила (ибо у нас не принято говорить о чем бы то ни было всего один раз — нет!) — что у Рональда были «пальцы прирожденного пианиста».

Пианист! О, это одно из тех слов, которые они обожают — почти так же страстно, как слово «доктор», доктор. И слово «резиденция». А самое лучшее слово, вернее, словосочетание — «собственный офис». Он открыл собственный офис в Ливингстоне. «Ты помнишь Симора Придуркинда, Алекс?» — спрашивает она. Помню ли я Аарона Хуйштейна или Говарда Шланга, или еще какого-нибудь дебила, с которым я учился двадцать пять лет назад в школе, и о котором не имею ни малейшего представления? — «Я встретила сегодня на улице его маму, и она сказала мне, что Симор теперь крупнейший нейрохирург всего Западного Полушария. И у него шесть каменных особняков в Ливингстоне, спроектированных Марком Жопельсоном, и он входит в совет одиннадцати синагог, и в прошлом году он с женой и двумя дочками, которые так красивы, что с ними уже заключил контракт «Метрополитен», — в прошлом году они отправились в восьмидесятимиллионный тур по семи тысячам стран, о которых ты даже не слышал. И они объездили всю Европу, и в каждой стране почитали за честь принять Симора, и более того — Симор такой знаменитый, что в каждом городе, который он посетил, все мэры приглашали его остановиться на несколько дней и провести уникальную операцию на головном мозге в госпитале, который тут же построили специально для Симора, и — только послушай — во время операции в операционной специально транслировали стихи из Исхода, чтобы каждый знал, какого Симор вероисповедания. Вот каким стал твой приятель Симор! И как он осчастливил своих родителей!»

Подтекст таков: когда же ты женишься? У всех жителей Ньюарка и его окрестностей на устах один вопрос: КОГДА ЖЕ, НАКОНЕЦ, АЛЕКСАНДР ПОРТНОЙ ПЕРЕСТАНЕТ БЫТЬ ЭГОИСТОМ И ПОДАРИТ СВОИМ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ РОДИТЕЛЯМ ВНУКОВ?

— Ну как? — спрашивает отец, и на глаза его наворачиваются слезы, — Ну… — спрашивает он при каждой встрече, — не появилась еще на горизонте серьезная партия, Большая Шишка? Извини, что я спрашиваю, я всего лишь отец, но поскольку я не собираюсь жить вечно, а ты — если не забыл еще — продолжатель рода, то, быть может, скажешь мне по секрету?

Стыдно, стыдно, Алекс П. Единственный из бывших однокашников, кто не подарил своим мамочке и папочке внуков. В то время как все женятся на хороших еврейках, и рожают детей, и покупают дома, и (слова моего отца) пускают корни, в то время как все сыновья продолжают род, — Алекс П. в это же время озабочен другим: он гоняется за пиздой. За гойской пиздой! Он гоняется за ней, вынюхивает ее, хватает ее, трахает ее, но что самое главное — он думает о ней! Днем и ночью, дома и на работе. Ему тридцать три года, а он все рыскает по улицам, выпучив глаза. Это чудо, что его до сих пор не сбило такси — поглядели бы вы, как он вертит головой, прочесывая главные улицы Манхэттена во время обеденного перерыва. Тридцать три года ему, а он по-прежнему строит глазки и фантазирует о девушке, которая сидит напротив него в вагоне подземки! И проклинает себя за то, что не заговорил с восхитительными грудями, проехавшими с ним в лифте целых двадцать пять этажей! А потом проклинает себя за то, что заговорил с ними! Потому что у него привычка подходить на улице к выглядящим в высшей степени респектабельно девушкам — так случалось пару раз — и неуклюже бормотать:

— Не хотите ли пойти ко мне в гости?

Он может сделать это даже по дороге к любовнице.

На что он надеется? Да, по воскресеньям его показывают по телевизору, и физиономия его не совсем незнакома просвещенной публике, — но что он ожидает услышать в ответ?

Конечно, она скажет «нет». Конечно, она завизжит: «Пошел вон отсюда!». Или ответит коротко: «Спасибо, но у меня есть свой дом, и там меня ждет муж». Что же он с собой делает, этот дурак? Этот идиот! Этот скрытный мальчишка! Этот сексуальный маньяк! Он просто не может — и не сможет никогда — контролировать свой член и свои охваченные лихорадкой мозги. Он не в состоянии справиться с непрерывно бушующей в нем страстью познать нечто новое, дикое, невообразимое и — если только вы в состоянии это представить — нечто непредставимое. В том, что касается отношения к пизде, этот тридцатитрехлетний мужчина продолжает пребывать в состоянии, в котором пребывал пятнадцатилетним мальчишкой — тогда, поднимаясь из-за парты, ему приходилось прикрывать низ живота учебником, чтобы не так был заметен восставший член. Глядя на любую девушку, он думает (придержите шляпы): у нее между ног — настоящая пизда. Удивительно! Потрясающе! Он по-прежнему не может свыкнуться с фантастической идеей: когда смотришь на девушку, то смотришь на существо, у которого — гарантия абсолютная — есть пизда. У них у всех есть пизда! Прямо под платьем! Пизда — для траханья! И вот что еще, доктор, Ваша честь, как там вас… — похоже, совершенно неважно, сколько их сумеет заполучить этот несчастный ублюдок, потому что, трахая сегодня одну пизду, он уже думает о новой — завтрашней пизде.

Думаете, я преувеличиваю? Может, я просто красуюсь? Или хвастаю? На самом ли деле воспринимаю эту ненасытность как несчастье? Или, наоборот, — как достоинство? А может — и так, и эдак? Вполне возможно. А может, все это — бегство от ответа, сплошные увертки? Понимаете, что бы там ни было, я в свои тридцать с небольшим по-прежнему не женат ни на одной из тех замечательных женщин, чье тело не представляет для меня никакого интереса; по крайней мере, мне не нужно каждый вечер ложиться в постель с той, кого мне пришлось бы трахать скорее из чувства долга, нежели из похоти. Я имею в виду представляете, какую кошмарную депрессию испытывают некоторые в постели… С другой стороны, даже мне приходится признать, что и в моем положении есть некий элемент депрессии. Конечно, невозможно обладать всем на свете — мне так кажется, во всяком случае, — но вопрос в другом: обладаю ли я хоть чем-нибудь? Как долго я буду продолжать эти эксперименты с женщинами? Как долго я буду засовывать эту «штучку» в каждую подвернувшуюся дырку — сначала в эту, потом, устав от нее, в следующую… и так далее. Когда это кончится? Только почему это должно кончиться? Ради того, чтобы угодить отцу с матерью? Чтобы соответствовать норме? С какой стати я должен все время отстаивать свое право быть тем, кого еще недавно столь уважительно величали — «холостяк»? В конце концов, я просто холостяк. В чем же мое преступление? Свобода секса? Это в наше-то время и в моем возрасте? Почему я должен покоряться буржуазии? Я же не прошу их покориться мне?! Может быть, богема слегка коснулась меня кистью, измазанной дегтем, — неужели это так ужасно? Разве я кого-нибудь обидел своей похотью? Я не избиваю дамочек, не заламываю им руки, не тащу их в свою постель силой. Я, если можно так выразиться, честный и сострадательный человек; позвольте сказать вам, что я… Но почему я должен оправдываться? Почему я должен оправдывать свои желания честностью и сострадательностью? Да, у меня есть желания — только они бесконечны. Бесконечны! И это… это, может быть, не такое уж блаженство, если взглянуть на все с точки зрения психоанализа… Но ведь единственное, на что способно подсознание — это желание. Так Фрейд говорит. Желание! И желание! И еще раз ЖЕЛАНИЕ! О, Фрейд, как мне это знакомо! У этой прелестная попка, но она слишком много говорит. С другой стороны, вторая вообще не говорит — во всяком случае, что-нибудь стоящее, — но зато как сосет! Как она управляется с членом! Или, например, еще девушка — просто прелесть, а не девушка: таких розовых, дразнящих сосков я никогда еще не целовал. Но она отказывается сосать мой член. Ну не странно ли? Ведь наряду с этим — поди разберись в людях! — она балдеет, если во время полового акта я засовываю один из указательных пальцев в ее анус! Неисповедимое занятие. Обаяние всех этих щелей и отверстий — бесконечно! Понимаете, я просто не могу остановиться! Или хотя бы остановиться на одной. У меня были связи, которые длились год, полтора года — долгие месяцы нежной и сладострастной любви, которые заканчивались — неизбежно, как смерть, — иссяканием страсти. Вместо выбывшей из игры Похоти в игру вступает Время. И я не в состоянии решиться на последний шаг и жениться. Но почему я должен жениться? Но почему я должен жениться? Почему? В каком законе записано, что Алекс Портной должен быть чьим-то мужем и отцом? Доктор, они могут влезать на подоконник и грозить мне тем, что сейчас выбросятся из окна и расшибутся в лепешку; они могут поглощать горы секонала — я согласен неделями жить с этими одержимыми замужеством девицами и терпеть их террор, и выслушивать их обещания броситься под поезд метро, — но я не могу связать себя обязательством спать только с одной женщиной всю оставшуюся жизнь. Ну, представьте себе: допустим, я женился бы на А — с восхитительным бюстом и всем прочим… Что произойдет, когда на горизонте возникнет Б, бюст которой еще восхитительнее, или, во всяком случае, новее? Или В, которая умеет двигать попкой так, как никакая другая? Или Г, или Д, или Е? Доктор, я стараюсь быть честным перед вами — потому что, когда дело касается секса, человеческое воображение способно дойти до буквы Я — и пойти дальше! Груди и влагалища, и ноги, и губы, и рты, и языки, и задницы! Как я смогу отказаться от того, чего прежде не изведал? Ведь любая девушка, какой бы соблазнительной и восхитительной она ни была в начале, неизбежно станет для меня обыденной как ломоть хлеба. Отказаться от всего этого во имя Любви? Какой еще любви? Разве любовь связывает все эти пары вместе? Да им лень привязываться друг к другу! Разве такая любовь не смахивает на проявление слабости? Не похоже ли это больше на конформизм, апатию и грех? Разве любовь, о которой мечтают брачные агентства, авторы песен и психотерапевты, реальна? Разве людей держат вместе не страх, изнуренность и инерция? И элементарная забота о собственной утробе? Так что давайте не будем пудрить друг другу мозги «любовью» и ее продолжительностью. Вот почему я спрашиваю: как я могу жениться на той, которую «люблю», зная, что пройдет пять, шесть, семь лет — и я отправлюсь на улицу охотиться за новой свежей пиздой, оставив преданную свою жену, создавшую мне семейный очаг и прочее, стойко переносить одиночество и измену? Как я потом буду смотреть в ее полные слез глаза? Как я посмею взглянуть в лицо собственным детям? А потом развод, не так ли? Алименты. Право навещать ребенка. Замечательная перспектива, просто замечательная.

Если же кто-то хочет покончить с собой из-за того, что я трезво гляжу в будущее, — что ж, это ее проблемы. Я полагаю, что их угрозы покончить с собой только потому, что я достаточно мудр и предвижу предстоящие страдания и взаимные обвинения, — ничем не оправданы…

Детка, пожалуйста, не надо так выть — соседи подумают, что кто-то хочет удавить тебя. Детка (слышится мне мой собственный голос. Я умолял деток в прошлом году, умоляю в этом и буду умолять их всю жизнь!), не надо. С тобой все будет в порядке. Ей-Богу. Честное слово. У тебя все будет просто замечательно. Прекрасно. Гораздо лучше, чем сейчас. Так что вернись, пожалуйста, в комнату, сука, и дай мне уйти!

— Ты! Ты со своим грязным членом! — орет последняя из разочарованных неудавшихся невест, моя странная, стройная и сумасшедшая подружка, которая, позируя для рекламы нижнего белья, зарабатывает за час столько же, сколько зарабатывал в неделю ее неграмотный отец в угольных шахтах Западной Виргинии. — А я-то думала, что ты порядочный человек. Сукин ты сын, мать твою разэтак!

Эту красотку, которая так насчет меня заблуждалась, зовут Мартышкой. Прозвище отражает ее пристрастие к одному симпатичному извращению, которому она предавалась незадолго до нашего знакомства, после чего занялась уже более грандиозными делами. Доктор, у меня никогда прежде не было такой девушки. Она стала воплощением моих самых дерзких юношеских мечтаний — но жениться на ней?! Она что, серьезно?! Видите ли, несмотря на все свои духи и прочие штучки, она очень недооценивает себя, и одновременно — в чем причина всех наших проблем — жутко переоценивает меня. Она — запутавшаяся, смущенная Мартышка, причем, боюсь, не самая яркая.

— Интеллектуал! — визжит она. — Возвышенная натура! Да ты, хрен ты этакий, больше заботишься о неизвестных тебе гарлемских неграх, чем о девушке, которая сосет твой член уже больше года!

Она смущена и расстроена; и явно сошла с ума, ибо орет она с балкона гостиничного номера в Афинах. Я в это время стою на пороге комнаты с чемоданами в руках и умоляю ее вернуться в номер, чтобы я мог уйти и успеть на самолет. Потом на лестнице появляется усатый, оливкового цвета управляющий. Он бежит к нам, размахивая руками — и тогда я, глубоко вздохнув, говорю:

— Послушай! Если тебе так хочется спрыгнуть с балкона — прыгай!

Разворачиваюсь и ухожу. И последнее, что я слышу — это ее вопли о том, что она соглашалась на омерзительные вещи, к которым я принуждал ее, только из любви ко мне («Любви!» — визжит она).

А дело вовсе не в этом, доктор! Дело совсем в другом! Эта хитрая шлюха хотела привить мне чувство вины, сломать меня — и заполучить таким образом мужа. Потому что ей уже двадцать девять, и она хочет замуж — но это ведь не причина для того, чтобы я связал себя узами брака.

— Мне в сентябре тридцать лет исполняется, сукин ты сын!

Правильно, Мартышка, правильно! Что лишний раз подтверждает: именно ты, а не я, несешь ответственность за свои ожидания, надежды и мечты! Понятно? Ты!

— Я расскажу о тебе всему миру, хрен ты бессердечный! Я расскажу всем, какой ты грязный извращенец! Я расскажу им, чем ты заставлял меня заниматься!

Пизда! Ей-Богу, я счастлив, что вышел из этого живым. Если я вышел!

emp

Однако вернемся к моим родителям. Похоже, моя холостая жизнь и этим людям не приносит ничего, кроме горя. То, что недавно мэр Нью-Йорка назначил меня заместителем председателя городской комиссии по обеспечению населения равными возможностями — не значит для моих родителей ровным счетом ничего. Изменение моего статуса — категория вне их понимания. Хотя, конечно, это не совсем так: стоит моему имени появиться на страницах «Нью-Йорк Тайме», как мама с папой засыпают газетными вырезками всех наших родственников. Половина отцовской пенсии уходит на оплату почтовых отправлений, а маму, похоже, придется кормить внутривенно, поскольку рот ее занят круглые сутки болтовней по телефону — она названивает всем, чтобы похвалиться Алексом. В общем, все, в принципе, идет по-прежнему: они не нарадуются на сыночка-гения, они счастливы, что у меня такая карьера, что имя мое появляется в газетах, что я работаю с нашим замечательным новым мэром, что я поборник Правды и Справедливости и непримиримый враг бандитов, изуверов и крыс (ибо целью моей комиссии является, как это зафиксировано в изданном Городским Советом законодательном акте, — «обеспечение равенства, предотвращение дискриминации и укрепление взаимопонимания и взаимоуважения»)… но, как вы уже догадались, кое в чем я опять не совсем идеален.

Можете ли вы себе представить что-либо подобное?! Сколько они жертв принесли ради меня, и сколько они сделали для меня, и как они гордятся мною; они — лучшие агенты по моей рекламе; о таких только может мечтать любой сын (это они так говорят), и вот на тебе — я опять не хочу быть идеалом. Вы когда-нибудь слышали что-либо подобное? Я просто не хочу быть идеалом. Что за капризный ребенок?!

Они приехали в гости:

— Где ты откопал такой ковер? — спрашивает отец, морща нос. — У старьевщика купил, или кто-то подарил его тебе?

— Мне нравится этот ковер.

— О чем ты говоришь? — возмущается отец. — Он же совершенно вытертый.

Спокойно.

— Он не новый, но и не вытертый. Договорились? И хватит об этом.

— Алекс, — вступает мама. — Но он же весь вытертый.

— Поскользнешься на нем, вывихнешь колено, — говорит отец, — вот тогда у тебя будут настоящие неприятности.

— А с твоим коленом, — вторит мама многозначительно, — это чревато большими неприятностями.

Они уже готовы свернуть ковер и выкинуть его из окна. А потом забрать меня домой!

— Это замечательный ковер. И с коленом у меня все в порядке.

— Оно было совсем не в порядке, — тут же напоминает мне мама, — когда ты был в гипсе по самое бедро, дорогой. Как он волочил эту гипсовую повязку! Больно было смотреть!

— Мама, это случилось, когда мне было четырнадцать лет.

— А когда гипс сняли, — подхватывает отец, — то ты не мог согнуть ногу в колене. Я думал, ты останешься калекой на всю оставшуюся жизнь. Я ему говорю: «Согни ногу! Согни ногу!» Я умолял его об этом утром, днем и вечером. «Согни ты ногу! Ты что, хочешь калекой остаться?»

— Ты напутал нас до смерти со своим коленом, Алекс.

— Но это было в тысяча девятьсот сорок седьмом году. А сейчас — тысяча девятьсот шестьдесят шестой! Гипс сняли двадцать лет назад!

Желаете услышать неоспоримый аргумент моей мамы?

— Вот увидишь, когда-нибудь ты сам будешь родителем, и тогда поймешь, что это такое. И, может быть, хоть тогда ты перестанешь насмехаться над своей семьей.

Девиз, который выбит на еврейской монете — он выгравирован на теле каждого еврейского ребенка! — это не «ВВЕРЯЕМ СЕБЯ ГОСПОДУ», а «ОДНАЖДЫ ТЫ СТАНЕШЬ РОДИТЕЛЕМ И ТОГДА ПОЙМЕШЬ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ».

— Это случится при нашей жизни, Алекс? — спрашивает мой ироничный папа. — Это произойдет прежде, чем я окажусь в могиле? Нет — он лучше будет ходить по вытертому ковру, — говорит мой ироничный папа-логик, — чтобы упасть и раскроить себе череп! И позволь мне спросить у тебя, независимый мой сын, узнает ли хоть одна живая душа, что ты лежишь на полу, истекая кровью? Когда ты не отвечаешь на мои звонки, мне представляются Бог весть какие ужасные картины — и кто же тогда позаботится о тебе? Кто принесет тебе хотя бы миску супа, если, не дай Бог, с тобой что-нибудь приключится.

— Я в состоянии позаботиться о себе сам! Я отличаюсь от некоторых, — парень, да ты все еще грубишь старику?! А, Алекс? — от некоторых людей, которые только и делают, что трясутся от страха в ожидании вселенской катастрофы.

— Ничего-ничего, — говорит отец, зловеще кивая. — Вот заболеешь как-нибудь… — и вдруг вспышка ярости, невесть откуда взявшийся приступ абсолютной ненависти ко мне: — Ты постареешь, и тогда ты не будешь такой независимой важной шишкой, как сейчас!

— Алекс, Алекс, — начинает причитать мама, пока отец направляется к окну, чтобы успокоиться, бормоча при этом что-то про «округу, в которой эта важная шишка живет». Я работаю на Нью-Йорк, а он по-прежнему хочет заставить меня жить в прекрасном Ньюарке!

— Мама, мне тридцать три года! Я заместитель председателя городской комиссии Нью-Йорка! Я был лучшим среди всех выпускников юридического колледжа! Помнишь? Я был лучшим всюду, где я только учился! В двадцать пять лет я стал специальным советником одного из подкомитетов палаты представителей Конгресса Соединенных Штатов, мама! Америки! Если бы я захотел оказаться на Уолл-стрит, мама, я бы уже был на Уолл-стрит! Я один из самых уважаемых людей среди коллег по профессии! В эту самую минуту, мама, я расследую случаи незаконной дискриминации в торговле недвижимостью, имевшие место в Нью-Йорке! Случаи расовой дискриминации! Я пытаюсь выведать кое-какие секреты у профсоюза металлистов, мама! Вот чем я занимался буквально сегодня! Послушай, ты ведь помнишь, что это я вскрыл дело о махинациях в телевизионной викторине…

Впрочем, стоит ли продолжать? Стоит ли надрываться и, задыхаясь, кричать о чем-то своим тонким мальчишечьим голоском Святый Боже, взрослый еврей, у которого живы родители, останется пятнадцатилетним мальчиком вплоть до их смерти!

Во всяком случае, Софи берет меня за руку и, прикрыв глаза, пережидает, пока я, брызгая слюной, закончу перечислять содеянные мною добрые дела. И говорит:

— Но для нас, для нас ты всегда останешься ребенком, дорогой.

Далее следует шепот, знаменитый шепот Софи, который не напрягаясь могут расслышать все присутствующие — мама всегда очень внимательна к другим: — Извинись перед ним. Поцелуй его. Твой поцелуй может изменить мир.

Мой поцелуй может изменить мир! Доктор! Доктор! Я сказал «пятнадцать»? Простите, я хотел сказать — десять! Пять! Ноль! Еврей, у которого живы родители, наполовину моложе новорожденного! Послушайте, помогите мне, пожалуйста! И поскорее! Избавьте меня от этой роли! Роли забитого сына из еврейского анекдота! Потому что в тридцать три года она начинает слегка надоедать! К тому же эта роль содержит в себе страдание, маленькое человеческое страдание — если мне позволят так выразиться. Только Сэм Левинсон эту часть анекдота опускает. Ну, конечно. Они сидят в казино «Конкорд», женщины в норковых накидках, мужчины — в фосфоресцирующих костюмах, — и смеются, братцы! Хохочут и хохочут, и хохочут, и хохочут. «Мой сын-врач тонет! Помогите!» — ха-ха-ха, ха-ха-ха… Только как же насчет страдания, Майрон Коэн? Как насчет парня, который действительно тонет? Тонет в океане родительской непреклонности! Как насчет этого парня, Майрон Коэн? Ведь тот парень — это я! Доктор, пожалуйста, я не могу больше жить в мире, созданном клоуном-пошляком из ночного клуба! Созданном неким «черным» юмористом. Потому что Хенни Янгменз и Милтон Берлз, развлекающие их в Фонтенбло, — настоящие черные юмористы. И что же смешит публику? Истории про смертоубийство и членовредительство! «Помогите! — кричит женщина, бегущая по песчаному пляжу в Майами-Бич. — Помогите, мой сын-врач тонет!» Xa-xa-xa — только этот сын — пациент, леди! И он тонет! Доктор, пожалуйста, сделайте так, чтобы они от меня отстали! Фарс смешон на сцене, но жить внутри фарса — нет уж, увольте! Скажите, как мне от них отделаться — и я это сделаю! Научите меня, что им сказать — и я скажу им это прямо в лицо! Заткнись, Софи! Пошел на хуй, Джек! Оставьте меня уже в покое!

Вот вам, к примеру, еще один анекдот. Идут по улице три еврея — моя мама, мой папа и я. Дело происходит нынешним летом, прямо перед моим отпуском. Мы пообедали («У вас есть рыба?» — спрашивает отец у официанта в изысканном французском ресторане, куда я пригласил их, дабы показать, что я уже взрослый. «Уи, месье. У нас есть…» «Ну и хорошо! Принесите мне рыбу, — говорит отец, — и проследите, чтобы блюдо было горячим!») Мы пообедали, а затем я целую вечность шел с ними пешком, провожая к стоянке такси, на котором они доберутся до автобусной станции. Я иду и жую таблетку «титралака» (чтобы не повысилась кислотность после принятия пищи), и папа незамедлительно начинает говорить о том, что я уже пять недель не навещал их в Ньюарке (мне казалось, что тему эту мы с отцом исчерпали еще в ресторане, когда мама, отвлекшись, шептала официанту, чтобы рыба для ее «большого мальчика» — это я, ребята! — была в лучшем виде), а теперь вот уезжаю на целый месяц, и когда же они, в конце концов, вновь увидят собственного сына? Они видятся с дочерью, и с детьми дочери — и довольно часто видятся, но и тут незадача!

— Этот зять, — говорит мой папа. — Если ты не общаешься с его детьми по всем законам психологии, если я не говорю своим внучкам строго психологические вещи, то он готов засадить меня за решетку! Мне все равно, как он там себя величает. Для меня он — коммунист. Я не могу слова сказать собственным внучкам, прежде чем мне не даст добро этот господин Цензор!

Дочь моих родителей уже не Портная. Она теперь миссис Фейбиш, и ее маленькие девочки тоже Фейбиши. Где же малыши Портные, о которых он так мечтает? В моих яйцах.

— Послушай! — кричу я, задыхаясь. — Ты видишь меня сейчас! Ты со мной в данную минуту!

Но отца понесло, и теперь, когда он уже не боится поперхнуться рыбной костью, как давеча в ресторане, — папу не остановить. Симор и его прекрасная жена и их семь тысяч прекрасных детей навещают мистера и миссис Придуркинд каждую пятницу…

— Послушай, ты понимаешь, что я очень занят?! У меня полный портфель срочных дел…

— Но тебе же надо кушать? Вот и приезжай раз в неделю пообедать, потому что тебе же все равно надо пообедать часиков в шесть — разве нет?

И тут запевает сама Софи. Она говорит отцу, что когда была совсем маленькой девочкой, родители вечно говорили ей не делать того и не делать этого, и как ей от этого становилось порой обидно, и как это ее возмущало. И мой отец не должен настаивать, заключает Софи, потому что «Александр взрослый мальчик, Джек, он имеет право принимать самостоятельные решения, о чем я всегда ему говорю!» О чем — о чем она мне всегда говорит?! Что она сейчас сказала?!

Ах, стоит ли продолжать? Стоит ли так мучить себя?

Нужно ли быть таким мелочным? Почему бы мне не взять пример с Сэма Левинсона — и высмеять все это? А?

Только дайте мне дорассказать. Они садятся, наконец, в такси.

— Поцелуй его, — шепчет мама. — Как-никак, ты в Европу уезжаешь…

Конечно, папа все слышит — для того мама и говорит шепотом, чтобы ее все слышали, — и его охватывает паника. Каждый год, начиная с сентября, он не устает регулярно спрашивать меня, где я собираюсь провести следующий август. И вот теперь он вдруг узнает, что его обвели вокруг пальца. Печально уже то, что я улетаю в полночь на другой континент, но папа, к своему великому разочарованию, не имеет к тому же ни малейшего представления о моем маршруте. Я сделал это! Сделал!

— В Европу? Но куда именно? — кричит папа, когда я берусь за дверцу такси, чтобы захлопнуть ее. — Европа полглобуса занимает…

— Я же сказал тебе — не знаю.

— Что значит — «не знаю»? Ты должен знать. Как ты вообще туда доберешься, если «не знаешь», куда летишь?..

— Ну, извини… Извини…

В отчаянии папа перегибается через маму — но тут я захлопываю дверь — ой, только не прищеми ему пальцы, пожалуйста! О, Господи! Этот мой папа… Этот мой вечный папа! Которого я обнаруживал поутру спящим на унитазе — уронив голову на грудь, он спал на толчке со спущенными штанами. Он специально вставал без пятнадцати шесть, чтобы без помех посидеть часок на унитазе, страстно надеясь на то, что его кишки по достоинству оценят внимание, с которым он к ним относится, и в конце концов сдадутся.

— Ну ладно, Джек, — скажут кишки. — Ты победил! И подарят в награду бедолаге пять-шесть жалких говняшек.

— О, Господи! — охает папа, когда я бужу его. Мне ведь тоже надо пописать перед школой.

Уже почти полвосьмого, а в унитазе, на котором отец проспал больше часа — в унитазе (если папе крупно повезет) всего один маленький, злой коричневый шарик, который мог вывалиться из задницы какого-нибудь кролика, — но только не из заднего прохода мужчины, которому предстоит скомканный с самого утра двенадцатичасовой рабочий день.

— Полвосьмого? Что же ты молчал?

Вжик! И он уже одет, он уже в пальто и в шляпе, и гроссбух под мышкой, и уже на ходу он проглатывает чернослив, и насыпает себе в карманы такое количество сухофруктов, которое у нормального человека уже давно вызвало бы нечто похожее на дизентерию.

— Если хочешь знать правду, то мне нужно засунуть в задницу гранату, — доверительно шепчет мне отец, пока мама принимает душ, а сестра одевается в своей «комнате» — а проще говоря, в гостиной. — Во мне столько слабительного, что от него разнесло бы в клочья линейный корабль. Я черносливом по самое горло набит, ей-Богу.

Папа рассмешил меня, я начинаю хихикать, да и сам он доволен своими колкими шуточками. Он открывает рот и показывает туда большим пальцем:

— Ну-ка, глянь. Видишь, где гортань темнеет? Это не просто тени — это чернослив лезет туда, где прежде были гланды. Слава Богу, что мне их вырезали — куда бы они сейчас делись?

— Замечательный разговор, — доносится из ванной мамин голос. — Прекрасная тема для беседы с ребенком.

— Беседа? — кричит в ответ папа. — Это правда! Секунду спустя он уже сердито носится по квартире и орет:

— Моя шляпа! Я опаздываю! Где моя шляпа! Никто не видел мою шляпу?

Тут в кухню заходит мама, молча смотрит на меня своим спокойным, всезнающим взглядом сфинкса… и ждет… И, конечно, папа вскоре появляется в коридоре. Он стонет, у него горе, его того гляди хватит удар:

— Где моя шляпа? Где моя шляпа! — причитает папа, пока мама не произносит мягко, из самой глубины своей всеведущей души:

— Она у тебя на голове, болван.

На какое-то мгновение папин взгляд совершенно теряет осмысленность; он стоит, лишенный какого бы то ни было человеческого содержания — вещь, некое тело, наполненное дерьмом — не более того. Потом разум возвращается к отцу — да, ему все-таки придется выходить в мир, раз уж шляпа нашлась.

— Ах, да! — говорит он изумленно, дотрагиваясь до шляпы.

Потом выходит из дому, садится в свой «кайзер», и… Супермен не вернется до ночи.

«Кайзер»! Пора рассказать вам о «кайзере». Сразу после войны отец решил продать «додж» 39-го года и купить новый автомобиль — новой модели, нового дизайна, нового во всех отношениях. Он взял меня с собой — идеальный способ для американского отца произвести впечатление на своего американского сына. Тараторивший как сорока торговец автомобилями делал вид, что не верит собственным ушам, когда в очередной раз слышал неизменное папино «нет» в ответ на предложение оборудовать автомобиль тысячей различных дополнительных деталей, которые этот сукин сын пытался всучить нам в нагрузку к машине.

— Я скажу свое личное мнение, — говорит этот никчемный сукин сын. — Машина будет выглядеть на двести процентов лучше с этой обивкой — а вы как считаете, молодой человек? Не желаете, чтобы ваш отец приобрел хотя бы обивку?

Хотя бы. Ах ты, хрен хитрющий! Заигрываешь со мной, чтобы уломать отца?! Ах ты, мерзкий, пошлый, вороватый сукин сын! Да кто ты есть, интересно, пред Господом нашим — чертов торговец автомобилями? Где ты теперь, ублюдок?

— Нет-нет, обивка не нужна, — бормочет мой униженный папа, а я просто пожимаю плечами, смущенный его неспособностью обеспечить меня и свою семью красивыми вещами.

Однако, однако — скорее на службу в лишенном радиоприемника и обивки «кайзере». Там папу впускает в офис уборщица. Я хочу спросить у вас: почему именно он должен поднимать жалюзи в офисе в начале каждого рабочего дня? Почему у него самый продолжительный рабочий день за всю историю существования страховых агентов? Ради кого он должен столько работать? Ради меня? О, если так… если так… если в этом причина, то это слишком трагично. Эту трагедию он перенесет с трудом. Слишком уж велико непонимание! Ради меня? Сделай мне одолжение, и не делай этого ради меня! И не оглядывайся вокруг в поисках причин того, почему твоя жизнь такова, какова она есть. И не вали все на Алекса! Потому что я не хочу быть смыслом вашего существования! Я не намерен тащить на себе этот груз всю оставшуюся жизнь! Ты меня слышишь? Я отказываюсь! И не надо находить непостижимой мою поездку в Европу, за тысячи и тысячи миль отсюда, именно в тот момент, когда тебе исполнилось шестьдесят шесть лет, и ты можешь перевернуться вверх килем в любую минуту. Ведь именно это интересует тебя в первую очередь? Именно это ты читаешь в «Тайме» прежде всего? Люди его возраста — и моложе его — умирают. Только что были живы, а секунду спустя уже мертвы. И сейчас он думает о том, что когда я всего лишь на другом берегу Гудзона, а не на другом берегу Атлантики… Послушайте, о чем он думает? Что если я буду рядом, то этого просто не случится? Что я примчусь, возьму его за руку и тем самым верну к жизни? Неужели он серьезно верит в то, что я могу победить смерть? Что я — его воскресение и жизнь? Мой папа, оказывается, правоверный христианин! И даже не подозревает об этом!

Его смерть. Его смерть и его запоры: правда заключается в том, что эти две вещи вряд ли занимают меня в меньшей степени, нежели они занимают его самого. Не я получу эту телеграмму, не в моей квартире раздастся ночной звонок, после которого вдруг станет пусто в желудке, не я произнесу вслух — вслух! — «он мертв». Потому что, по-видимому, я и сам верю, что могу каким-то образом спасти его от превращения в ничто — могу и должен его спасти! Но откуда вдруг взялась эта нелепая, абсурдная идея о том, что я столь всемогущ, столь любим и столь необходим для всеобщего спасения? Как это удается нашим еврейским родителям? — посмотрите, я ведь не один в этой лодке. Нет! Я на самом большом транспортном корабле… вы только загляните в эти иллюминаторы. Видите? Это мы сложены штабелями на койках, это мы стонем и причитаем от жалости к самим себе, печальные и заплаканные сыновья родителей-евреев, позеленевшие от жестокой болтанки в море Вины. Такими порой я представляю себе нас — собратьев плакальщиков, меланхоликов и мудрецов, набившихся, подобно нашим предкам, в четвертый класс. И нам плохо, о, как нам плохо! И мы то и дело разражаемся плачем — то один, то другой: «Папочка, как ты мог?», «Мамочка, почему ты это сделала?», — и рассказываем друг другу истории. Огромный корабль зарывается носом в волны, переваливается с борта на борт, — а мы продолжаем похвальбу и соперничество: у кого была самая кастрированная мать, у кого самый невежественный отец. Я принимаю твой вызов, ублюдок — стыд за стыд, унижение за унижение… рвотные позывы в гальюне после обеда, истерический предсмертный смех в каютах, и слезы — здесь лужица Раскаяния, там — лужа Негодования. На долю секунды мужчина (с мозгами ребенка) приподнимается в бессильной злобе, пытаясь ткнуть кулаком в матрац соседа сверху, но тут же валится на спину, истязая себя упреками. О, друзья мои евреи! Мои одержимые чувством вины собратья! Возлюбленные мои! Дорогие мои! Товарищи мои! Эта ебучая качка когда-нибудь кончится? Когда? Когда? — чтобы мы прекратили, наконец, жаловаться на то, как нам плохо, вышли на свежий воздух и стали жить!

Доктор Шпильфогель, упреки, конечно, не помогают — упреки такой же недуг, как и жалобы, конечно-конечно, — но все-таки: как это удается еврейским родителям? Как им удается внушить маленьким еврейским мальчикам, что они, с одной стороны, принцы, столь же уникальные, как единороги; гении, каких прежде не было; красавцы, каких не знала история — что они, с одной стороны, спасители и абсолютно идеальные создания, — а с другой стороны — чванливые, безмозглые, беспомощные, самовлюбленные, капризные, злые кусочки дерьма?

— В Европу — но куда именно? — кричит отец, когда такси медленно отъезжает от тротуара.

— Не знаю, — кричу в ответ, весело махая на прощанье рукой. Мне тридцать три, и я наконец свободен от своих родителей! На месяц.

— Но как мы узнаем твой адрес?

Радость! Радость-то какая!

— А вы его не узнаете!

— Но если вдруг?..

— Что? — смеюсь я. — Что тебя волнует на этот раз?

— А если?..

О, Господи! Неужели он и в самом деле крикнул это из окошка такси? Неужели страхи его столь велики, неужели я так ему нужен, неужели вера в меня так безгранична, что папа выкрикивает эти слова прямо на нью-йоркской улице?

— А если я умру?

Именно эти слова послышались мне тогда, доктор. Это были его последние слова перед моим отлетом в Европу — я летел туда вместе с Мартышкой, существование которой тщательно скрывал от родителей. «А если я умру?» — и я отбываю на оргию за границу.

…В общем, если слова, которые мне послышались, были произнесены на самом деле — то это опять что-нибудь означает. Если же я «услышал» эти слова из сострадания к нему, если эта галлюцинация была вызвана моим страхом перед кошмарной неизбежностью — папиной смертью; или, наоборот, страстным желанием приблизить это событие, — то это все равно что-нибудь означает. Впрочем, это вы понимаете. Конечно — это же ваш кусок хлеба с маслом.

Помните, я говорил, что больше всего в эпизоде с самоубийством Рональда Нимкина мне запомнилась записка? Она была приколота к не по размеру большой спортивной рубашке. К замечательной, накрахмаленной рубашке Рональда Нимкина. Записку обнаружила миссис Нимкин. И знаете, что в ней было написано? Угадайте. Что было написано в предсмертной записке Рональда Нимкина к своей матери? Угдайте.

Звонила миссис Блюмешпаль. Пожалуйста,

возьми с собой правила игры, когда пойдешь

вечером играть в макао.

Рональд

Ну, как вам это в качестве последнего послания? Как вам этот хороший мальчик, этот умный мальчик, добрый, вежливый и воспитанный еврейский мальчик, который никогда никого не заставил бы за него краснеть? Скажи «спасибо», дорогой. Скажи «пожалуйста», дорогой. Попроси прощения, Алекс. Скажи, что ты виноват! Извинись! Да, но за что? Что я натворил на этот раз? Эге, да ведь я прячусь под кроватью, вжимаясь спиной в стенку, и не хочу извиняться! А также отказываюсь выползти из-под кровати и ответить за проступок. Отказываюсь! А она тычет в меня веником, пытаясь вымести испорченного, негодного мальчишку на свет Божий. Прямо дух Грегора Замзы.[2] Здравствуй, Алекс, прощай, Франц! «Лучше извинись, слышишь, а не то!.. Или — или!» Мне пять лет, может быть, шесть, а она угрожает мне своими «а не то» и «или-или» так, словно за стеной стрелковый взвод уже устилает улицу старыми газетами, готовясь к моему расстрелу.

Тут приходит отец: после замечательного дня, в течение которого он пытался застраховать жизни чернокожих, не совсем уверенных в том, что они вообще еще живы, — после трудов своих отец возвращается домой к истеричной жене и к сыну, с которым произошла ужасная метаморфоза — ибо знаете, что я совершил, я — воплощение добродетели? Невероятно, невозможно поверить, но я то ли лягнул маму по ноге, то ли укусил ее. Не хочу показаться хвастуном, но, скорее всего, я сделал и то, и другое.

— Почему? — требует мама ответа. Она становится на колени, заглядывает под кровать и светит мне в лицо фонариком. — Почему ты это сделал?

А почему Рональд Нимкин сыграл в ящик («ящик» — вроде так называют пианино?)? Ответ простой: ПОТОМУ ЧТО МЫ БОЛЬШЕ НЕ В СОСТОЯНИИ ПЕРЕНОСИТЬ ЭТО! ПОТОМУ ЧТО ВЫ, ГРЕБАНЫЕ ЕВРЕЙСКИЕ МАТЕРИ, — НЕВЫНОСИМЫ! Я читал «Леонардо» Фрейда, доктор, и — уж простите за сравнение — видения мои точь-в-точь такие же: огромная захлебывающаяся птица машет крылами и бьет меня по лицу так, что я не могу даже вздохнуть. Чего же мы хотим — я, Рональд и Леонардо? Чтобы нас оставили в покое! Хотя бы на полчаса! Хватит уже тянуть из нас жилы и заставлять быть добродетельными! Хватит! Оставьте нас наедине с собой, черт подери, чтобы мы могли мирно дрочить наши маленькие штучки и спокойно думать свои маленькие эгоистические думы — хватит уже почитать наши руки и наши маленькие штучки, и наши рты! К черту витамины и рыбий жир! Дайте нам мяса! Плоть нашу дайте нам днесь! И простите нам прегрешения наши — ибо они не есть прегрешения, если уж на то пошло!

— …хочешь быть мальчиком, который лягает собственную маму? — говорит отец.

Вы посмотрите на его руки! Я никогда прежде не замечал, какие у отца огромные руки. У него нет законченного среднего образования, у него нет разных причиндалов для автомобиля — но руки отца — это не шутка! И он, боже ты мой, сердит! Но почему? Придурок, я ведь ударил ее в какой-то мере и за тебя!

— …укус человека опаснее собачьего укуса, знаешь ты об этом, а?! Вылезай сейчас же из-под кровати! Слышишь меня?! То, что ты сделал матери — опаснее, чем если бы ее укусила собака! — отец рычит так громко и убедительно, что даже моя безмятежная в обычные дни сестра мчится на кухню, визжа от страха, и забивается между стеной и холодильником — позу ее сейчас назвали бы «фетальной». Во всяком случае, именно такой она запечатлелась в моей памяти, хотя вполне резонен вопрос: откуда мне известно, что творилось на кухне, если я прятался под своей кроватью?

— Укус я переживу, пинки я переживу, — метла по-прежнему настойчиво пытается выпихнуть меня из убежища, — но что мне делать с ребенком, который даже не хочет извиниться? Который не может извиниться перед мамой и пообещать, что он никогда больше этого не сделает? Папочка, что мы будем делать — с таким мальчиком в нашем доме?

Она шутит? Или это серьезно? Почему бы ей не вызвать полицейских, чтобы те отправили меня в детскую тюрьму, раз уж я настолько неисправим? «Александр Портной, пяти лет, вы приговариваетесь к смертной казни через повешение за отказ извиниться перед матерью». Можно подумать, что ребенок, который пьет их молоко и купается в их ванне с надувными уточками и игрушечными корабликами, — самый отъявленный преступник во всей Америке! Когда на самом-то деле мы в нашем доме постоянно разыгрываем фарсовую версию «Короля Лира», в которой я играю Корделию. С кем бы ни говорила по телефону моя мать — она каждому повторяет, что самая ее большая ошибка в том, что она слишком добра. Конечно, ее никто не слушает, конечно, на противоположном конце провода никто не кивает и не хватается за ручку, дабы записать в блокнот эту исполненную самолюбования безумную чушь — глупость маминых речей настолько очевидна, что ее может раскусить даже дошкольник. «Знаешь, в чем моя самая большая ошибка, Роза? Неудобно такое про себя говорить, но я слишком добра». Это ее подлинные слова, доктор — они записаны на моей подкорке. Именно такими признаниями обмениваются все эти Розы и Софи, и Голди, и Перл каждый день! «Все, что у меня есть, я отдаю людям, — признается, вздыхая, мама. — А в ответ мне достаются сплошные зуботычины. Но сколько бы меня ни били по физиономии — я не могу перестать быть доброй».

Черт побери, Софи — а ты попробуй! Почему бы тебе не попробовать? Почему бы нам всем не попробовать? Потому что по-настоящему трудно быть как раз плохим, а не хорошим. Быть плохим — и наслаждаться этим! Именно это превращает мальчиков в мужчин, мама! Но что же сотворила моя так называемая совесть с моей сексуальностью, с моей непосредственностью, с моей храбростью! Не обращайте внимания на некоторые из тех вещей, от которых я пытаюсь избавиться — ибо я от них не избавлюсь, — вот в чем дело. Я расписан с головы до ног своими подавляемыми импульсами — словно дорожная карта. Вы можете путешествовать вдоль и поперек моего тела по сверхскоростным шоссе стыда, запретов и страха. Видишь ли, мама: я тоже слишком добрый, я тоже слишком добродетельный, пока не взорвусь — как ты. Ты хоть раз видела, чтобы я пытался курить? Я похож на Бетт Девис. Сегодня девчонки и мальчишки, не доросшие даже до бар-мицвы, посасывают марихуану словно леденцы, а я ворочу нос даже от «Лаки Страйк»! Да-да, мама — вот какой я хороший. Не курю почти не пью, не влезаю в долги, не играю в карты, не могу солгать без того, чтобы не вспотеть — словно экватор пересекаю. Да, я слишком часто матерюсь, но это мое высшее достижение в деле нарушения приличий, клянусь! Посмотри, как я поступил с Мартышкой — бросил ее, в страхе бежал от нее прочь — от девушки, о пизде которой мечтал всю жизнь. Почему бунт столь недосягаем для меня? Почему малейшее отступление от правил приличия превращает мою душу в ад? Ведь я ненавижу эти чертовы правила! Меня ведь не проведешь этими табу! Доктор, доктор, пожалуйста, выпустите на волю либидо этого замечательного еврейского мальчика! Просите, сколько хотите — я заплачу! Только довольно дрожать от страха перед тайными темными желаниями! Мама, мамочка, во что ты хотела превратить меня — в ходячее зомби вроде Рональда Нимкина? С чего тебе взбрело в голову, что быть послушным — самое замечательное достоинство? Что я непременно должен быть маленьким джентльменом? Каков выбор для существа, одержимого страстями и похотью! «Алекс», — говоришь ты, когда мы уходим из ресторана «Викуахик», — не поймите меня превратно, я съел все: похвала так уж похвала, и я воспринимаю ее как должное, — «Алекс», — говоришь ты выряженному в двухцветный пиджак и галстук мальчику, — «как замечательно ты управлялся с ножом! Как аккуратно ты ел картошку! Я готова была расцеловать тебя — прямо маленький джентльмен! И салфетка на коленях!» Балбес, мама! Маленького балбеса — вот кого ты лицезрела в ресторане. Именно на массовое производство балбесов и была рассчитана вся учебная программа. Конечно! Конечно! Поразительно не то, что я еще жив, в отличие от Рональда Нимкина. Поразительно другое — я не похож на красивых молодых парней, которые прогуливаются по «Блумингдейл» держась за руки. Мама, весь пляж на Файр-Айленд утыкан красивыми еврейскими мальчиками в бикини — они тоже были маленькими джентльменами, посещая ресторан; они тоже помогали мамочкам расставлять костяшки для игры в макао, когда в понедельник вечером мамины подруги садились сыграть партию-другую. Господь Вседержитель! Удивительно то, что после стольких лет раскладывания костяшек — р-раз! два! макао! — я все же умудрился прорваться в мир пизды. Я закрываю глаза и представляю себе — это не так уж трудно, — как живу в доме на Оушн-Бич с каким-нибудь накрашенным типом по имени Шелдон. «Шелдон, противный, это твои друзья, это ты натер хлеб чесноком». Мама, маленькие джентльмены стали большими — вот они лежат на пляже во всей красе своего яростного нарциссизма! И один из них — ой! — обращается ко мне! «Алекс? Император Александр? Милый, ты не видел, куда я дел эстрагон?» Вот он, мама, твой маленький джентльмен — целует в губы какого-то Шелдона! Очень уж ему понравилась приправа!

— Знаешь, что я вычитала в «Космополитэн»? — говорит мама отцу. — Оказывается, существует и женский гомосексуализм.

— Да брось ты, — ворчит Папа Медведь. — Что еще за ерунда? Ахинея какая-то…

— Джек, ради Бога, я не выдумываю! Я прочла это в «Космо»! Да я тебе сейчас покажу статью!

— Они печатают все это, чтобы поднять тиражи…

Мамочка! Папочка! Есть вещи гораздо хуже — есть люди, которые трахают цыплят! Некоторые мужчины спят с трупами! Вы просто представить не можете, что некоторым приходится отсиживать в тюрьме по пятнадцать-двадцать лет только потому, что они не отвечают чьим-то ублюдочным критериям «порядочности» и «морали». Благодари Бога, мама, что я лягался и кусался! Благодари Бога, что я прокусил твое запястье до кости! Потому что, если бы я все это держал в себе, то, поверь мне, в один прекрасный день ты тоже обнаружила бы в своей ванной прыщавого юнца, повесившегося на отцовском ремне. Или того хуже — у вас с отцом был бы шанс нынешним летом вместо причитаний по поводу отъезда сына в далекую Европу отобедать с нами на нашей «даче» в Файр-Айленд: представляете — вы с отцом, я и Шелдон. И если ты помнишь, мама, что стало с твоими кишками после гойского омара, то вообрази, что приключилось бы с тобой после приготовленного Шелдоном соуса «берне». Так-то.

emp

К какой эквилибристике мне пришлось прибегнуть, чтобы стянуть с себя ветровку и сложить ее у себя на коленях! Мне ведь надо было прикрыть свой член, который я решил в тот вечер оголить прямо в автобусе. Все из-за шофера. Этот поляк может одним щелчком включить освещение в салоне — и тогда пятнадцать лет прилежной учебы, чистки зубов дважды в день и мытья фруктов перед едой в мгновение ока пойдут коту под хвост… Как тут жарко! Ох-ох-ох, пожалуй, сниму я эту ветровку и сложу ее аккуратно на коленях… Но что это я творю?! Папа уверяет, что каждый поляк считает день прожитым зря, если ему не удалось отдубасить до вечера хотя бы одного еврея. Так что же я вытворяю на виду у своего злейшего врага?! Что будет, если меня застукают?..

Примерно к середине тоннеля мне удается незаметно расстегнуть молнию на брюках — и вот он, вот он опять! Стоит торчком, как водится, и настойчиво предъявляет свои требования. Похож на идиота-макроцефала, превратившего ненасытным своим аппетитом жизнь родителей в ад.

— Подергай меня! — говорит этот монстр.

— Здесь? Сейчас?

— Конечно, здесь! Конечно, сейчас! Когда еще представится такая возможность? Разве ты не знаешь, кто спит на соседнем сиденье? Ты только взгляни на ее нос!

— Какой еще нос?

— Вот именно — носа почти нет. Взгляни на эти волосы — на эти пряди! Помнишь про лён? Вы изучали это растение в школе на уроках ботаники. Эти волосы — из льна. Придурок, эта девчонка — настоящая Маккой! Шикса! И она спит! Или притворяется. Очень может быть! Притворяется спящей, а сама думает: «Давай, Большой Парень, делай со мной все, что хочешь!»

— Да ты что?!

— Родной мой, — мурлычет мой член. — Хочешь, я скажу тебе, о чем она мечтает? Для начала она хочет, чтобы ты потискал ее маленькие упругие гойские груди…

— Серьезно?

— Она жаждет, чтобы ты засунул палец в ее пизду и трахал ее пальцем до потери сознания!

— О, Господи! До потери сознания!..

— Такого шанса может больше не представиться! Никогда в жизни!

— Ох, да в этом-то все и дело — сколько мне останется жить, если я начну тебя дергать? Смотри, фамилия шофера целиком состоит из шипящих — если верить отцу, то все поляки произошли от буйволов!

Но разве кому-нибудь удавалось переспорить восставший член?! «Вен дер путц штехт, лигт дер зехель ин дрерд». Слышали эту знаменитую пословицу: «Когда член стоит, мозги спят». Когда член стоит, мозги мертвы! Так оно и есть! Хоп! — и словно дрессированная собачка через обруч, мой член прыгает в браслет, сложенный из указательного, среднего и большого пальцев. Дрочка тремя пальцами, с короткими, отрывистыми фрикциями — наиболее подходящий способ для мастурбации в автобусе. Не так заметно (надеюсь) подозрительное подергиванье и колыханье рубашки. Конечно, подобная техника не вполне устраивает головку члена, остающуюся в стороне от увлекательного занятия, но то, что наша жизнь состоит в основном из самопожертвований и самоконтроля, в состоянии оценить даже этот сексуальный изверг.

Дрочку тремя пальцами я применяю только в общественных местах — я уже испытал эту технику на практике в «Эмпайр Бурлеск» — злачном заведении в самом центре Ньюарка. Как-то раз, в воскресенье, следуя примеру Смолки — моего Тома Сойера, — я вышел из дома якобы для того, чтобы поиграть в бейсбол на школьном поле. Взял с собой бейсбольную рукавицу и пошел, насвистывая, по улице. Улучив момент, когда меня никто не видел (во что, честно говоря, трудно поверить), я вскочил в полупустой 14-й автобус и всю дорогу просидел съежившись, стараясь быть как можно более незаметным. Представляете себе толпу перед «Эмпайр Бурлеск» воскресным утром? Весь центр города безлюден и пуст как Сахара, и только перед «Бурлеском» толкаются личности, напоминающие жертв кораблекрушения, охваченных эпидемией цинги. Наверное, я совсем свихнулся. Как можно ходить в это заведение?! Бог знает какую заразу рискуешь подцепить с этих сидений!

— К черту заразу! Вперед! — орет в микрофон маньяк, спрятанный в моих штанах. — Ты что, не понимаешь, что ты увидишь внутри? Пизду!

— Пизду?

— Именно. Во всей ее красе.

— Да, но… я же могу подцепить сифилис, просто взяв в руки билет. Я могу принести его домой на подошвах своих башмаков. А если кто-нибудь из этих придурков взбесится и забьет меня до смерти из-за кошелька? А вдруг полиция приедет? Достанут пистолеты — кто-нибудь рванет наутек, а они по ошибке пристрелят меня! Потому что я еще несовершеннолетний. Что, если меня действительно убьют? Или, хуже того, арестуют? Что тогда станет с моими родителями?

— Послушай, ты хочешь увидеть пизду, или не хочешь увидеть пизду?

— Хочу! Конечно, хочу!

— У них там есть шлюха, парень, которая совершенно голой трахается с кулисой.

Ну ладно — рискну! Рискну заполучить сифилис. Болезнь разъест мой мозг, и остаток дней я проведу в дурдоме, играя в шарики из собственного дерьма… А вдруг моя фотография появится в «Ньюарк Ивнинг Ньюс»?! Вспыхнет свет, появятся полицейские: «Так, уроды! Это облава!» А потом вспышки фотоаппаратов! И я попался — я, президент школьного клуба международных связей! Ученик, который перескочил сразу через два класса! В 1946 году, когда Мариан Андерсон запретили петь в Конвеншн-Холле, я призвал своих одноклассников организовать акцию протеста. И весь восьмой класс отказался участвовать в конкурсе на лучшее патриотическое сочинение, спонсором которого выступили «Дочери американской революции». Я — тот самый двенадцатилетний мальчик, которого, в знак признательности перед его заслугами в деле борьбы с нетерпимостью и фанатизмом, пригласили на съезд Комитета Политических Действий, и меня на сцене ньюаркского Эссекс-Хауса приветствовал сам доктор Фрэнк Кингдон, знаменитый публицист, колонку которого я ежедневно читал в газете. Как же я посмел отправиться в это злачное место, где толпа дегенератов ест глазами какую-то шестидесятилетнюю старуху, изображающую половое сношение с куском гипса?! Я, которому сам доктор Фрэнк Кингдон пожимал руку на сцене Эссекс-Хауса, которому стоя аплодировал весь съезд Комитета Политических Действий, которому сам доктор Кингдон сказал:

— Молодой человек, сегодня вы увидите демократию в действии.

Вместе со своим будущим зятем Морти Фейбишем я ходил на собрания Комитета Американских ветеранов; я помогал Морти, который является членом исполкома, расставлять складные стулья перед началом собраний. Я прочитал «Гражданина Тома Пейна» Говарда Фаста, я прочел книгу Беллами «Оглядываясь назад», я прочел «Финли Рен» Филипа Уайла. Вместе с Морти и сестрой я слушал пластинку с песнями в исполнении хора Красной Армии. Рэнкин, Бильбо, Мартин Дайс, Джеральд Л.К. Смит, отец Кафлин и все эти фашистские ублюдки — мои смертельные враги. Так какого черта я сижу здесь и спускаю в бейсбольную рукавицу?! А вдруг меня тут пришьют? А если я подцеплю инфекцию?

Да, конечно! Но вдруг случится так, что после представления эта дамочка с невообразимым бюстом… Что, если … За минуту я успеваю представить себе, как мы оказываемся в номере занюханного отеля — я (злейший враг Америки) и Тереаль Маккой (этим именем я награждаю самую шлюховатую шлюху из кордебалета). О, что творится в этом номере под голой лампочкой! (За окном, конечно же, вспыхивает неоновая вывеска «Отель».) Она выдавливает на мой член начинку из шоколадных конфет и ест ее прямо с головки моего монстра! Она поливает мои яйца кленовым сиропом и вылизывает их до тех пор, пока они не станут стерильно чистыми, как яички младенца. Ее любимый образчик английской прозы — настоящий шедевр: «Трахай мою пизду, ебырь, пока я не потеряю сознание». Когда я пукаю лежа в ванне, она становится на колени прямо на полу и, перегнувшись через край ванны, целует пузыри испорченного воздуха. Я сижу на унитазе, а она сидит на моем члене, сует мне в рот свою огромную грудь и нашептывает на ухо все известные ей грязные словечки. Она кладет себе в рот кусочки льда и начинает сосать мой член — а потом переключается на горячий чай! Все, о чем я только мечтал, ей знакомо! И мы с ней делаем все это! Самая выдающаяся шлюха Ньюарка! И она моя! «О, Тереаль, я кончаю! Я кончаю, кон-ча-ю-у-у!» — и действительно становлюсь первым посетителем «Эмпайр Бурлеск», который кончил в бейсбольную рукавицу. Может быть.

Ибо особой популярностью в «Эмпайр» пользуются шляпы. Слева от меня, чуть поближе к сцене, один из моих собратьев, старше меня лет на пятьдесят, кончает в шляпу. В свою шляпу, доктор! Ой, меня тошнит! Мне хочется заорать: «Только не в шляпу, шванц! Ты же ее на голову наденешь! Ты же сейчас наденешь ее, выйдешь на улицу и будешь разгуливать по Ньюарку со стекающей на лоб спермой! Как ты будешь обедать в этой шляпе?!»

Вот какое несчастье обрушивается на меня в тот момент, когда последняя капелька спермы падает в мою бейсбольную рукавицу! Я в полнейшем унынии; даже член мой устыдился и не вмешивается в мой внутренний монолог. Я выхожу из «Эмпайр Бурлеск», ругая себя последними словами и постанывая вслух:

— Ох, нет… нет…

Как человек, который вляпался в собачье дерьмо своим ботинком. Вернее, своею душой… Фу! Мерзость какая! В шляпу, более ты мой! Вен дер путц, штехт! Вен дер путц, штехт! В шляпу, которую он носит на голове!

Я вдруг вспомнил, как мама учила меня писать стоя! Послушайте, может быть, это как раз та информация, до которой мы докапываемся? Может, именно это определило мой характер, может, именно этим обусловлено мое нынешнее состояние! Может, именно из-за этого я живу, раздираемый страстями, которые противны моему сознанию? Может, именно по этой причине мое сознание противно моим страстям?

Итак, послушайте, как я научился писать в унитаз стоя. Вы только послушайте!

Я стою перед унитазом, моя маленькая штучка отважно торчит вперед, а мама сидит рядышком на краю ванны, одной рукой придерживая вентиль крана (из крана течет тоненькая струйка, которую я и должен сымитировать), а другой щекоча снизу головку моего члена. Я повторяю: мама щекочет мой член! Похоже, она думает, что именно подобным способом можно ускорить появление некоей субстанции из мочеиспускательного канала. И должен вам сказать — леди права.

— Сделай пи-пи, бубала, сделай хорошенькое пи-пи для своей мамочки! — напевает мама.

А ведь на самом деле мамочка делает сейчас то, чем я буду заниматься всю жизнь! Она предопределяет мое будущее! Представьте себе! Вот нелепость! Куется человеческий характер, лепится его судьба… ох, может, и нет… Как бы там ни было, информация, думаю, полезная, ибо я до сих пор не могу писать в присутствии другого человека. До сих пор! Мой мочевой пузырь может раздуться до размеров арбуза, но если вдруг кто-то вошел в уборную прежде, чем струя пошла… (вы хотели услышать все, вот я и говорю обо всем)… это было в Риме, доктор. Мы с Мартышкой подцепили на улице самую обычную шлюху и затащили ее к себе в постель. Все, все, я не буду отвлекаться. Кажется, это отнимает у меня время.

Автобус, автобус… Что же удержало меня от того, чтобы кончить прямо на руку спящей шиксе? Я не знаю. Здравый смысл, думаете? Стремление удержаться в рамках приличий? Здравомыслие, как говорится, «вышло на первый план»? Но куда, в таком случае, запропастилось мое здравомыслие в тот день, когда, вернувшись из школы, я обнаружил, что мамы нет дома, а холодильник забит сырой печенкой? Кажется, я уже признавался вам в том, что как-то раз трахнул купленный мною в мясной лавке кусок печенки прямо по дороге на урок бар-мицвы — спрятавшись за афишную тумбу. Что ж, я хочу признаться еще кое в чем, Ваше Святейшество. Та печенка — она … тот кусок был не первым. Впервые я трахнул печенку дома, в ванной. В половине четвертого. А в половине шестого я, весте с остальными невинными членами моей семьи, ел эту печенку на обед.

Вот. Теперь вы знаете о самом скверном из всех совершенных мною поступков. Я трахнул свой собственный обед.

emp

Если, конечно, не станете разделять мнение Мартышки. Поскольку она считает, будто самое отвратительное, что я совершил в жизни — это то, что я бросил ее в Греции. На втором месте по омерзительности — случай в Риме, когда и заманил ее в постельный триумвират. По ее мнению, в том «менаж а труа» виноват исключительно я, поскольку являюсь более сильной и нравственной натурой, чем она.

— Великий гуманист! — орет Мартышка. — У тебя же работа такая: защищать бедных от произвола сильных мира сего! Разве не ты дал мне прочесть тот номер журнала?! Именно из-за тебя я отказалась от предложения Хантера! Из-за тебя я убиваюсь, стремясь стать чем-то более значительным, нежели простым куском задницы! И после этого ты хочешь, чтобы я превратилась в вещь, которую можно использовать — использовать во всех твоих причудливых затеях?! Только потому, что ты превосходишь меня н интеллектуальном отношении?! Только потому, что тебя показывают по этому говенному образовательному каналу телевидения?!

Видите ли, по мнению Мартышки, моя миссия состояла в том, чтобы вытащить ее из пропасти извращений, фривольности, порока и греха — и это в то время, когда сам я всю свою жизнь стремился как раз погрязнуть в этой пучине страстей! Я должен избавить ее от соблазнов, приобщиться к которым мечтал столько лет! И ей неважно, что она сама, лежа со мной в постели, мечтала о таком происшествии не менее страстно, чем я. Доктор, я вас спрашиваю: кто первым заговорил об этом? Кто, с самой первой ночи, искушал меня перспективой затащить к нам в постель еще одну женщину? Поверьте, я отнюдь не пытаюсь ускользнуть от ответственности, но мне хочется, чтобы вы уяснили с предельной четкостью: эта безнадежно истеричная женщина, эта душераздирающая пизда — не тот человек, который может назвать себя моей жертвой. Я просто не принимаю все это дерьмо про жертвы. Ей тридцать лет, она хочет замуж, хочет стать матерью, респектабельной женщиной и жить в собственном доме с мужем (особенно теперь, когда ее высокооплачиваемая блестящая карьера близится к концу), но из того, что она воображает, будто ее всю жизнь третировали, эксплуатировали и унижали (что, кстати, вполне возможно, если брать в расчет всю ее жизнь) — из этого отнюдь не следует, что отдуваться за все нужно мне. Не я сделал ее тридцатилетней и одинокой. Не я вытащил ее из угольных копей Западной Виргинии, не я взял ее на попечение — и не я уложил ее в постель с той римской проституткой! Дело-то происходило совсем по-другому: именно Мартышка высунулась из, окна взятого нами напрокат автомобиля и спросила на своем изысканном итальянском, не желает ли шлюха пойти с нами за ту сумму, которую мы хотим ей предложить. А я просто сидел за рулем, не снимая ноги с педали газа — водитель, готовый удрать прочь… И, поверьте мне, когда эта шлюха забралась на заднее сиденье, первой моей мыслью было: «Нет!» И в отеле, когда мы отправили эту шлюху в наш номер, а сами задержались внизу, я думал: «Нет!» Нет! Нет! Нет!»

Она неплохо выглядела, эта шлюха. Немного толстовата и коренаста — но молода: лет двадцати с небольшим. С приятным открытым лицом и просто громадным бюстом. Именно из-за грудей-то мы ее и заприметили, медленно проезжая по Виа Венето и разглядывая из автомобиля выставленный на продажу живой товар. Шлюха, которую звали Линой, встала посреди комнаты и стянула с себя платье; под ним она носила корсет «веселая вдова»: сверху торчали груди, а снизу — неохватные ляжки. Меня тогда поразила театральность ее одеяния — впрочем, в те времена, когда после стольких лет теории я перешел к практике, меня поражало практически все.

Мартышка выходит из ванной в своей коротенькой женской сорочке (у меня вставал член от одного вида Мартышки в этой шелковой, кремового цвета, сорочке), а я тем временем раздеваюсь и сажусь голым на краю постели. Лина ни слова не понимает по-английски, но это лишь обостряло атмосферу этакого сдержанного садизма: мы с Мартышкой могли переговариваться, обмениваться тайнами и делиться планами — а шлюха не понимала ни слова; в свою очередь, Мартышка и шлюха шептались о чем-то по-итальянски, а я понятия не имел, какую интрижку они замышляют… Лина заговорила первой. Мартышка перевела:

— Она говорит, что у тебя очень большой член.

— Готов биться об заклад, что она говорит это каждому клиенту.

Потом они стояли в своем нижнем белье и смотрели на меня — выжидательно. А я сам ждал. Сердце мое бухало в груди как сумасшедшее. Вот оно, пришло: я с двумя женщинами… Что теперь будет? Видите, даже тогда я говорил себе — «Нет!»

— Она спрашивает, — перевела Мартышка вторую фразу шлюхи, — с чего желает начать синьор.

— Синьор, — ответил я, — желает, чтобы она начала с самого начала.

Ах, какой остроумный ответ, какой беззаботный ответ — только мы продолжаем сидеть без движения — голые и не знающие, куда себя девать. В конце концов Мартышка — именно она — решается привести машину греха в действие. Она подползает к Лине (о, Господи, разве мне не хватит одной Мартышки? Разве мне не хватит одной Мартышки для удовлетворения моих желаний? Что я с ними буду делать? Сколько у меня половых органов) и засовывает руку меж ног итальянки. Мы не раз представляли себе эту сцену, мы обсуждали всевозможные варианты на протяжении многих месяцев — вслух! — и тем не менее меня охватывает столбняк при виде исчезающего в пизде Лины среднего пальца Мартышки.

Давайте лучше я опишу вам свое состояние. Боже мой, мне никогда не приходилось столько трудиться! Я едва поспевал! Ты становишься сюда, а я ложусь туда — отлично, теперь она опускается на колени, я встаю сюда, а ты слегка поворачиваешься набок и… и это длилось, доктор, пока я не кончил в третий и последний раз. К тому времени Мартышка лежала на кровати навзничь, я стоял попой кверху, отсвечивая задницей в люстру (и в кинокамеру, мелькнула у меня тогда мысль) — а между нами лежала наша шлюха, которая «кормила» Мартышку грудью. Куда я кончил, в чью дырку — и в какую из дырок, — можно только догадываться. Вполне может статься, что под конец я трахал некую влажную, благовонно-вонючую субстанцию, состоявшую из мокрых итальянских лобковых волос, липкой американской задницы и абсолютно загаженной простыни. Потом я встал, пошел в ванную, и — вы будете счастливы узнать об этом — выблевал весь обед. Мои кишки, мама, — я выблевал их в унитаз. Правда, я хороший мальчик?

Когда я вернулся из ванной, Мартышка с Линой спали, сжав друг дружку в объятиях.

Мартышкины душераздирающие слезы, обвинения и упреки начались немедленно после ухода Лины. Я окунул ее в море греха.

— Я? А не ты ли засунула свой палец в ее пизду, объявив о начале бала? Ты целовала ее в губы…

— Потому что, — кричит Мартышка, — потому что, если я собралась что-то делать, то я делаю это! Но это не означает, что мне нравится это делать!

А потом, доктор, она начинает упрекать меня за то, что я недостаточно времени уделил грудям Лины.

— Ты все время только и говорил, что про груди! Про груди других женщин! Мои для тебя так малы, а у всех остальных женщин мира они такие большие! Вот они, громадные груди — ты заполучил их наконец! И что же? Что ты с ними сделал? Ничего!

— Ну, это ты преувеличиваешь, Мартышка, — просто я не всегда поспеваю за тобой…

— Я не лесбиянка! Не смей называть меня лесбиянкой! Если я и лесбиянка, то это ты сделал меня такой!

— О, Господи, нет…

— Я сделала это ради тебя — да! — а теперь ты же меня и ненавидишь за это!

— Тогда давай больше никогда не повторять этот опыт, хорошо? Ради меня. Если в результате получается весь этот ужас.

Но уже на следующий же вечер мы так разгорячились за ужином в «Раньери» — Мартышка после закуски отлучилась в туалет, как это бывало в ранние дни нашего знакомства, и вернулась оттуда с пальцами, благоухающими пиздой. Я нюхал и целовал их, пока не принесли основное блюдо, — так вот: мы так разгорячились, что, выпив после ужина пару рюмок бренди в «Доуни», опять подобрали Лину, несшую вахту на прежнем месте, и вернулись в отель на второй раунд. Только на этот раз я сам раздел Лину и вскарабкался на нее прежде, чем Мартышка вышла из ванной. Если я собрался что-то делать, то я делаю это! Всегда! И все подряд! И больше никакой блевотины! Ты уже не в Викуахикской школе. И никаким Нью-Джерси здесь даже не пахнет!

Когда Мартышка, выйдя из ванной, увидела, что бал уже начался, она была не совсем в восторге. Мартышка присела на кровать (черты ее показались мне миниатюрнее, чем всегда) и, отвергнув приглашение присоединиться, молча смотрела на нас, пока мы с Линой не кончили. Затем Лина услужливо — очаровашка, ей-Богу! — прильнула к промежности моей длинноногой возлюбленной, но Мартышка отпихнула ее и уселась дуться в кресло у окна. Тогда Лина — персона не слишком чувствительная во всем, ч го касается межличностных отношений, — улеглась рядом со мной и принялась рассказывать о себе.

Отравляли ей жизнь аборты. У Лины был один ребенок, сын, с которым они жили на Монте Марио («в новом красивом доме», — переводила Мартышка). К сожалению, она не могла позволить себе в нынешней ситуации иметь еще детей — «хотя она очень любит их», — и потому не вылезала из абортария. Похоже, единственным применяемым ею противозачаточным средством была спринцовка со спермицидином, от которой толку не было никакого.

Я не мог поверить в то, что она ничего не слышала о вкладышах и противозачаточных пилюлях, и попросил Мартышку рассказать ей о современных средствах контрацепции, и о том, что пользоваться ими очень просто. Мартышка криво усмехнулась моим словам. Шлюха выслушала Мартышку, но отнеслась к ее рассказу скептически. Мне было очень горько сознавать, что Лина так беспечно относится к своему здоровью (я печалился, а она ерошила мне волосы на лобке): чертова католическая церковь, — думалось мне.

Короче говоря, когда в тот через Лина уходила от нас, то в ее сумке помимо моих пятнадцати тысяч лир лежал месячный запас Мартышкиных противозачаточных пилюль — я их просто подарил этой шлюхе.

— Ах, да ты просто Спаситель! — начала орать Мартышка после ухода Лины.

— Послушай, неужели ты хочешь, чтобы она каждую неделю делала аборт? Как так можно?

— Мне плевать, что будет с ней! — в голосе Мартышки появились по-деревенски бабьи интонации. — Она шлюха! И все, что ты хотел — это просто трахнуть ее! Ты не мог дождаться, пока я выйду из ванной, и трахнуть меня! А потом отдал ей мои таблетки!

— Ну и что из этого следует? Что ты хочешь мне этим сказать? Видишь ли, Мартышка, один из талантов, которым ты обделена — это умение рассуждать логически. Ты всегда искренна, но логики в твоих рассуждениях нет никакой.

— Ну и брось меня! Ты получил все, что хотел! Уходи!

— Может быть, и уйду!

— Я для тебя всегда лишь очередная «она»! У тебя такие большие говенные идеалы, ты знаешь столько красивых слов — а я в твоих глазах лишь очередная пизда — и лесбиянка! — и шлюха!

Давайте мы перескочим через этот эпизод. Он навевает скуку и раздражает. Воскресенье: мы выходим из лифта — и кто, вы думаете, входит в эту минуту в отель? Наша Лина с сыном лет семи-восьми — толстеньким мальчуганом, который словно вылеплен из алебастра и упакован в кружева, бархат и лакированные штиблеты. Лина сегодня не расфуфырена, а темные глаза ее — она с ребенком только что из церкви — полны обычной для итальянок скорби. Очень хорошо выглядит. Очаровательная женщина (ничего не мог с собой поделать), которая пришла показать нам своего бамбино! Так это, во всяком случае, выглядит.

Лина показывает на сына и шепотом спрашивает у Мартышки:

— Мольто элеганте, но?

Потом она провожает нас до машины и, пока ребенок зачарованно разглядывает униформу швейцара, приглашает нас к себе в гости. Сегодня к ней придет приятель — я напоминаю, что общаюсь с Линой через переводчика, — и мы могли бы поразвлечься вчетвером. Этот приятель — Лина уверена — с удовольствием трахнет синьорину. Я вижу, как из-под темных очков Мартышки появляются слезы:

— Что мне ей ответить — «да» или «нет»? — спрашивает она.

— Нет, конечно. Однозначно — «нет»!

Мартышка обменивается с Линой несколькими репликами и вновь поворачивается ко мне:

— Она говорит, что это не за деньги, что она…

— Нет! Нет!

Всю дорогу до Вилла Адриана она плачет:

— Я тоже хочу ребенка! И дом! И мужа! Я не лесбиянка! Я не шлюха! — Мартышка вспоминает прошлогоднюю весну, когда я взял ее с собой в Бронкс, на одно из тех мероприятий, которые мы в конторе называем «Вечерами Равных Возможностей». — Бедные пуэрториканцы, которых обсчитывают в супермаркетах! Ты говорил по-испански и произвел на меня просто колоссальное впечатление! Расскажите мне о вашей антисанитарии, о крысах и клопах, о том как вас «защищает» полиция! Потому что дискриминация — вне закона! Карается годом тюрьмы или штрафом в пятьсот долларов! И эти бедные пуэрториканцы встают, аплодируют и кричат: «Карайте их и тем, и другим!» Ну и жулик ты, Алекс! Фальшивка! Лицемер и обманщик! Этой кучке придурков ты кажешься важной шишкой, но я-то знаю правду, Алекс! Ты заставляешь женщин спать со шлюхами!

— Я никого не заставляю делать то, что ему не нравится.

— Человеческие возможности! Человеческие! Как ты любишь это слово! Ты хоть знаешь, что оно означает, сукин ты сын! Я покажу тебе, что оно означает! Останови машину, Алекс!

— Извини, не могу.

— Можешь! Можешь! Я выхожу! Мне нужен телефон! Я хочу позвонить по междугородке и сообщить Джону Линдсею о том, что ты заставлял меня делать!

— Хрена с два ты позвонишь!

— Я разоблачу тебя, Алекс — я позвоню Джимми Бреслину!

Потом, в Афинах, она грозится спрыгнуть с балкона, если я на ней не женюсь. Поэтому я ухожу.

emp

Шиксы! Зимою бациллы полиомиелита впадают в спячку, угроза помереть от страшной болезни откладывается до конца учебного года, и я получаю возможность кататься на коньках по замерзшему озеру в Ирвингтонском парке. Будними вечерами — а по выходным день напролет — я катаюсь по кругу вместе с шиксами, которые живут в Ирвингтоне — городишке, начинающемся за чертой моего доброго и безопасного еврейского квартала. Я научился распознавать квартиры, в которых живут шиксы — по занавескам; кроме того, гои вывешивают на фасадах своих домов небольшие белые полотнища со звездой — в честь самих себя и своих сыновей, находящихся в армии. Если звезда голубая — значит сын живой, а если золотая — значит, он погиб. «Мать с золотой звездой!» — торжественно представляет Ральф Эдвардс очередную участницу викторины «Правда или Выводы», которая через пару минут получит струей зельтерской в пизду и новенький холодильник впридачу… Моя тетушка Клара тоже «мать с золотой звездой» — с одной только разницей: в ее окошке вы не увидите белого полотнища со звездой, поскольку гибель сына не пробудила в ней гордости за героя. Скорее наоборот — с ней случился, как говорит мой отец, очередной «нервный срыв». На этот раз — на всю жизнь. С того дня, когда Хеши убили во время высадки десанта в Нормандии, тетушка почти не встает с постели и рыдает практически не переставая. Иногда доктору Иззи даже приходится делать ей укол, чтобы прервать приступ истерии… Но я про занавески — занавески в домах шике вышиты кружевами, или еще как-нибудь украшены — в стиле, который моя мама иронически называет «гойским вкусом». На Рождество, когда в школе каникулы, и я могу задерживаться на катке допоздна, за гойскими занавесками начинают мерцать огнями елки. Не в нашем квартале — упаси Господь! — и не на Лесли-стрит, и не на Шлей-стрит, и даже не на Фабиан-плейс. Первые елки за окнами появляются на подступах к границе Ирвингтона, а уж когда я вступаю на территорию города, то начинается настоящий ужас: здесь не только елки в каждом доме, но и сами дома украшены разноцветными лампочками, прославляющими Христианство; изо всех репродукторов льются звуки «Тихой ночи», словно — словно? — это национальный гимн, а заснеженные лужайки уставлены маленькими фигурками, изображающими сцену в хлеву, — ей-Богу, от этого стошнить может. Как они верят в это дерьмо? Не только дети, но и взрослые становятся в круг на заснеженных лужайках и умиленно улыбаются, глядя на пятнадцатисантиметровые деревянные фигурки, которые называются Мария, Иосиф и Иисус! И деревянные коровы и лошади тоже улыбаются! Господи! Круглый год — идиотизм евреев, а на Рождество — идиотизм гоев! Что за страна?! Стоит ли удивляться, что половина населения — придурки?

Но шиксы … ах, эти шиксы!.. Это что-то! В приспособленном под раздевалку жарко натопленном сарае для лодок я впадаю в экстаз от запаха опилок, мокрой шерсти и от вида их золотых прядей, выбившихся из-под платков и шапочек. Сидя среди этих румяных хихикающих девчонок, я дрожащими руками зашнуровываю ботинки, выхожу на морозный воздух, спускаюсь, ступая на цыпочках, по деревянным сходням на лед и устремляюсь вслед за щебечущей стайкой шикс — за букетом шикс, за гирляндой язычниц. Я охвачен такой неземной страстью, при которой восставший член был бы просто неуместен. Мой маленький обрезанный член аж съеживается от благоговения. А может, он просто испугался. Как им удается быть такими восхитительными, такими пышущими здоровьем, такими блондинками? Мое презрение к их вере более чем сводится на нет моим восхищением их внешним видом, их движениями, смехом и манерой говорить — я восхищаюсь той жизнью, что протекает за этими гойскими занавесками! А может, меня восхищает гордыня шикс — вернее, гордыня шкотцим? Ибо у этих девчонок есть старшие братья — воспитанные, уверенные в себе, чистые, быстрые полузащитники футбольных команд под названием «Нортистерн» и «Техас Крисчен», и «У.К.Л.А.».[3] Их отцы — мужчины со светлыми волосами и низким голосом, а мамы — настоящие леди с добрыми улыбками и прекрасными манерами:

— Ей-Богу, Мэри, мы продали тридцать пять тортов на распродаже кондитерских изделий, — говорят они друг дружке.

— Не задерживайся, дорогая, — воркуют они вслед своим маленьким тюльпанчикам, когда те, наряженные в платья из тафты, отправляются на школьный бал танцевать с мальчиками, имена которых словно позаимствованы из школьных хрестоматий по литературе. Они не Аароны, Арнольды и Марвины, а Джонни, Биллы, Джимы и Тоды. Не Портные и не Пинхусы, а Смиты, Джонсы и Брауны! Они американцы, доктор, — как Генри Олдрич и Гомер, как Великий Гилдерслив и его племянник Лерой, как Корлисс и Вероника, как Хрипун, который поет под окном Джейн Пауэлл в «Свидании с Джуди». Именно для них Нэт «Кинг» Коул напевает каждое Рождество:

Каштаны трещат в камине,

Дед Мороз щиплет за нос…

Камин? В моем доме? Нет-нет, тут все дело в носах. Не в черных расплющенных картофелинах, как у самого Коула, не в длинных носярах, как у меня, а в этих лишенных переносиц миниатюрных диковинах, которые сразу же, при рождении, автоматически поворачиваются на север. И продолжают указывать на север всю жизнь! Это дети, сошедшие со страниц иллюстрированных книг; именно этих детей имеют в виду дорожные указатели, мимо которых мы проезжаем в Юнионе, штат Нью-Джерси: «ЗДЕСЬ ИГРАЮТ ДЕТИ», «ВОДИТЕЛЬ, БУДЬ ОСТОРОЖЕН: МЫ ЛЮБИМ НАШИХ ДЕТЕЙ». Это те самые девочки и мальчики, которые «живут по соседству», которые клянчат у родителей автомобили — дети, соседей которых зовут не Сильверштейнами и Ландау, а Фибберами Макги, Молли, Оззи и Гарриет; их соседи — Этель и Альберт, Лоренцо Джонс с супругой Бел, и Джек Армстронг! Джек Армстронг — всеамериканский гой! И Джек — уменьшительное от Джона, а не от Джейки — как у моего отца… Именно эти дети «встревают» в радиопередачи, освобождая волну лишь с последним рекламным объявлением. Послушайте, мы все время обедаем с включенным радио; последнее, что я вижу перед сном — это подсветка шкалы радиоприемника — так что не говорите мне, что мы не хуже других, не говорите, что мы — такие же американцы, как они. Нет! Нет! Законными обитателями и хозяевами этой земли являются они — светловолосые христиане. И потому они вправе заводить любые песни — так, чтобы их было слышно на улице. И никто их не остановит. О, Америка! Америка! Быть может, для моих дедов Америка — это золото, валяющееся под ногами; возможно, для моих родителей Америка — это курица в каждом супе; но для меня — ребенка, который прежде всех прочих кинокадров запомнил лица Энн Резерфорд и Алисы Фей, — для меня Америка — это шикса в твоих объятиях, которая шепчет тебе: «Люблю, люблю, люблю, люблю!»

Итак: сумерки, замерзшее озеро в городском парке. Катаясь по кругу вслед за меховыми красными наушниками и развевающимися по ветру золотистыми прядями, я впервые понял значение слова «желание». С этим сердитому тринадцатилетнему еврейскому маменькиному сыночку не справиться. Прошу прощения за несколько цветистый стиль, но дни, о которых я сейчас рассказываю, были самыми мучительными днями моей жизни. Я понял значение слова «желание», я понял значение слова «боль». Вот эти восхитительные создания мчатся к берегу, стуча коньками идут по расчищенной сосновой аллее — и я направляюсь следом (если посмею!). Солнце клонится к горизонту, окрашивая все в пунцовые тона (в том числе и мой рассказ), я следую за шиксами на безопасном расстоянии, пока они не пересекают улицу и прямо в коньках заходят, хихикая, в небольшую кондитерскую при парке. К тому времени, когда я, наконец, решившись, открываю дверь в заведение, они уже успели развязать шарфы, расстегнуть куртки, и теперь потягивают горячий шоколад. О, эти носики — чудо из чудес! Когда раскрасневшиеся шиксы подносят чашку ко рту, то их носы целиком погружаются в нее — а потом выныривают, не запачканные шоколадом! Господи, взгляните, как невинно они едят в промежутке между обедом и ужином! Что за девочки! Обезумев, поддавшись импульсивному порыву, я тоже заказываю чашку шоколада — и напрочь перебиваю себе аппетит перед ужином, который неизменно начинается ровно в половине шестого, когда порог дома переступает «умирающий от голода» отец. Потом мы с шиксами возвращаемся на каток. Потом я катаюсь по кругу, держась вплотную к шиксам. Потом моему блаженству приходит конец — они расходятся по домам, возвращаются к обладающим безупречным произношением отцам, к спокойным матерям и уверенным в себе братьям, с которыми они живут в полной гармонии за гойскими занавесками. А я бреду в Ньюарк, к трепетной нашей жизни, скрытой от постороннего глаза алюминиевыми жалюзи, на которые мама копила деньги, экономя на где, много лет подряд.

С приобретением этих жалюзи мы невероятно подняли свой социальный уровень. Мама, похоже, полагает, что мы, очертя голову, катапультировались прямиком в высший свет. Солидная часть ее жизни посвящена ныне полировке планок жалюзи и сметанию с них пыли; днем она их вытирает, а вечером, раздвинув сверкающие чистотой планки, смотрит на улицу, на снежинки, кружащиеся в свете уличных фонарей… Смотрит и потихоньку раскочегаривает свою машину Тревоги. Как правило, до необходимой кондиции безумия мама доводит себя всего за пару минут:

— Ну, где он уже? — стонет мама всякий раз, когда из тьмы выныривают фары машины и… увы, автомобиль проезжает мимо. Где же, где же наш Одиссей? Дядя Хаим уже приехал, и Ландау из дома напротив уже вернулся, и Сильверштейны уже приступили к ужину — к пяти часам сорока пяти минутам все, кроме моего папы, вернулись в родные гнезда. А по радио передают, что с Северного Полюса в сторону Ньюарка уже движется буран. Все, можно звонить «Такерману и Фарберу», заказывать похороны и рассылать приглашения на поминки. Да-да, стоит только дорогам покрыться гололедицей — и отца, опаздывающего к ужину на пятнадцать минут, вычеркивают из списка живых. Конечно, он врезался в телеграфный столб и лежит теперь где-то на дороге в луже собственной крови. Мама входит в кухню. Лицо ее словно сошло с картин Эль Греко.

— Бедные мои изголодавшиеся армяне, — говорит она прерывающимся от волнения голосом. — Начинайте кушать, родные — ждать больше нет смысла.

А кто бы на ее месте горевал меньше? Вы только подумайте, что ее ждет впереди — двое детей лишились отца, а сама она потеряла мужа и кормильца. И как нелепо! Просто в тот момент, когда ее несчастный супруг отправился в путь домой, вдруг повалил снег.

Я тем временем прикидываю, не придется ли мне — раз уж папа умер — подрабатывать после школы и по выходным, а значит, лишить себя удовольствия кататься на коньках вместе с шиксами. А ведь я пока не успел даже перемолвиться с ними словечком. Я просто боюсь в их присутствии открывать рот — вдруг не смогу произнести ни слова? Или скажу что-то не то? «Портной, да-да, это старинная французская фамилия, искаженное «пор нуар», что означает «черная дверь» или «черные ворота». Дело в том, что в средние века ворота нашего фамильного поместья были выкрашены в черный…» — и так далее, и тому подобное. Нет-нет, стоит им услышать, что моя фамилия оканчивается на «ой» — и на том все и кончится. Ну, тогда… Тогда назовусь Элом Портом. Или Элом Парсонсом! «Здавствуйте, мисс Маккой. Вы не будете возражать, если я покатаюсь с вами? Меня зовут Эл Парсонс…» Но разве Алан не такое же еврейское имя, как Александр? Конечно, есть Алан Ладд но моего приятеля, игрока нашей сборной по софтболу, тоже зовут Аланом. А фамилия его — Рубин. А если она услышит, что я учусь в Викуахик-Хай?! Ах, какая разница: я могу назвать себя вымышленным именем, могу солгать про школу… Но куда я дену свой чертов нос?! «Вы очень симпатичный молодой человек, мистер Пор-Нуар, но почему вы прикрываете лицо?» Потому что я внезапно лишился носа! Потому что кончилось мое детство, и вместе с ним канула в небытие симпатичная кнопочка, на которую не могли налюбоваться все мамины знакомые. Кончилось детство, и — о чудо! ты глянь! — мой нос устремился к небесам. Пор Нуар, Парсонс… да у тебя на роже написано ЕВРЕЙ, братишка. Вы посмотрите на его шнобель, Господи! Это не нос, это хобот! Пшел вон, жиденок! Убирайся с катка и оставь этих девочек в покое!

И это правда. Я ложусь на кухонный стол щекой, подложив под нее фирменный бланк папиной конторы, и обвожу свой профиль карандашом. Это кошмар! Как это приключилось со мной, мама? Я ведь был таким симпатягой, когда лежал в коляске! У переносицы мой шнобель устремляется к небесам, а нижняя его часть — начиная с середины склона, примерно с того места, где заканчивается хрящ, — резко загибается ко рту. Еще два-три года — и я попросту буду не в состоянии принимать пищу! Эта штуковина преградит ей дорогу! Нет! Нет! Этого не может быть! Я отправляюсь в ванную, становлюсь перед зеркалом, и двумя пальцами приподнимаю вверх крылья носа. В профиль смотрится весьма недурно, но анфас… Там, где обычно находится верхняя губа, теперь сверкают зубы и десны. Тоже мне гой. Я похож на Багза Банни! Тогда я вырезаю из картонок, которые вкладывают в рубашки в прачечной, два треугольничка и приклеиваю их скотчем к обеим сторонам носа, восстанавливая таким образом былую изящность носа… утраченную навеки! Похоже, что горбинка — горб! — на моем носу пошла в рост именно в те дни, когда я впервые обнаружил в Ирвингтонском парке катающихся на коньках шикс — словно хрящ моего носа решил стать тайным агентом, работающим на моих родителей. Кататься на коньках с шиксами?! Только попробуй, умник! Помнишь Пиноккио? Так вот: то, что случилось с ним, не идет ни в какое сравнение с тем, что произойдет с тобой. Они будут смеяться и хохотать, свистеть и улюлюкать — хуже того: они станут обзывать тебя Гольдбергом, заставляя тебя кипеть от злости и возмущения. Над кем, по-твоему, они все время смеются? Над тобой! Над худющим жидом с громадным шнобелем, который ездит за ними по кругу, не в силах вымолвить ни слова!

— Пожалуйста, оставь в покое свой нос! — говорит мама. — Меня не интересует, Алекс, что у тебя там растет внутри. Мы все-таки обедаем.

— Но он слишком большой.

— Кто? Кто слишком большой? — спрашивает отец.

— Мой нос! — кричу я.

— Ради Бога! Он придает тебе оригинальность, подчеркивает твою характерную особенность, — заявляет мама. — Так что оставь его в покое.

Да на кой мне сдалась характерная особенность? Я хочу Тереаль Маккой! В синей парке, красных наушниках и белых варежках — мисс Америку на коньках! Я хочу ее вместе с венком из омелы на Рождество и пудингом с изюмом (что бы сие ни значило); с ее домом, в котором есть лестница на антресоли; с ее исполненными чувства собственного достоинства родителями — милыми и спокойными людьми. Меня вполне устраивает ее брат Билли, который умеет разбирать мотор, говорить «весьма вам признателен» — и никого не боится. Мне нравится, как она прижимается ко мне, забравшись с ногами на диван, как она оборачивается у дверей и говорит мне:

— Спасибо тебе за чудный-чудный вечер!

А затем это прелестное создание — которой никто еще не говорил: «Ша!» или «Я надеюсь, что твои дети когда-нибудь будут вести себя по отношению к тебе так же, как ты ведешь себя по отношению к маме!», — затем это прелестное создание, эта прекрасная незнакомка… целует меня! Целует меня, грациозно приподнявшись на одной ножке и поджав другую — и мой нос впридачу с моим именем перестают что-либо значить!

Послушайте, я ведь не прошу для себя всю Вселенную — я просто не понимаю, почему мне должно достаться меньше земных благ, чем какому-нибудь придурку вроде Хрипуна или Генри Олдрича? Я тоже хочу Джейн Пауэлл, черт подери! И Корлисс с Вероникой впридачу! Я тоже хочу быть дружком Дебби Рейнолдс — не обращайте внимания, это во мне заговорил Эдди Фишер, только и всего, Это страсть, которой одержимы все мы — все смуглые еврейские мальчики. Мы одержимы этими ласковыми светловолосыми экзотическими созданиями — шиксами… Вот только в те лихорадочные годы я еще не знал, что у каждого Эдди, томящегося по Дебби, есть Дебби, томящаяся по Эдди, — Мэрилин Монро томится по своему Артуру Миллеру, и даже Алиса Фей тоскует по Филу Харрису, Сама Джейн Менсфилд едва не вышла замуж за одного из них — помните? Но потом неожиданно погибла в автомобильной катастрофе. Кто же знал, кто же знал тогда, что эта изумительная девушка с фиолетовыми глазами, щедро одаренная всеми гойскими прелестями, — девушка, которая так отважно скакала верхом в фильме «Нэшнл Велвет», — кто же знал, что эта наездница в бриджах, обладающая безупречным произношением, испытывала к моим соплеменникам такое же вожделение, какое мы, евреи, испытывали к ней?! Потому что этот ее Майк Тодд — жалкая карикатура на моего дядю Хаима! Разве кто-нибудь, находясь в здравом уме, мог бы поверить в то, что Элизабет Тейлор воспылает страстью к дяде Хаиму? Кто же знал, что ключик к сердцу (и ящичку) шиксы находится не в руках еврея, который выдает себя за крючконосого гоя, столь же скучного и пустого, как ее брат, — а в руках моего дядюшки Хаима, моего отца, в моих собственных руках! Только нужно быть самим собой, а не изображать одного из этих полудохлых, холодных как лед Джимми, Джонни или Тодов, которые выглядели, думали чувствовали и разговаривали как пилоты истребителя-бомбардировщика!

emp

Взгляните на Мартышку — на старинную мою подружку и подельницу! Доктор, стоит мне произнести ее имя, стоит мне просто подумать о ней — и у меня сразу встает! Но я твердо знаю, что уже никогда не позвоню Мартышке и не встречусь с ней. Потому что эта сучка сошла с ума! Эта сексуальная сучка свихнулась! Вот беда-то какая…

Впрочем, кем же еще я мог стать для нее, как не евреем спасителем? Рыцарем в Блестящих Доспехах на Большом Белом Скакуне — вроде тех, о которых мечтают маленькие девочки, воображающие себя принцессами, заточенными в башню. Да-да, для целой стаи шике (Мартышка и этом смысле — восхитительный экземпляр) рыцарь этот оборачивается никем иным, как умным, лысеющим, крючконосым евреем-сознательным, совестливым и с черными кучеряшками на яйцах; он не пьет, не играет в азартные игры, не волочится за певичками; он обеспечит ее целым выводком ребятишек и приобщит ее к Кафке — обычный домашний мессия. Конечно, бунтарская юность иной раз дает о себе знать, и он частенько говорит словечки вроде «дерьмо» и «черт бы всех побрал» в домашнем кругу — даже при детях, — однако он всегда дома. И этот греющий душу факт совершенно неоспорим. Никаких баров, борделей, ипподромов, никаких партий в нарды всю ночь напролет в «Ракет-Клубе» (о котором она знает из своего стильного прошлого), никаких пивных посиделок до рассвета в «Американском Легионе» (о чем она помнит со премен своей нищей юности). Нет-нет, конечно же, нет — перед нами, леди и джентльмены, еврейский парень, который после помолвки с родителями, бьющей все рекорды продолжительности, всеми фибрами души желает стать Хорошим, Ответственным и Исполненным Сознания Долга главой собственной семьи. Те же люди, которые представляли вам Гарри Голдена в «Разговоре начистоту за два цента», имеют ныне честь представить достопочтенной публике… Шоу Александра Портного! Ежели в качестве спасителя шикс вам подходит Артур Миллер, то вы полюбите и Александра Портного! Видите ли, происхождение мое — этот момент оказался решающим для Мартышки — было прямо противоположным Мартышкиному. Пока я в Нью-Джерси плавал в шмальце (нежась в еврейской теплоте и сердечности, как сказала бы Мартышка), она прозябала в шахтерском поселке Маундсвилле, который находится в восемнадцати милях к югу от Уилинга, штат Западная Виргиния. Она в прямом смысле слова замерзала почти до смерти в холодные зимние дни, ибо отец, которого она описывала как ближайшего — в первом поколении — потомка мула, воспринимал ее лишь как часть движимого имущества; для матери же (женщины с добрыми намерениями — намерения эти были добрыми настолько, насколько могут быть добрыми намерения не умеющей ни читать, ни писать женщины, предки которой спустились с гор всего одно поколение тому назад; ко всему прочему надо добавить, что у нее не было во рту ни одного коренного зуба) — так вот, для матери Мартышка представляла собой совершенно недоступную ее интеллекту обузу, которой вечно чего-то не хватает.

Вот одна из историй Мартышки, которая произвела на меня сильнейшее впечатление (хотя нельзя сказать, что другие ее истории, исполненные жестокости и повествующие о невежестве и чудовищной эксплуатации, не привлекли внимания разборчивого неврастеника): однажды, когда Мартышке было одиннадцать лет, она, вопреки воле отца, в одну из суббот сбежала из дому на занятия балетного класса, которые вел местный «артист» по имени Морис. Папаша Мартышки вскоре заявился на урок с ремнем, стащил дочку со сцены, всю дорогу до дома хлестал ее этим ремнем по лодыжкам, а потом запер до конца дня в чулане — со связанными ногами. Чтобы неповадно было

— Еще раз застану тебя у этого педрилы, — заявил! Мартышкин папа, — я тебе тогда не просто ноги свяжу… Я тебе кой-чего почище устрою… Будь уверена…

В Нью-Йорк Мартышка впервые приехала, когда ей исполнилось восемнадцать лет. К тому времени у нее уже не было ни одного коренного зуба. Их все до единого удалил (по какой причине — Мартышка не может понять до сих пор) маундсвиллский дантист, столь же одаренный лекарь, сколь одаренным танцором был мистер Морис. К моменту нашего с ней знакомства — а мы познакомились примерно год назад — Мартышка успела сходить замуж и развестись. Бывшему супругу Мартышки было пятьдесят лет. Крупный французский промышленник, он познакомился с Мартышкой во Флоренции, где та демонстрировала новую коллекцию модной одежды. Там же они и поженились через неделю после знакомства. Сексуальная жизнь молодоженов была довольно причудливой: забравшись в постель с молодой невестой, свежеиспеченный супруг кончал в журнал «Пояс с подвязками», экземпляры которого ему поставляли прямиком с Сорок Второй улицы. Когда Мартышка рассказывает об излишествах, свидетелем коих она являлась в бытность женой магната, то непременно переходит на глупый, деревенский жаргон, что делает ее повествования очень смешными, — хотя на самом деле четырнадцать месяцев ее супружеской жизни были довольно мрачными, если не сказать — ужасающими. Но француз сразу после женитьбы, например, отвез Мартышку в Лондон, где ей вставили зубов на пять тысяч долларов. Оттуда они прилетели в Париж, где муж обвешал Мартышку ожерельями на несколько сот тысяч долларов. Так что некоторое время Мартышка относилась к супругу достаточно лояльно. Так она любила повторять (до тех пор, пока я не запретил ей употреблять эти ужасные «блин», «в натуре», «ништяк», «чувак», «отпад» и прочую мерзость):

Это была этика, блин.

Причиной развода стали маленькие оргии, которые супруг Мартышки начал устраивать после того, как спускание спермы в «Пояс с подвязками» (или журнал назывался «Каблук-шпилька»?) изрядно наскучило обоим. За бешеные деньги муж Мартышки нанимал женщину — предпотчение отдавалось негритянкам, — которая, раздевшись догола, садилась на корточки на стеклянном кофейном столике и начинала испражняться. Сам магнат в это время лежал на спине под столом и дрочил что есть мочи. И пока в шести дюймах от носа ее возлюбленного росла кучка дерьма, Мартышка обязана была сидеть на красном диване при полном параде, потягивать коньяк и наблюдать за восхитительным зрелищем.

Через два года после возвращения в Нью-Йорк — я прикинул, что ей в то время было лет двадцать пять — Мартышка попыталась покончить с собой, полоснув бритвой по запястьям. Довели ее многочисленные приятели из числа ста самых великолепно одетых мужчин планеты, которые третировали ее как могли в «Ле Клубе», «Эль Морокко» и в «Интердит». После неудавшегося самоубийства Мартышка очутилась у прославленного доктора Морриса Франкеля, далее именуемого Гарпо. Пять последующих лет Мартышка кувыркалась на кушетке Гарпо, ожидая, когда тот соблаговолит сказать, что ей необходимо сделать для того, чтобы стать чьей-нибудь женой и чьей-нибудь матерью. «Почему? — орет Мартышка на Гарпо. — Почему псе время попадаются отвратительные бессердечные куски дерьма вместо настоящих мужчин? Почему? Гарпо, ответь! Скажи мне что-нибудь! Ну хоть что-нибудь!»

— Я знаю, что он еще жив, — не раз говорила мне Мартышка, морщась, словно от боли. — Точно жив. Ведь у мертвецов не бывает секретарей-телефонисток, правда?

В общем, Мартышка идет по жизни, перемежая курсы терапии с вольной вольницей. Она лечится, когда очередной кусок дерьма разбивает ей сердце, и прекращает лечение, когда появляется очередное подобие рыцаря.

Я в этом отношении оказался «прорывом». Гарпо, конечно же, не сказал ни «да», ни «нет», когда Мартышка предположила, что я — «прорыв». Но он кашлянул в ответ, и это Мартышка истолковала как одобрение. Гарпо иногда покашливает, иногда бурчит, иногда рыгает. В редких случаях он попукивает — нечаянно ли, преднамеренно ли — никто не знает, хотя мне представляется, что пердеж следует интерпретировать как негативную реакцию. «Прорывчик, ты такой замечательный!» — мурлычет мой сексуальный котеночек, когда доволен. «Ах ты, жидовский сукин сын! Я хочу замуж, я хочу стать человеком!» — орет кошка, когда сражается за свою жизнь.

Итак, я стал ее «прорывом»… но разве она не стала моим «прорывом»? Разве прежде я встречал такую женщину, как Мартышка? И встречу ли впредь? Нет, конечно, я молил, чтобы мне была ниспослана именно такая женщина. Я молился, молился, молился… Я возносил свои молитвы со стульчака, за годы своей юности я принес на жертвенный алтарь унитаза целый галлон живых сперматозоидов — и вот, в один прекрасный вечер, когда я почти разуверился в существовании создания, о котором мечта тридцать два года, на углу Лексингтон и Пятьдесят Второй улицы вдруг возникает Она — в коричневом брючном костюме, стройная, с пышными темными волосами и миниатюрным капризным личиком. Она пытается поймать такси. И у нее совершенно фантастическая попка.

А почему бы и нет? Что ты теряешь? А что, впрочем, приобретаешь? Давай же, сукин ты сын! Хватит стесняться — заговори с ней! Посмотри на ее попку! А у нее ведь есть еще и расщелина, наполненная самым изысканным нектаром в мире! Говори же!

— Привет! — говорю я мягко, немного удивленно, словно обращаюсь к человеку, с которым где-то уже встречался.

— Что тебе надо?

— Хочу предложить тебе выпить.

— Ой, как круто! — усмехается она.

Усмехается! Две секунды — и два оскорбления. За две секунды дважды оскорблен заместитель Комиссии по обеспечению равных возможностей!

— Ну… тогда я хочу полизать твою пизду, детка. Что скажешь на это?

Боже мой! Она сейчас позовет полицию! И меня поволокут прямиком к мэру!

— Уже лучше, — отвечает она.

И мы садимся в такси, приезжаем к ней, она раздевается догола и командует:

— Вперед!

Глазам своим не верю! Неужели это происходит со мной?! О, как я лизал! Я вдруг словно бы очутился во влажной стране грез! Наконец-то я лижу звезду тех порнографических фильмов, которые крутились в моей башке с того самого дня, когда я впервые взял в руки член…

— Теперь моя очередь, — говорит она. — Услуга за услугу.

Доктор, эта незнакомка наверняка прошла курс сосания и каком-то специальном колледже! «Какая находка!» — думал я. Она заглатывает мой член целиком! О, в какой рот я угодил! Какие перспективы! И одновременно: «Хватит! Уноси скорее ноги! Одному Богу известно, кто она такая, и чем занимается!»

Потом мы очень долго и серьезно, крайне заинтересованно беседовали об извращениях. Сначала она спросила, не имел ли я половых сношений с мужчинами. Я ответил: «Нет». И в свою очередь поинтересовался (поскольку подумал про себя, что она хочет, чтобы я спросил ее об этом), не трахалась ли она с женщинами.

— …нет.

— … А ты хотела бы?

— … А ты хотел бы, чтобы я этим занялась?

— … Конечно, почему бы и нет?

— … А ты хотел бы при этом присутствовать?

— … Пожалуй, не отказался бы.

— … Тогда это можно устроить.

— … Да?!

— … Да.

— … Что ж, я думаю, мне это понравится.

— Ах! — сказала она саркастически. — Думаю, тебе это точно понравится.

И рассказала мне о том, что буквально месяц назад, когда она лежала с высокой температурой, к ней пришли ее друзья — супружеская пара, — чтобы приготовить обед. Пообедав, друзья заявили, что хотели бы потрахаться в ее присутствии. Сказано — сделано. Они трахались на ковре и ее спальне, а она, сидя в постели с температурой под сорок, наблюдала за парочкой.

— И знаешь, что они хотели еще?

— Что?

— Они попросили меня, чтобы я ела банан, когда буду смотреть на них.

— Ради скрытого символизма, конечно же.

— Чего-чего?

— Ну… так зачем им понадобилось, чтобы ты ела банан?

— Блин, откуда я знаю. Наверное, чтобы ощущать мое присутствие. Чтобы слышать меня, сечешь? Как я жую… Слушай, а ты только лижешь, или еще и трахаешься?

Настоящая Маккой! Моя шлюха из «Эмпайр Бурлеск» — без тех грудей, конечно, но уж очень симпатичная!

— Трахаюсь, конечно.

— Я тоже.

— Какое совпадение, правда? — говорю я. — Надо же было такому случиться, что мы встретились…

Тут она впервые рассмеялась, но я, вместо того, чтобы успокоиться, вдруг понял — сейчас из шкафа выскочит какой-нибудь кастрат и вонзит мне нож прямо в сердце; или сама она взбесится, смех перейдет в истерику — и одному только Богу известно, какая катастрофа последует вслед за этим. Эдди Уейткус!

Может, она проститутка? Маньячка? Может, она сообщница какого-нибудь пуэрториканского громилы, который вот-вот нагрянет и лишит меня жизни — ради сорока долларов в моем кошельке и часов от «Корвета»?

— Послушай, — говорю я с умным видом. — Ты занимаешься этим… так сказать… постоянно?

— Это что еще за вопрос? Что за говенные намеки?! Ты что — очередной бессердечный ублюдок, да? Ты что думаешь — у меня нет никаких чувств? Да?!

— Извини, пожалуйста. Прости меня.

Однако вместо ожидаемой вспышки ярости за этими словами последовали слезы. Какие еще нужны свидетельства тому, что у этой девушки не все в порядке с нервами? Любой здравомыслящий человек, окажись он тогда на моем месте, немедленно вылез бы из постели, оделся и убрался оттуда ко всем чертям как можно скорее. И благодарил бы судьбу за то, что остался в живых. Но разве вы еще не поняли, что мой здравый смысл — лишь иное название моих страхов! Мой здравый смысл — это унаследованный мною из нелепого прошлого ужас, с которым я не могу расстаться! Этого тирана по имени «супер-эго» следовало бы вздернуть на виселице! Этого сукина сына надо бы повесить вверх ногами, накинув петлю на его десантные ботинки — пусть болтается, пока не сдохнет! Кто трепетал от страха на улице — я или эта девушка? Я! Кто дерзил, кто нахальничал — я или девушка? Девушка! Эта чертова девушка!

— Знаешь, — сказала она, утирая слезы наволочкой, — знаешь, я солгала тебе. Если тебя это, конечно, интересует. Может, ты хочешь написать об этом, или еще что-нибудь…

— Да?! И про что же ты мне наврала? — спрашиваю я.

Ну конечно! Сейчас-то из шкафа и выскочит черномазый, поблескивая глазами, зубами и лезвием ножа! И заголовок в газете: «ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ГОРОДСКОЙ КОМИССИИ ПО ОБЕСПЕЧЕНИЮ РАВНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ НАЙДЕН ОБЕЗГЛАВЛЕННЫМ В КВАРТИРЕ ПРОСТИТУТКИ!»

— Я, блин, солгала тебе, в натуре…

— Послушай, я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Я хочу сказать, что они не хотели, чтобы я ела банан. Мои друзья не хотели, чтобы я ела банан. Я сама хотела есть банан.

Отсюда — «Мартышка».

Так почему же она солгала мне? Я полагаю, что подобным образом она хотела произвести хорошее впечатление — подсознательно, конечно, — на человека, который выше ее: несмотря на то, что я снял ее на улице, несмотря на то, что она отсосала у меня, а потом и проглотила мою сперму, несмотря на развернувшуюся затем дискуссию об извращениях… она не хотела, чтобы я воспринимал ее как женщину, целиком посвятившую себя сексуальным излишествам и приключениям… Потому что брошенного на меня мельком взгляда хватило ей для того, чтобы представить, какой жизнью может отныне зажить и она… Никаких больше самовлюбленных плейбоев в костюмах от Кардена; никаких женатых рекламных агентов из Коннектикута на одну ночь; никаких подогретых запеченных печенок на завтрак; никаких ужинов в «Павильоне» со старыми хрычами от косметической индустрии… Все! С этим покончено! Ибо обитавший в ее сердце все эти долгие годы мужчина мечты (как выяснилось), мужчина, который станет верным супругом и добрым отцом, — этот мужчина был… евреем. И каким евреем! Сперва он вылизал ей пизду, а потом незамедлительно начал разглагольствовать, объяснять все и вся, раздавать советы направо и налево, рекомендовать ей, какие книги читать и за кого голосовать — и вообще учить ее тому, как следует жить. И как не следует.

— Откуда ты все знаешь? — спрашивала она осторожно. — Я имею в виду — это же всего лишь твое мнение.

— То, что ты считаешь моим мнением, девочка, — это истина.

— Блин, это значит, что об этом знают все?.. Или только ты?

Еврей, который заботился о благосостоянии всех бедняков Нью-Йорка, лизал ей пизду! Мужчина, которого показывают по образовательному каналу, кончил ей в рот! Доктор, она наверняка просчитала все в мгновение ока, да? Способны женщины быть такими расчетливыми? Может, я слишком наивно отношусь к пизде? Она все поняла и спланировала еще там, на углу Лексингтон-авеню, правда?.. Весело потрескивает огонь в камине нашего загородного дома, отбрасывая блики на заставленную книжными полками гостиную; нянечка-ирландка купает малышей перед сном. А вот и мать чудных малышей — гибкая, стройная, — бывшая манекенщица и извращенка, дочь угольных копий Западной Виргинии, мнимая жертва дюжины отъявленных негодяев. Вот она — в пижаме от Сен-Лорана и тапочках со смятыми задниками — вдумчиво уставилась в томик Сэмюэла Беккета… А рядом с ней, на ковре, устроился ее Супруг, О Котором Столько Говорят, Самый Святой Член Комиссии Города Нью-Йорка… Вот он — с трубкой, с редеющими курчавыми еврейскими волосами — во всей красе своего еврейского мессианского рвения и обаяния…

emp

Вот чем закончились мои посещения катка в Ирвингтонском парке: как-то раз, в субботу, я вдруг обнаружил, что на катке нет никого, кроме меня и симпатичной четырнадцатилетней шиксы, которая выписывала на льду «восьмерки» с самого утра. Мне показалось, что эта девчонка сочетает в себе обаяние средней буржуазии — милые, живые, сверкающие глаза, веснушчатый нос — с простотой и наивностью, присущей низшим слоям общества. Атрибутом низших слоев общества мне представлялись гладкие светлые волосы — как у Пегги Энн Гарнер. Видите ли, актрисы, которых все воспринимали как звезд экрана, были для меня лишь очередной разновидностью шикс. Выходя из кинотеатра, я частенько задавался вопросом о том, в какой школе Ньюарка училась бы Джейн Грейн (и люди ее круга) или Кэтрин Грейсон (и люди ее круга) в мои годы. И где бы я мог встретиться с шиксой вроде Джин Тирни, которую я считал еврейкой, если, конечно, отвлечься от того, что она могла бы с тем же успехом оказаться китаянкой.

Тем временем Пегги Энн О'Брайен закончила вычерчивать на льду восьмерки и лениво поехала в сторону лодочного сарая. А я так ничего и не предпринял. Ничего не сделал за всю зиму. А ведь уже на носу март — скоро приспустят красный флаг на мачте возле катка, и мы вновь окунемся в сезон полиомиелита. Я, быть может, не доживу до следующей зимы! Так чего же я жду? «Сейчас! Или никогда!» И я — как только она скрылась из виду — что есть мочи припустил вслед за шиксой. «Простите, — скажу я. — Можно мне проводить вас до дома?» «Можно мне проводить» или «Можно я провожу», — как правильнее? Мне ведь нужно говорить на идеальном английском. Чтобы ни единого еврейского слова. «Разрешите угостить вас горячим шоколадом? Можно мне узнать номер вашего телефона? Вы не будете возражать, если я как-нибудь позвоню вам? Мое имя? Меня зовут Элтон Петерсон», — эту фамилию я выбрал себе из телефонного справочника округа Эссекс. Я был уверен в том, что имя это стопроцентно гойское. К тому же оно звучало, как Ханс Кристиан Андерсен. Какой удачный ход! Всю зиму я тайно практиковался в написании своего мнимого имени. Я исписывал этим именем тетрадные листки на уроках, а после школы выдирал их и сжигал, дабы ничего не пришлось объяснять своим домашним. Я — Элтон Петерсон, я — Элтон Петерсон, — Элтон Кристиан Петерсон? Или это уже перебор? Элтон К. Петерсон? Я так сосредоточен на том, чтобы не забыть «свое» имя, я так спешу успеть в раздевалку до того, пока она успеет переобуться — одновременно я лихорадочно соображаю, что мне говорить, если она спросит про мой нос (старая хоккейная травма? Упал с лошади, играя в поло после воскресного посещения храма — переел сосисок на завтрак, ха-ха-ха!), — короче говоря, один из моих коньков упирается в кромку катка несколько раньше, чем я рассчитывал… — и я со всего маху грохаюсь на промерзшую землю. У меня выбит один из передних зубов. У меня открытый перелом большеберцовой кости.

Правая моя нога целиком закована в гипс на шесть недель. Доктор говорит, что у меня болезнь Осгуда Шлаттерера. Наконец, гипс снят, и я начинаю ходить, приволакивая правую ногу как инвалид войны. Папа ходит за мной по пятам и орет:

— Сгибай ногу! Ты что, собираешься всю жизнь так ковылять? Сгибай ногу! Ходи нормально! Хватит прикидываться Колченогим Оскаром, Алекс, а не то останешься калекой на всю жизнь!

Я останусь калекой на всю жизнь — в наказание за то, что под вымышленным именем гонялся на коньках за шиксами.

Доктор, с такой жизнью зачем мне мечты?

emp

Бабблз Джирарди, девушка восемнадцати лет, которую выгнали из Хиллсайдской школы, и с которой впоследствии познакомился в плавательном бассейне Олимпик-парка мой похотливый одноклассник Смолка — сын портного…

Сам бы я не подошел к этому бассейну ни за какие деньги — это настоящий рассадник полиомиелита и менингита, не говоря уже о кожных заболеваниях, а также о болезнях кожи головы и задницы; у нас даже ходят слухи о том, что какой-то парнишка из Викуахика однажды встал в ванночку для ног — прежде чем окунуться в бассейн, необходимо вымыть ноги, — и вышел из нее уже без ногтей. В то же время бассейн — как раз то место, где можно снять девочек, которые не прочь потрахаться. Вы не знали? Здесь можно найти шикс, Которые Готовы На Все! Если ты отважишься рискнуть заразиться полиомиелитом, или подцепить гангрену в ванночке для ног; если ты не боишься отравиться трупным ядом, поедая сосиски, или подхватить слоновью болезнь от куска мыла и полотенца — то, вполне возможно, ты получишь сексуальное удовлетворение.

Мы сидим на кухне у Бабблз. Когда мы пришли, она тоже была на кухне — гладила. В одной комбинации. Сейчас мы тут остались вдвоем с Манделем — листаем подшивки журнала «Ринг». Сама Бабблз ушла вместе со Смолкой в гостиную. Смолка пытается уговорить Бабблз заняться его дружками — исключительно ради его прекрасных глаз. Смолка уверяет, что нам нечего бояться брата Бабблз, бывшего десантника, потому что тот уехал на боксерский поединок в Хобокен. Он дерется под именем Джонни «Джеронимо» Джирарди. Отец Бабблз в дневное время работает таксистом, а по ночам возит разных мафиози. Сегодня он тоже обслуживает какую-то банду, так что вернется только на рассвете. О маме мы вообще можем не думать, потому что мать Бабблз уже давно умерла. Отлично, Смолка, отлично — я никогда еще не чувствовал себя в большей безопасности. Теперь мне не о чем волноваться. Разве только о качестве презервативов, которые я таскаю в своем бумажнике с таких незапамятных времен, что их наверняка уже съела плесень. Один толчок — и эта штуковина разорвется на мелкие кусочки прямо в пизде Бабблз. Что я тогда буду делать?

Чтобы убедиться в том, что презервативы действительно выдерживают большое давление, я целую неделю тайком, прячась в подвале, наполнял их водой; дорогостоящее, конечно, удовольствие — но я несколько раз онанировал в презервативе, чтобы проверить резинки в условиях, приближенных к боевым. Пока все шло нормально. Но кто гарантирует, что все в порядке и с тем священным презервативом, который уже оставил свой отпечаток на моем бумажнике — так долго я таскаю его с собой? Кто гарантирует, что все в порядке с этим специфическим презервативом — он ведь со смазкой! — который я приберегал для первого траханья? Как я могу быть уверенным в его целости и сохранности, если я восседал на нем — бумажник я ношу в заднем кармане — добрых полгода? И кто сказал, что Джеронимо собирается проторчать в Хобокене всю ночь? А что, если человек, которого собираются кокнуть гангстеры, успел помереть от страха еще до их приезда, и мистера Джирарди отпустили раньше времени? А вдруг у этой девки сифилис? Но тогда и у Смолки должен быть сифилис! У Смолки, который прикладывается к твоей бутылке лимонада и дергает тебя за член! Этого мне только не хватало! С моею-то мамой! Этому не будет конца!

— Алекс, что это ты прячешь под ботинком?

— Ничего.

— Алекс, пожалуйста, я слышала, как что-то звякнуло. Что это упало из твоей штанины? На что ты наступил? Что упало из твоих замечательных брюк?

— Ничего! Ботинок мой — что хочу, то и делаю. Оставь меня в покое!

— Молодой человек, что ты… О, Господи! Джек! Иди сюда! Быстрее! Взгляни-ка на пол — рядом с его ботинком!

В кухню из ванной врывается отец — штаны спущены до колен, в руке — свернутая в трубочку страница «Ньюарк Ньюс» с некрологами:

— Ну, что на этот раз?

Вместо ответа мама визжит и показывает пальцем на пол.

— Это еще что такое, мистер — школьная шуточка? — вопрошает разъяренный отец. — Что эта пластиковая штука делает на кухонном полу?

— Она не пластиковая, — отвечаю я, и начинаю всхлипывать. — Она настоящая. Я заразился сифилисом от восемнадцатилетней итальянки из Хиллсайда, и вот… вот… я остался без п-п-п-пениса!..

— Его маленькая штучка! — голосит моя мама. — Которую я щекотала, чтобы он сделал пи-пи…

— ТАК! НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ! ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ НА МЕСТАХ! — орет отец, ибо мама, похоже, собирается упасть ниц перед моим пенисом, словно безутешная вдова на могилу умершего мужа. — Звони… в общество спасения утопающих…

— Как тогда, с собакой равви?.. — обливается слезами мама.

— Ну, а что же еще делать, Софи? Ты что, собираешься сохранить это для потомков? Чтобы показывать его детям? У него не будет детей!

Мама начинает душераздирающе выть, словно раненый зверь, а папа… Впрочем, сцена это мгновенно тает, ибо через несколько секунд я начинаю слепнуть, и мозги мои примерно на час превращаются в кипящий крахмал.

Над мойкой в кухне Джирарди висит картинка, изображающая возносящегося к небесам Иисуса Христа в розовой ночной рубашке. Боже мой, какими омерзительными могут быть порой люди! Я презираю евреев за их узколобость и уверенность в своей правоте, за совершенно причудливую убежденность этих пещерных людей (коими являются мои родители и все мои родственники) в своем превосходстве над остальными. Но уж если речь заходит о безвкусице и дешевках, о верованиях, которых устыдилась бы даже горилла, — то в этом с гоями не сравнится никто. Каким безмозглым кретином надо быть, чтобы поклоняться тому, кто, во-первых, никогда не существовал, а если и существовал когда-то — и это во-вторых, то, наверняка был Палестинским Педиком. Посмотрите на эту картинку: стрижка как у пажа, румяна на щеках и ночная рубашка от «Фредерикс, Голливуд». Довольно с меня богов и прочего дерьма! Долой религию и унижение людей! Да здравствует социализм и человеческое достоинство! На самом-то деле я ведь заявился в дом Джирарди не для того, чтобы трахнуть их дочь — упаси Господь! Я пришел агитировать за Генри Уоллеса и Глена Тейлора. Конечно! Ибо именно ради таких людей, как Джирарди, именно ради их прав, свобод и достоинства мы с моим будущим зятем спорим до хрипоты каждое воскресенье, пытаясь переубедить наших безнадежно невежественных стариков (которые голосуют за демократов и мыслят как неандертальцы) — моего отца и дядю. Если вам тут не нравится, говорят они, то почему бы вам не отправиться обратно в Россию, где все прекрасно?

— Ты собираешься сделать из него коммуниста! — орет папа на Морти.

— Ты ничего не понимаешь! Все люди — братья! — ору я в ответ.

Господи, я готов задушить его на месте! Нельзя же быть настолько слепым, чтобы не видеть, что все люди — братья! Теперь Морти, поскольку он собирается жениться на моей сестре, работает на складе моего дядюшки и крутит баранку его грузовика. Честно говоря, я и сам работаю на дядю: вот уже третью субботу подряд я встаю ни свет ни заря, и развожу вместе с Морти ящики с лимонадом «Скуиз» по магазинам пригородов Нью-Джерси. Вдохновленный творчеством моего кумира, Нормана Корвина, — в частности, книжкой «На триумфальной ноте», в которой воспевается праздник Победы во второй мировой войне (мне подарил ее на день рождения Морти), — я сочинил радиопьесу. Итак, враг повержен на Вильгельмштрассе; поклон тебе, американский солдат, поклон тебе, маленький герой…» От одного ритма у меня бегут мурашки по коже — точно так же, как от походных маршей всепобеждающей Красной Армии, и от песни, которую мы разучивали в школе в годы войны. Наши учителя говорили, что это Китайский Национальный Гимн. «Вставайте, непокорные рабы! Сложим головы за свободу!» — о, эти дерзкие каденции! Я помню каждое из героических слов той песни! — «мы построим новую Великую Стену!» А потом — любимая моя строчка, заканчивающая моим любимым словом: «Не-го-до-ва-ни-ем переполнены сердца всех ки-тай-цев! Вставай! Вставай! ВСТА-ВАЙ!»

Я открываю первую страницу моей пьесы и начинаю читать ее вслух прямо в кабине грузовика, в котором мы с Морти едем через Ирвингтон на запад — в Иллинойс! В Индиану! В Айову! О, моя Америка — твои равнины и горы, долины и реки, и каньоны…

Именно этими магическими словами я убаюкивал себя по ночам, после того, как спускал в носок. Моя радиопьеса называется «Пусть зазвонит Свобода!» Это нравоучительное произведение (теперь я уже в курсе), главными героями которого являются Предубеждение и Терпимость. Написана пьеса «прозо-поэзией». К тому времени, когда мы подъезжаем к забегаловке в Довере, штат Нью-Джерси, Терпимость начинает защищать негров от упреков в том что, они воняют. Звуки моей собственной гуманистической, исполненной сострадания аллитерированной риторики, напыщенной сверх всякой меры благодаря «Тезаурусу» Роже (подарок на день рождения от сестры), — плюс рассвет, который наступает на моих глазах, — плюс татуированный бармен в забегаловке, которого Морти называет «шефом», — плюс жаренная по-домашнему картошка, которую я впервые в жизни ем на завтрак, — плюс мои «Левисы», мокасины и куртка (которые на шоссе уже не смотрятся так шикарно, как в школьных коридорах), — плюс показавшееся над холмистыми равнинами Нью-Джерси, моего штата, солнце!.. Я чувствую себя рожденным заново! Свободным от всяких постыдных секретов! Я чувствую себя чистым сильным и целомудренным, я чувствую себя Американцем! Морти вновь выезжает на трассу, и я то и дело даю про себя клятвы: я клянусь, что всю свою жизнь буду исправлять несправедливости, облагораживать опустившихся и подвергшихся дискриминации людей, и бороться за освобождение несправедливо осужденных. Я призываю в свидетели Морти — моего вновь обретенного старшего брата, являющегося живым свидетельством того, что можно одновременно любить бейсбол и человечество (а также мою старшую сестру. Сестру, которую теперь готов полюбить и я — за то, что она показала нам обоим, где находится спасательный люк), Морти — звено, которое связывает меня с Комитетом американских ветеранов войны и с Биллом Моулденом, который является для меня таким же кумиром, как Корвин или Говард Фаст. Со слезами умиления на глазах (от любви к нему и к себе) я обещаю Морти использовать «силу пера» для освобождения от несправедливости и эксплуатации, от унижений бедности и невежества всех людей, которые отныне для меня являются (аж мурашки по коже) Народом.

emp

Я просто окоченел от страха. Я боюсь этой девки, я боюсь сифилиса! Я боюсь ее отца и его дружков! Я боюсь ее брата с огромными кулачищами! (Даже несмотря на то, что Смолка пытался убедить меня — нет, это невероятно, на это не способны даже гои, — будто и отец, и брат Бабблз знают, что она шлюха, и им на это наплевать.) Я боюсь, что под окном кухни из которого собираюсь выпрыгнуть, как только на лестнице послышатся чьи-нибудь шаги, — может оказаться железная ограда, увенчанная острыми кольями, и я проткну себя насквозь. Конечно, на самом деле такая ограда идет вокруг католического приюта для сирот, что на Лайонз-авеню, но я сейчас нахожусь в состоянии, близком к коме. У меня кружится голова, меня подташнивает, словно я давно не ел. Кажется, у меня уже начались галлюцинации: я вижу фотографию в «Ньюарк Ньюс», на которой изображены металлическая ограда и тая лужа крови на тротуаре. И заголовок, который не сможет пережить моя семья «СЫН СТРАХОВОГО АГЕНТА ПОГИБ НАНИЗАВ СЕБЯ НА ЖЕЛЕЗНЫЕ КОЛЬЯ ОГРАДЫ».

Пока я стучу зубами от страха, замерзая в своем иглу, Мандель наоборот, исходит потом. Запах негритянского пота вызывает во мне сострадание, вдохновляет, меня на «прозо-поэзию», но запах пота Манделя доставляет мне гораздо меньше удовольствия. «Меня от него тошнит» (как говаривает моя мама), что, впрочем, не мешает Манделю воздействовать на меня почти столь же гипнотически, как Смолка. Ему тоже шестнадцать и он тоже еврей, но на этом все наше сходство заканчивается: у Манделя прическа «утиный хвост», бакенбарды — вернее бачки — до нижней челюсти, он носит пиджаки с одной пуговицей, остроносые черные штиблеты и воротники а-ля Билли Экстайн — причем у Манделя они больше, чем у самого Билли Экстайна! И при этом он еврей! Невероятно! Учитель в школе как-то раз сказал нам, что у Манделя интеллектуальный коэффициент гения, но он, несмотря на это, предпочитает кататься на краденых машинах, курить сигары и блевать, напившись пива. Представляете? Еврейский мальчик! Кроме того, Арнольд Мандель — активный участник сеансов коллективной дрочки, которые проводятся за занавешенными окнами гостиной Смолки после уроков, когда оба старших Смолки горбатятся в портняжной мастерской. Я слышал об этих оргиях, но по-прежнему (несмотря на собственный онанизм, эксгибиционизм, вуайеризм — не говоря уже о фетишизме) не могу и не хочу в это поверить: пятеро парней садятся в кружок на полу и по сигналу Смолки начинают дрочить что есть мочи— кто первым кончит, тот срывает весь банк — по доллару с рыла.

Ну и свиньи.

Единственное объяснение поведению Манделя я нахожу в том, что он остался без отца в десять лет. Именно это обстоятельство и гипнотизирует меня в первую очередь: Мандель — безотцовщина.

А какие достоинства я нахожу в Смолке? В чем причина его дерзости? У него — работающая мама. Моя собственная мать, как вы помните, занята патрулированием шести комнат нашей квартиры — так партизанская армия обычно прочесывает леса. У меня в доме нет такого шкафа или выдвижного ящика, содержимое которого не было бы «сфотографировано» мамой. Мать же Смолки весь день шьет, притулившись в уголке его отцовской лавки. И потому, вернувшись вечером, домой, она естественно уже не в силах рыскать по дому со счетчиком Гейгера в поисках собранной ее сыном коллекции пикантных французских штучек от которых волосы встают дыбом. Смолки, как вы уже догадались не столь богаты, как мы — и в этом наше главное различие. Мать, которой приходится работать, у которой нет дома жалюзи… Да, этим, конечно же, объясняется все: и то, почему Смолка ходит плавать в бассейн, и то, почему он норовит ухватить тебя за член. Он питается кексами и полагается в жизни на собственные мозги. Я ем горячие завтраки и только и знаю, что подавлять свои желания. Вы только поймите меня правильно (хотя вряд ли возможно, чтобы вы истолковали мой рассказ превратно): что может сравниться с ощущением, которое испытываешь, возвращаясь домой в зимнюю пургу — когда, отряхивая на пороге пальто и счищая грязь с ботинок, ты уже слышишь, как лопочет радио на кухне, и улавливаешь чудный аромат томатного супа, разогревающегося на плите? Что может сравниться со свежевыстиранной и свежевыглаженной пижамой — а она выстирана и выглажена всегда! Что может сравниться с запахом полированной мебели в спальне? Разве мне понравилось бы, что мое нижнее белье посерело и лежит на полке в шкафу скомканное и неглаженное — как у Смолки? Конечно, нет. А как насчет дырявых носков, как насчет того, что никто не напоит тебя горячим медовым напитком, когда ты лежишь с воспаленным горлом?

А как бы я отнесся к Бабблз Джирарди, если бы она заявилась ко мне домой посреди дня, и принялась дрочить мой член, как она не раз поступала со Смолкой?

emp

Кстати, вот вам ирония судьбы. Иду я прошлой весной по Уорт-стрит, и кого же я вижу? Нашего любителя коллективной дрочки, мистера Манделя собственной персоной. В руках у него коробка, набитая скрепами, суппортами и прочими железками. И знаете — я был совершенно ошеломлен, увидев его живым и здоровым. Я до сих пор не до конца в это верю. Как и в то, что он женился и теперь живет вместе с супругой и двумя детьми в собственном доме. В Мейплвуде, штат Нью-Джерси. Мандель живой, и у него член размером с садовый шланг. И во дворе собственного дома он жарит барбекю. Мандель, который из благоговейного трепета перед Пупо Кампо и Тито Вальдесом, в первый же день после окончания школы заявился и городской совет и официально изменил свое имя Арнольд на Бабалу! Мандель, который поглощал по шесть бутылок пива за один присест! Какое-то чудо! Этого не может быть! Как ему удалось избежать кары? Мандель, которого то и дело выгоняли из школы, который изнывал от безделья на углу Ченселлор и Лесли, который громоздился над своими барабанами словно какой-нибудь мексиканец, который ходил под небесами с патлами «утиный хвост» — как же эти небеса не разверзлись над ним и не поразили его насмерть? А теперь ему тридцать три, как и мне, и он работает торговым агентом у своего тестя, который владеет магазином хирургического инструмента на Маркет-стрит в Ньюарке.

— А ты чем занимаешься? — спрашивает он. — Чем зарабатываешь на хлеб насущный?

Неужели он не знает? Может, родители забыли включить его в список людей, которым следует рассылать письма? Разве есть еще человек, который не знает о том, что я — самый высоконравственный человек в Нью-Йорке, воплощенная добродетель и гуманность? Разве он не в курсе, что я зарабатываю на хлеб насущный тем, что я хороший?

— Я на государственной гражданской службе, — отвечаю Манделю показывая на дом номер 30 по Уорт-стрит. Мистер Скромность.

— Видишься с кем-нибудь из ребят? — спрашивает Бабалу. — Женился уже?

— Нет. Нет еще.

За фасадом из толстых щек и двойного подбородка просыпается прежний хитрый латиноамериканец:

— Как же ты без пизды обходишься?

— У меня есть подружки, Арни. И я еще не разучился дрочить.

«Ошибка», — спохватываюсь я. Ошибка. А если он проговорится, если сообщит об этом в «Дейли Ньюс»? ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ ЧИНОВНИК ОКАЗАЛСЯ ЛИЦЕМЕРОМ, и продолжает жить в грехе, сообщает его старинный школьный приятель.

Заголовки. Всюду заголовки, разоблачающие меня, выставляющие мои грязные тайны на обозрение шокированного и осуждающего мира

— Кстати, помнишь Риту Джирарди? — говорит Бабалу. — Ту, что отсосала у нас троих?

— А что с ней? — потише ты, Бабалу, ради Бога. — Что с ней?

— А ты разве не читал в «Ньюс»?

— В каких «Ньюс»?

— В «Ньюарк Ньюс».

— Да я уже давно не читаю ньюаркских газет. Что с ней случилось?

— Ее убили. В баре на Готорн-стрит. Она была там с каким-то черномазым, а потом туда заявился другой черномазый и пристрелил их обоих. Как тебе это? Эти сраные черномазые..

— Ни хрена себе… — я действительно расстроился. — Слушай, Бабалу, а что со Смолкой?

— Не знаю, — говорит Бабалу. — Говорят, он вроде стал профессором.

— Профессором?! Смолка?!

— Вроде преподает в каком-то колледже.

— Не может быть, — презрительно усмехаюсь я.

— Ну да. Я слышал от кого-то, что он преподает в Принстоне.

— В Принстоне?!

Но этого не может быть! Без томатного супа по утрам? Смолка, который спал в вонючей пижаме? Смолка, который коллекционировал красные презервативы с усиками, от которых девки в Париже лезут на стены? Смолка, который любил плавать в том бассейне? Он еще живой? Он профессор Принстона? А что он преподает — классические языки или астрофизику? Бабалу, ты сейчас похож на мою маму. Наверняка ты что-то путаешь. Ты хотел сказать, что он стал водопроводчиком. Или электриком. Правда? Потому что я не могу в это поверить! Я, конечно, отлично знаю, что Смолка и Мандель живут в собственных домах, и у каждого — свое дело и жизни, — но мое нутро, моя душа отказывается поверить в то, что этим парням удалось выжить. Эти два плохих парня должны сидеть в тюрьме. Или валяться в сточной канаве. Они никогда не делали домашних заданий, черт подери! Смолка хоть подсказывал мне на испанском, а Мандель вообще никогда пальцем о палец не ударил. Чтобы они хоть раз вымыли руки перед едой… Разве вы не понимаете, эти двое уже давно должны были помереть. Как Бабблз. Хоть ее карьера завершилась закономерно. Случай с Бабблз подтверждает мою идею касательно того, что человек должен нести ответственность за содеянное. Ты была мерзкой, прогнившей личностью — вот тебе и снесли твою похотливую башку черномазые. Таким и должен быть мир!

emp

Смолка возвращается в кухню и сообщает нам, что Бабблз не хочет ничего делать.

— Но ты говорил, что мы ее трахнем! — орет Мандель. — Ты обещал, что она у нас отсосет! «Отсосет и оближет», — твои слова?!

— Ну и хрен с ней! — говорю я. — Не хочет — и не надо. Сдалась она нам! Пошли отсюда…

— Да я дни считал, дождаться не мог! Никуда я не пойду! Что за херня, Смолка? Она что, даже подрочить не может?

Я со своим рефреном:

— Слушайте, если она не хочет, то может пойдем…

Мандель:

— Что она из себя строит, хотел бы я знать? Она не хочет подрочить мой член, видите ли! Гнушается поработать вручную! И я еще должен ее упрашивать? Никуда я отсюда не уйду, пока она не отсосет у меня или не подрочит. Или — или! Пусть сама выбирает, блядь!

Смолка вторично отправляется на переговоры и возвращается примерно через полчаса с новостью, что девчонка согласна подрочить у одного из нас, но клиент при этом не должен снимать брюк. И это все. Мы бросаем жребий — и право заразиться сифилисом достается мне! Мандель уверяет, что монета царапнула по потолку и готов прикончить меня на месте. Он продолжает орать, что мы нарушили правила, даже тогда, когда я вхожу в гостиную, дабы получить заслуженную награду.

Она сидит в свой комбинации на диване в дальнем конце комнаты, пол которой застлан линолеумом. В ней все восемьдесят кило веса. И у нее растут усы. Антонио Перута — так я представлюсь, если она спросит. Но ей нет никакого дела до моего имени.

— Слушай, — говорит Бабблз. — Давай уточним все еще раз. Я обслужу только тебя. И больше никого.

— Как скажешь, — вежливо отвечаю я.

— Ну ладно. Вынимай свой член, но штаны не снимай. Слышишь? Я предупредила твоего приятеля, что не собираюсь играть с вашими яйцами.

— Хорошо, хорошо. Как скажешь.

— И не смей ко мне прикасаться.

— Слушай, если хочешь, я уйду.

— Просто вынь свой член из ширинки.

— Конечно, конечно… если ты так хочешь… вот… вот…

Кажется, я поспешил.

— С-с-сейчас… я… его дос-с-с-стану… — лопочу я в отчаянии. Куда он подевался? Иногда в школе я нарочно заставляю себя думать о СМЕРТИ, о БОЛЬНИЦАХ, об УЖАСНЫХ АВТОМОБИЛЬНЫХ КАТАСТРОФАХ, надеясь таким образом избавиться от эрекции прежде, чем прозвенит звонок, и мне придется встать из-за парты. Я не могу выйти к доске или сойти с автобуса без того, чтобы мой приятель не вскочил радостно:

— Привет! А вот и я!

Куда же он запропастился теперь?

— Вот! — кричу я наконец.

— Это и есть твой член?

— Ну… — бормочу я, заливаясь краской. — Он увеличится в размерах, когда встанет…

— А то я не собираюсь дергать тебя всю ночь.

Вежливо:

— О, я не думаю, что это займет всю ночь…

— Ложись!

Бабблз, явно расстроенная, опускается на стул, а я вытягиваюсь на диване — вдруг она хватает мой член, и я чувствую, что бедный мой пенис угодил в некое подобие механизированного агрегата. Бабблз энергично принимается за дело. Тяжелое испытание началось. Дрочить меня — все равно, что дрочить медузу.

— В чем дело? — спрашивает, наконец, Бабблз. — Ты что, не можешь кончить?

— Вообще-то я всегда кончаю…

— Тогда не сдерживай себя.

— Я не сдерживаю себя. Я пытаюсь, Бабблз…

— Короче, я считаю до пятидесяти, и если ты к этому времени не кончишь — то я не виновата.

До пятидесяти? Да я буду счастлив, если мой бедный член к этому времени не оторвется к чертовой матери. «Потише ты!» — хочется мне крикнуть Бабблз. — «Поосторожнее с головкой, пожалуйста!»

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

«Слава Богу, скоро все это кончится — осталось продержаться секунд сорок», — думаю я, но Одновременно с облегчением приходит, конечно же, разочарование. Жестокое разочарование, надо признаться: ведь именно об этом я мечтал денно и нощно начиная с тринадцати лет. И вот, наконец, я пихаю свой член не в очищенное яблоко, не в пустую бутылку из-под молока, смазанную вазелином, — а в кулак девушки в комбинации — девушки, у которой есть сиськи, пизда — и усы впридачу. Впрочем, мне ли над ней смеяться? Я же именно об этом мечтал…

И тут я внезапно понимаю, что мне нужно предпринять. Я должен забыть о том, что мой член дергает Бабблз, и попытаться представить, что я сам дрочу своего приятеля! Итак, вперив взор в темный потолок, я, вместо того, чтобы вообразить будто трахаюсь, — как я обычно делаю во гремя дрочки, пытаюсь внушить себе, будто я дрочу — и это в момент, когда меня обслуживает девушка!

Результат не заставляет себя долго ждать. Я почти достигаю нужной кондиции, но в эту секунду, к моему сожалению, рабочий день Бабблз заканчивается:

— Пятьдесят! — провозглашает она. И останавливается!

— Нет! — кричу я. — Еще!

— Послушай, я до вашего прихода два часа гладила…

— ЕЩЕ ОДИН РАЗ! УМОЛЯЮ! ДВА РАЗА! ПОЖАЛУЙСТА!

— Н-Е-Т!

Тогда, не в силах (как всегда) справиться с разочарованием, с крушением планов и несбывшимися надеждами, я сам протягиваю руку, хватаю его, и — ЗАЛП!

Прямо в глаз. Единственного хлесткого движения хозяйской руки хватило для того, чтобы взбить пенку. Я вас спрашиваю, кто может подрочить меня лучше самого? Но ведь я лежу! Сперма вырывается из моего члена параллельно полу, на бреющем полете минует мое туловище и со смачным шлепком обжигающей каплей влетает прямиком в мой собственный глаз.

— Жидяра чертов! — кричит Бабблз. — Ты заляпал мне спермой весь диван! И стены! И лампочку!

— Я в глаз себе попал! И не смей называть меня жидом, поняла?

— А ты и есть жидяра! Ты мне всю комнату забрызгал! Посмотри на салфетки!

Правильно меня предупреждали родители — стоит возникнуть разногласию (неважно по какой причине — пусть самой ерундовой), как шикса непременно обзовет тебя пархатым жидом. Кошмарное открытие черт подери — мои родители, которые всегда неправы… оказываются правы! А мой глаз — он прямо горит огнем! И теперь я припоминаю, в чем причина. Смолка рассказывал, что на Чертовом Острове охрана развлекается тем, что спускает сперму прямо в глаза заключенным — u me слепнут. Я сейчас ослепну! Шикса дотронулась до моего члена своей рукой — и теперь я ослепну навеки! Доктор, моя психика — понять ее не труднее, чем понять психику первоклашки. Зачем вам мои сны, спрашивается? Зачем вам Фрейд? Чтобы проанализировать типа вроде меня вполне достаточно мозгов Розы Францблау из «Нью-Йорк Пост»!

— Блестяще! — вопит Бабблз. — Придурок еврейский! Да ты даже кончить не можешь, пока сам себя не подергаешь! Ублюдок пархатый! Дешевка!

Хватит уже, наверное! Где ее сочувствие, в конце концов?

— Я в глаз себе попал! — ору я и бросаюсь в кухню, где Смолка с Манделем уже катаются по полу и лезут на стены от восторга.

— …прямо в… — хохочет Мандель и, согнувшись пополам, колотит кулаками по полу. — …прямо в свой ебеный…

— Воды, говнюки — я сейчас ослепну! Глаз прямо горит! — кричу я, и на полной скорости перемахнув через корчащегося на полу Манделя, сую голову под кран. Над раковиной Иисус Христос продолжает возноситься на небеса в своей розовой ночнушке. Никчемный сукин сын! Я-то думал, что он учил их сопереживать чужим страданиям! Хрен вам! Если я ослепну, то это он во всем виноват. Да, в эту секунду именно он представляется мне первопричиной всех моих страданий. «Боже мой, — думаю я, плеская в лицо холодной водой, — как же я объясню свою слепоту родителям?» Полжизни моей мамы ушло на изучение консистенции моих какашек — как мне скрыть от нее свою слепоту?

— Тук-тук-тук, это я, мамочка. Эта замечательная большая собака довела меня до дому. А это — моя тросточка…

— Собака?! В моем доме?! Вышвырни этого пса вон, пока он тут все не загадил! Джек, он привел с собой собаку, а я только что вымыла в кухне пол!

— Мамочка, это не я ее привел. Это она меня привела. Ее нельзя выгонять. Это собака-поводырь. Я ослеп.

— О, Боже! Джек! — зовет мама отца, засевшего в туалете. — Джек, его привела домой собака. Алекс ослеп!

— Ослеп? Алекс? — откликается папа. — Как он мог ослепнуть, если он даже не понимает, что означает фраза «выключи свет»?

— Но как?! — причитает мама — Как?! Скажи как могло такое…

«Как?», мама? Ну как же еще? Пообщался с христианкой.

На следующий день Мандель сообщает мне о том, что не прошло и получаса после моего безумного бегства, как Бабблз уже стояла на своих поганых итальянских коленях и сосала его член.

У меня чуть крыша не поехала:

— Она сосала!

— Стояла на своих поганых коленях и сосала, — повторяет Мандель. — Ты чего сбежал-то, дурак?

— Она обозвала меня жидом! — отвечаю я, уверенный в своей правоте. — Я думал, что ослепну! Послушай, она антисемитка, Бабалу!

— А мне-то какое дело? — отвечает Мандель. Скорее всего, он просто не знает, что такое «антисемитизм». — Главно, что я ее трахнул. Дважды.

— Ты ее трахнул? С резинкой?

— Нет, безо всякой резинки!

— Но она же может забеременеть! — ужасаюсь я, словно именно мне придется нести ответственность за это.

— А мне какое дело? — отвечает Мандель. Господи, что же я тогда волнуюсь? Зачем я испытывал на прочность свои презервативы? Откуда этот смертельный страх перед сифилисом? Зачем я мчался домой с воспаленным глазом, воображая, что ослепну навек, если через полчаса Бабблз уже сосала член моего приятеля? Домой, к мамочке! К блюду с печеньем, к стакану с молоком, к удобной чистой постели! О, цивилизованность с ее печалями! Бабалу, скажи мне, скажи мне, скажи — на что это было похоже? Как она это делала? Я хочу знать все в деталях — в мельчайших подробностях! Какие у нее груди? А соски? А ляжки? Как она двигает бедрами, Бабалу? Обхватывала тебя бедрами, как в порнографических книжках? Или стискивала ими твой член — как в моих снах? Какие у нее волосы на лобке? Расскажи мне о ее лобковых волосах, Бабалу! Как они пахнут? Какая разница, что я слышал об этом раньше! Она и вправду становилась на колени? Не врешь? Становилась на свои колени! А зубами — зубами она тебя покусывала? Слушай, она сосала или дрочила? Или и то, и другое вместе? О, Господи Бабалу, ты что, кончил ей в рот?! Боже мой! А она проглотила твою сперму? Или выплюнула? Или озверела? Скажи мне! Что она сделала с твоей спермой? А ты предупреждал ее, что скоро кончишь? Или просто кончил — а там пусть себе переживает? Слушай, а она сама взяла в рот, или ты ей засунул? Или твой член сам туда влез? А где была ваша одежда? На диване? На полу? Где именно? Я хочу знать все в деталях! В деталях! В подробностях! Кто снял с нее лифчик? А трусы? Ее трусы — ты их с нее снял? Или она сама разделась? Бабалу, она была голая, когда сосала? А ты подкладывал ей подушку под задницу, как советуют в энциклопедии семейной жизни — я видел ее у моих родителей. А что произошло, когда ты кончил? Она тоже кончила? Мандель, внеси ясность, а то я совсем не в курсе — они кончают? У них что-то выделяется при этом — как у нас? Или они просто стонут? Или что? Как она кончила? На что это похоже? Я должен узнать, на что это похоже, прежде, чем сойду с ума!

НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННАЯ ФОРМА ДЕГРАДАЦИИ В СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Кажется, я еще не рассказывал вам о том, какой невообразимый эффект на мое психическое равновесие оказала Мартышкина манера письма. Почерк у нее был совершенно изумительный. Так пишут дети восьми лет — у меня ум за разум заходил, когда я читал Мартышкины опусы. Ни одной заглавной буквы, ни одного знака препинания — один лишь неровные крупные буквы, сползающие со строки вниз. Причем печатные буквы — вроде тех, которые можно обнаружить в тетрадке первоклассника! Про орфографию я вообще молчу. Слово «дорогая» в начале письма в исполнении Мартышки выглядит так: «дарагая». Или: «дырагая». А в самый первый раз (этот вариант мне нравится больше всего) она написала это слово через два «ы» дырыгая! В тот вечер, когда мы собирались поужинать в «Грейси Меншн» она в записке уборщице написала — ДЫРЫГАЯ! Понимаете, я спрашиваю себя — что меня может связывать с женщиной, которая в возрасте тридцати лет уверена в том, что слово «дорогая» пишется через два «ы»?

Уже прошло два месяца с момента нашей встречи на Лексингтон-авеню, а меня по-прежнему несут потоки тех же чувств: желание, с одной стороны, — исступленное желание (я никогда прежде не встречал такой распутной женщины!), — и нечто весьма похожее на высокомерное презрение — с другой. Поправка. Всего несколькими днями раньше мы ездили в Вермонт, и в те выходные мне казалось, что осторожность в отношениях с Мартышкой — и те опасения, которые были вызваны чарами мира моды, брутальным ее происхождением и сексуальным безрассудством, — мне казалось, что все мои страхи и подозрения сменились внезапно нахлынувшей волной нежности и любви.

Сейчас я нахожусь под влиянием работы, которая называется «Наиболее распространенная форма деградации в сексуальной жизни»; как вы, наверное, уже догадались, я купил себе «Собрание сочинений», и после возвращения из Европы каждую ночь засыпаю в своей одинокой постели с томиком Фрейда в руке. Иногда в руках у меня Фрейд, иногда Алекс, а порою в одной руке Фрейд, а в другой — Алекс. Да-да, я лежу в постели в расстегнутой пижаме один-одинешенек — лежу, словно маленький мальчик в забытьи, поигрываю им, дергаю его, тру, массирую — и одновременно зачарованно листаю «Очерки по теории сексуальности», выискивая предложение, фразу, слово, которое избавит меня от того, что называют фантазиями, комплексами и навязчивыми идеями.

У Фрейда я и вычитал про «потоки чувств». Для «совершенно нормальных отношений в любви» (какова семантическая точность фразы «совершенно нормальных», а? Впрочем, продолжим), для совершенно нормальных отношений в любви, говорит Фрейд, необходимо, чтобы слились воедино два потока чувств: возвышенные, нежные чувства и непосредственно чувственные ощущения. Как это ни печально, но такое происходит не всегда. В большинстве случаев «эти люди любят, не испытывая вожделения или вожделеют без любви».

Вопрос: должен ли я считать себя частью этого большинства? Или, говоря просто и напрямик: остановились ли чувственные ощущения Александра Портного в своем развитии на стадии фантазий, связанных с инцестом? Как вы полагаете, доктор? Неужели выбирая сексуальный объект, Я руководствуюсь столь ТРИВИАЛЬНОЙ ФИКСАЦИЕЙ? Неужели мои чувственные ощущения могут в полной мере проявляться лишь тогда, когда сексуальный объект унижает меня? Послушайте, не этим ли объясняется моя озабоченность шиксами?

Да, но… если это так… если это так, то как вы объясните уик-энд в Вермонте? Потому что в Вермонте барьер инцеста был полностью разрушен. Во всяком случае, мне так показалось. Дамбу инцеста прорвало, и поток чувственных ощущений смешался с кристально чистой струей подлинной нежности! Уверяю вас, слияние потоков было просто потрясающим! И не только во мне, но и в ней! Она про это сама знала!

Или вы считаете, что души нам смягчили желтеющие листья и потрескивающие в камине гостиничного ресторана дрова? Действительно ли мы испытывали нежность друг к другу, или все это — проделки осени, кружащей головы (Джон Китс) и превращающей туристическую поездку в исполненную экстаза ностальгию по хорошей и простой жизни? Кем мы были тогда — очередными лишенными корней дикарями-эротоманами, которые путешествуют в потертых джинсах по Исторической Новой Англии, предаваясь в снятой напрокат машине мечтам землевладельца, — или у нас действительно возникли совершенно нормальные отношения к любви, как мне казалось в те несколько солнечных дней, проведенных в Вермонте с Мартышкой?

Что именно произошло в те дни? Ну, в основном, мы просто путешествовали. И обозревали окрестности: долины, горы, золотистые поля; и листья, конечно, — сплошные «ахи» да «охи». Как-то раз мы остановились и долго наблюдали за каким-то человеком, который, забравшись на лестницу, что-то приколачивал к сараю. Это было замечательно. Да, и конечно же — автомобиль, взятый на прокат в аэропорту Рутленда. Он был с откидывающимся верхом — можете себе представить? Уж треть века я американец, но за руль автомобиля с откидывающимся верхом сел впервые. Знаете, почему? Потому что сын страхового агента знает лучше всех, чем чревата езда на таком автомобиле. Он в курсе всех ужасающих подробностей, относящихся к страховому делу! Стоит на таком автомобиле врезаться в кого-нибудь на дороге — и все, твоя песенка спета: ты вылетаешь из машины (это не метафора), врезаешься башкой в дорожное покрытие, и — если тебе повезет — оставшиеся годы ездишь уже в инвалидной коляске. А перевернуться в автомобиле с откидывающимся верхом? В этом случае ты вообще труп. И это статистика (говорит мне отец), а не какой-то анекдот, чтобы смеяться над этим. Страховые компании занимаются своим бизнесом не для того, чтобы терпеть убытки, — когда они что-то говорят, Алекс, то это — правда! Вслед за мудрым папой вступает мудрая мама:

— Алекс, если ты хочешь, чтобы я спала спокойно, то обещай мне — исполни эту единственную просьбу, и больше я тебя никогда ни о чем не попрошу, — обещай мне, что в Огайо ты не будешь ездить в автомобиле с открытым верхом. Чтобы я могла сомкнуть ночью глаза, Алекс. Обещай, что ты не станешь так легкомысленно относиться к собственной жизни.

И снова папа:

— Потому что ты — лучшая из ягод, Алекс, — готовый расплакаться отец, совершенно сбитый с толку моей предстоящей отлучкой из дому. — И мы не хотим, чтобы ягодка упала с куста раньше времени.

1. Обещай, Ягодка, что ты не будешь разъезжать в автомобиле с откидывающимся верхом. Это же такая мелочь — неужели тебе трудно пообещать?

2. Ты непременно должен заехать к Говарду Шугерману, племяннику Сильвии. Прекрасный мальчик — и к тому же президент «Хиллель». Он покажет тебе окрестности. Пожалуйста, навести его.

3. Ягодка, Родной, Светоч Мира. Ты ведь помнишь Хеши, ты ведь помнишь о муках, на которые он обрек себя и свою семью, связавшись с той девкой. Ты же помнишь, на что пришлось пойти дяде Хаиму, чтобы спасти этого парня от сумасшествия. Помнишь? Надо ли мне что-то добавлять к этому, Алекс? Тебе понятно, что я имею в виду, Алекс? Не продешеви, Алекс. Не променяй свое блестящее будущее на пустое место. Я думаю, нам не надо тебе ничего объяснять? Так? Ты еще совсем ребенок, Алекс. Тебе всего шестнадцать. Ты только что закончил школу. Ты еще ребенок, Алекс. Ты еще не знаешь, как жесток мир. В общем, я думаю, мне не стоит больше об этом говорить. Я не буду повторять это такому умному мальчику, как ты. НО ТОЛЬКО ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ОСТОРОЖЕН! НЕ ПРЕВРАЩАЙ СВОЮ ЖИЗНЬ В СУЩИЙ АД! ТЫ ДОЛЖЕН СЛУШАТЬ, ЧТО МЫ ТЕБЕ ГОВОРИМ, И НЕЧЕГО ХМУРИТЬ БРОВИ, СПАСИБО, И НЕ НАДО ОГРЫЗАТЬСЯ! МЫ ЗНАЕМ! МЫ ПОЖИЛИ НА ЭТОМ СВЕТЕ! МЫ ВСЕ ПОВИДАЛИ НА СВОЕМ ВЕКУ! НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, СЫНОК! ЭТО СОВЕРШЕННО ДРУГАЯ ПОРОДА ЛЮДЕЙ! ТЕБЯ РАЗОРВУТ НА ЧАСТИ! ПОЙДЕШЬ К ГОВАРДУ, ОН ТЕБЯ ПРЕДСТАВИТ В «ХИЛЛЕЛЬ»! И САМОЕ ГЛАВНОЕ: НЕ БЕГАЙ ЗА БЛОНДИНКАМИ! ПОТОМУ ЧТО БЛОНДИНКА ВЫЖМЕТ ИЗ ТЕБЯ ВСЕ СОКИ, А ПОТОМ ОСТАВИТ ТЕБЯ ИСТЕКАТЬ КРОВЬЮ В СТОЧНОЙ КАНАВЕ! ТАКОГО ЗАМЕЧАТЕЛЬНОГО И НЕВИННОГО РЕБЕНКА, КАК ТЫ, БЛОНДИНКА СЪЕСТ ЖИВЬЕМ!

Она съест меня живьем?

Ах, но у нас есть способ отомстить, у нас, у замечательных детей, у ягодок. Вы, конечно, знаете, этот анекдот — рядовой Милтон звонит маме из Японии:

— Мамочка, — говорит он. — Это я, Милтон. У меня для тебя хорошая новость! Я познакомился здесь с замечательной японской девушкой и мы сегодня поженились. Как только я демобилизуюсь, мама, мы приедем к тебе, и я познакомлю тебя с ней.

— Что ж, привози ее, конечно, — отвечает мама.

— Вот и славно, мамочка, — говорит Милти. — Вот и славно. Только где мы с Минь Той разместимся в твоей маленькой квартирке. Где мы будем спать?

— Где? — переспрашивает мама. — Как где? В кровати, конечно. Где же еще спать молодоженам?

— Да, но где тогда будешь спать ты, мамочка? Ты уверена, что у нас две комнаты?

— Милти, дорогой, — отвечает мама. — Прошу тебя, не переживай. Все будет хорошо. У вас будет своя комната: как только мы закончим говорить с тобой по телефону, я покончу с собой.

Простодушный наш Мильти! Как, он, наверное, удивился там, в Иокогаме, услышав мамино заявление! Добрый, покорный Милтон… Ты ведь даже мухи не обидишь, правда, тателе? Ты ненавидишь кровопролитие, ты даже в мыслях не допускал, что кого-то можно ударить — а тем более убить. За тебя это сделает гейша, Милтон, да? Ты ведь так решил? Остроумно, Милти, остроумно! От гейши она, уж поверь мне, не скоро очухается. От гейши она просто окочурится, Милти! Ха-ха! Ты сделал это, Милтале, не пошевелив даже пальцем! Конечно! пусть шикса убьет ее вместо тебя! А ты — ты просто проходил мимо. Невинный свидетель. Попал под перекрестный огонь! Ты жертва, правда, Милт?

Замечательная это штука, не правда ли — постельные дела?

Мы подъезжаем к гостинице в Дорсете, и я напоминаю Мартышке, чтобы она не забыла надеть одно из полдюжины своих колец на палец.

— На публике нам нужно быть осмотрительными, — говорю я и сообщаю ей, что заказал номер на имя Арнольда Манделя и его супруги. — Это герой из ньюаркского прошлого, — объясняю я Мартышке.

Пока я заполняю бумаги у регистрационной стойки, Мартышка (которая в Новой Англии выглядит в высшей степени эротично) бродит по вестибюлю, разглядывая выставленные на продажу вермонтские сувениры.

— Арнольд, — говорит она вдруг.

Я оборачиваюсь:

— Что, дорогая?

— Мы просто обязаны купить этот кленовый сироп для матушки Мандель. Она обожает сироп, — говорит Мартышка, одаривая загадочной улыбкой соблазнительницы, рекламирующей нижнее белье в «Санди Таймс», недоверчивого гостиничного клерка.

Боже, какая ночь! Нет-нет, в постели у нас все как обычно — то же кувыркание, те же страстные вокальные партии Мартышки… Дело было в другом. Я понемногу привыкал к вагнерианскому накалу драмы: во мне зарождался тот самый поток чувств — новый, ужасающий в своем великолепии.

— О, я не могу насытиться тобой, — плачет Мартышка. — Наверное, я нимфоманка? Или все дело в обручальном кольце?

— Может, это оттого, что мы занимаемся недозволенным делом с точки зрения гостиничных правил?

— О, это какое-то чудо! Я чувствую… я прямо с ума схожу! Я ощущаю такую нежность — такую нежность к тебе, милый! Родной, мне хочется плакать, я так счастлива!

В субботу мы поехали на озеро Чамплейн. По дороге мы несколько раз останавливались, и Мартышка фотографировала окрестности; вечером того же дня мы отправились в Вудсток, опять изумленно глазея по сторонам, ахая и вздыхая. Мартышка всю дорогу сидела на переднем сиденье, свернувшись калачиком, то и дело прижимаясь ко мне. На следующее утро мы занялись сексом (в некошеном ноле недалеко от озера), а днем, на проселочной дороге, затерявшейся в горах центрального Вермонта, Мартышка попросила меня остановиться:

— Ох, Алекс, заглуши мотор — я хочу, чтобы ты кончил мне в рот!

И принялась сосать мой член, и отсосала по высшему разряду!

Что я хочу этим сказать? А то, что мы стали испытывать друг к другу новые чувства. И при этом наши сексуальные аппетиты нисколько не ослабли!

— Я знаю наизусть одно стихотворение, — говорю я, пребывая в том полупьяном блаженстве, когда хочется расцеловать всех подряд. — И я прочту его тебе.

Она лежит, положив голову мне на колени. Глаза закрыты, а мой обмякший член упирается ей в щеку, словно маленький птенчик.

— Ой, только не сейчас, — томно постанывает Мартышка. — Я не понимаю стихи.

— Это стихотворение ты поймешь. Оно про траханье. Как лебедь трахнул одну красавицу.

Она поднимает голову и хлопает накладными ресницами:

— О, это здорово!

— Но это серьезные стихи, предупреждаю.

— Вообще-то, — говорит мне Мартышка, облизывая мой член, — это серьезное оскорбление.

— О, неотразимые, остроумные южные красотки — особенно страстные — вроде тебя!

— Хватит пудрить мне мозги, Портной. Рассказывай свое поганое стихотворение.

— «Пор-нуа», — поправляю я. И начинаю:

Внезапный шквал: громадные крыла

Путают деву, грудь исходит в плаче,

На гибком теле ноша тяжела,

И гладят лоно лапы лягушачьи.

— Где ты такое выучил? — спрашивает Мартышка.

— Тс-с… Там есть еше:

Как могут пальцы слабые изгнать

Из чресел оперенную зарницу?

— Ого! Чресла! — кричит Мартышка.

Как может тело всуе проклинать

Несущуюся ввысь, как облак, птицу?

Во чреве зыблемом порождены

Троянский конь, всеобщее вдовство

И мертвый Агамемнон.

В ослепленье

От кровожадных ласк и вышины

Постичь она могла ли божество,

Пока к земле не началось паденье?[4]

— Все, — говорю я.

Пауза.

— А кто это написал? — фырканье. — Ты?

— Нет. Это написал Уильям Батлер Йейтс, — отвечаю я, понимая вдруг, насколько бестактно мое поведение. Как беспардонно я указал Мартышке на разделяющую нас пропасть: я умен, а ты дура — вот что означало декламирование одного из трех стихотворений, которые я удосужился выучить наизусть к тридцати трем годам. — Ирландский поэт, — пытаюсь я исправить свою оплошность.

— Да? — говорит Мартышка. — Ты, наверное, услышал это стихотворение, сидя у него на коленях? Я и не знала, что ты ирландец.

— Я выучил его в колледже, детка.

К творчеству Йейтса меня приобщила знакомая по колледжу. Она же выучила меня стихотворению «Сила, что движет сквозь почву цветок». Но хватит — зачем Мартышку сравнивать с другой женщиой? Почему бы не позволить ей быть такой, какая она есть? Вот это мысль! Люби ее такой какая она есть! Со всеми ее недостатками — в конце концов она — человек, и ничто человеческое ей не чуждо!

— Вон оно что… — Мартышка продолжает изображать из себя шофера грузовика. Мы в колледжах не учились…

И тут же надевает новую маску. Ленивый южный говорок:

— А у себя в Маундсвилле, милый, я знала только одно стихотворение:

Вижу Темзу, Сену, Рейн —

И трусишки Мэри-Джейн!

Вот только трусов я никогда не носила… Знаешь, что я сделала, когда мне было пятнадцать лет? Я послала письмо Марлону Брандо, вложив в конверт выстриженные с лобка полосы. А этот сукин сын даже не подтвердил получение письма.

Тишина. Мы пытаемся понять, что свело вместе двух таких непохожих людей. И как их занесло в Вермонт.

— Ну, ладно… — нарушает, наконец, молчание Мартышка. — А кто такой Агамемнон?

Я объясняю, как могу. Зевс, Агамемнон, Клитемнестра, Елена Прекрасная, Парис, Троя… Ох, я чувствую себя последним дерьмом. И мошенником — потому что точно знаю, что примерно половина из сказанного мною — не совеем верные или совсем неверные сведения.

Но она великолепна:

— Понятно. Теперь прочти мне этот стих еще раз.

— Ты серьезно?

— Серьезно! Еще раз! Только, ради Бога, помедленнее.

И я начинаю декламировать Йейтса снова — штаны мои, напомню, спущены, начинает темнеть, и в машину, которую я припарковал вдали от любопытных глаз — под сенью деревьев, — в машину начинают падать листья. Мартышка похожа на маленького ребенка, который пытается решить задачку на умножение — но не тупого ребенка, а на смышленую, сообразительную девушку! Она совсем не дура! Эта девушка — совершенно особенная, хоть и снял я ее прямо на улице.

Знаете, что она сделала, когда я закончил читать стихотворение? Она взяла меня за руку и приложила мою ладонь к своей промежности. Мэри-Джейн до сих пор не носит трусов.

— Чувствуешь? Я кончила от этих стихов.

— Любимая! Ты поняла это стихотворение!

— Да уж! — кричит Скарлет О'Хара. И добавляет: — Эй! Я действительно поняла этот стих!

— Причем пиздой.

— Прорывчик! Ты сделаешь из моей пизды гения! Прорывчик, любимый, полижи мне пизду! — стонет Мартышка, запихивая мне в рот свои пальцы. Потом, ухватив меня за подбородок, тянет к себе: — Полижи мою образованную пизду!

Идиллия, не правда ли? А сверху падают желтые и красные листья…

Мы в Вудстоке. Я бреюсь в гостиничном номере перед ужином, а Мартышка отмокает в ванне. Какая сила сокрыта под ее хрупкой внешностью! Посмотрели бы вы, какие акробатические трюки она выделывает, насадив себя на мой член! Когда ее туловище в экстазе выгибается назад дугой и наполовину свисает с кровати, мне кажется, что она вот-вот сломает себе позвоночник! Ух! Спасибо тебе, Господи, за то, что она регулярно занимается гимнастикой! Это чудо, а не траханье! А теперь вдруг выяснилось, что Мартышка к тому же еще и человеческое существо! По всем признакам выходит, что она — человеческое существо! Которое можно любить!

Но чтобы ее полюбил я?!

А почему бы и нет?

Серьезно?

А что в этом такого?

— Знаешь, — подает голос Мартышка, — моя маленькая дырочка совершенно пересохла. Моей пизде просто нечем дышать.

— Бедная дырочка.

— Послушай, давай хорошенько пообедаем, напьемся вина обожремся шоколадным муссом, а потом вернемся в номер, завалимся в нашу допотопную кровать — и не будем трахаться!

emp

— Как ты, Арни? — спрашивает она позднее, когда мы уже погасили свет. — Смешно, правда? Будто нам по восемьдесят лет.

— Или по восемь, — отзываюсь я. — Слушай, я хочу тебе кое-что показать.

— Нет, Арнольд. Нет.

Ночью я просыпаюсь и притягиваю ее к себе.

— Пожалуйста не надо, — стонет Мартышка. — Я хочу сберечь себя для мужа.

— Сударыня, ваши слова для лебедя — пустой звук.

— Ох… пожалуйста… отвяжись, пожалуйста!

— Пощупай мое перышко.

— Ах-х! — едва не задыхается Мартышка, когда я вкладываю свой член в ее ладонь. — Да этот лебедь — еврей! — удивленно восклицает она, и другой рукой хватает меня за нос: — А вот и клюв! Слушай, кажется, теперь я понимаю стихотворение еще глубже!.. Правда?

— Ты замечательная девушка, ей-Богу!

У Мартышки перехватывает дыхание:

— Правда? — Да!

— Правда?

— Да! Да! Да! Можно, я теперь тебя трахну?

— О, любимый мой! Родной! — постанывает Мартышка. — Трахни меня! В любую дырку, милый! Я вся твоя!

После завтрака мы гуляем по Вудстоку в обнимку. Щека Мартышки буквально прилипла к рукаву моего пиджака.

— Знаешь, — признается Мартышка, — кажется, я перестала тебя ненавидеть.

Пообедав, пускаемся в обратный путь. Дорога до Нью-Йорка займет весь остаток дня — и мы таким образом продлим наш уик-энд. Примерно через час пути Мартышка настраивает радио па волну Дабл-ю-Эй-Би-Си и начинает покачиваться в такт заводной рок-мелодии. Потом вдруг резко выключает радио:

— Достал меня этот грохот!

Правда, было бы здорово не возвращаться, спрашивает Мартышка.

Правда, было бы здорово жить в деревне с любимым человеком?

Правда, было бы здорово вставать исполненным сил с восходом солнца? И ложиться спать совершенно обессиленным, как только солнце скроется за горизонтом?

Правда, здорово, когда у тебя куча обязанностей, и на выполнение их уходит целый день? А ты при этом даже не подозреваешь о том, что выполняешь эти обязанности.

Разве это не роскошь — совершенно не думать о себе? Целыми днями, неделями, месяцами — не вспоминать о себе? Носить старую одежку, не краситься, не заботиться о том, чтобы постоянно быть в форме?

Проходит некоторое время. Вдруг Мартышка начинает свистеть.

— Правда, это было бы здорово?

— Что на этот раз?

— Правда, было бы здорово стать взрослыми? Понимаешь?

— Просто замечательно! — отвечаю я.

— Что такое?

— Почти три дня я не слышал всей этой чепухи, всего этого вздора, этой подростковой ерунды…

Я хотел сделать ей комплимент, а она обиделась:

— Это не «чепуха», чувак, это не ерунда — это я! Собственной персоной! И если я недостаточно хороша тебя, член Комиссии, то пошел ты знаешь куда! Не смей унижать меня, понял? То, что мы приближаемся к этому вонючему городу, в котором ты такая важная шишка, еще не повод для того, чтобы оскорблять меня!

— Я просто хотел сказать, что тебе гораздо больше идет, когда ты не прикидываешься уличной девкой — только и всего…

— Херня все это! Думаю, на свете нет такой идиотки какою ты считаешь меня! — кричит Мартышка. И снова включает радио. И уик-энда как не бывало. Она знает слова всех песен. Она мне это продемонстрировала. «Йе-йе-йе, йе-йе-йе!» Замечательное представление. Хвала мозжечку.

Уже стемнело, когда мы подъехали к «Ховарду Джонсону».

— Давай, в натуре, поужинаем, — говорю я. — В натуре, сожрем чего-нибудь. А, чувырла?

— Послушай, может я и не знаю, кто я такая, но ты и сам не знаешь, какой бы хотел меня видеть! Не забывай об этом!

— Ну, чувиха, ты ваще!

— Хрен ты эдакий — разве ты не видишь, какая у меня жизнь? Ты что думаешь — мне нравится быть пустым! местом? Ты, небось, думаешь, что я довольна своей пустой жизнью? Да я ненавижу такую жизнь! Я ненавижу Нью-Йорк! Я не хочу возвращаться в эту выгребную яму! Я хочу жить в Вермонте, господин заместитель председателя Комиссии! Я хочу жить в Вермонте вместе с тобой — и стать, наконец, взрослой, что бы это ни значило, черт подери! Я хочу стать женой Человека-с-которого-можно-брать-пример! Которым можно восхищаться! Которого можно слушать! — Мартышка уже рыдает. — Который не трахал бы мне мозги! О, Алекс, кажется, я люблю тебя! Я на самом деле люблю тебя! О, сколько хорошего мне сулит это!

Другими словами: не кажется ли мне, что и я люблю ее? Ответ: нет. Я даже не задумывался над тем, люблю ли ее (это вас удивит, конечно); я даже не думал о том, могу ли я полюбить ее когда-нибудь. Я думал: должен ли я любить ее?

В ресторане я не нашел ничего лучшего, как пригласить ее на официальный обед к мэру.

— Арнольд, давай заведем роман, ладно?

— То есть?

— Да не осторожничай ты! Не бойся. Что же это еще, по-твоему, может значить? Ты будешь трахать только меня, а я буду трахаться только с тобой.

— И это все?!

— Ну да — почти. Еще я буду тебе звонить. Часто. Это у меня криза такая — можно мне говорить «криза»? Нет? Ну хорошо — навязчивая идея. Ладно? Понимаешь, я хочу сказать, что ничего не смогу с собой поделать. Я буду звонить тебе очень часто. Потому что я хочу, чтобы все шали, что у меня есть мужчина. Что я кому-то принадлежу. Я заплатила этому старикану пятьдесят тысяч за столь мудрый совет. В общем, я хочу сказать, что где бы я ни работала — я буду отовсюду звонить тебе — и говорить, что люблю тебя. Я понятно выражаюсь?

— Абсолютно.

— Потому что больше всего мне хочется стать понятной тебе. Ах, Прорывчик, я просто обожаю тебя. Сейчас, во всяком случае… Эй, — шепчет она. — Хочешь понюхать кое-что? Нечто головокружительное!

Мартышка оглядывается по сторонам и, убедившись в том, что поблизости никого нет, наклоняется вперед — словно хочет подтянуть под столом чулок. Через секунду она протягивает мне свою ладонь. Я прижимаю ее пальцы ко рту.

— Это аромат моего Греха, милый, — говорит Мартышка. — Рассол прямо из бочонка… И для тебя! Только для тебя!

Давай же, люби ее! Смелее! Мечта умоляет тебя, чтобы ты превратил ее в реальность. Такая сексуальная! Такая распутная! Такая роскошная! Помпезная, быть может — но красы неземной! Когда мы с ней появляемся на публике, все мужчины начинают пускать слюни, а женщины тут же принимаются шушукаться. Как-то вечером мы зашли с Мартышкой в ресторан, и вдруг я слышу чей-то голос:

— Смотри-ка! Это не та, что играла в «Сладкой жизни»?

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть — на кого? На Анук Эме?.. В общем, я оборачиваюсь и вижу, что они смотрят на нас: на женщину, которая со мной! Тщеславие? Почему бы и нет? Хватит краснеть, похорони свой стыд — ты уже не маменькин капризный сыночек! Когда речь заходит об аппетитах, тридцатилетний мужчина должен отвечать за себя сам! Вот в чем главная прелесть взрослости! Ты хочешь что-то взять? Бери! Поразвратничай хоть немного, Господи ты Боже мой! ХВАТИТ ОТРЕКАТЬСЯ ОТ САМОГО СЕБЯ! ХВАТИТ ОТРЕКАТЬСЯ ОТ ИСТИНЫ!

Ах, но ведь остается еще (склоним наши головы) мое «чувство собственного достоинства». Его-то куда девать? Что люди думают? Что я сам подумаю?! Доктор, эта женщина однажды сделала это за деньги. Да-да, за деньги! Кажется, это называется проституцией, не так ли? Как-то раз, ночью, желая похвалить ее (мне, во всяком случае казалось, что именно такими были мои мотивы), я сказал:

— Тебе следует торговать этой роскошью — для одного мужчины ее многовато…

Эдакая галантность рыцаря, как видите. Или интуиция?

Как бы там ни было, Мартышка ответила:

— Я торговала уже.

Я не отстал от нее, пока не выяснил, что она имела в виду. Сначала Мартышка говорила, что имеет в виду свою профессию, но потом все же раскололась, и рассказала мне историю, которая потрясла меня. Скорее всего, это правда. После Парижа, после развода она прилетела в Голливуд (так рассказывает Мартышка) на кинопробы (роль она так и не получила). Я выпытывал у нее название картины, но она сказала, что запамятовала, что картину так и не сняли. Из Калифорнии она вместе с подружкой («С какой подружкой?» «Просто с подружкой». «А почему ты путешествовала с подружкой?» «Просто так») поехала через всю страну в Нью-Йорк. По пути они остановились в Лас-Вегасе. Там она и переспала с каким-то парнем, которого до этого знать не знала (невинно продолжает свой рассказ Мартышка). Каково же было ее удивление, когда утром парень спросил:

— Сколько?

Мартышка утверждает, что ответ вырвался у нее непроизвольно:

— Во сколько оценишь.

Короче говоря, он предложил ей триста долларов.

— И ты взяла у него деньги? — спрашиваю я.

— Мне тогда было двадцать лет. Конечно, взяла. Просто для того, чтобы узнать, что чувствуешь при этом.

— Ну, и что ты чувствовала при этом, Мэри-Джейн?

— Не помню. Ничего. Ничего особенного.

Ну, что вы думаете по этому поводу? Она утверждает, Что это случилось только один раз, десять лет назад; что, лишь по случайности, по недоразумению, партнер неправильно интерпретировал ее действия, и опять же совершенно случайно она в тот день пребывала в капризном настроении. Но должен ли я купиться на это? Разве нельзя предположить, что эта женщина какое-то время была высокооплачиваемой проституткой? О, Господи! Бери ее себе, думаю я; ты ведь отнюдь не лучше и не выше по социальному положению, чем те гангстеры и миллионеры, которые находили себе подружек прямо на панели. Такие девушки, как Мартышка, ходят под руку с мафиози и кинозвездами, и не с человеком, который читал прощальную речь на выпускном вечере 1950 года в Викуахик-Хай. Не с редактором юридического журнала «Колумбиа Ло Ревью»! Не с благородным борцом за права человека! Давайте-ка честно ответим на вопрос: шлюха она или не шлюха? Те, кто видят меня с Мартышкой, прекрасно знают ответ: я волочусь за одной из тех, кого мой папа называет «потаскушками». Конечно! Могу ли я привести домой потаскушку, доктор? «Мамочка, папочка! Это моя жена — потаскушка. Правда, у нее потрясающая попка?» Даже если возьму ее к себе, вся округа все равно вскорости будет знать о том, какой я развратник. Так называемого гения разоблачат, и он предстанет перед миром во всей красе своих поросячьих наклонностей и грязных желаний. Дверь в ванную распахивается (все-таки я забыл ее закрыть!) — и вот он, спаситель человечества: сидит с осоловевшим взглядом, пускает слюни и салютует залпами спермы висящей над ним лампочке! Посмешище! Противный мальчик! Позорище для своей семьи! Да-да, я вижу, как в одно прекрасное утро просыпаюсь прикованным к стульчаку в Аду вместе с другими обожателями потаскушек. Нам выдают свежайшие белые рубашки, галстуки-бабочки и новые шелковые костюмы. «Добро пожаловать, шишки! «Добро пожаловать к нам со своими длинноногими подружками! — приветствует нас Дьявол. — Вы действительно многого достигли в жизни, парни! Вы стали выдающимися личностями! А вы, — говорит он, сардонически приподнимая бровь, и оборачивается ко мне. — Вы, перескочившие через два класса и в двенадцать лет оказавшиеся в старших классах; вы, ставшие посланником еврейской общины Ньюарка…» Эй, да ведь я знаю его. Это не дьявол! Это толстяк Уоршоу, равви Мой дородный и напыщенный духовный наставник! Со своим безукоризненным произношением и зловонным, отдающим «Пелл-Меллом», дыханием. По-чи-та-е-мый равви И я вовсе не в аду. Это моя бар-мицва. Я застенчиво стою, подле равви, потею, и, надо сказать, нахожу удовольствие в этом обряде посвящения. Александр Портной такой замечательный, Александр Портной такой хороший… Если честно, то слоги равви, которые складываются в слова, а потом в предложения, — если честно, то равви меня сегодня совсем не раздражает. Медленно течет время, на дворе прекрасное солнечное субботнее утро, а равви по слогам рассказывает собравшимся в синагоге родственникам и друзьям о моих многочисленных достоинствах и достижениях. Давай, Уоршоу, воспой мне славу, не спеши, я подожду, я ведь еще совсем молод, я могу простоять здесь хоть целый день…

— …преданный сын, любящий брат, отличник учебы. Он читает газеты (помимо всех текущих новостей, он знает поименно всех членов Верховного Суда и кабинета министров, а также имена лидеров большинства и оппозиции обеих палат Конгресса, а также имена председателей всех комитетов Конгресса), он перешел в старшие классы Викуахик-Хай Скул в возрасте двенадцати лет, и коэффициент его умственного развития равняется ста пя-ти-де-ся-ти вось-ми пунктам, и он… — вещает равви трепещущей от благоговения толпе, чье обожание буквально обволакивает меня пульсирующим облаком — я не удивлюсь, если по окончании обряда она поднимет меня на руки и понесет вокруг синагоги как Тору, и все прихожане передерутся друг с другом, чтобы приложиться устами к моему новому синему костюму, а старцы будут продираться сквозь толпу, дабы приложиться к моим стопам, к моим лакированным штиблетам от «Лондон Кэрактер». «Пустите меня! Дайте мне до него дотронуться!» А потом они будут рассказывать своим внукам: «Да, мы были там, на бар-мицве председателя Верховного Суда Портного»…

— …наш посланник, — декламирует равви Уоршоу. — Теперь он становится нашим посланником…

Только интонация его вдруг изменилась. И как!

— …этот человек с менталитетом сводника! — гневно обрушивается равви на меня. — С мировоззрением жокея! Что для него является высшим достижением человеческого опыта? О, для него важнее всего на свете сидеть в ресторане с длинноногой курвой! С потаскушкой в чулках телесного цвета!

— Послушай, По-чи-та-е-мый, я уже большой мальчик — так что можешь прекратить свои праведные речи! Ты выглядишь смешным! Да, я предпочитаю сексуальных красоток холодным уродинам — разве это трагедия? Зачем же рядить меня в одежды лас-вегасского прожигателя жизни? За что меня приковали к стульчаку? За то, что я люблю модную девчонку?!

— Любишь? Ты? Тьфу на тебя! Ты любишь только Себя, мальчик! Себя — с заглавной буквы! У тебя вместо сердца — пустой холодильник! У тебя кровь — из кристалликов льда! Удивляюсь, что ты еще не позвякиваешь при ходьбе! Модная девчонка — так называемая модная девчонка — всего лишь оперение для твоего члена! Вот и все ее предназначение, Александр Портной! Как ты обошелся со своими перспективами?! Омерзительно! Слышится любовь? Произносится: п-о-х-о-т-ь! Произносится: са-мо-влюб-лен-ность.

— Но я почувствовал какое-то шевеление в душе — тогда, у «Говарда Джонсона»…

— Это шевелится твой член, болван!

— Нет!

— Да! Это единственное, что в тебе когда-либо шевелилось! Что ты скулишь? Ты превратился в большой мешок полный обид! Ты зациклен на самом себе с первого класса, черт подери!

— Неправда!

— Правда! Правда! Голая правда, приятель! Страдающее человечество — пустой звук для тебя! Страдания человечества всего лишь прикрытие для тебя, парень, и нечего обманывать самого себя! «Посмотрите! — взываешь ты к своим собратьям. — Посмотрите, кого я трахаю: десятиметровую манекенщицу! Я получаю бесплатно то, за что другие платят по триста долларов! Разве это не триумф, а, ребята? Разве триста долларов не щекочут самолюбие? Конечно, щекочут! Только как насчет того, кого ты любишь, Портной?

— Послушайте! Разве вы никогда не читали «Нью-Йорк Таймс»? Всю свою сознательную жизнь я защищаю права беззащитных! Пять лет я боролся в рядах Американского Союза за Равноправие неизвестно ради чего. А перед этим работал в комитете Конгресса! Я мог бы зарабатывать в два, в три раза больше, чем я зарабатываю сейчас! Но я не стал открывать частное дело! А теперь меня назначили — неужели вы не читаете газет?! — заместителем председателя Комиссии по обеспечению равных возможностей? Я сейчас готовлю специальный отчет о дискриминации при продаже недвижимости…

— Херня все это! Ты — уполномоченный по пизде, а не по равным возможностям! Вот артист! Жертва задержки развития! Все суета, Портной, но ты в этом превзошел всех! Сто пятьдесят пунктов коту под хвост! И зачем тебе надо было перескакивать через два класса, дружок?

— Что?

— Зачем ты заставлял отца тратить на тебя такие деньги? Вспомни, сколько он присылал тебе на расходы, когда ты учился в Антиох-Колледж? Конечно, во всех твоих ошибках виноваты родители, не так ли, Алекс? Все, что в тебе плохого — это от них. А все твои достижения — плод твоих собственных усилий! Ах ты, неблагодарный! Ледяное сердце! Почему тебя приковали к унитазу? Я скажу тебе, почему: это наказание исполнено поэзии. Ты обречен дрочить свой член до окончания века. Дергай свой член ныне и присно и во веки веков! Вперед, уполномоченный — дрочи! Ибо твой вонючий путц — единственное, к чему ты относился с искренней сердечностью.

emp

Облачившись в смокинг, я заезжаю за Мартиникой. Она еще в ванной. Дверь в квартиру она оставила открытой — очевидно, для того, чтобы не вылезать из-под душа, когда я приду. Мартышка живет на последнем этаже большого современного дома в районе восточных восьмидесятых улиц, и мне становится немного не по себе при мысли о том, что в эту квартиру мог бы преспокойно проникнуть кто угодно — подобно тому, как только вошел сюда я. О чем я и сообщаю Мартышке через задернутую занавеску в ванной. Она прижимается ко мне влажной щекой.

— Почему кому-то заходить ко — мне? — спрашивает она. — Я все деньги храню в банке.

— Твой ответ меня не удовлетворяет, — говорю я, и возвращаюсь в гостиную, стараясь не раздражаться по пустякам.

На кофейном столике лежит лист бумаги. Наверное, какой-то ребенок заходил, думаю я, увидев издали эти каракули. Нет-нет, просто я впервые знакомлюсь с рукописным наследием Мартышки. Эта записка уборщице. Хотя сперва я подумал, что это — записка от уборщицы.

Но почему? Почему я решил, что это — записка от уборщицы? Только потому, что Мартышка — «моя» женщина, и, следовательно, Не может так писать?

дырыгая пажалуста памой пол возли ванной и

низабудь пратереть пылль между аконными рамами

мэри джейн р

Я перечитал записку трижды, и каждый раз — как это случается с некоторыми текстами — обнаруживал все новые оттенки смысла и скрытые подтексты; я трижды перечитал записку, находя все новые свидетельства тому, какие неисчилимые беды грядут на мою бедную задницу. Почему я не оборву наш «роман» сию же секунду? О чем я думал в Вермонте!? Взгляните на это «пажалуста» — да в ней не больше, чем в киношной декорации! А «низабудь»?! Разве не так произносят это слово проститутки? Но хуже всего дело обстоит со словом «дырыгая». Надо же так искалечить полное нежности и любви слово. Какое душераздирающее открытие! Сколь ненатуральными, неестественными могут быть человеческие взаимоотношения! Эта женщина не поддается обучению! Ее уже не исправить! Да по сравнению с ее детством можно считать, что я вырос в аристократических кругах Бостона! Что нас может связывать? Ничего!

Взять, например, телефонные звонки. Я зверею от этих се телефонных звонков! Помните, как очаровательно по-детски она предупредила меня о том, что будет звонить все время? Она действительно звонит все время! Я сижу у себя в офисе, у меня приемный день. Ко мне пришли родители психически больного ребенка. Они жалуются, что ребенка морят голодом в городской клинике. Они пришли со своей жалобой именно ко мне, а не в департамент здравоохранения, потому что один блестящий юрист из Бронкса сказал им, что их ребенок — несомненная жертва дискриминации. Между тем, я звонил главному врачу клиники, и тот сказал мне, что ребенок отказывается принимать какую бы то ни было пищу — держит ее во рту часами, но не глотает. И вот я пытаюсь объяснить этим людям, что ни их ребенок, ни они сами не подвергаются никакой дискриминации. Мой ответ поражает их, как гром среди ясного неба. Он и меня поражает. «Он бы проглотил все, как миленький, если бы у него была такая мать, как у меня», — думаю я про себя, одновременно выражая искреннее сочувствие проблемам моих посетителей. Но они заявляют, что не уйдут из этого кабинета, пока не поговорят с мэром. Они уже заявляли одному из сотрудников моего отдела, что не уйдут, не повидав «председателя Комиссии». Отец ребенка заявляет, что он постарается изо всех сил, чтобы меня уволили — чтобы уволили всех, кто не хочет помочь беззащитному маленькому ребенку, которого морят голодом только потому, что он пуэрториканец!

— «Эс контрарно а ла леи дискриминар контра куалькер персона», — цитирует мне папаша из двуязычной книжки, выпущенной городской комиссией по обеспечению равных возможностей.

Эту книжку написал я.

В эту минуту раздается телефонный звонок. Пуэрториканец орет на меня по-испански, моя собственная мать замахивается на меня из детства ножом, — ив это время секретарша сообщает мне, что на проводе мисс Рид. Это уже третий ее звонок за сегодняшний день.

— Я соскучилась, Арнольд, — шепчет Мартышка.

— Я сейчас занят. Извини.

— Я люблю тебя.

— Да-да, замечательно… Давай мы обсудим это позднее, ладно?

— Как я хочу, чтобы твой длинный член оказался в моей пизде…

— До свидания!

Что еще меня не устраивает в ней, раз уж мы начали об этом говорить? Она шевелит губами, когда читает. Серьезно. Представьте, каково мне сидеть за обедом с двадцатидевятилетней женщиной, у которой со мной роман, — и смотреть, как она шевелит губами, выбирая на газетной странице кинофильм, на который мы могли бы сходить. Я знаю, на что мы пойдем еще до того, как она сообщает мне об этом. Я читаю по ее губам! Я приношу ей книги — думаете, она таскает их со съемки на съемку для того, чтобы читать? Дудки! Она хочет произвести впечатление на фотографа, на прохожих, на совершенно незнакомых людей! Посмотрите, какая она разносторонняя! Видите эту девушку с потрясающей попкой? У нее в сумочке книга! С настоящими словами! На следующий день после возвращения из Вермонта я подарил ей экземпляр «Воспоем ныне славу знаменитым людям». Вложил в книгу карточку с надписью «Потрясающей женщине», упаковал ее как подарок, и вечером преподнес Мартышке.

— Посоветуй мне, что читать, ладно? — обратилась она ко мне с трогательной просьбой накануне. — Если я такая замечательная — как ты сам говорил, — то почему я должна быть дурой, правда?

Ну, я и решил для начала подарить ей книгу Эджи с фотографиями Уокера Эванса: она напомнит ей о детстве, расширит кругозор, поможет глубже понять свои корни (эти корни, конечно же, гораздо более интересны замечательному еврейскому мальчику, проповедующему левые взгляды, нежели пролетарской девчонке). С какой старательностью я составлял ей список для чтения! Господи, я собирался просветить ее! За Эджи следовал «Динамит!» Адамеца — мой собственный пожелтелый экземпляр, которым я зачитывался еще в колледже. Я воображал, как Мартышка будет читать эту книжку, испещренную моими пометками, которые помогут ей вычленить из текста самое главное, отличить выводы от примеров, общее от частного, и так далее, и тому подобное. К тому же книга была написана очень простым языком, и я надеялся, что она прочтет не только отмеченные мною главки, которые напрямую (как я полагал) связаны с ее детством — о преступлениях на угольных копях, — я надеялся, что Мартышка прочитает и другие главы, повествующие о том, каким жестокостям подвергался и какие жестокости творил рабочий класс Америки, дочерью которого она является.

А что, она действительно никогда не слышала про книгу, которая называется «США»?

— Блин, я вообще ни одной книжки в жизни не прочла!

И я покупаю ей Дос Пассоса в твердом переплете. Начни с простого, говорил я себе. Что-нибудь простое, но поучительное. Что позволит поднять ее на новый уровень. Ах, ты достигнешь сказочных вершин, я уверен. Тексты? У.Э.Б.Дюбуа «Душа Черного народа». «Гроздья гнева». «Американская трагедия». Любимая моя вещь Шервуда Андерсона — «Бедный белый» (заглавие должно ее заинтриговать, думал я). «Записки сына своего народа» Болдуина. Название курса? Ну, не знаю… «Угнетенные национальные меньшинства. Введение». Составлен профессором Портным. «История и функции ненависти в Америке». Цель? Спасти глупую шиксу. Избавить от присущего ее расе невежества. Превратить дочь бессердечного угнетателя в исследователя страданий и угнетения. Научить ее состраданию. Пусть она хоть немного озаботится мировой скорбью. Теперь вы поняли? Идеальная пара: она вернет жиду «ид», а я научу гоя слову «ой».

emp

Где я? Ах да. Я в смокинге. Держу в руке «дырыгую» записку, и в это время в гостиной появляется Мартышка Она купила платье специально к сегодняшнему вечеру. Интересно, к какому именно вечеру? Куда мы идем, по ее мнению — на съемки порнофильма, что ли? Доктор, это платье едва прикрывало ее задницу! Оно соткано из золотистой металлической нити и едва прикрывает ее комбинацию телесного цвета! Венчает же ее скромный вечерний наряд огромный парик — черная копна кучеряшек, из которой торчит размалеванное глупое личико. Боже мой, на что похож ее рот! Она действительно из Западной Виргинии! Дочь шахтера в городе неоновых огней. «И в этом виде она собирается идти со мной к мэру? — думаю я. — Одетая как стриптизерка? «Дырыгая»! За всю неделю не прочла и двух страниц из Эджи! Интересно, хоть картинки-го она посмотрела? Сомневаюсь, блин!

«Что же ты творишь? — продолжаю я корить себя пос-л. е того, как поспешно прячу в карман записку (завтра разорву, на клочки). — Совершаешь страшную ошибку… Послушай, ты же снял ее прямо на улице! Она же отсосала у тебя, даже не удосужившись узнать твое имя! Она торговала своей задницей в Лас-Вегасе! А может, и еще где-нибудь! Ты посмотри на нее — шлюха шлюхой! Шлюха заместителя председателя комиссии по обеспечению равных возможностей! Ты живешь как во сне! Твое общение с ней — страшная ошибка! Бессмысленное занятие! Пустая грата времени и сил!»

— Тебя что-то беспокоит, парень? — спрашивает меня Мартышка в такси.

— Нет.

— Тебе не нравится, как я выгляжу?

— Ты выглядишь чудовищно!

— Водитель! В «Пек энд Пек»!

— Заткнись. В «Грейси Меншн», шеф.

— Алекс, я получу смертельную дозу радиации — не смотри на меня так!

— Я не смотрю на тебя «так»! Я вообще ни слова не сказал!

— Твои черные еврейские глаза выдают все твои мысли, приятель. Тутти.[5]

— Успокойся, Мартышка.

— Сам успокойся!

— Я спокоен! — отвечаю я. Однако решимости моей хватает еще примерно на минуту, и я говорю: — Только, ради Бога, не вздумай разговаривать о пизде с Мэри Линдси!

— Что?!

— Что слышала! Когда мы войдем туда, не вздумай рассказывать о своей пизде первому встречному! Не хватай Большого Джона за шланг, пока мы не пробудем там, но крайней мере, полчаса, ладно?

В этот момент водитель вдруг издает звук, похожий на скрип тормозов. Мартышка в ярости отодвигается от меня и начинает дергать заднюю дверцу:

— Я буду говорить, что захочу, делать, что захочу, и надевать, что захочу! У нас свободная страна, хрен жидовский!

Вам бы видеть тогда, как посмотрел на нас шофер, высаживая из такси. Оказывается, его звали Менни Шапиро.

— Буржуи сраные! — кричит он. — Шлюха нацистская!

И газанув так, что в воздухе сразу повисает запах паленой резины, исчезает за поворотом.

emp

С садовой скамейки, на которой мы сидим, отлично виден ярко освещенный вход в «Грейси Меншн»; одна за другой подъезжают машины с приглашенными на прием членами новой администрации. А я сижу, глажу ее руку, целую ее в лоб, прошу ее не плакать. Это я во всем виноват. Да-да, я хрен жидовский, прости меня, Прости, прости, прости…

— …все время ко мне придираешься — даже во взгляде твоем сплошные придирки, Алекс! Когда ты приходишь вечером… Алекс, я весь день думаю только о тебе, я умираю без тебя! И вот ты приходишь, я открываю дверь — и твои чертовы глаза сразу начинают выискивать, что во мне не так! А если я вдруг имею неосторожность открыть рот, то у тебя на лице сразу появляется это ужасное выражение! Понимаешь, я не припомню минуты, когда бы на твоем лице не было написано: «Сейчас эта глупая пизда сморозит очередную ахинею!» Я говорю: «Без пяти семь», а ты думаешь: «Боже, как она глупа!». Видишь ли, Алекс, я не безмозглая, и я не пизда! Да, я не заканчивала этот! вонючий Гарвард, но я не безмозглая пизда! И не смей мне больше указывать, как я должна вести себя при каких-то Линдси! Да кто они такие, эти Линдси?! Какой-то чертов мэр и его жена! Мэр хренов! Если ты забыл, то могу напомнить: я была замужем за одним из богатейших людей Франции уже в восемнадцать лет — я обедала с Али-Ханом, когда ты в своем вонючем Ньюарке щекотал пипки своих еврейских подружек!

Это и есть, по твоему мнению, любовный роман, спрашивает Мартышка, всхлипывая. Когда обращаешься с женщиной как с прокаженной?

«Значит, это не любовный роман, — хочется сказать мне. — Значит, это ошибка. Значит, нам надо разойтись и не мучиться!» Но я промолчал. Я промолчал, потому что боялся: вдруг она покончит с собой? Разве пятью минутами раньше она не пыталась выпрыгнуть из машины? Допустим, я сказал бы ей:

— Мартышка, так-то и так-то…

Кто бы ее остановил тогда? Она бы утопилась в Ист Ривер! Поверьте мне, доктор, такой исход был действительно возможен — именно поэтому я и не сказал ей ничего. Зато ее словно прорвало. Она повисла у меня на шее и принялась шептать:

— Я люблю тебя, Алекс! Я обожаю тебя! Я тебя боготворю! Пожалуйста, не бросай меня! Потому что я не переживу этого! Ты лучший из всех встреченных мною мужчин, женщин и детей! О, Прорывчик, ты такой умный, и у тебя такой большой член! Я люблю тебя!

А потом она зарылась париком в мои колени и принялась расстегивать мою ширинку. И это в двухстах метрах от дворца Линдси!

— Мартышка, не надо, — умолял я ее, когда она яростно дергала непослушную «молнию» моих черных брюк. — Тут полно переодетых полицейских! Они сейчас поволокут нас в участок за нарушение общественного порядка… Мартышка, полиция!

— Это тебе померещилось, — шепчет Мартышка, одними губами, оторвав на мгновение взгляд от моей расстегнутой ширинки.

А потом зарывается в мои штаны, словно маленький пушистый зверек в поисках своей норки. И отсасывает мой член своим восхитительным ртом.

На званом ужине я подслушал, как она рассказывала мэру о себе. Днем она, оказывается, демонстрирует одежду, а по вечерам берет уроки у Хантера. Ни слова о своей пизде, как я ее и просил. На следующий день она действительно отправляется к Хантеру, и, к моему удивлению, в тот же вечер показывает мне анкету, которую ей выдали в приемной комиссии. Я умолял ее заполнить этот бланк. И она, конечно, не заполнила его, вернее, заполнила одну графу. Возраст — 29.

emp

Вот одна из школьных фантазий Мартышки. Вот о чем она грезила, пока ее одноклассники учились читать и писать:

Вокруг огромного стола сидят, замерев словно по команде «смирно», все мальчики Западной Виргинии, которые хотят учиться в Уэст-Пойнте. Под столом же стоит на четвереньках голышом наша застенчивая неграмотная ученица. По комнате ходит, постукивая тросточкой, полковник из Уэст-Пойнта и внимательно всматривается в мальчишечьи лица. Тем временем наша Мэри-Джейн Рид расстегивает за столом ширинки кандидатов и по очереди дрочит каждого из них. Принятым в военную академию будет считаться тот из кандидатов, который сумеет сохранить выправку и невозмутимость, кончая в рот маленькой Мэри-Джейн.

emp

Десять месяцев. Поразительно. Ибо в течение этих десяти месяцев я каждый день — если не каждый час — спрашивал себя:

— Зачем тебе эта связь? Зачем тебе эта женщина? Эта вульгарная, противная самой себе, сбитая с толку, потерянная, измученная…

И так далее. Список эпитетов был бесконечным. Я постоянно его просматривал и обновлял. Когда я вспоминал о том, с какой легкостью снял ее на улице (величайший сексуальный триумф в моей жизни) — я просто стонал от омерзения. Как я могу сохранять отношения с женщиной, чей образ мыслей, чьи суждения и чье поведение противны мне? С женщиной, которая ежедневно заставляет меня взрываться от возмущения и раздражаться многочасовыми нотациями! И проповедями! Господи, я превращаюсь в школьного учителя. Взять, к примеру, эти итальянские мокасины, которые она подарила мне на день рождения. Какую лекцию я ей тогда прочел!

— Слушай, — говорю я Мартышке, когда мы заходим в магазин за покупками. — Даю тебе один маленький совет: когда ты собираешься провести столь простое действие, как например, оплата покупок, — так вот, когда ты платишь деньги в кассу, то вовсе не обязательно сверкать пиздой на всех подряд. Понятно?

— Чем сверкать? Кто это сверкает? И чем?

— Ты, Мэри-Джейн! Ты сверкаешь своими интимными местами!

— Ничего подобного!

— Ради Бога! Всякий раз, когда ты встаешь или садишься, мне кажется, что ты сейчас уткнешься пиздой прямо в нос продавцу.

— Гос-споди, но мне нужно вставать и садиться, правда?

— Но не так, будто ты садишься на лошадь или слезаешь с нее!

— Слушай, я не понимаю, чего ты нервничаешь — этот продавец все равно педик.

— Я «нервничаю» потому, что твою пизду видело столько людей, сколько не собирается даже на представления Хартли и Бринкли! Не пора ли тебе завязывать со сценой, а? Я ругаюсь, а сам думаю про себя: «Помолчи лучше, парень! Если тебе нужна леди вместо пизды, то найди себе леди. Кто тебя держит?»

В этом городе полно женщин, абсолютно не похожих на мисс Мэри-Джейн Рид. Многообещающих, необъезженных, неиспорченных молодых женщин — пышущих здоровьем. Я это знаю наверняка, потому что именно такими были предшественницы Мартышки. Только меня и они не устраивали. Тоже не то. Поверьте мне, Шпильфогель! Я бывал там, я пытался: ел их запеканки, брился в их ванных комнатах, у меня были вторые ключи от их дверей и собственные полочки в их домашних аптечках. Я даже знался с их котами и кошечками, которых звали Спиноза, Клитемнестра, Кандид и просто Кот. Да-да, это были умные и эрудированные девочки, удачливые в сексуальных похождениях выпускницы престижнейших колледжей — свежие, образованные, гордые, уверенные в себе, хорошо воспитанные молодые женщины — служащие и лаборантки, учительницы и корректоры… Женщины, в присутствии которых мне не приходилось краснеть, которых не надо было чему-то учить, которых не надо было спасать, которым я не должен был заменять отца и мать… И все равно — не то.

emp

Кей Кемпбелл, моя подруга по Антиох-Колледжу — разке можно где-нибудь найти более примерную девушку? Простодушная, доброго нрава, безо всякого намека на какую бы то ни было патологию — достойнейшая девушка и добрейшая душа. Где она теперь — эта находка? Привет, Тыква! Где ты? Небось, осчастливила какого-нибудь шайгета из американской глубинки? А разве может быть иначе? Кей редактировала в колледже литературный журнал, сдавала все экзамены по английской литературе только на «отлично», и вместе со мной и моими преступными друзьями пикетировала парикмахерскую в Иеллоу Спрингс, где отказывались стричь негров, — дебелая, добродушная девушка с большим сердцем, и большим задом, светловолосая с детским личиком и, к большому сожалению, совершенно плоскогрудая (похоже, плоскогрудые женщины — моя судьба. Интересно, почему? Есть ли статьи по этому поводу? Важно ли это? Или нет?). Ах, а эти крестьянские ноги? А блузка, постоянно торчащая сзади поверх юбки? О, как я был тронут ее жизнерадостным характером! И тем, что она совершенно не умела ходить на каблуках — это ей было просто противопоказано, в туфлях на высоком каблуке Кей напоминала кошку, застрявшую на верхушке дерева. Она первой из всех Антиохских нимф начинала по весне ходить босиком. «Тыква» — эту кличку для Кей придумал я, вдохновившись цветом ее кожи и размерами ее задницы. А также ее твердостью: во всем, что касалось моральных принципов, Кей Кемпбелл была тверда как тыква и упряма до такой степени, что я просто умирал от зависти.

Она никогда не повышала голос во время спора. Можете представить, какое впечатление сие обстоятельство оказало на семнадцатилетнего Алекса, только-только вышедшего из рядов «Общества спорщиков Джека и Софи Портных»? Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с подобным подходом к полемике? Она не высмеивала своего оппонента! Она не испытывала ненависти к людям, чьи идеи отличались от ее собственных взглядов! Ага! Так вот в чем разница между отличником-евреем из Нью-Джерси и отличницей-шиксой из Айовы! Да, именно этим достоинством обладают те гои, которые обладают хоть какими-то достоинствами: они умеют быть властными без гнева. Добродетельными без самолюбования. Уверенными в себе без чванства и высокомерия. Давайте будем честными, доктор, и воздадим гоям должное: если уж они производят впечатление, то впечатление это неизгладимое. Они такие правильные! Да, именно это меня и гипнотизировало: сочетание сердечности Кей с ее твердостью. «Тыквенность» этой девушки, короче говоря. Где ты теперь, моя цельная большезадая, босоногая шикса? Где ты, Кей-Кей? Сколько у тебя детей? Сильно ли ты растолстела? Ну и что! Я вполне могу представить, что ты стала величиной с дом — надо же куда-то вместить твой характер! Самая лучшая девушка Среднего Запада! Почему же я упустил ее? Дойдем и до этого, не беспокойтесь, мы ведь уже знаем, что самоистязание — не что иное, как непрерывные воспоминания. Позвольте мне на время забыть о некоторых чертах реальной Кей. О ее масляной коже и неухоженных волосах. Она даже не заплетала их— а ведь дело происходило в пятидесятые годы, когда свободно ниспадающие волосы еще не были в моде. Она была естественна, доктор! Пухлая, необъятная Кей, окрашенная в солнечные цвета! Готов биться об заклад, что за подол твоего платья, обтягивающего необъятную задницу (столь непохожую на крепенькую попку Мартышки, умещающуюся в моей ладони), вцепилось не менее полдюжины детишек. Спорим, что ты сама выпекаешь хлеб? Правда ведь? Как тогда — теплой весенней ночью в Йеллоу Спрингс, помнишь? Ты пришла ко мне домой, ты по уши перепачкалась мукой, ты вся вспотела, несмотря на то, что суетилась у печи в одном исподнем — помнишь? Ты хотела, чтобы я узнал вкус настоящего хлеба! Ты вполне могла бы замесить тогда тесто из моего сердца — так оно размягчилось. Я готов поспорить, что ты живешь там, где воздух по-прежнему кристально чист, и где не принято запирать двери домов. И тебе все так же наплевать на деньги и на собственность. А знаешь, Тыква, я ведь тоже не запятнал себя пристрастием к этим и прочим буржуазным штучкам. О, восхитительно непропорциональная Тыква! Не то что манекенщица с ногами длиной в милю. Ну не было у нее грудей — ну и что? Выше талии она походила на бабочку, а ниже талии — на медведя! Она держалась корней — вот что я хочу сказать! Прочно стояла на американской земле своими по-мужски мощными ногами.

Слышали бы вы Кей Кемпбелл на втором курсе колледжа, когда мы с ней обходила дома в Грин-Каунти агитирующую за Стивенсона! Сталкиваясь с чудовищной мелочностью приверженцев республиканской партии, с их мрачными физиономиями и беспросветной тупостью, от которой можно было сойти с ума — сталкиваясь со всем этим, Тыква вела себя как истинная леди. Я же походил на варвара. Независимо от того, сколь бесстрастно (или снисходительно — так выглядело со стороны) я начинал свою речь, заканчивалось все яростью и глумливым смехом. Вспотев от усердия, я стоял нос к носу с этими ужасными, ограниченными обывателями и, разражаясь проклятиями, обзывал их любимого Айка неучем, политическим и моральным уродом — быть может, именно я виновен в том, что Эдлай так катастрофически провалился в Огайо. Тыква же выслушивала точку зрения оппонента со столь неподдельным интересом, что мне порой казалось — сейчас она обернется и скажет:

— Слушай, Алекс, а ведь мистер Йокель, похоже, прав — пожалуй, он действительно слишком мягко относится к коммунистам.

Но нет! Когда мы выслушивали последнюю идиотскую реплику касательно слишком «социалистических» или «красных» идей нашего кандидата, когда эти обыватели, последний раз пройдясь по нашему кандидату и, обвинив его в отсутствии чувства юмора, умолкали, исчерпав свои аргументы, — тогда-то Тыква чопорно и — чудо ловкости — без тени сарказма (ей можно было доверить судейство на конкурсе кондитеров — столь безукоризненными были ее чувство юмора и ее уравновешенность) указывала мистеру Йокелю на его фактологические и логические ошибки, а также на его скупердяйскую натуру. Не прибегая при этом ни к искаженному апокалипсическому синтаксису, ни к дурному словарному запасу отчаявшегося человека. Она не потела, не хватала воздух пересохшим ртом, лицо ее не искажалось от ярости — и тем не менее, ей удавалось вселять сомнения в души местных жителей! Господи, она действительно была одной из самых великих шикс. Скольким вещам я мог бы научиться у нее, если бы связал с ней свою жизнь! Да, мог бы — если бы хоть чему-нибудь вообще мог научиться! Если бы мог избавиться от одержимости оральным сексом, блудом, любовными фантазиями и местью! Если бы позабыл про обиды! Если бы перестал гоняться за мечтами! Если бы разорвал эту безнадежную, бессмысленную связь с прошлым!

В 1950 году, когда мне было семнадцать лет, и Ньюарк уж два с половиной месяца как остался в прошлом (нет, не совсем: просыпаясь по утрам в общежитии, я недоумевал, озадаченный исчезновением одного из «моих» окон, и никак не мог понять, почему я укрыт каким-то незнакомым одеялом. «И зачем маме понадобилось переделывать спальню?» — думал я в первые мгновения после пробуждения), — так вот, в 1950 году я предпринял самый дерзкий акт неповиновения в своей жизни: вместо того, чтобы отправиться на каникулы домой, я на День Благодарения поехал вместе с Тыквой к ее родителям в Айову. До сентября того года я не бывал западнее озера Хопатконг, штат Нью-Джерси, — и вот теперь, в ноябре, я еду на поезде в Айову! С блондинкой христианского вероисповедания! Кто более ошеломлен подобным дезертирством — моя семейка или я сам? Какая дерзость, какая отвага! Или это всего лишь бесстрашие лунатика?

Обшитый досками дом, в котором прошло детство Тыквы, оказал на меня столь сильное впечатление, словно был он не самым типичным гойским жилищем, а, по меньшей мере, Тадж-Махалом. Бальбоа, наверное, знакомы те чувства, которые я испытал, увидев впервые качели, подвешенные к потолку веранды. Она выросла в этом доме. Девушка, которая позволила мне снять с нее лифчик, девушка которую я тискал в общежитии — эта девушка выросла здесь! За этими гойскими занавесками!.. Смотрите-ка — в этом доме жалюзи!

— Мамочка, папочка, это мой приятель по колледжу, о котором я вам писала. Я пригласила его в гости на выходные, — говорит Тыква, представляя меня своим родителям на Дэвенпортском вокзале.

Я — «гость на выходные»?! Я — «приятель по колледжу»?! Господи, на каком языке она говорит. Я — «бандит, вантц», я сын страхового агента. Я посланник равви Уоршоу!

— Как дела, Алекс?

На что я, конечно же, отвечаю:

— Спасибо, хорошо.

Что бы мне ни говорили в первые сутки пребывания в Айове, — я отвечал всем: «Спасибо!». Я благодарил даже неодушевленные предметы. Толкнул случайно стул: «Извините. Спасибо». Роняю на пол салфетку, наклоняюсь, залившись краской, чтобы поднять ее, и слышу собственный голос:

— Спасибо!

Это я благодарю салфетку. А может — пол? Не правда ли, моя мама может гордиться своим маленьким джентльменом? Он вежлив даже с мебелью!

Говорят, что в английском языке есть такое выражение: «С добрым утром!» Я, во всяком случае, что-то об этом слышал, хотя мне оно казалось бессмысленным. Да и с какой стати эта фраза должна нести какой бы то ни было смысл, если дома я во время завтраков прохожу под кличками «Кислая пилюля» и «Брюзга»? И вдруг здесь, в Айове, под влиянием местных жителей я превратился в гейзер, фонтанирующий «добрыми утрами»! Понимаете, стоит солнечному лучу поутру озарить их лица, как тут же начинает происходить какая-то химическая реакция: «Доброе утро! Доброе утро! Доброе ут ро!» Они умеют произносить эту фразу с полдюжиной разных интонаций! Вслед за этим все начинают спрашивать друг у друга, «хорошо ли спалось». Они и у меня спрашивают! Хорошо ли мне спалось? Я не знаю, мне надо подумать — вопрос застал меня врасплох. Хорошо-ли-мне-спалось? Да, конечно! Думаю, что да! Эй, а вам хорошо спалось? «Спал как бревно» — отвечает мистер Кемпбелл. И впервые в жизни я ощущаю всю силу, которую заключает в себе улыбка. Этот человек, торгующий недвижимостью и являющийся старшим советником Дэвенпортского муниципалитета, говорит, что он спал как бревно, и мне вдруг действительно представляется бревно! Я понял! Он спал глубоким сном, не ворочаясь — как бревно!

— Доброе утро! — говорит он мне, и я вдруг понимаю, что слово «утро» означает именно промежуток времени между восемью часами на рассвете и полуднем. Мне никогда еще это не приходило в голову. Он хочет, чтобы время между восемью и двенадцатью часами было добрым, то есть приятным, радостным и полезным! Мы все желаем друг другу четыре часа удовольствий и удачи! С ума сойти! Вот здорово! Доброе утро! А ведь это в равной степени относится и к «доброму дню»! И к «доброму вечеру»! И к «доброй ночи»! Бог ты мой! Аглийский язык — это средство общения! Оказывается, беседа — это не перекрестный огонь, когда стреляешь ты, и стреляют в тебя! Когда ты пригибаешься под пулями, чтобы спасти свою шкуру, и стараешься убить врага! Слова, оказывается, не только бомбы и снаряды, — нет! Это маленькие подарки, содержащие в себе смысл!

Погодите, я еще не все сказал. Я и без того совершенно ошарашен пребыванием в доме с гойскими занавесками, смущен тем, что желал многих часов удовольствия гоям, — так нет, ведь надо же было усугубить этот экстаз дезориентации! Знаете, как называлась улица, на которой стоял дом Кемпбеллов? Улица, на которой выросла моя подружка? Где она прыгала, скакала, каталась на коньках, играла в «классики» и спускалась с горки на санках, — пока за полторы тысячи миль отсюда, в местечке, которое почему-то считается территорией той же страны, я мечтал о ней. Знаете, как называлась улица? Нет, не Ксанаду — гораздо лучше, гораздо нелепее: улица Вязов! Вязов! Понимаете, меня словно бы унесло радиоволнами в нутро нашего старенького «Зенита», и я очутился среди персонажей радиопьесы «Семья одного человека». Улица Вязов. С деревьями — настоящими вязами, должно быть!

Если честно, то я понятия не имел, какие деревья растут на улице Вязов, когда впервые увидел их в среду из окна автомобиля Кемпбеллов. Мне понадобилось семнадцать лет, чтобы научится распознавать дубы, да и то: если желуди уже осыпались, я вполне могу ошибиться. В окружающем пейзаже меня в первую очередь привлекает не флора, а фауна. Ей-Богу. То, что трахается, и то, что трахают. А всю зелень я оставляю птахам и пчелам. У них свои проблемы, у меня — свои. Кто у нас дома знает название дерева, что растет из тротуара прямо перед входной дверью? Дерево — оно и есть дерево. Какая разница, какой породы древесина — главное, чтобы дерево не упало тебе на голову. Осенью (или весной? Вы случайно не знаете? Во всяком случае, я уверен, что не зимой) с дерева, которое растет перед нашим домом, осыпаются длинные серповидные стручки — внутри этих стручков находятся маленькие крепкие горошины. Отлично. Вот как этот научный факт интерпретируется моей матерью, Софи Линней:

— Если стрелять этими горошинами из рогатки, то можно выбить кому-нибудь глаз, и оставить несчастного слепым на всю жизнь.

(ТАК ЧТО НЕ СМЕЙ ЭТОГО ДЕЛАТЬ! ДАЖЕ В ШУТКУ НЕЛЬЗЯ НИ В КОГО ЦЕЛИТЬСЯ ИЗ РОГАТКИ! А ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ СТАНЕТ ЦЕЛИТЬСЯ В ТЕБЯ, ТО ТЫ НЕМЕДЛЕННО ДОЛЖЕН СООБЩИТЬ ОБ ЭТОМ МНЕ!) Вот и весь багаж ботанических знаний, которым я обладал вплоть до того воскресного дня, когда, уезжая из дома Кемпбеллов на вокзал, я взглянул на табличку и почувствовал себя Архимедом: улица Вязов… значит… это вязы! Как все просто! Понимаете, оказывается не нужно обладать 158 пунктами коэффициента умственного развития, не обязательно быть гением, чтобы понять окружающий мир. Все действительно очень просто!

Если сравнить тот памятный уик-энд с историей человека, то для меня в те дни закончился каменный век. Всякий раз, когда мистер Кемпбелл называл свою жену Марией, у меня подскакивала температура. Я сижу и ем из тарелки, которой касались руки женщины по имени Мария! (Может, именно здесь кроется разгадка того, почему я с таким упорством избегаю называть Мартышку по имени. А если и называю, то лишь для того, чтобы сделать ей внушение. Нет?) «Господи, — молился я в поезде по дороге и Айову, — сделай так, чтобы в доме Кемпбеллов не было картинок с изображением Иисуса Христа. Избавь меня в этот уик-энд от лицезрения его трогательного пунима — и от встречи с людьми, носящими крест! Пожалуйста, сделай так, чтобы среди многочисленных тетушек и дядюшек, которые придут на праздничный обед, не оказалось антисемитов!» Потому что если кто-нибудь вдруг станет распространятся о «жидах», или обзывать евреев «пархатыми»… — я ему все зубы выбью! Он у меня подавится своими ебучими зубами! Нет-нет, никакого насилия (можно подумать, будто я действительно способен на насилие!), — действовать грубой силой — это их удел! Нет, я просто встану из-за стола — (что?) — и произнесу речь! Я устыжу их, я уязвлю их расистские сердца! Я процитирую Декларацию Независимости! Кто они такие, черт побери, спрошу я, и кем они себя воображают со своим Благодарением? Потом, встречая нас на вокзале, отец Тыквы спрашивает:

— Как поживаете, молодой человек? И я, конечно же, отвечаю:

— Спасибо, хорошо.

С чего это он, интересно такой добрый? Потому ли, что его заранее предупредили (я даже не знаю, быть ли мне в таком случае благодарным Тыкве, или, наоборот, обидеться на нее) — или потому, что он пока не в курсе? Может, мне стоит предупредить его прямо сейчас, пока мы не сели в машину? Да, конечно! Я не должен лгать! «Очень рад быть здесь, в Дэвенпорте, мистер и миссис Кемпбелл! Знаете, я ведь еврей, и все такое…» Нет, пожалуй, не обязательно бить во все колокола. «Как друг вашей дочери, мистер и миссис Кемпбелл, и как еврей, я хочу поблагодарить вас за приглашение…» Хватит выебываться! Но как же тогда поступить? Сказать что-нибудь на идиш? Что сказать? Мой словарный запас на идиш состоит из двадцати пяти слов — из них половина матерных, а другие я неправильно произношу! Слушай ты, дерьмо! Заткнись и садись в машину!

Спасибо, спасибо, — говорю я, подхватываю свой чемодан, и мы все направляемся к машине.

Кей и я садимся на заднее сиденье. Сюда же забирается собака! Собака Кемпбеллов! Кей разговаривает с псом, как с человеком. Эй, да она и впрямь шикса! Что за глупости — разговаривать с собакой?! Но ведь Кей отнюдь не дура. По совести говоря, она, пожалуй, умнее меня. И тем не менее говорит с собакой! «Что касается собак, мистер и миссис Кемпбелл, то мы, евреи…» Да забудь ты про это! В этом нет никакой необходимости. Ты небось забыл (или страстно хочешь забыть) о том красноречивом отростке, который называется твоим носом? Не говоря уже о еврейско-африканских кучеряшках! Конечно, они все знают. Извини, но от судьбы не уйдешь, буби — хрящи не выбирают! Но я не хочу уходить от судьбы! Прелестно-прелестно… — потому что не можешь! Но я могу — если захочу! Слушай ты ведь только что говорил, что не хочешь?! Но если бы я хотел!

Едва переступив порог дома Кемпбеллов, я начинаю тайком (к моему собственному удивлению) принюхиваться: чем же здесь пахнет? Картофельным пюре? Платьями старой девы? Свежей замазкой? Я все нюхаю и нюхаю, пытаясь уловить тот самый запах. Вот он! Это запах Христианства, или всего лишь вонь от собаки? Все, что я вижу в этом доме, все, что пробую на вкус, все, до чего дотрагиваюсь — все гойское. В первое утро я выдавил целый сантиметр «пепсодента» в раковину, прежде чем нанести зубную пасту на свою щетку — не дай Бог, чтобы на мою зубную щетку попала паста, которой касались зубные щетки мистера и миссис Кемпбелл! Честное слово! На куске мыла засохла пена. Кто мыл руки этим мылом? Мария? Можно ли мне брать в руки этот кусок мыла? Или сначала ополоснуть его? Для безопасности. Придурок, а чего ты опасаешься? Может, тебе дать еше один кусок мыла, чтобы вымыть им это мыло!

Я крадусь в туалет и начинаю разглядывать унитаз: «Ну что, брат? Настоящий гойский унитаз! Именно сюда роняет свое языческое говно отец твоей подружки. Что скажешь, а? Впечатляет?» Навязчивая идея? Я просто ошеломлен!

Теперь мне надо решить, стоит ли подставить бумагу, прежде чем опустить свою задницу на унитаз. Дело не в гигиене — я уверен, что унитаз чист; он блистает особенной гойской антисептической чистотой. Вопрос в другом: а что, если сиденье унитаза еще теплое от задницы кого-нибудь из Кемпбеллов? От задницы матери Кей! От задницы Марии! Которая является, кстати, и матерью Исуса Христа! Может быть, ради моей семейки мне все же стоит постелить бумагу на сиденье унитаза? Ну чего тебе стоит? Никто ведь не узнает.

Я сяду без бумаги! Я сяду! Что ж, сажусь… — и сиденье называется теплым! Да-а! Мне семнадцать лет, и я трусь задницей о задницу врага! Как далеко я зашел по сравнению с сентябрем! «У брегов Вавилона мы разбили бивак. О вершине Сиона — эх, не забыть нам никак!»[6] Вот именно — «эх!» Здесь, на унитазе, меня вдруг одолевают сомнения и раскаяние. Меня неудержимо тянет домой… Как они там без меня? Как отец поедет без меня за «настоящим яблочным сидром» в Юнион? Меня не будет рядом с Ханной и Морти, когда они в День Благодарения отправятся на «Викуахик-Хиллсайд» болеть за нашу футбольную команду! Кто же их будет веселить вместо меня? Господи, надеюсь, что мы выиграем (победой считается проигрыш с разницей менее чем в двадцать одно очко). Разгромите вы этот «Хиллсайд», уроды! Берни, Сидней, Леон — давайте же, защитники, БОРИТЕСЬ!

Опа-опа, ды-ды-ды!

Мы пархатые жиды!

Учимся в Викуахик-Хай.

Нас не любят — и нехай!

Киш мир ин тучис,

Викуахик-Хай!

Давайте же — держите эту линию, забивайте голы, бейте их в кишки! Вперед, Викуахик, вперед!

Видите, я упускаю шанс повыпендриваться на трибуне! Продемонстрировать свое остроумие и сарказм! И после игры мне уже не попасть на исторический обед в честь Дня Благодарения! Не отведать блюд, приготовленных веснушчатым рыжим потомком польских евреев — моей матерью! Воображаю, как отольет кровь от их лиц, какая повиснет тишина, когда она достанет из кастрюли самый большой окорок индейки и спросит: — А это кому? Ну-ка угадайте!

Чего гадать? Тот, кому предназначен лучший окорок, удрал в самоволку. Почему я бросил семью на произвол судьбы? Может быть, наша семья за праздничным ужином не совсем похожа на тех персонажей, которых изображает на своих картинах Норман Рокуэлл, — но мы тоже умеем веселиться, уж поверьте! Да, у нас на День Благодарения не плимутроки, и ни один индеец еще не предлагал нам маис, — но вы только понюхайте, какой аромат! И обратите внимание: банки с клюквенной подливой — на каждом конце стола! И индейку зовут — Том! Так почему же мне не верить, что я ем праздничный ужин в Америке, что я нахожусь именно в Америке, а не в некоем другом месте, куда я непременно отправлюсь в один прекрасный день — путешествие это столь же неизбежно, как ежегодные ноябрьские поездки с отцом в Юнион, штат Нью-Джерси, к деревенской супружеской паре — за настоящим яблочным сиропом ко Дню Благодарения.

— Я поеду в Айову, — сообщаю я своим родителям по телефону.

— Куда?

— В Дэвенпорт, штат Айова.

— Первые свои каникулы ты решил провести в Айове?!

— …Да. Понимаешь, я не могу упустить такую возможность…

— Возможность?!. Какую возможность?

— Провести каникулы с семьей Билла Кемпбелла…

— С кем?

— С Кемпбеллом. Фамилия, как на банке с супом. Он мой сосед по общежитию…

Но они же все ждут меня. Все! Морти купил билеты не матч. О какой такой возможности я говорю?!

— И откуда вдруг взялся этот Кемпбелл? Кто он такой?

— Мой друг! Билл!

— Но… — говорит мой папа. — Как же сидр?

Вот оно, Господи! Сколько раз я клялся себе не поддаваться — но вот опять плачу! Одного слова «сидр» хватило, чтобы я заплакал. Папа просто самородок — он бы мог запросто разгадывать все головоломки в шоу Гручо Маркса! Меня он раскусывает постоянно! Все время попадает в десятку и срывает весь банк моего раскаяния.

— Извини, но я не смогу приехать… Я приглашен… Мы выезжаем!

— Выезжаете? Как это, Алекс? Я что-то совершенно не могу понять твоих планов, — вступает в переговоры мама. — Как это ты едешь? И куда, позволь узнать? Вы едете в автомобиле с откидывающимся верхом, да?

— НЕТ!

— А вдруг гололедица, Алекс…

— Мама, мы едем в танке «Шерман»! Это тебя устраивает? Устраивает?!

— Алекс, — говорит мама строго. — Я чувствую по твоему голосу, что ты не говоришь мне всей правды. Вы едете автостопом? Вы едете в автомобиле с откидывающимся верхом? И двух месяцев не прошло, как он вылетел из гнезда, семнадцать лет ему всего — он сошел с ума!

Шестнадцать лет минуло с того телефонного разговора. Полжизни. «Ноябрь, 1950» — дата Освобождения от рабства вытатуирована на моем запястье. Дети, которые еще не родились в тот день, уже поступают в колледжи — а я все звоню своим родителям, чтобы сообщить, что не смогу к ним приехать! Все еще сражаюсь со своей семейкой! Зачем же я перескакивал через два класса, зачем стремился определить всех, если в результате оказался в самом хвосте? В детстве я подавал просто фантастические надежды. Я должен был стать легендарной личностью. Я был звездой всех школьных спектаклей! Почему же я живу бобылем, почему у меня до сих пор нет детей? Этот вопрос совсем не «нон секвитур»! На службе я кое-чего достиг, карьера моя вполне состоялась, а вот личная жизнь! Ну чем я могу похвастать? По этой земле должны бегать малыши, похожие на меня! А почему бы и нет? Почему у каждого мудака с занавешенными окнами и с навесом для автомобиля есть потомство, а у меня нет? Это же глупо! Вы только представьте себе — все уже в прошли половину дистанции, а я все стою на старте! Я, первым сменивший пеленки на спортивную форму! Сто пятьдесят восемь пунктов интеллектуального коэффициента по-прежнему спорят с судьями о правилах скачек! Обсуждают, в какую именно сторону проводить забег! Сомневаются в компетентности и в правах судейской комиссии! Да, мама, «брюзга» — это правильное определение! «Кислая пилюля» — точнее не скажешь! «Мистер Истерика» — се муа![7]

Еще одно слово, которое я в детстве считал еврейским: истерика. «Ну, давай, закатывай истерику, — советовала мне мама. — Посмотрим, что это изменит, драгоценный мой сын». И как я старался! Как я лез на стенки ее кухни! Мистер Ярость! Мистер Бешеный! Мистер Сбрендивший! Вот какие титулы я снискал себе в отрочестве! Упаси Господь, чтобы кто-то увидел тебя в таком состоянии, Алекс! Я уверена, что никто ничего подобного даже представить себе не может! Мистер Всегда-Первый-И-Никогда-Не-Ошибающийся! Смотри, кто к нам пришел, папочка — Гном-Брюзга из сказки про Белоснежку! Ах, Ханна, Твой Брат Грубиян Почтил Нас Сегодня Своим Присутствием! Рада Видеть Вас, Грубиян.

— Хэй-хо, Сильвер! — охает моя мама, когда я бросаюсь из кухни в свою комнату, чтобы вцепиться зубами в одеяло. — Гневного Мальчика Опять Понесло!

В конце первого курса у Кей задержались месячные, и мы стали готовиться — безо всякой паники — наоборот, с восторгом — к свадьбе. Мы предложим свои услуги молодым супругам-преподавателям, у которых ходим в любим— чиках: будем нянчить их малыша, а они взамен разрешат нам жить в их мансарде и выделят для нас одну полку в холодильнике. Мы не будем тратиться на новую одежду, питаться станем одними макаронами. Кей будет писать стихи о материнстве и — как она сама заявила — перепечатывать за деньги курсовые работы. Мы оба получаем стипендию — что же нужно для полного счастья? (Кроме матраса, нескольких досок для книжных полок, пластинки со стихами Дилана Томаса и — со временем — детской кроватки). Мы воображали себя искателями приключений.

— И ты обратишься в иудаизм, ладно, Кей? — сказал я.

Я хотел, чтобы она отнеслась к моему вопросу иронически — или мне казалось, что я так хотел. Но Кей восприняла мое предложение серьезно. Не формально, а именно серьезно.

Кей Кемпбелл, Дэвенпорт, штат Айова:

— А с какой стати?

Потрясающая девушка! Изумительная, остроумная, искренняя девушка! Во всем согласная, заметьте, со мной! Теперь я понимаю, что именно ищут мужчины в женщине. А с какой стати? И никакой тупости в этом вопросе, никакого чувства собственного превосходства в ее голосе, — нет! Она не лукавит, она не насторожена. В ней просто говорит здравый смысл.

Только этот здравый смысл приводит нашего Портного в бешенство. Гневного Мальчика Опять Понесло! Что значит — «с какой стати»? Пойди спроси у своего пса, если сама не можешь сообразить, дура гойская! Спроси у своего четвероногого гения! «Спотти, ты хочешь чтобы Кей-Кей стала еврейкой? А парень?» А с какой стати ты так довольна собой, а? Может, потому, что беседуешь о собаками? Или потому, что можешь отличить вяз от других деревьев? Или потому, что твой отец разъезжает на деревянной колымаге? Какие у тебя достоинства? Этот нос а-ля Дорис Дей, что ли?!

К счастью, я был настолько изумлен своей оскорбленностью, что вслух, всего этого не сказал. Как это я умудрился почувствовать себя раненым в то место, которое было неуязвимым? Разве нам с Кей было не наплевать в первую очередь именно на деньги и на религию?! Нашим любимым философом был Бертран Расселл. Нашей религей была религия, которую исповедовал Дилан Томас — мы поклонялись Истине и Радости! Наши дети будут атеистами. Я просто пошутил!

Тем не менее, я так и не смог простить ей этой фразы. Тревога по поводу беременности оказалась ложной, и через пару недель меня стала раздражать ее пророческая манера говорить, а в постели она возбуждала меня не больше, чем медуза. И меня поразило, как тяжело она переживала, когда я в конце концов сказал ей, что нам отныне незачем продолжать нашу связь. Видите ли, я был предельно честен. Меня не упрекнул бы даже сам Бертран Расселл:

— Я больше не хочу с тобой встречаться, Кей. Извини, но я не буду притворяться.

Она так плакала… Бродила по кампусу с опухшими синими глазами, не показывалась в столовой, пропускала занятия… Я был ошеломлен. Потому что мне все время казалось, что это я ее любил, а не она меня. Каким сюрпризом для меня стало сие открытие!

Ах, мне было двадцать лет, и я разрывал отношения со своей возлюбленной — я впервые испытал тогда садистское наслаждение от подобного обращения с женщиной! И с новой силой стал вожделеть женщин. В июне того же года я вернулся в Нью-Джерси бодрый и жизнерадостный от сознания собственной «силы», и все удивлялся: как это меня угораздило на несколько лет увлечься такой заурядной и толстой девицей?

emp

Еще одно языческое сердце, разбитое мной, принадлежало «Страннице» — Саре Эббот Молсби: Нью-Ханаан, Фокскрофт и Вассар (где ее «компаньоном» был еще один льняноволосый красавец, ее голубок). Стройная, изящная, кроткая, пристойная девушка двадцати двух лет, свежеиспеченная выпускница колледжа, — Сара работала секретаршей в офисе сенатора от штата Коннектикут, когда я познакомился с ней в 1959 году.

В то время я служил в подкомитете Палаты представителей и расследовал скандал с телевикториной. Для кабинетного социалиста вроде меня дело было просто идеальным: коммерческая махинация общенационального масштаба, эксплуатация невинной публики, изощренное корпоративное сутяжничество — одним словом, старая добрая капиталистическая алчность. И, конечно же, орешек, который мне надо было раскусить — Шарлотан Ван Дорен. Такой характер, такие мозги, такое обаяние школьника и такая искренность — стопроцентный американец, короче говоря. И вдруг выясняется, что он мошенник. Ну, что ты об этом знаешь, языческая Америка? Супергой — и вдруг гониф! Крадет деньги. Жаждет денег. Страстно желает денег, и готов ради них на все. Господи ты боже мой — да вы такие же дрянные, как евреи! Вы, стопроцентные американские ханжи!

Да, в Вашингтоне я был просто счастлив. Я усиленно копал под белого хозяина, подрывая его авторитет и пятная его репутацию, одновременно трахал аристократическую красотку, чьи предки высадились на американский континент в семнадцатом веке. Феномен известен под названием «Ненавижу Гоев, Обожаю Шикс».

Почему я не женился на этой красивой и восхитительной девушке? Помню, с какой гордостью она — в темно-синем костюме с золотыми пуговицами — наблюдала с галерки для зрителей за тем, как я веду первый публичный перекрестный допрос этого скользкого типа… Я тоже выглядел весьма впечатляюще для первого появления на столичной публике: хладнокровный, упорный, логичный, со слегка учащенным пульсом — и всего двадцати шести лет от роду! О да, когда я располагаю козырными картами, то вам, аферистам, нужно быть начеку! Меня невозможно обвести вокруг пальца, когда я на четыреста процентов уверен в своей правоте!

Почему я не женился на Саре? Ну, во-первых, этот ее жаргон выпускницы закрытого пансиона. Я его просто терпеть не мог! «Хвалиться харчами» вместо «блевать», «крутняк» вместо «хорошая вещь», «тащиться» вместо «чувствовать себя хорошо», «дятел» вместо «сумасшедший»… Да, еще «балдежный» (что в перводе на язык Мэри Джейн Рид означает «чумовой». Я только и делаю, что учу этих девиц правильно говорить — и это с моим-то словарным запасом из пятисот нью-джерсийских слов!). Во-вторых, прозвища ее подружек — и сами эти подружки! Пуди и Пип, Пебл, Шримп, Брют, Таг, Скуик, Бампо, Бабба — слушая Сару, можно было подумать, что она училась в Вассаре с племянниками Дональда Дака! Впрочем, в свою очередь, и мой жаргон не вызывал восторга у Сары. Когда я впервые в ее присутствии (и в присутствии ее подружки Пебл, одетой в кардиган с воротником как у Питера Пэна, и загорелой до черноты — Пебл ведь не вылезала с теннисных кортов «Шеви Чейз Клаб») произнес слово «пизда», то на лице Странницы появилось такое выражение, будто я эти пять букв выжег на ее теле. Почему тебе обязательно нужно выглядеть «непривлекательно»? — жалобно спросила Странница, как только мы остались одни. Мне что, доставляет удовольствие выглядеть «невоспитанным»? Что я, собственно говоря, пытаюсь этим «доказать»? «Это было так неуместно». Неуместность и стала одной из первых провозвестниц грядущего разрыва.

Что в постели? Ничего особенного: никакой акробатики, никаких чудес ловкости. Как мы трахались в первый раз — так и продолжали трахаться — я наступал, она сдавалась. Но жару мы на фамильной кровати Молсби (с пологом на четырех столбиках красного дерева) давали — дай Бог. Единственным нашим дополнительным источником наслаждения служило огромное — в полный рост — зеркало, вделанное в дверь ванной.

— Взгляни, Сара, взгляни… — шептал я ей на ухо, прижимая ее к себе.

Сначала она стеснялась, скромничала и смотрела в зеркало только потакая моей прихоти, однако потом пристрастилась и следила за нашим отражением испуганно-возбужденным взглядом. Интересно, она видела то же, что видел я? Леди и джентльмены! Черные волосы на лобке, семьдесят семь килограммов веса, из которых половину составляют непереваренные халва и пирожные… Шнобель, леди и джентльмены, — Александр Портной, Ньюарк, штат Нью-Джерси! И его соперница: светлый пушок на лобке, безупречно стройные ноги, красивые руки, кроткое женственное лицо кисти Боттичелли, популярнейший поставщик прелестей общественной жизни, пятьдесят два килограмма республиканской рафинированности и пара самых дерзких грудей во всей Новой Англии… — Сара Эббот Молсби, Нью-Ханаан, штат Коннектикут!

Я хочу сказать, доктор, что я не просто трахал этих девушек, — я трахал их происхождение! Своим траханьем я открывал Америку. Колумб, капитан Смит, губернатор Уинтроп, генерал Вашингтон — и вот теперь Портной. Видно, таков мой удел — соблазнить по девушке из каждого из сорока восьми штатов. Аляска и Гавайи не в счет — к эскимоскам и папуаскам я не питал никаких чувств. На кой мне сдались эти узкоглазые? Нет, я дитя сороковых годов, радиотрансляционных установок, Второй Мировой войны, восьми команд в высшей лиге и страны, в которой было сорок восемь штатов. Я знаю все слова «Гимна морской пехоты» и «Песни Военно-Воздушных Сил»! Я знаю текст марша морской авиации: «Небесные якоря отдать! Мы небесные моряки! Мы плаваем повсюду…» Я могу вам спеть даже гимн «Сибиз». Давайте, Шпильфогель, назовите мне род войск, в которых вы служили — я спою ваш гимн! Пожалуйста, сделайте мне одолжение — это мой хлеб! Я помню, как расстелив на бетонном полу школьного подвала свои пальтишки, мы садились, прислонившись к стене, и пели хором вплоть до отбоя воздушной тревоги, поддерживая таким образом свой моральный дух. «Помолись Господу и передай снаряд». «Сказал пилот (Уж поверьте ему), потому что был он сын стрелка-а-а!» Назовите любой военный марш, и если он написан во славу Звезд и Полос, то и спою вам его от начала до конца! Да, я дитя учебных воздушных рейдов, доктор; я помню «Коррехидор» и «Церемониальный марш Америки», я помню трепещущий на флагштоке стяг, который приспустили над могилой Айво Джима. Мне было восемь лет, когда охваченный пламенем самолет Колина Келли упал на землю, мне было двенадцать, когда Хиросиму и Нагасаки стерли в порошок, — четыре года моего отрочества были заполнены ненавистью к Гитлеру и Муссолини — и любовью к нашей храброй, непреклонной стране! Всем своим маленьким еврейским сердцем я поддерживал американскую демократию! Мы победили, враг разбит на задворках Вильгельмштрассе — разбит еще и потому, что я молился о его гибели. Война завершена, и я с нетерпением жду — повестку. Я хочу стать рядовым американской армии! Настоящий американский идиот! Я присягаю на верность американской пизде — и ее суверенным республикам: Дэвенпорт, штат Айова! Дейтон, штат Огайо! Скенектеди, штат Нью-Йорк (а также близлежащая Троя)! Форт-Майерс, штат Флорида! Нью-Ханаан, штат Коннектикут! Чикаго, штат Иллинойс! Альберт-Ли, Миннесота! Портленд, Мэн! Маундсвилл, Западная Виргиния! Родимая страна шикс — тебе пою я славу!

От горных круч до прерий,

От океана к океану,

Боже, храни А-ме-ри-кууууууу!

Мой дом, РОДИМЫЙ ДОМ-МММММММ!

Можете себе вообразить, какое впечатление произвело на меня известие о том, что на протяжении нескольких поколениий всех Молсби хоронили на кладбище в Ньюбэрипорт, штат Массачусетс, а всех Эбботов — в Салеме.

Страна, где погибла наши отцы, страна гордых пилигримов… И странниц. Вот именно. Более того! Господа, взгляните на эту девушку. У ее матери мурашки ползли по коже при упоминании имени Элинор Рузвельт. Саму девушку в Хоуб-Саунде, штат Флорида, в 1942 году баюкала Уэнделл Уилки! (Мой папа в те времена молился Франклину Делано Рузвельту, а мама зажигала для него свечи по пятницам.) Сенатор от штата Коннектикут в студенческие годы жил в одной комнате с ее отцом в общежитии Гарварда. Ее брат по кличке «Пузо» окончил Йельский университет, играет на Нью-Йоркской Фондовой Бирже и (Господи, как мне повезло!) в поло (да-да, это такая игра верхом на лошади) по воскресеньям в каком-то клубе округа Уэстчестер. Понимаете, эта девушка вполне могла бы принадлежать к клану Линдбери. Она могла бы быть дочерью босса моего отца! Эта девушка знала, как управляться с парусной яхтой, как есть десерт серебряными приборами (кусок пирога, который уместился бы у вас в руке — и который можно было есть руками! — она ухитрялась есть манипулируя своими вилочками и ложечками примерно так, как орудует палочками китаец. Вот какого совершенства она достигла в далеком Коннектикуте!). С легкостью необыкновенной она принимала участие в затеях, которые представлялись мне экзотическими и даже запретными. Узнавая о ее увлечениях, я ощущал себя Дездемоной, которой вдруг рассказали про антропофагию. Как-то раз я нашел в ее альбоме газетную вырезку. Статья называлась «Дебют каждый день» и начиналась следующим пассажем: «САРА ЭББОТ МОЛСБИ»: «Уткам, фазанам и перепелам лучше драпать из окрестностей Нью-Ханаана, потому что нынешней осенью дочь мистера и миссис Молсби — Салли — собирается поупражняться в стрельбе…» Она стреляет из ружья, доктор! «…охота — одно из увлечений Салли. Она также любит ездить верхом, а летом надеется…» — внимание, доктор, это покорило бы всех — «… летом надеется порыбачить, и выудить несколько форелей из ручья, что протекает неподалеку от летнего дома Молсби».

Вот что она не умела — так это сосать член. Стрелять из ружья по перепелкам — пожалуйста, а отсосать мой член — ни-ни. «Извини меня, — говорила Салли. — Я не хотела тебя так расстраивать, но сделать то, о чем ты просишь, я не могу.» Я не должен воспринимать это как личное оскорбление, потому что дело вовсе не во мне… Не во мне? Хрена с два, девушка! Да, меня приводило в ярость именно то, что она подвергает меня дискриминации! Мой папа не смог подняться по служебной лестнице в «Бостон энд Нортистерн» именно по той же причине, по которой Салли Молсби отказывается опуститься передо мной на колени и отсосать мой член! Где же справедливость? Где Антидискриминационная Лига Бнай Брит?

— Тогда я тебя полижу, — говорю я.

Странница пожимает плечами и отвечает вежливо:

— Ты можешь этого не делать… Если ты не хочешь…

— Но я хочу! Причем тут «можешь»? Я хочу!

— А я — нет, — отвечает Салли.

— Но почему?

— Потому что. Не хочу.

— Черт подери, Сара, что за детский лепет — «потому что»?! В чем дело?

— Я… я просто не хочу этого делать. Вот и все.

— Ну, что ж, начнем все сначала. Почему?

— Алекс, я не могу. Просто не могу.

— Ну назови мне хоть одну причину!

— Прекрати, пожалуйста, — отвечает она, зная о своих правах. — Я не обязана ничего тебе объяснять.

«Не обязана ничего объяснять!» Да мне и без того все ясно: я не хочу сосать твой член потому, что ты не умеешь ставить паруса, ты понятия не имеешь о том, что такое кливер, у тебя никогда не было фрака, и ты не умеешь танцевать котильон… Да, сэр, если бы я был блондинистым гоем в розовом жокейском наряде и в стодолларовых охотничьих ботинках, то не сомневайтесь — она сосала бы мой член как миленькая.

Я ошибся. Три месяца я пригибал ее голову к моему члену (сталкиваясь с неожиданно стойким сопротивлением. Моя милая возлюбленная оказалась упрямой, как черт), три месяца я обрушивал на нее аргументы, три месяца я по ночам тащил ее за уши к моему члену, — и вдруг, однажды вечером, когда мы слушали концерт Будапештского струнного квартета в Библиотеке Конгресса (на концерт меня пригласила Странница. Исполняли Моцарта), и раздались заключительные аккорды квинтета для кларнета и струнных, — в этот драматический момент раскрасневшаяся Салли вдруг схватила меня за руку. Концерт закончился, мы поехали к ней, забрались в постель, и тут она вдруг заявляет:

— Алекс, я сделаю это… — Что?

Но она уже забралась под одеяло и прильнула к моему члену. Она сосала мой член! Если можно так выразиться…

Потому что она просто взяла мой член в рот и держала его во рту ровно минуту — как градусник, доктор! Я отбросил прочь одеяло: ощущать я почти ничего не ощущал, но ведь нельзя было упустить историческое зрелище! Только Салли, оказывается, уже отработала свою смену. Она вытащила мой член из своего рта, и теперь он торчал у ее щеки, словно переключатель коробки передач в ее «Хиллмен-Минксе». А по щекам Салли катились слезы.

— Я сделала это, — провозгласила она.

— Салли, Сара, пожалуйста… Не надо плакать.

— Но я сделала это, Алекс.

— Ты хочешь сказать, — осторожно спросил я, — что это… все?

— Ты хочешь, — ахнула она, — чего-то еще?

— Ну… если честно… вообще-то я ожидал чего-то большего. Салли, ты не останешься без вознаграждения, клянусь! Понимаешь, о чем я говорю?

— Но он стал такой большой. Я задохнусь.

ЕВРЕЙ ЗАДУШИЛ ДЕБЮТАНТКУ ЧЛЕНОМ. Выпускница Вассарского пансиона умерла в Джорджтауне от удушья, подавившись членом юриста…

— Если ты будешь дышать, то не задохнешься.

— Я задохнусь. Я поперхнусь…

— Сара, лучшим способом профилактики асфиксии является дыхание. Просто дыши, и больше тебе ничего не; надо делать. Почти.

Ей-Богу, она старалась. Но тут же начинала давиться.

— Я же тебе говорила, — стонала Салли.

— Но ты не дышала!

— Как я могу дышать, когда у меня во рту твой…

— А ты дыши носом. Представь себе, что ты плывешь.

— Но я же не плыву…

— ПРЕДСТАВЬ себе, что ты плывешь!

Она представила, но уже через несколько секунд вынырнула на поверхность, давясь кашлем и слезами. Тогда я сжал ее в своих объятиях (хорошая моя девочка! Моцарт вдохновил ее на сосание члена Алекса! О, Наташа Ростова из «Войны и мира»! Нежная юная графиня!) Я баюкал ее, я смешил ее, я ласкал ее, я впервые сказал: «И я тебя люблю, крошка!», но конечно же, уже со всей ясностью осознавал, что несмотря на все достоинства Салли — несмотря на ее красоту, грациозность, преданность и место в американской истории, — в сердце моем не осталось места для любви к Страннице. Ее хрупкость невыносима. Ее достижения вызывают во мне ревность. Я зол на ее семью. Нет, ни о какой любви не может быть и речи.

Салли Молсби так и останется моим подарком отцу. Это — моя месть мистеру Линдбери за те вечера и выходные, которые моему отцу приходилось проводить в цветных кварталах, собирая дань. Это — небольшой подарок моему отцу за долгие годы службы, исполненные нещадной эксплуатацией Джека Портного. Я выцарапал эту награду у «Бостон энд Нортистерн».

В ССЫЛКЕ

Если воскресенье выдается теплым и солнечным, то примерно двадцать мужчин из окрестных домов (мы сейчас возвращаемся в эпоху, когда я был «центром поля») собираются, чтобы поиграть в софтбол. Играют они с девяти утра до часу дня. Ставки — доллар с носа. Судит матч наш дантист, старикан Вольфенберг. Он закончил вечерние курсы на соседней улице, но для нас эти курсы все равно что Оксфорд. Среди игроков — наш мясник и его брат-близнец — водопроводчик, владелец бакалейной лавки, хозяин бензозаправки, где покупает бензин мой папа — всем им от тридцати до сорока лет. Хотя для меня их возраст не имеет никакого значения. Для меня — все они «мужчины». Они не вынимают изо рта своих отсыревших сигар даже тогда, когда стоят на базе. Понимаете? Они не мальчики, не юноши, но — мужчины. С животами! С мускулами! С волосатыми ручищами и лысыми головами! А их голоса?! Громоподобные — их можно слышать за квартал! У них, наверное, голосовые связки — толщиной с бельевую веревку! И легкие размером с дирижабль! Им никто не скажет: «Перестань мямлить! Говори нормально!» Нет! А как они обращаются друг к другу во время игры?! Они не бормочут себе под нос, когда недовольны решениями судьи— они орут на него! Их тирады кажутся мальчишке, который только начинает постигать искусство сарказма, верхом остроумия. Особенно его восхищает человек, которого отец мальчика (то есть мой папа) называет «сумасшедшим русским». Это Бидерман, владелец кондитерской на углу (и букмекерской конторы) — у него даже есть разносчики. «Абракадабра» — говорит он, и зафутболивает мяч куда подальше. Обращаясь к доктору Вольфенбергу, Бидерман неизменно говорит: «Ну, слепого судью я еще могу себе представить. Но слепой дантист?!»

Нет, этого Бидерман представить не в состоянии, и потому бьет себя перчаткой по лбу.

— Ты лучше играй, шут гороховый, — отзывается доктор Вольфенберг — вылитый Конни Мак: двухцветные туфли с дырочками и огромная панама на голове. — Начинай, Бидерман, пока я не удалил тебя с поля за грубость.

— Но как же тебя учили на этих курсах, док? По Брайлю, что ли?

Пока Бидерман подтрунивает над Вольфенбергом, над Бидерманом, в свою очередь, изгаляется человек, который больше похож на бетономешалку, чем на гомо сапиенс — Алли Соколов. Полматча он поносит из центра поля тех, кто стоит на базе, а когда на базу становится команда Алли Соколова, то поток его ругательств обрушивается уже на центр поля. Причем ни одно из его бранных выражений не имеет никакого отношения к тому, что происходит на поле. Как раз наоборот. Если мой папа в какое-то из воскресений оказывается свободен от службы, то он тоже приходит на стадион вместе со мной. Отец знает Алли Соколова (как и многих других) еще с детства. Они все тогда жили в Центральном районе — это уже женившись на маме отец переехал в Ньюарк. Папа говорит, что Алли всегда был таким — «настоящим клоуном». Когда Алли, разражаясь проклятиями, мчится ко второй базе (там уже к этому времени никого нет — только доктор Вольфенберг сметает метелочкой песок с базы), стадион аж заходится от восторга — все хохочут, аплодируют, кричат, подбадривают его…

— Давай, Алли! Покажи ему, Соколов!

Доктор Вольфенберг, который воспринимает себя чуточку серьезнее, чем следовало бы непрофессионалу (впрочем, он немецкий еврей) неизменно поднимает при этом руку, объявляя очередную подачу сыгранной (хотя игру уже давным-давно остановил Алли Соколов). Доктор Вольфенберг поднимает руку и обращается к Бидерману:

— Соблаговолите отвести этого придурка обратно в центр поля.

Ну как не любить таких людей! Я сижу на трибуне напротив первой базы, вдыхаю терпкий по весне аромат бейсбольной рукавицы — запах пота, кожи и вазелина — и хохочу от всей души. Я не могу представит себе, что можно жить в каком-то другом месте. Зачем куда-то уезжать, если здесь есть все, чего может пожелать моя душа? Насмешки, шутки, выпендреж, розыгрыши — все это делается ради смеха! Мне это нравится! И в то же время они относятся к игре совершенно серьезно. Вам бы видеть их в конце игры, когда проигрывающие должны выложить по доллару. Не говорите мне, что они не воспринимают это всерьез! Проигрыш или победа — это вам не шутка… И все-таки — шутка! Это-то и очаровывает меня больше всего Они неистово бьются за победу, и в то же время устраивают из жестокой схватки клоунаду. Они устраивают представление! О, как это здорово, что я вырасту евреем! Буду жить в квартале Викуахик и играть по воскресеньям в софтбол на Ченселлор-авеню — клоун и спортсмен, валяющий дурака умница и опасный игрок.

Где я нахожусь, вспоминая все это? И когда я обо всем этом вспоминаю? Когда командир воздушного лайнера Мсйерсон заходит на посадку в Тель-Авивском аэропорту. Я сижу, прижавшись носом к иллюминатору, и думаю: «Да, я ведь могу исчезнуть, поменять имя — и обо мне никто уже не услышит…» В это время самолет ложится на крыло, и взору моему впервые открывается Азия. С высоты в две тысячи футов я смотрю на Землю Израильскую, где зародился некогда народ иудейский. И душу мою пронзает иоспоминание о воскресных матчах по софтболу в Ньюарке.

Пожилые супруги за моей спиной (Соломоны — Эдна и Феликс), которые за час полета умудрились рассказать мне все о своих детях и внуках, живущих в Цинциннати (рассказ, естественно, сопровождался показом фотографий, которыми буквально набиты их бумажники), теперь подталкивают друг дружку в немом восхищении перед открывшимся их взгляду зрелищем; они тычут в бок своих новых знакомых из Маунт-Вернона, сидящих по другую сторону прохода (Перлы — Сильвия и Берни), чтобы и те посмотрели на высокого, симпатичного еврея-юриста (холостого! Отличная партия для чьей-то дочери!), который вдруг начал плакать, как только самолет коснулся еврейской взлетно-посадочной полосы. Но слезы навернулись на мои глаза вовсе не от встречи с землей обетованной, как это представляется Соломонам и Перлам, — нет! Я плачу потому, что в ушах моих звучит голос девятилетнего мальчишки! Мой собственный голос! Мне девять лет. Да, я и в самом деле брюзга, насмешник и кветч. Да, я ною, и в моем писклявом голосе вечно слышатся нотки недовольства и раздражения («Можно подумать, — говорит моя мама, — что ему обязан весь мир! Это в девять-то лет!»). Но я умею еще и смеяться! Я умею шутить — вы не забыли? Я энтузиаст! Романтик! Я потрясающий имитатор! Девятилетний жизнелюб!

— Я на стадион, ма! — кричу я в кухню, постукивая по бейсбольной рукавице пахнущим рыбой кулаком. Мне некогда мыть руки, мне некогда выковыривать из зубов остатки пищи: — Ма, я на стадион! Вернусь к часу…

— Погоди минутку! Во сколько? Куда?

— На стадион! — ору я во всю глотку. Так я кричу, когда очень зол — только сейчас, я знаю, это обойдется без последствий. — Посмотреть на мужчин!

Именно эта фраза заставила меня расплакаться, когда самолет коснулся Эрец Исроэль: «посмотреть на мужчин».

Потому что я люблю этих мужчин! И хочу стать одним из них! Чтобы возвращаться к воскресному обеду ровно в час дня взмокшим от долгой игры в софтбол; в остро пахнущем пропитанной потом майке, трусах и носках, ощущая приятную усталость в мускулах подающей руки; волосы взъерошены, на зубах скрипит песок, ноги в синяках, в кишках колики от смеха, — одним словом, усталый, но довольный еврей-здоровяк возвращается домой, чтобы восстановить силы после трудного матча. А дома меня ждут моя жена и мои дети — моя семья! И мы живем в квартале Викуахик! Я бреюсь и принимаю душ — потоки воды окрашиваются в грязно-коричневый цвет… ах, хорошо!.. ух ты!.. Какое блаженство — стоять под обжигающими струями горячей воды! Это так по-мужски! Усталости как не бывало — одно блаженство! После душа я надеваю модные брюки, свежую рубашку «гаучо» — перфекто! Я насвистываю себе под нос, поигрываю бицепсами… В гостиной резвятся мои дети, шуршат воскресными газетами (глаза у них точь-в-точь того же цвета, что и у меня). Моя жена, миссис Портная, накрывает на стол — мы сегодня ждем гостей: с минуты на минуту появятся мои родители, которые навещают нас каждое воскресенье. Видите, какое будущее? Простое и прекрасное! Изнурительный матч, на который уходят все силы — утром, прелести семейной жизни — днем, а на вечер — три часа самых блестящих радиопередач: да, подобно тому, как я с папой слушал рассказы о путешествиях Джека в подвал, беседы Фреда Аллена с миссис Нассбаум и дуэт Фила Харриса и Фрэнки Ремли, — точно так же мои дети в компании своего отца будут слушать наше замечательное радио. А потом, выключив радиоприемник, я запру двери, выключу свет во всех комнатах, проверю (и перепроверю — как мой папа), перекрыт ли газ — чтобы, не дай Бог, не умереть во сне. Я целую свою замечательную сонную дочурку, я целую своего замечательного сонного сына, желаю им спокойной ночи, и бросаюсь в объятия миссис Портной — доброй, нежной (но почему-то неизменно лишенной лица. На это мне фантазии не хватает) женщины, вместе с которой я оказываюсь на вершине блаженства. Утром я отправляюсь в центр Ньюарка. Здесь, в здании окружного суда, и проходят мои рабочие дни. Будни борца за справедливость и защитника угнетенных.

Наш восьмой класс ведут на экскурсию в окружной суд— чтобы мы могли полюбоваться необычной, оригинальной архитектурой здания. В тот же вечер я заполняю анкету в выданном каждому выпускнику восьмого класса альбоме. ВАШ ДЕВИЗ — «Не бей лежачего». ВАША ЛЮБИМАЯ ПРОФЕССИЯ — «Юрист». ВАШ ЛЮБИМЫЙ ГЕРОЙ — «Том Пейн и Авраам Линкольн». Отлитый в бронзе Линкольн восседает перед зданием окружного суда. Выглядит он трагично, на лице его написана отеческая забота: сразу понимаешь, как он озабочен судьбой своего народа. А вот — статуя Вашингтона: он стоит, держа под уздцы коня, и озирает властным взором Броуд-стрит. Скульптуру изваял Дж. Мессей Ринд (мы старательно записываем имя скульптора в наши блокноты); учитель рисования сообщает, что эти две статуи — «гордость нашего города», и мы, выстроившись в колонну по двое, направляемся в ньюаркский музей — смотреть картины. Вашингтон, должен нам признаться, оставил меня равнодушным. Может быть, причина в коне — мне не нравится, что он, Вашингтон, облокачивается на своего коня. Не знаю. Во всяком случае, он явный гой. Но Линкольн! Я сейчас заплачу. Посмотрите на него — сколько сил он положил ради счастья угнетенных! Я буду таким же, как Линкольн!

Хороший, добрый еврейский мальчик? Ради Бога — я и в самом деле лучший еврейский мальчик всех времен! Вы только взгляните, какими прекрасными фантазиями я увлечен! Спаситель, да и только! Уважающий родителей, преданный своему племени, отдающий себя служению справедливости.

Ну и что? Что в этом плохого? Упорная, добросовестная работа ради блага людей; игры, в которых нет ни намека на фанатизм и насилие, игры, в которые играешь с единомышленниками; семья, любовь… Что плохого в том, что я верил во все это? Куда подевался тот здравый смысл, которым я обладал в девять, десять, одиннадцать лет? Как я умудрился стать врагом самому себе? Как меня угораздило стать таким одиноким? Таким одиноким! Ничего, кроме «я»! Я зациклен на себе! Да, я должен спросить у себя (именно теперь, когда самолет уносит меня прочь — надеюсь! — от моего мучителя): что стало с моими мечтами, с моими благородными целями? Дом? У меня нет дома. Семья? Нет семьи! А ведь стоило мне просто щелкнуть пальцами… Так щелкни же, заживи ты наконец полнокровной жизнью! Так нет же — вместо того, чтобы укрывая одеялом своих детей и делить ложе с верной женой (верным мужем которой являюсь), — вместо этого я два вечера подряд забираюсь в постель — одновременно! — с толстой итальянской шлюхой и неграмотной, истеричной американской манекенщицей! Но ведь не так я хочу проводить свое время, совсем не так, черт побери! А как? Я уже говорил! Я хочу сидеть дома и слушать вместе со своим детьми Джека Бенни по радио. Я хочу воспитывать умных любящих, здоровых ребятишек! Я хочу быть опорой для доброй, хорошей женщины! Мне нужно чувство собственного достоинства! Здоровье! Любовь! Работа! Ум! Вера! Благопристойность! Мужественность! Веселье! Какого черта я ношусь с этим сексом? Как меня угораздило вечно барахтаться в таком простом, таком глупом сосуде, который именуется пиздой? Надо же довести себя до того, чтобы заразиться венерической болезнью! В моем-то возрасте. А я уверен в этом на сто процентов: не может такого быть, чтобы я не подцепил чего-нибудь от Лины. Теперь шанкр — всего лишь дело нескольких дней! Но нет, я не стану дожидаться явных симптомов болезни! В Тель-Авиве первых делом — к врачу. Не приведи Господь, чтобы я ослеп!

Только как же нам быть с мертвой девушкой в греческом отеле? Потому что Мартышка уже наверняка покончила с собой. Выбросилась с балкона в одних трусиках Или зашла в море, одетая в самое крохотное бикини в мире — и утопилась! Нет! Она приняла яд. В Акрополе. При свете луны. Одетая в вечернее платье от Баленсиаги. Эта безмозглая, эксгибиционистская, самоубийственная пизда! Не беспокойтесь, самоубийство будет выглядеть в высшей степени фотогеничным — оно скорее будет походить на рекламу дамского белья. Фотография ее, как обычно, появится в воскресной газете — только на сей раз Мартышка будет мертва. Мне нужно было вернуться. А то теперь это самоубийство будет мучить мою совесть всю оставшуюся жизнь. Надо было вернуться и позвонить Гарпо! А я даже не подумал тогда об этом. Я просто спасался бегством. Надо было позвонить Гарпо и попросить его поговорить с ней! Только я сильно сомневаюсь в том, что Гарпо сказал бы ей что-нибудь Нет, все-таки надо позвонить этому немому ублюдку! Пусть он поговорит с этой сумасшедшей, пока она не отомстила мне. МАНЕКЕНЩИЦА ПЕРЕРЕЗАЛА СЕБЕ ГОРЛО В АМФИТЕАТРЕ; представление «Медеи» прервано самоубийством… И далее — записка, которую репортеры обнаружили в бутылке, засунутой в ее пизду: «В моей смерти прошу винить Александра Портного. Он заставил меня переспать со шлюхой, а потом отказался сделать из меня честную женщину. Мэри-Джейн Рид». Слава Богу, что эта дура неграмотная. Греки ничего не поймут! Надеюсь

Опять я в бегах! Лечу, спасаюсь — от чего? От той, которая считает меня святым! Но я не святой! Я не хочу быть святым. Я не хочу притворяться! Нет, это абсурд — винить меня! Я даже слышать об этом не хочу! Если она покончит с собой… Но она этого не сделает. Нет, она поступит гораздо подлее: позвонит мэру! Вот почему я спасаюсь бегством! Нет, она не позвонит. Позвонит. Скорее всего, уже позвонила. Помнишь? Я разоблачу тебя, Алекс. Я позвоню Джону Линдси. Я позвоню Джимми Бреслину! И ведь позвонит! Она же чокнутая! Бреслин, этот полицейский! Этот гений полицейского участка! О, Господи, в таком случае, пусть она лучше умрет! Прыгай, бессердечная невежественная шлюха — лучше уж ты сигай с балкона, чем я! В самом деле, ей ведь стоит просто позвонить в какую-нибудь газету — и я труп. Могу себе представить, как отец покупает на углу «Ньюарк Ньюс» — наконец-то и в этой газете появилась фотография его любимого сына. Только над снимком-то аршинными буквами написано СКАНДАЛ! Или включает телевизор в семь часов вечера, чтобы посмотреть последние известия Си-Би-Эс. Репортаж из Афин. Мартышка лежит на больничной койке:

— Да-да, Портной. Первая буква «П». Потом «О». Потом, скорее всего, «Р». Дальше я не помню, но клянусь своей пиздой, мистер Радл, — он заставил меня переспать со шлюхой!

Нет-нет, я не преувеличиваю! Вы вспомните о ее характере — вернее, об его отсутствии! Помните Лас-Вегас? Помните это безрассудство? Так что это не игра моего воображения — нет! Любой вид мести, который придет в олову мне — может прийти в голову и ей! А может, она уже вынашивает изощренную месть. Будьте уверены, мы еще услышим о Мэри-Джейн Рид. Я должен был спасти ее жизнь — и не спас. Заставил ее спать со шлюхами. Так что я не уверен в том, что она сказала свое последнее слово.

А внизу, под самолетом, расстилается синяя гладь Эгейского моря. Эгейское море Тыквы! Еще одна незаживающая рана! Моя поэтическая американочка! Софокл! Как давно это было! Ох, Тыква — детка, скажи-ка еще раз: «А с какой стати?» Вот девушка, которая знала, кто она такая! Цельная психологическая натура, совершенно не нуждавшаяся в спасителе и освободителе! И ни к чему ей обращаться в мою замечательную веру! Она приобщила меня к поэзии, она сформировала мой литературный вкус, открыла передо мной новые перспективы, научила понимать искусство… — ах, зачем я позволил ей уйти?! Я не могу в это поверить — только потому, что она не хотела стать еврейкой?! «Вечная печаль…» «Мутные отливы и приливы человеческих страданий…»

И вот это называется человеческим страданием? Мне-то казалось, что под этим подразумевается нечто более возвышенное! Благородное страдание! Осмысленное страдание — вроде страданий Авраама Линкольна! Трагедия, а не фарс! Мне-то это представлялось в духе трагедий Софокла! Великий Освободитель — и все такое прочее. Мне никогда не приходило в голову, что освободить мне придется себя самого. Я попал в рабство к собственному члену! ПУСТЬ ВСЕГДА СТОИТ МОЙ ЧЛЕН! Вот он, девиз Портного. Вот она, история моей жизни — уместилась в пять героических грязных слов! Пародия, да и только! Вся моя жизнь, вся моя политика связана с моим членом. До чего же я докатился! ЕБАНЫЕ ПРИТВОРЩИКИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ! ВАМ НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ, КРОМЕ СВОИХ МОЗГОВ! Боже, какой Я урод! Никого не люблю! Ничего не люблю! И никто меня не любит! И впридачу ко всему прочему — того гляди стану нью-йоркским Профьюмо для мэра Джона Линдси!

Так мне казалось через час после вылета из Афин.

Тель-Авив, Яффа, Иерусалим, Бир-Шива, Мертвое море, Сидон, Ен-Геди, Кесария, Хайфа, Акко, Тивериада, Сафед, Галилея… Все это скорее похоже на сон, чем на явь.

Не то, чтобы я ходил с разинутым от удивления ртом, нет. Я уже насмотрелся на неправдоподобные чудеса в Греции и в Риме. Нет, просто я, решив придать какой-то смысл тому импульсивному решению, благодаря которому оказался на борту самолета компании «Ел-Ал», уносившему меня из моего прошлого, — так вот, решив придать какой-то смысл моему бегству, я надумал проехать по всей стране так, будто все было мною заранее продумано и спланировано. Я хочу превратиться из вечного беглеца в настоящего мужчину, который способен контролировать свои желания поступать так, как он хочет, а не должен. Да (раз я уж здесь оказался), это будет образовательная, расширяются кругозор поездка. Для меня это единственный способ совершенствования. Или был когда-то единственным способом. Не потому ли я до сих пор читаю с карандашом в руке? Чтобы узнать? Чтобы стать лучше (лучше кого?)? Короче говоря, я накупил дорожных карт, исторических и археологических книжек — и читал их за обедом, во время экскурсий, в машинах, взятых напрокат. Я упорно читал, но обращая внимания на изнуряющий зной. Я увидел все, что можно было увидеть: надгробия, синагоги, крепости, мечети, гробницы, гавани, руины — как новые, так и древние. Я побывал в Кармельских пещерах, налюбовался на витражи Шагала (в компании сотни евреек из Детройта), посетил Университет Иудаизма, раскопки в Бет-Шеане. Был в расцвеченных зеленью киббуцах и в раскаленной пустыне. Я даже влез на гору Масада и под палящими лучами солнца прошел вдоль пограничных постов. Я принимал и понимал все, что видел. Историю, природу, искусство. Даже пустыню Негев — эту галлюцинацию — я воспринял как нечто реальное. Нет, самым странным, самым удивительным было не Мертвое море, не белые камни пустыни Тцин, среди которых я бродил целый час под испепеляющими лучами солнца (из путеводителя я узнал, что именно здесь долгие годы скитались племена иудеев). Я даже взял с собой на память — он и сейчас у меня в кармане лежит — в качестве сувенира небольшой острый камешек: именно такими камешками и обрезали в ветхозаветные времена детей Моисеевых, объяснял нам экскурсовод)… Так вот, более всего меня поразил совсем иной — простой, но совершенно невероятный (для меня) — факт: я находился в стране евреев. Здесь все — евреи!

Сон начался сразу после приземления в аэропорту. Я в аэропорту, где никогда прежде не был, и все, кто находится здесь, — пассажиры, стюардессы, кассиры, таксисты, пилоты, носильщики — евреи!

Наверное, мой сон совсем не похож на сны других ваших пациентов? Неправда ли, это не совсем похоже на сон? Но разве наяву вы видели нечто подобное? Надписи на стенах — на иврите! Даже флаг — еврейский! А лица? Это лица прохожих с Ченселлор-стрит! Лица моих соседей, дядюшек, тетушек, учителей, родителей моих школьных друзей. Мое собственное лицо смотрит на меня со всех сторон! Только фоном к нему служат белая стена, палящее солнце и тропические деревья. Но это не Майами-Бич. Нет, — здесь только европейские лица, хотя до Африки рукой подать! Эти мужчины в шортах чем-то напоминают мне вожатых из летнего лагеря — я сам работал вожатым во время каникул в колледже — только это не летний лагерь! Это родина! Нет, это не учителя из Ньюаркской школы, которые на два летних месяца удалились со своими учениками в горы Хопаткопг, штат Нью-Джерси. Это (другого слова не подыскать) мои соплеменники. Я вернулся на родину. Именно здесь все и началось! Я просто был в долгой отлучке — и вот вернулся домой! Эй, в этой стране «стопроцентные» — мы!

Такси пересекает большую плошадь, окруженную по периметру открытыми кафе, — как в Париже или в Риме. Но только в этих кафе — одни евреи. Такси обгоняет автобус. Я наблюдаю в окошко за его пассажирами. Одни евреи. Даже водитель еврей. И постовой, размахивающий жезлом, — еврей! В отеле я справляюсь у клерка насчет свободных номеров. У клерка тонкая щеточка усов и по-английски он говорит не хуже Рональда Колмана. Тем не менее, клерк — еврей!

А теперь — к самому драматическому эпизоду:

Время — за полночь. Я ходил на променад, прогуливался у моря в шумной, веселой толпе евреев. Евреев, которые едят мороженое, пьют лимонад, беседуют о чем-то, смеются, прогуливаются под руку друг с дружкой. Теперь я возвращаюсь в отель и внезапно обнаруживаю, что я остался совсем один. Вокруг ни души. А в дальнем конце променада, как раз перед отелем, стоят пятеро юнцов. Курят и о чем-то переговариваются. Еврейские юнцы, само собой разумеется. Как только я оказываюсь рядом с ними, один из них обращается ко мне по-английски:

— Который час?

Я машинально смотрю на часы, и только тут соображаю, что они специально поджидали меня и отнюдь не намерены расступаться, чтобы уступить мне дорогу. Они собираются побить меня! Как же так! Если они — евреи, и я — еврей, то каковы мотивы этих юнцов? Почему они хотят причинить мне боль?

Надо сказать им, что они совершают большую ошибку. Конечно же, они не хотят меня побить. Это же не шайка антисемитов!

— Прошу прощения, — говорю я строго и начинаю протискиваться сквозь шеренгу юнцов.

— Мистер, который час? — окликает меня один из них, но я, прибавив шагу, иду к отелю, не в силах уразуметь, почему они хотели напугать меня. Почему евреи хотят напутать еврея?

Не подается объяснению, не правда ли?

В отеле я быстро скидываю брюки и при свете настольной лампы принимаюсь изучать свой член. Я нахожу его вполне здоровым, безо всяких признаков триппера, и все же на душе у меня тревожно. Наверняка, в некоторых случаях (и эти случаи, должно быть, наиболее опасны) болезнь протекает в скрытой форме. Она разъедает организм изнутри, и обнаружить заболевание можно лишь тогда, когда процесс уже стал необратимым. Как правило, в таких случаях больной обречен.

Утром я просыпаюсь от шума, доносящегося с улицы. Нa часах — семь утра, но пляж за окном уже битком набит людьми. Я никак не ожидал этого. Сегодня ведь воскресенье, и я полагал, честно говоря, полагал что в городе будет царить свойственная шаббату атмосфера благочестия и набожности. Но евреи — опять! — веселятся вовсю. Я вновь внимательно изучаю свой член и прихожу к выводу, — опять! — что он находится в прекрасном состоянии.

Выхожу из гостиницы и отправляюсь на пляж, чтобы поплескаться в море в компании веселых евреев. Я забирался в самую гущу пловцов. Море просто кишит евреями! Евреи дурачатся, евреи рассекают волны еврейскими руками и ногами, еврейские дети заливисто хохочут так, словно все здесь принадлежит им! Так оно и есть на самом деле! А спасатель? Он тоже еврей. Кругом, куда ни посмотри, — одни евреи! Они сыплются словно из рога изобилия — с каждой минутой их на пляже все больше и больше! Я выхожу из моря, ложусь на песок и закрываю глаза. Что-то рокочет в небе: ничего страшного, это еврейский самолет. Подо мной теплый еврейский песок. У еврейского мороженщика я покупаю еврейское мороженое. «Это что-то потрясающее, — думаю я. — Еврейская страна!» Понимаете, это легче выразить словами, чем понять. Суть я все равно не могу до конца уловить. Алекс в стране чудес.

Днем я знакомлюсь с молодой зеленоглазой женщиной — лейтенантом израильской армии. Загорелая лейтенант приглашает меня вечером в бар, расположенный в гавани. «Там обычно собираются грузчики», — объясняет лейтенант. Евреи — грузчики?! Да. Я хохочу во весь голос, а она спрашивает меня, что в этом смешного. Я восхищен ее миниатюрной чувственной фигуркой, перехваченной в талии широким ремнем цвета хаки. Надо же — такая самовлюбленность при полном отсутствии чувства юмора. Боюсь, что она не позволит мне угостить ее, даже если я сделаю заказ на иврите.

— Тебе что больше нравится? — спрашивает она, когда мы с ней пропускаем по бутылочке еврейского пива. — Тракторы, бульдозеры или танки?

Я опять начинаю хохотать.

А потом приглашаю ее к себе в номер. Мы целуемся, мы начинаем раздеваться, и тут я теряю эрекцию.

— Да ты меня совсем не любишь! — обижается лейтенант.

— Я люблю тебя! — отвечаю я. — Я полюбил тебя с первого взгляда, когда увидел тебя в воде… У тебя гладкая, как у тюленя, кожа… — но тут, к стыду своему, расстроенный неудачей, я вдруг взрываюсь: — Но у меня, возможно, триппер. Было бы нечестно с моей стороны…

— Ты это находишь смешным? — шипит лейтенант сердито.

И, надев униформу, уходит прочь.

emp

Сны? О, если бы мне снились сны! Но мне не нужны сны, доктор, мне редко что снится — ибо сны мне заменила жизнь. То, что с другими происходит во сне, творится со мною при свете дня! Несоразмерность и театральность событий — хлеб мой насущный! Случайные стечения обстоятельств, комические ситуации, странные, зловещие банальности, несчастные случаи, унижение, чудовищно меткие удары судьбы, улыбки фортуны — все, что другие переживают во сне, я испытываю на себе наяву! Ну кому еще родная мать угрожала ножом? Кому еще грозили кастрацией, как это делала моя мама? У кого вы видели яичко, которое не опускалось в мошонку? Яичко, которое приходилось уговаривать, баловать, убеждать, пичкать лекарствами — ради того, чтобы оно соизволило вернуться в мошонку! Кто еще ломал себе ноги, гоняясь за шиксами? Кто еще, кроме меня, расстреливал собственный глаз своей же спермой? Кому еще доводилось снять прямо на нью-йоркской улице настоящую живую мартышку — девушку, одержимую страстью к Банану? Доктор, может быть, другие ваши пациенты видят сны — но со мною все это происходит на самом деле. Моя жизнь лишена скрытого смысла. Сон оборачивается явью! Доктор: у меня не стоит в Израиле! Каков символизм, а, буби! Ну, кому удастся меня переплюнуть? У меня не стоит на Земле Обетованной! Во всяком случае, я не могу добиться эрекции тогда, когда мне это нужно, когда я хочу этого, когда появляется шанс сунуть член в нечто более привлекательное, чем мой собственный кулак. Но тут выясняется, что в любую щель можно засунуть пудинг. Именно свой «пудинг» я предлагаю этой девушке. Влажный губчатый пирожок! Щепотка чего-то мягкого, расплавленного. И это в то время, когда самоуверенная маленькая женщина, лейтенант израильской армии, гордо несущая по жизни свои еврейские груди, ждет от меня напора танкиста!

Потом этот казус повторяется еще раз. С гораздо более печальными последствиями. Мое последнее падение и унижение — Наоми, израильская Тыква. Героическая, отважная, рыжая, веснушчатая девушка! Сгусток идеологии. Я подобрал ее на шоссе неподалеку от ливанской границы. Она навещала в киббуце своих родителей, и теперь возвращалась в Хайфу автостопом. Наоми было двадцать лет. Ростом под метр восемьдесят. И, похоже, она продолжала расти. Родители ее, сионисты из Филадельфии, эмигрировали в Палестину перед самой Второй Мировой войной. Отслужив в армии, Наоми решила не возвращаться в киббуцу, в которой она родилась и выросла, а присоединиться к коммуне молодых израильтян, которые расчищают от огромных черных валунов заброшенное поселение, затерявшееся в горах на границе с Сирией. Работа была тяжелая, условий для жизни — никаких, к тому же в поселение в любую ночь мог проникнуть сирийский лазутчик с грантами и минами. А ей там нравилось! Потрясающая девушка! Да-да, израильская Тыква! Мне предоставлен второй шанс.

Любопытная вещь. Наоми ассоциируется у меня с потерянной навеки Тыквой, хотя чисто внешне она похожа, конечно, на мою мать. Цветом волос, ростом, даже — как выяснилось — характером. Такая же профессиональная критикесса. Объектом критики являюсь, конечно же, я. Ее мужчины должны быть идеальными. Но я совершенно ослеп: я не вижу этого поразительного сходства Наоми со школьной фотографией моей матери.

Чтобы вы поняли, насколько выбитым из колеи я оказался в Израиле: через пару минут после того, как я подсадил Наоми, я уже серьезно задавался вопросом — «Почему бы мне не жениться на ней и не остаться здесь навсегда? Почему бы мне не забраться в горы и не начать новую жизнь?»

Почти сразу же у нас завязался серьезный разговор о проблемах человечества. Речь ее была переполнена страстными лозунгами вроде тех, которыми сыпал в юности я сам. Справедливое общество. Совместная борьба Свобода личности. Социально продуктивная жизнь. Но как естественен ее идеализм, думал я. Да, эта девушка просто создана для меня — невинная, добрая, простодушная, незатраханная девушка Конечно! Мне не нужны кинозвезды, манекенщицы и шлюхи — ни по отдельности, ни скопом Мне ни к чему сексуальная буффонада, мне надоела эта мазохистская экстравагантность. Нет! Я хочу простоты Мне нужна здоровая жизнь. Я хочу эту девушку!

Она блестяще владела английским — он у нее был немного книжным, с едва уловимым европейским акцентом. Я смотрел на нее, пытаясь представить, какой бы она стала, не покинь ее родители Филадельфию. Она вполне могла бы быть моей сестрой, решил я, — еще одной высокой девушкой с высокими идеалами. Кстати, я вполне допускаю, что Ханна эмигрировала бы в Израиль, если бы ее не вытащил из нашего семейного болота Морти. Но кто же вытащит меня? Кто мог меня спасти? Мои шиксы? Нет-нет — это мне приходилось спасать их! Все мое спасение — Наоми! Волосы ее по-детски заплетены в две длинные косички. Сделано это, конечно же, намеренно, чтобы я не проводил прямых аналогий со школьной фотографией моей матери, Софи Гинской, которую мальчишки дразнили «рыжей», и которая должна была далеко пойти со своей умненькой головкой и большими карими глазками. Весь день Наоми по моей просьбе водила меня по древнему арабскому городу Акко, а вечером уложила свои косы в два кольца на затылке. «Как бабушка, — подумалось мне тогда. — Как она не похожа, на мою предыдущую подружку-манекенщицу с ее париками, шиньонами и многочасовыми визитами в салон Кеннета. Как переменится моя жизнь! Я стану новым человеком! С этой женщиной!»

Ночь она собиралась провести прямо на обочине, в спальном мешке. Она уехала из лагеря на выходные, решив попутешествовать на те несколько фунтов, которые ее родители подарили ей на день рождения. Наоми сказала мне, что более фанатичные ее друзья ни за что бы не приняли такой подарок и осудили бы ее за такой поступок. Она весьма позабавила меня, рассказав о жестокой дискуссии, которая развернулась в киббуце, где она жила с родителями, — еще в те времена, когда была совсем маленькой. Дело в том, что у некоторых обитателей киббуца имелись наручные часы, а у других часов не было. И тогда, после нескольких бурных собраний, члены киббуцы решили, что через каждые три месяца все будут меняться часами.

Практически весь день — с утра в машине, потом за обедом, а вечером во время прогулки вдоль стены, огораживающей гавань Акко, — практически весь день я рассказывал ей о себе. Потом, ближе к ночи, поинтересовался, не поедет ли она со мной в Хайфу. Я угощу ее коктейлем в отеле. Она ответила, что поедет, поскольку ей надо многое сказать мне. Она хочет поделиться своими соображениями по поводу моей жизни. Мне сразу захотелось поцеловать ее, но я сдержался: а вдруг я и в самом деле подцепил какую-нибудь болезнь от итальянки? Я ведь до сих пор так и не побывал у врача — отчасти потому, что мне не хотелось рассказывать незнакомому человеку о моих связях со шлюхами, но главным образом из-за того, что никаких симптомов венерической болезни у меня все-таки не было. Конечно, со мной все в порядке, и мне не нужен врач. Тем не менее, я удержался от того, чтобы поцеловать ее истинно социалистические губы.

— Американское общество, — сказала Наоми, сбрасывая на пол рюкзак и спальный мешок. Свою лекцию она начала еще на подъезде к Хайфе: — Американское общество не только дозволяет нечестные отношения между людьми, но и поощряет их. Разве это можно отрицать? Конечно, нет. Американская общественная система потакает всем низменным инстинктам человека. Американское общество культивирует в своих гражданах дух соперничества, зависть и ревность. Американцы меряют успех и счастье деньгами, имуществом, собственностью. А тем временем, — продолжает она, усаживаясь со скрещенными ногами на кровать, — тем временем огромные слои американского общества лишены самых элементарных вещей, необходимых для пристойного существования. Разве не так? Все потому, что ваше общество зиждется на эксплуатации, несправедливости и унижении человеческого достоинства. Следовательно, Алекс, — говорит Наоми тоном строгой учительницы, делающей замечание нерадивому ученику, — следовательно, в вашей стране не может быть даже намека на подлинное равенство. И ты вынужден будешь согласиться со мной, если ты честен. Вот, скажем, те твои слушания по делу о телевизионных викторинах. Чего ты этим добился? Ровным счетом ничего. Ты вскрыл коррумпированность определенных индивидуумов. Но на систему, которая взрастила этих коррупционеров, твое расследование не оказало ни малейшего эффекта. Система даже не шелохнулась. А почему? Да потому, Алекс, — ну вот, начинается — потому, что ты коррумпирован не менее Чарлза Ван Хорна. (Ну почему ты не идеальный?) Ты не враг системы. Ты даже не из тех, кто бросает этой системе вызов. Ты — один из охранников этой системы, наемный работник, ты ее сообщник. Извини, но я должна сказать тебе правду: ты думаешь, что служишь справедливости, а на самом деле ты — лакей буржуазии. Неотъемлемыми чертами вашего общества являются эксплуатация, несправедливость, жестокость, бесчеловечность, игнорирование человеческих ценностей. А ты лишь приукрашиваешь американское общество, создавая видимость того, что вашей системе присущи справедливое отношение к людям и уважение их прав. А этого нет!..

— Знаешь, Алекс, — о, Господи, что там еще? — знаешь, почему меня совершенно не тревожит тот факт, что кто-то носит часы? Знаешь, почему я спокойно принимаю в подарок от родителей пять фунтов? Потому что знаю: неотъемлемой — ты понимаешь, неотъемлемой… — да, я понимаю! Так уж вышло, что английский — мой родной язык! — …чертой, врожденной чертой нашего общества (добровольным членом которого я являюсь — добровольным!) является человечность и справедливость. Поскольку коммуна владеет средствами производства, поскольку все твои нужды удовлетворяет коммуна, поскольку ни один из членов не имеет возможности скопить столько средств, чтобы использовать труд батрака, — то ни один из членов коммуны ничем не выше своего собрата. То есть все равны. И это главное.

— Наоми, я люблю тебя.

Большие карие глаза идеалистки превращаются в узкие щелочки:

— Как это ты меня «любишь»? Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу жениться на тебе.

Ба-бах! Она рывком вскакивает с кровати. Жалко мне этого сирийского террориста, который попытается застигнуть ее врасплох!

— Что с тобой? Ты находишь это смешным?

— Будь моей женой. Матерью моих детей. У каждого придурка с занавешенными окнами есть дети. Почему же их не может быть у меня. Как-никак, я продолжатель рода.

— Ты выпил слишком много пива. Пожалуй, я пойду…

— Не уходи! — и я снова говорю этой девушке, с которой едва знаком, и которая мне не нравится, что я ее люблю. — Я люблю тебя!

О, Господи, аж дрожь по телу!

И я запираю дверь, чтобы она не ушла. Я умоляю ее не ночевать на каком-нибудь холодном пляже. Глупо ночевать под открытым небом, когда в номере «Хилтона» стоит роскошная двуспальная кровать:

— Я вовсе не хочу превращать тебя в буржуа, Наоми. Если кровать кажется тебе слишком роскошной, то мы можем заняться любовью на полу.

— Ты хочешь, чтобы я вступила в половую связь? — переспрашивает она. — С тобой?!

— Да! Со мной! С еще тепленьким представителем несправедливого общества! С сообщиком! Да! С несовершенным Портным!

— Мистер Портной, простите меня, но если ваши глупые шутки имели целью…

Тут я заваливаю ее на постель, хватаю за грудь… и отлетаю к стене после мощнейшего удара головой в челюсть.

— Черт побери! Где тебя этому научили? В армии, что ли?

— Да.

Я плюхаюсь на стул:

— Нашли, чему учить девок.

— Знаешь, — говорит она абсолютно бесстрастно. — С гобой явно что-то не в порядке.

— Конечно, не в порядке! Губа вот кровоточит!

— Ты самый несчастный человек из всех, кого я знаю. Ты как ребенок.

— Нет! Неправда…

Но она, не дав мне даже рта раскрыть и отметя прочь все мои попытки объясниться, начинает новую лекцию:

— Почему ты осуждаешь свою жизнь? В этом нет никакого смысла. Похоже, ты испытываешь удовлетворение, даже некую гордость, превращая себя в объект собственных насмешек. Странное у тебя чувство юмора. Я не верю, что ты по-настоящему хочешь изменить свою жизнь. В твоих устах все как-то искажается, приобретает ироничный оттенок. Круглые сутки ты тем или иным способом изгаляешься над собой. Я правильно говорю — «изгаляешься»?

— Да. «Изгаляться», «насмехаться»…

— Вот именно! Но ты ведь образованнейший человек! Тем труднее оправдать твое поведение. Ты столького можешь достичь! Внести такой вклад! Это глупо — изгаляться над собой! Это неприемлемо!

— Ну, не знаю, — отвечаю я. — В конце концов, насмешка над собой — это классическая форма еврейского юмора.

— Нет, не еврейского юмора! Это юмор гетто!

Ни намека на любовь в этой реплике, должен вам заметить. К утру я уже знаю о том, что являю собой средоточие всех отрицательных, постыдных качеств, присущих «культуре диаспоры». Столетия бездомности не прошли даром — за это время сформировался тот особый тип еврея, ярким представителем которого является Алекс Портной — испуганный, беззащитный, насмехающийся над самим собой, развращенный долгим пребыванием в языческой среде иудей. Именно такие иудеи, как я, безропотно шли — миллионами! — в газовые камеры, даже не пытаясь перечить своим палачам. Диаспора! Само это слово вызывало у Наоми приступ гнева.

Когда она закончила учить меня уму-разуму, я сказал:

— Замечательно. А теперь давай потрахаемся.

— Ты омерзителен!

— Вот именно. Наконец-то ты начинаешь что-то понимать, прекрасная Сабра! Вот ты и сиди в горах со своей справедливостью! Пусть с тебя берет пример все человечество! Ебаная еврейская святоша!

— Господин Портной! — говорит она, поднимая с пола рюкзак. — Вы всего лишь презирающий себя еврей.

— Ах, Наоми, это, быть может, лучшая разновидность евреев.

— Трус!

— Сорванец.

— Шлемиель!

И пошла к дверям. Но я подкрался сзади, схватил ее и повалился вместе этой рыжеволосой моралисткой на пол. Я ей покажу, кто из нас шлеимель! Я ей покажу, кто из нас ребенок! А если у тебя вдруг венерическая болезнь? Ну и замечательно! Тем лучше! Пусть она занесет триппер в свои горы! Пусть она заразит им всех этих храбрых и целомудренных еврейских мальчиков и девочек. Дозы триппера хватит на всех! Пусть знают наших! Да, вот такие мы, евреи диаспоры! Вот во что превратили нас годы изгнания, страданий и позора! Годы насмешек над собой, самоистязания и самообсирания! Истеричные нытики, больные лицемеры и трусы! Да, Наоми, я весь в дерьме, я погряз в пороке — и устал, дорогая моя, выслушивать изо дня в день про то, что я недостаточно хорош для того, чтобы принадлежать к Избранному Народу!

Но как она сопротивлялась, эта деревенская пизда! Эта рядовая запаса! Этот суррогат матери! Послушайте, не может быть! Не может быть, чтобы все объяснялось так просто! Только не в моем случае! К моему случаю нельзя подходить с обычными мерками! Мое подсознание увидело в ней мою мать только потому, что у нее рыжие волосы и веснушки?! Только потому, что и Наоми, и мама — польские еврейки?! Но тогда мы имеем дело с кульминацией эдиповой драмы, доктор? Да? Еще один фарс, друг мой! Боюсь, что этого мне не проглотить! «Царь Эдип» — это знаменитая трагедия, придурок, а не очередной анекдот! Ты садист, урод и шут гороховый! Я хочу сказать, что это уже совсем не смешно! Не слишком ли далеко мы зашли, доктор Шпильфогель, доктор Фрейд и доктор Кронкайт? А где же уважение, ублюдки? Где уважение к Человеческому Достоинству? «Царь Эдип» — самая ужасная и серьезная вещь во всей мировой литературе. «Царь Эдип» — это не хохма!

Благодарение Господу за гантели Хеши. После смерти двоюродного брата его гантели достались мне. Я вытаскивал их во двор и тренировался не покладая рук. Целых два года.

— Ты заработаешь себе грыжу с этими гантелями, — предупреждала меня мама, высунувшись из окна. — Ты простудишься там в одних плавках!

Я заказывал буклеты по культуризму. Я рассматривал свое тело в зеркале. Я напрягал мышцы и расправлял плечи, приходя в школу. Я сгибал руку и щупал бицепсы прямо на улице. Я млел от собственных жил, когда ехал в автобусе. Когда-нибудь кто-нибудь замахнется на меня кулаком — и я ему тогда устрою! Слава Богу, так на меня никто и не покусился!

Первой была Наоми. Так вот ради кого, оказывается, я пыхтел, ворочая гантели под неодобрительным взором мамы! Я бы не сказал, что ноги ее оказались слабее моих, но плечи и торс мужчины, как и полагается, мощнее женских. Я подмял ее под себя, и прильнув губами к ее уху, вылизывал из него накопившуюся за весь день серу.

— Я собираюсь трахнуть тебя, иудеечка, — шепнул я зловеще.

— Ты с ума сошел! — завопила она, пытаясь сбросить меня с себя. — Ты лунатик! У тебя приступ!

— Нет… нет… — прорычал я в ответ. — нет, я не лунатик! Сейчас я преподам тебе урок, Наоми!

Мы поменялись ролями, о добродетельная еврейка, цацкеле! Теперь твоя очередь защищаться, Наоми — поди объясни в киббуце, почему гноится твоя пизда! Вон как мудро они решили с часами! Погоди, пусть они почуют запашок твоей пизды! О, я готов все отдать, чтобы иметь возможность присутствовать на собрании, когда тебя обвинят в том, что ты запятнала гордость и будущее Сиона! Тогда, быть может, ты вострепещешь пред нами, павшими психоневротиками-евреями! Социализм реален, но и спирохеты реальны, любовь моя! Вот он, вводный курс в самую липкую сторону вещей, дорогая! Долой, долой патриотические шорты цвета хаки, раздвинь-ка свои ляжки, кровь от крови моей, открой врата своей крепости. Раскрой пошире эту мессианскую еврейскую щель! Внимание, Наоми, сейчас я окроплю ядом твои детородные органы! Я изменю будущее нашей расы!

Но, конечно же, я ничего не смог с нею сделать. Я вылизал ее ушные раковины, я покрыл поцелуями ее немытую шею, я искусал ее косички… и когда ее сопротивление уже начало ослабевать под моим напором, я слез с нее и улегся у стены — она победила. Я проиграл.

— Бесполезно, — сказал я. — У меня не встает.

Она встала. Нависла надо мной. Отдышалась. Посмотрела вниз. Мне показалось, что сейчас она впечатает свою сандалию в мою грудь. Или вышибет из меня душу. Я вспомнил, как маленьким мальчиком наклеивал в тетрадку картинки из комиксов. Как же я до такого докатился?

— Им-по-тент в Из-ра-иле, да-да-да! — пропел я на мотив «Птичьей колыбельной».

— Еще одна шутка? — спросила она.

— Ага. И еще одна. И еще. Зачем отрекаться от своей жизни?

И тут она сказала мне премилую вещь. Она могла себе это позволить, возвышаясь надо мной:

— Тебе надо вернуться домой.

— Ну да, конечно! Это именно то, что мне нужно — вернуться в ссылку!

И она, возвышаясь надо мной, улыбнулась. Пышущая здоровьем монументальная Сабра! Крепкие ноги, простенькие шорты, потрепанная в бою майка — торжествующая улыбка победителя! А у ног Сабры, рядышком с ее сандалиями… Кто это? Мальчишка! Сынок! Дитя малое! Александр Пор-нуа. Портнос. Портной-ой-ой-ой!

— Вот смотрю я на тебя снизу вверх, — сказал я. — Какие же вы, женщины, большие! Глянь, какая ты патриотичная! Тебе нравится побеждать, правда, милая? Ты знаешь, как оседлать победу! Ах, какая ты правильная! Ты потрясающая, ей-Богу — такая честь познакомиться с тобой. Послушай, возьми меня с собой, Героиня! Возьми меня с собой в горы! Я буду ворочать валуны до потери сознания — если в этом заключается добродетельность. Почему бы мне не стать добродетельным? Хорошим, хорошим, хорошим-прехорошим — правда? Жить только по твердым принципам. Без компромиссов! Пусть злодеями будут другие парни, правильно? Пусть в этой бойне участвуют гои. Пусть проклятия падут только на гойские головы. Если мне написано на роду быть аскетом, то пусть так и будет! Жизнь, исполненная лишений, самопожертвования, изнурительного труда и самоограничений. Звучит заманчиво! Ах, мне бы почувствовать вкус этих камней! Я уже его чую! Возьми меня с собой — в Портнойскую жизнь!

— Тебе надо вернуться домой.

— Совсем наоборот! Я должен остаться! Остаться! Купить себе шорты цвета хаки — и стать мужчиной!

— Поступай, как хочешь, — ответила она. — Я ухожу.

— Нет, Героиня, нет! — закричал я, потому что, похоже, начинал немного любить ее. — Ах, какая досада…

Ей это понравилось. Она посмотрела на меня с таким торжеством, словно я, наконец, согласился принять правду о себе. Пошла она на хуй!

— Я хотел сказать — какая досада, что я не могу трахнуть такую большую здоровую девушку, как ты.

Ее аж передернуло от омерзения:

— Скажи, пожалуйста, — зачем ты все время говоришь это слово?

— А что, в горах мальчики не говорят — «трахаться»?

— Нет, — ответила она коротко. — Они говорят по-другому.

— Ясно, — сказал я. — Это потому, что они не кипят от ярости, как я! От ярости к высокомерию!

И я схватил ее за ногу. Потому что мне этого мало. Я ДОЛЖЕН ИМЕТЬ…

— Что именно?

— Нет! — завизжала она.

— Да!

— Нет!

— Тогда, — взмолился я, когда она поволокла меня к двери, — я ведь не отпускал ее ногу, — тогда позволь мне хотя бы полизать твою пизду! Это я еще умею делать!

— Свинья!

И она врезала мне. Со всей силы. Нога первопроходчицы впечаталась мне прямо под сердце. Я это вымаливал? Кто знает, в чем мое предназначение? Может быть, я просто ноль. Может, мне нужно быть самим собой. Может, я и стал тем, кем должен был стать — лизуном, ртом, который жаждет пизды! Лижи! И не рыпайся! Может быть, самое мудрое решение для меня — жить на четвереньках. Ползти по жизни и лакомиться пиздой. Я вправе определять, что правильно, а что — нет, право быть отцами семейств предоставь прямоходящим. Зачем тебе сооружать в свою честь монументы, когда прямо по улицам гуляет такой лакомый кусочек?

Ползи по жизни! Вот только жив ли я? Голова у меня идет кругом, тошнота подступает к горлу. Ох, мое сердце! I И это в Израиле! Там, где все остальные евреи находят прибежище, спокойствие и приют, — Портной помирает! Там, где все остальные евреи процветают, — я испускаю дух! А ведь я всего-то хотел развлечь ее и поразвлечься немного сам. Ну почему к любому удовольствию прицеплен вагон, в котором следует возмездие? Свинья?! Кто — я?! Все повторяется снова — меня вновь нанизали на прошлое, на то, что было, а не на то, что будет! Хлопает дверь. Она ушла. Ушла моя спасительница, моя соплеменница, — и я вновь корчусь на полу со своими ВОСПОМИНАНИЯМИ. Лежу и хнычу. О, мое бесконечное детство! От которого мне не избавиться. Или которому не избавиться от меня! Вот именно! Вспомни о редиске. О редиске, которую я самолично выращивал на клочке земли позади дома, рядом с дверью в подвал. Моя кибуца! Редиска, морковь, петрушка — да, я тоже патриот, только я патриот другой земли! (Где, впрочем, я тоже не чувствую себя дома!) Но как же тогда быть с фольгой, которую я собирал? Как быть с кляссером, в который тщательно вклеены марки, рассказывающие о разгроме врага! А модели самолетов? Мой «пайпер», мой «хокер харрикеин», мой «спитфайр»! Как все это могло приключиться с тем хорошим мальчиком, который обожал английские военно-воздушные силы и Большую Четверку. О, какие надежды я возлагал на Ялту и на Думбартон-Оукс! Как я молился за ООН! Умирать? Почему? Наказание? За что? Импотенция? По какой такой причине?

Мартышкина месть. Конечно же.

— АЛЕКСАНДР ПОРТНОЙ, ЗА УНИЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА МЭРИ-ДЖЕЙН РИД В РИМЕ, А ТАКЖЕ ЗА МНОЖЕСТВО ДРУГИХ ПРЕСТУПНЫХ ДЕЯНИЙ, СРЕДИ КОТОРЫХ ВЫДЕЛИМ ЭКСПЛУАТАЦИЮ ЕЕ ПИЗДЫ, — ВЫ ПРИГОВАРИВАЕТЕСЬ К ИМПОТЕНЦИИ. ВЕСЕЛИТЕСЬ!

— Но, Ваша честь, она уже совершеннолетняя…

— НЕ ЕБИТЕ МНЕ МОЗГИ СВОЕЙ ЮРИСПРУДЕНЦИЕЙ, ПОРТНОЙ. ВЫ ОТЛИЧАЕТЕ ПЛОХОЕ ОТ ХОРОШЕГО. ВЫ ЗНАЛИ, ЧТО УНИЖАЕТЕ ДОСТОИНСТВО ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА. И ЗА СОДЕЯННОЕ ВАМИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ВЫ СПРАВЕДЛИВО ПРИГОВОВОРЕНЫ К ИМПОТЕНЦИИ. ПОТРУДИТЕСЬ ТЕПЕРЬ ПОИСКАТЬ ТЕПЕРЬ ИНЫЕ СПОСОБЫ УНИЗИТЬ ЧЕЛОВЕКА.

— Но, Ваша честь, если позволите… Она и без того была опустившейся личностью. Стоит ли мне расшифровывать словосочетание «Лас-Вегас»?.

— АХ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ СПОСОБ ЗАЩИТЫ, ПРОСТО ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ. НЕПРЕМЕННО ПОВЛИЯЕТ НА СМЯГЧЕНИЕ ПРИГОВОРА. ВОТ КАК МЫ ЗАБОТИМСЯ О НЕУДАЧНИКАХ. А ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ КОМИССИИ? ВОТ КАК, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЛЮДЯМ ПРЕДОСТАВЛЯЮТСЯ РАВНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ СУКИН СЫН!

— Ваша честь, пожалуйста — могу ли я обратиться к присяжным? Понимаете, я всего лишь хотел… чего же я хотел?.. В общем, я просто хотел немного поразвлечься. Вoт и все.

— АХ ТЫ СУКИН СЫН!

— Но, черт подери, имею я право немного поразвлечься? Почему малейшее мое действие, направленное на получение самой малой толики удовольствия, тут же объявляется незаконным? Почему — если весь остальной мир аж хрюкает от удовольствия, катаясь в грязи? Свинья?! Пришла бы лучше в мой офис, посмотрела бы на жалобы, которые скапливаются на моем столе за одно утро! Посмотрела бы, что вытворяют друг с другом люди из алчности и ненависти! Ради денег! Ради власти! Ради того, чтобы просто досадить кому-то! Вовсе без причин! Пусть посмотрит, через какие адские муки приходится пройти черномазым, чтобы получить ссуду на строительство дома! Человеку необходим зонт на случай дождя, как говаривал мой папа. Пусть посмотрит, как вкалывают свиньи для того, чтобы этот зонт был у каждого! Я говорю про настоящих свиней — я говорю о профессионалах. Кто, по-вашему, добился того, что банки перестали отказывать в приеме на работу неграм и пуэрториканцам, кто отправился в Гарлем искать кандидатов на должности в банках? Кто сделал эту простенькую вещь? Эта свинья, леди, — Портной! Вам хочется обзывать других свиньями? А вы зайдите ко мне в контору, посмотрите на папку «Входящие письма» — в любое время! Я покажу вам настоящих свиней. Вы увидите, что они вытворяют — и безо всяких последствий! Они делают это, не задумываясь ни на секунду! Уязвить беззащитного — это для них радость! Это вызывает у них улыбку! Поднимает настроение! Ложь, воровство, взяточничество — подобные дела они творят, доктор, даже не моргнув глазом. Равнодушие! Всем на все наплевать! Никто из них еще не терпел краха из-за своих преступлений — хоть бы у кого-нибудь случилось несварение желудка! Но со мной дело обстоит иначе. Я посмел отхватить совершенно необычный ломоть, причем во время отпуска — и теперь не могу заставить свой член восстать! Упаси меня Господь накромсать из своего матраса лозунгов: «Именем закона — ни с места!» Интересно, что бы они со мной сделали, если бы я осмелился на подобный поступок? Посадили бы на электрический стул? Мне хочется кричать! Можно мне закричать? Заставит ли мой крик вздрогнуть тех, кто ожидает в приемной? Может быть, больше всего на свете мне хочется сейчас взвыть. Просто взвыть! Забыть слова и выть!

— Говорит полиция! Вы окружены, Портной! Выходите и отдайте свой долг обществу!

— Пошли вы в жопу, фараоны проклятые!

— Считаем до трех. При счете «три» ты выходишь с поднятыми руками, бешеный пес! Или мы открываем огонь! Один…

— Стреляйте, говнюки, мне плевать! Я сейчас нарежу на лоскуты свой матрас.

— Два!

— По крайней мере, я славно прожил отпущенные мне годы..

Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!!!

КУЛЬМИНАЦИЯ

— Нуте-с (сказал доктор). Приступим, пошалюй. Да?

КРАТКИЙ ГЛОССАРИЙ

Бар-мицва — обряд конфирмации в иудаизме.

Гониф — вор, плут.

Мешуггене — чудак.

Пишер — «зассанец», маленький озорной мальчишка.

Рош-Хашана — иудейский Новый год.

Шванц, шланг — половой член.

Шикса — женщина-нееврейка (презр.).

Шлемиель — растяпа, неудачник.

Шмальц — слезливость, сентиментальность, «сопли».

Шмендрик — дурак дураком.

Шмегег — олух.

ЦЕНА СМЕХА, ИЛИ МАГИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА ФИЛИПА РОТА

Давно известно, и не нам, русским, меньше чем за десятилетие пережившим один из самых крутых виражей многовековой национальной истории, подвергать сомнению один из наиболее бесспорных постулатов, сформулированных классиками «единственно верного» учения: со своим прошлым и мифами, суевериями и предрассудками, фобиями и табу человечество расстается смеясь. Когда умершие в трагедии боги нежданно-негаданно воскресают в фарсе, это уже обнадеживает. Ибо, как заметил автор бессмертного «Ревизора», «ничего более не боится человек так, как смеха… Боясь смеха, человек удержится от того, от чего бы не удержала его никакая сила». Когда Сталин и Гитлер (ряд можно продолжить: Мао Цзэдун, Франсиско Франко, Робеспьер, Кромвель и так далее, вплоть до Ивана Грозного и Чингис-хана) становятся персонажами бурлеска и фарса, значит, их время уже миновало. И человечество, хоть и принося из века в век кровавые гекатомбы на алтарь собственного невежества, все же чему-то учится на своих ошибках.

Уместно, однако, задаться вопросом далеко не праздным: какова цена этого исцеляющего, отрезвляющего, сообщающего вещам и событиям их истинную, объективную перспективу смеха? И другим, прямо вытекающим из предшествующего: каково соотношение смеха и горечи в каждую отдельно взятую историческую эпоху? В частности, в XX веке, явившим миру невиданные ранее по производительности и виртуозности конвейерные системы отправления кровавых культов и, в то же время, сделавшем общественным достоянием целую смеховую культуру (и в частности литературу), равной которой, пожалуй, не было со времен Вольтера, а может быть, и Рабле?

На зеркало неча пенять, коли рожа крива, гласит народная мудрость. Однако — пеняют, и еще как. И человек, отдающий себе в этом отчет (тем более — литератор, тем более — живущий в пору современного нам беспрецедентного информационного взрыва), по определению должен быть не только очень умным, но и очень мужественным человеком.

Я задумался обо всем этом, перелистывая страницы наконец-то готовящегося к печати в нашей стране романа Филипа Рота «Болезнь Портного» (1969) — романа безудержно смешного и, между прочим, едва не стоившего жизни его автору, произошедшему на свет немногим более шестидесяти лет назад в не самой, между прочим, недемократической из стран земного шара — США.

Нет, Филип Рот, разумеется, не Сальман Рушди, а Соединенные Штаты Америки — не постшахский Иран, где женщину могут побить каменьями, если она осмелится появиться на улице с открытым лицом. И все-таки, все-таки… не слишком ли много общих черт и черточек у истинного исламского фундаментализма и неистового экстремизма ревнителей чистоты замешанной на религии сионистской морали, находящей десятки тысяч явных и неявных приверженцев даже в стране и цивилизации, которую общепринято считать «плавильным котлом» народов и наций, сглаживающим и нейтрализующим крайности этнического и религиозного свойства?

Уроженец штата Нью-Джерси, выпускник Бакнеллского и Чикагского университетов, дебютировавший в 1959 году повестью «Прощай, Коламбус!» (неуловимо напоминающая чем-то незабываемую жизненную одиссею Холдена Колфилда из романа Сэлинджера, она также впервые предстает глазам отечественного читателя), а ныне — автор почти двух десятков книг, отмеченных удивительной целостностью художественного мира и столь же поразительным разнообразием образно-изобразительного инструментария, Филип Рот, судя по всему, на такую острую реакцию современников не рассчитывал. Набрасывая точными штрихами портрет своего сверстника и сочными, щедрыми мазками — групповой портрет среды, из которой тот вышел, он был всего лишь честен и объективен. И создал книгу, революционизировавшую романный жанр в современной американской прозе, по мнению одних, и — злонамеренный гротеск на родственников, друзей и близких, по мнению других.

Первые — вроде журнала «Виллидж войс», представлявшего крути леворадикальной американской интеллигенции на исходе «бурных 60-х», писавшего: «Он явил миру шедевр галлюцинативной прозы и социальной озабоченности, а также создал автобиографию Америки», — пророчили Филипу Роту славу первого литератора США (и, заметим, позже его действительно удостоили членства в Национальном Институте Искусств и Словесности — своего рода литературной академии Америки), вторые — громогласно заявляли, что он опозорил все еврейское население огромной заокеанской страны, снабдив оружием инициаторов хулиганских антисемитских выходок, и настоятельно рекомендовали ему сменить место жительства. Что, скажем в скобках, Филип Рот и сделал, надолго переселившись в Лондон.

Зададимся вопросом: чем же молодой, подающий надежды писатель навлек на себя такие страсти? И чем не угодило ему вполне типичное для выходца из мелкобуржуазной еврейской семьи окружение, что он наделил его такими гротескно-сатирическими чертами?

Сегодня, с дистанции четверти века, убеждаешься: сынам и дщерям Израилевым, нашедшим долговременный приют и тем более появившимся на свет в США, чрезмерных резонов обижаться на Филипа Рота не было. (Скорее напротив: следовало читать и перечитывать его романы внимательно, делая для себя экзистенциальные, если уж не житейские, выводы.) Обижаться и оскорбляться, по большому счету, надо было… Америке. Ибо и впрямь то и дело обретающее фарсово-бурлескную окраску жизнетечение главного героя «Болезни Портного», с его болезненно острым ощущением замкнутости существования в семейном и имущественном кругу, изначальной предписанностью и расписанностью по клеточкам будущего, вплоть до гробовой доски, жизненного удела, сосредоточенностью на мелких и мелочных страстях и страстишках, на поверку оказалось ничем иным, нежели одним из ликов поработившего массовое сознание Америки банального буржуазного конформизма. А что, как не этот конформизм, становилось объектом бескомпромиссного неприятия Сэлинджера и его автобиографического героя, апокалипсической сатиры Курта Воннегута, язвительного гротеска Джозефа Хеллера в романах «Что-то случилось» и «Чистое золото», наконец Джона Апдайка, в те же годы начавшего свою монументальную тетралогию о «Кролике» Гарри Энгстроме?

Проще говоря, истоки, беды были чисто американскими; еврейским указывалось лишь ее внешнее обличие. Но и это обличие не могло, разумеется, не внести соответствующих корректив в кривую парадоксальных судеб героев Филипа Рота и творческой судьбы их создателя. Неисчислимые фобии и табу, в известной мере обусловленные трагически сложившимся уделом народа, на долю которого в XX столетии выпал Холокауст, еврейские погромы в Восточной Европе, ГУЛАГ в необозримой сталинской империи, амбивалентное сознание богоизбранности и вытекающие из него «комплексы» национальной исключительности (в частности, в интеллектуальной, моральной, духовной областях), — все это надолго определило парадоксальное, трагикомическое мироощущение персонажей произведений писателя, какие бы имена они ни носили: Алекс в «Болезни Портного», Кепеш в «Профессоре желания» (1977), Тарновски в «Моей мужской жизни» (1974), Цукерман в «Уроке анатомии» (1983)…

Секс, быть может, та сфера жизнепроявления, где эти атавистические страхи и павловские «условные рефлексы» обозначают себя наиболее явно. И, приходится признать, у критиков, возводивших Рота в ранг основоположников «комического эпоса» эротического бытия соотечественников, были на то немалые основания: тут барочная щедрость его таланта проявила себя в полной мере. Однако перелистываешь эти, вызывающие то смех до колик, то болезненную дрожь страницы его книг — и вспоминаешь аналогичные страницы в романах Дж. Хеллера, Дж. Апдайка и, быть может, самого яркого из представителей этой плеяды литераторов в США — Генри Миллера. Что поделать: еще за двадцатилетие до рождения Филипа Рота секс стал объектом поистине общенациональной одержимости в США и, что неудивительно, вечным полем экспериментаторства для лучших американских писателей. Так что и тут, в этой причудливейшей и наименее предсказуемой из сфер человеческого поведения, еврейское оказывается оболочкой, частностью, а общеамериканское — закономерностью. (Раскройте, к примеру, пародийно-эпатажный короткий роман Ф. Рота «Грудь» (1972),[8] вышедший у нас на гребне перестроечной либерализации законов о печати и средствах массовой информации, — и вы без труда в этом убедитесь.)

Веселые, а чаще грустные эскапады персонажей Филипа Рота, думается, способны навести сегодня скорее на серьезные, нежели приятно-легкомысленные, раздумья. Они, если отвлечься от непосредственно событийной канвы, не что иное, как призыв к современникам трезво и без иллюзий оценить собственное место в действительности.

Опыт истории доказывает, что в жизни все повторяется, однако в самой повторяемости действуют неписаные — и никем пока не сформулированные — законы изменчивости. Благонамеренные родители Алекса прочили ему судьбу если не великого Альберта Эйнштейна, то, по крайней мере, доктора Киссинджера. А в прижизненном уделе вызвавшего этого героя к жизни Филипа Рота явственно отразились определенные черты творческой эволюции другого писателя — Франца Кафки. Но отразились, к счастью, без роковой ноты неотвратимой предрешенности, без мучительного безвременного конца… Так что хоть в чем-то, похоже, конец XX века оказался лучше его начала.

Есть о чем задуматься и нам. Задуматься в пору, когда в итоге очередного кульбита международной истории тысячам этнических россиян (звучит-то как! язык с трудом поворачивается) угрожает участь стать первым, после евреев, народом без прочного прибежища; задуматься, когда тысячи наших соотечественников, с отчаянья уверовав в миф по имени «Американская Мечта», всеми правдами и неправдами стремятся выкроить для себя крохотное местечко под солнцем за океаном. Снимаясь с места — а тем более в очередной раз обживая родные места, — особенно важно отдать себе отчет в том, кто мы, ради чего живем и чего добиваемся. И не в последнюю очередь: что нам мешает жить по-человечески. На этот вопрос, думается, может, в числе других, ответить творчество американца Филипа Рота.

Одним словом, не вредно вспомнить мудрый завет Декарта: «Попытаемся же логично мыслить — вот основа нравственности».

НИКОЛАЙ ПАЛЬЦЕВ

notes

Примечания

1

Знаменитый американский бейсболист.

2

Главный герой знаменитого рассказа Ф. Кафки «Превращение».

3

Университетский колледж Лос-Анджелеса.

4

Перевод А. Парина.

5

Все! (итал.).

6

Перифраз псалма 136.

7

Это я (фр.).

8

Роман Ф. Рота «Грудь» в русском переводе вышел в издательстве «Полина» в 1993 году.

Table of Contents

Филип Рот Болезнь Портного

САМЫЙ НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ИЗ ВСЕХ ВСТРЕЧЕННЫХ МНОЮ ПЕРСОНАЖЕЙ

ДРОЧКА

ЕВРЕЙСКИЙ БЛЮЗ

ПИЗДОМАНИЯ

НАИБОЛЕЕ РАСПРОСТРАНЕННАЯ ФОРМА ДЕГРАДАЦИИ В СЕКСУАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

В ССЫЛКЕ

КУЛЬМИНАЦИЯ

КРАТКИЙ ГЛОССАРИЙ

ЦЕНА СМЕХА, ИЛИ МАГИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА ФИЛИПА РОТА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8