Annotation

Книга написана на основе документальных материалов из архивов ФСБ по истории «Смерш». В центре романа - судьбы и характеры людей, оказавшихся по разные стороны видимого и невидимого фронта Великой Отечественной войны. Главный герой - некий агент Максимов-Кравченко-Доронин. Кто он - офицер советских разведорганов? Или награжденный четырьмя боевыми наградами рейха лейтенант СД? Похоже, под его биографией-легендой потрудились аналитики многих разведслужб…

- Евгений Александрович Толстых

- Часть первая

- Глава вторая. Герлиц

- Глава третья. Доронин

- Глава четвертая. Разведка

- Глава пятая. Возвращение

- Глава шестая. Минск

- Глава седьмая. Вербовка

- Глава восьмая. Задание

- Часть вторая

- Глава вторая. Парашютисты

- Глава третья. Разведчики

- Глава четвертая. Раздор

- Глава пятая. Шпионы

- Глава шестая. Абакумов

- Глава седьмая. Начало

- Глава восьмая. Игра

- Глава девятая. Встреча

- Глава десятая. Врача!

- Глава одиннадцатая. Иванов

- Часть третья

- Глава вторая. Оплошности

- Глава третья. Путь

- Глава четвертая. Провал

- Глава пятая. Прокурор

- Глава шестая. Больница

- Глава седьмая. Запрос

- Глава восьмая. Никто

- Глава девятая. Эпилог

Евгений Александрович Толстых

Агент «Никто»: из истории «Смерш»

События, происходящие в романе, во многом документальны, а персонажи - не вымышлены. Впрочем, не обошлось без авторской фантазии, иначе то, что вы держите в руках, называлось бы по-другому, например документальной повестью.

В центре романа - судьбы и характеры людей, оказавшихся по разные стороны видимого и невидимого фронта Великой Отечественной войны. Речь идет о противостоянии двух спецслужб - советской контрразведки «Смерш» и немецкого абвера.

Стараясь не мешать вам вместе с героями повествования преодолевать «сюжетные рифы», я время от времени буду позволять себе небольшие авторские ремарки, единственная цель которых - напомнить вам об особенностях времени, в котором разворачиваются события романа. Это - первая ремарка. О «Смерш», который в последние годы некоторые «исследователи» отечественной истории пытались представить как цепь заградительных отрядов, стреляющих в спину красноармейцам.

19 апреля 1943 года постановлением Совета Народных Комиссаров СССР № 415-138 Управление Особых отделов НКВД было преобразовано в Главное управление контрразведки (ГУКР) «Смерш» Наркомата обороны СССР. Почти два года кровопролитной, жестокой войны понадобилось высшему военно-политическому руководству страны, чтобы осознать необходимость создания особой службы, способной противостоять натиску разведывательно-диверсионных команд гитлеровской Германии, начавших активные действия накануне вооруженного вторжения в СССР.

За неделю до начала операции «Барбаросса» на территорию, прилегающую к Государственной границе Советского Союза, поодиночке и целыми группами стали проникать агенты вермахта, переодетые в форму солдат и офицеров Красной Армии, владеющие русским языком и снабженные необходимыми документами. Они должны были сеять панику в воинских формированиях и среди мирного населения, способствуя дезорганизации линии обороны и тыла Красной Армии; разрушать коммуникации (мосты, железнодорожные пути, каналы телефонно-телеграфной связи), уничтожать объекты снабжения и жизнеобеспечения советских Вооруженных Сил и гражданского тыла. На многих участках фронта, возникшего утром 22 июня 1941 года, действия немецких диверсионно-разведывательных групп нанесли значительный урон частям Красной Армии. Так, перед самым началом артиллерийской подготовки в приграничном Бресте и на железнодорожной станции погас свет, вышел из строя водопровод. До сих пор военные историки не могут внятно объяснить, почему гарнизон Брестской крепости был вынужден обороняться, укрывшись за стенами старинной цитадели, тогда как к лету 41-го вдоль западной границы по проектам генерала Д.М. Карбышева были построены мощные современные фортификационные сооружения.

Агентура противника орудовала сначала в прифронтовой полосе, а потом и в советском тылу, не опасаясь разоблачения. Дело в том, что согласно Приказу Наркомата обороны СССР №171, изданному в 1940 году, для военнослужащих Красной Армии предусматривался единый документ - красноармейская книжка. Однако в соответствии с пунктом №7 того же Приказа в действующей армии такая книжка не вводилась. Младшие командиры и рядовые бойцы, участвовавшие в боях с немцами, не имели документов! Это привело к тому, что в начале войны в число выходивших из окружения советских воинов внедрилось немало солдат гитлеровского полка (с 1942 года - дивизии) специального назначения «Бранденбург 800», приписанного к абверу. К тому времени германский спецназ, которым командовали сначала генерал-майор Пфульштайн, затем генерал-лейтенант Кюльвейн, обладал богатым оперативным багажом, целый батальон «бранденбуржцев» был укомплектован солдатами и офицерами, владеющими русским языком. Действия этого подразделения нанесли Красной Армии огромный вред.

В октябре 1942 года Наркомат обороны Приказом №330 обязал интендантские службы в 15-дневный срок изготовить и обеспечить действующую армию документами, удостоверяющими личность. Однако до конца 1942 года в большинстве подразделений красноармейские книжки так и не появились. Это давало возможность вражеским агентам почти свободно передвигаться в зоне боевых действий и в тылу наших войск.

Тем не менее, сотрудникам НКВД удавалось выявлять, задерживать или уничтожать значительную часть засылаемой в наш тыл немецкой агентуры. После поражения под Москвой немецкие разведорганы начали применять тактику массовой заброски разведчиков и диверсантов за линию фронта. Агентов вербовали в основном из числа военнопленных. Завербованные проходили необходимый инструктаж и переправлялись в прифронтовую полосу. Уровень подготовки «шпионов» был чрезвычайно низок, ставка на «массовость» не позволяла проводить тщательный отбор, внося в список лишь явно антисоветски настроенных кандидатов, людей, интеллектуально и физически способных выполнять задачи разведывательно-террористического характера. В итоге с июня по декабрь 1941 года Особыми отделами НКВД СССР было арестовано: 2343 шпиона, 669 диверсантов, 4647 изменников.

С лета 1942 года командование вермахта начинает более ответственно подходить к подготовке агентуры, действующей на Восточном направлении. В тылу, параллельно линии фронта, создаются разведывательно-диверсионные школы: в Вано-Нурси (Эстония), в Минске, Витебске, Борисове, Смоленске, Орле, Полтаве, Конотопе, Запорожье, Крыму. В каждой из них - сотни курсантов: их учат собирать информацию, закладывать взрывчатку, вести пропагандистские беседы. Конечно, за 2-3 месяца занятий можно овладеть лишь азами «шпионского» ремесла, но «выпускники 1943-го» уже не похожи на «ширпотреб 1941-го».

И это поняли в Москве. Весной 1943-го заместитель Председателя Государственного комитета обороны, Нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия вызвал начальника Управления Особых отделов НКВД. Комиссару госбезопасности 2-го ранга Виктору Абакумову было предложено возглавить новую структуру - Главное управление контрразведки «Смерш» («Смерть шпионам!»).

21 апреля 1943 года ГКО утвердил положение о Главном управлении контрразведки (ГУКР) «Смерш» НКО СССР. ГУКР входило в состав ГКО, начальник ГУКРа являлся заместителем Наркома обороны и подчинялся непосредственно И.В. Сталину. Правда, через месяц Абакумов был освобожден от должности заместителя Наркома обороны, но это не означало, что между ним и Сталиным появились промежуточные начальники: «Смерш» «замыкался» на Верховного.

Заместителями Абакумова были назначены генерал-лейтенанты Н.Селивановский (разведывательная работа), И.Бабич, П.Мешик, все - кадровые сотрудники органов ОГПУ-НКВД с большим опытом практической работы.

Задачи, поставленные перед «Смерш», мало отличались от направлений работы Особых отделов: борьба со шпионажем, диверсиями, террором и другими видами подрывной деятельности противника и его агентуры; выявление антисоветских элементов, дезертиров, членовредителей; проверка военнослужащих, бывших в плену или окружении.

Структура «Смерш» - 11 отделов:

11. Агентурно-оперативная работа в центральном аппарате Наркомата обороны. (Теперь понятно, почему между Абакумовым и Сталиным не было промежуточных звеньев.)

12. Работа среди военнопленных, проверка военнослужащих Красной Армии, бывших в плену или окружении.

13. Борьба с немецкой агентурой, забрасываемой в тыл Красной Армии.

14. Работа в тылу противника по выявлению агентов, забрасываемых в части Красной Армии.

15. Руководство работой органов «Смерш» в военных округах.

16. Следственный отдел.

17. Отдел оперативного учета и статистики.

18. Отдел оперативной техники.

19. Отдел обысков, арестов и наружного наблюдения.

10. Отдел «С», работающий по особым заданиям.

11. Шифровальный отдел.

В центральном аппарате ГУКР «Смерш» работало 646 человек.

Сотрудников контрразведки можно было встретить в каждом фронтовом подразделении, в структурах тыла. Им противостояла хорошо отлаженная машина шпионажа, диверсий и террора гитлеровской Германии. Среди агентов абвера и СД встречались весьма серьезные противники.

Часть первая

Глава первая. Псих

- Вань! Слышь, Иван! Да брось ты это ружье, успеешь еще наиграться. Ты мне лучше про Москву расскажи.

Иван, молоденький боец, в 14 лет безуспешно пытавшийся сбежать на фронт, но надевший военную форму, когда уже отгремели залпы победного салюта, нехотя отложил новенький карабин, полученный им только вчера взамен допотопного «мосина», и с досадой вздохнул. Вот уже месяц они с ефрейтором Вьюгиным охраняли участок железнодорожного полотна, соединяющего Минск с районным центром Смолевичи. Жили в придорожной будке, по документам значащейся как «блокпост № 722 километр». Раз в сутки дежурный по кухне привозил им завтрак-обед-ужин; раз в неделю их подменяли на пару часов, отпуская в баню, - все остальное время личный состав блокпоста делил на двоих. Ефрейтор Николай Вьюгин, 22-летний крепыш из Ярославля, успевший хватить фронтового лиха, о чем говорили позвякивающие на груди медали «За отвагу» и «За победу над Германией», был из категории внимательных слушателей. Не стеснялся спрашивать, если чего не знал. А не знал многого: «За три года в нашей школе я только букварь и успел изучить, перед тем как пустить его на самокрутки. А там уж академия по имени “война” образовывала…» - посмеивался Вьюгин и заставлял напарника, считавшегося «столичной штучкой», пополнять багаж знаний.

- Да я в Москве был всего-то два раза, и то с экскурсией, - в очередной раз попытался увильнуть от «басен» Иван, проживший всю свою недлинную жизнь в Серпухове.

- Вот, Вань, так ты всегда. Не хочешь по-хорошему. Тогда давай по всей форме. Рядовой Марков, доложите обстановку!

Иван чертыхнулся, застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки и поднес ладонь к краю пилотки:

- Докладывает боец 152-й роты войск МВД красноармеец Марков. 12 мая 1946 года за время моего дежурства в районе блокпоста №722 никаких происшествий не произошло. Подозрительных лиц не замечено.

- Опять ты не прав, красноармеец Марков.

- Это почему?

- А ты оглянись.

…Вырезав своим силуэтом на диске заходящего солнца какой-то неуклюжий контур, к блокпосту со стороны Минска приближался человек. По очертаниям можно было догадаться, что это мужчина, что дорога дается ему нелегко - он то и дело соскальзывал с насыпи, снова взбирался на нее, словно боялся потерять из виду матово поблескивающие рельсы. Через пару минут, по мере приближения к посту, портрет «путешественника» стал более отчетливым. На вид ему было лет 30, высокий, с покатыми плечами. На нем были старые немецкие армейские штаны; несуразные, разбитые вдребезги ботинки без шнурков, какая-то деревенская куртка, ровесница Первой мировой войны, и замасленная, с полуоторванной звездой буденновка.

- У вас там в Минске что, бал-маскарад объявили в честь первой годовщины победы над немецким фашизмом? - съязвил Вьюгин, оглядывая гостя.

- Можно мне присесть? - произнес незнакомец хрипловатым голосом и, не дожидаясь ответа, побрел к стоящей под окнами будки самодельной скамейке, бормоча вполголоса:

Вечер был, сияли звезды,

На дворе мороз трещал,

Шел по улице малютка,

Посинел и весь дрожал.

«Путешественник» устало опустился на скамейку и молча повернул лицо к Вьюгину.

- Ты кто будешь, дядя? - стараясь казаться строгим, спросил немного обескураженный Вьюгин.

- Никто, - и глухо продекламировал: - Никто. Пришел ниоткуда. Иду в никуда, - произнес странный человек.

Белеет парус одинокий,

Как лебединое крыло,

И грустен путник одинокий;

У ног колчан, в руке весло.

- А документы, гражданин, у вас какие-нибудь имеются? - спросил Марков, стараясь направить диалог с незнакомцем в привычное для себя русло.

- Документов у меня нет. Нет…

Это было давно… Я не помню, когда это было…

Пронеслись, как виденья, - и канули в вечность года,

Утомленное сердце о прошлом теперь позабыло…

Это было давно… Я не помню, когда это было.

Может быть - никогда…

Незнакомец вытянул ноги и лениво прикрыл глаза.

- Так, гражданин, а ну встать! Здесь охраняемая территория, а не районный клуб - разразился Вьюгин. Ваши документы!

Вьюгин терял терпение: во-первых, литературные упражнения незнакомца поневоле напоминали ему о недостатках трехклассного образования, а во-вторых, и в-главных, этот явно странный тип не подчинялся ему, ефрейтору МВД при исполнении им служебных обязанностей!

- У меня нет документов, но я все о себе расскажу. Зовут Борис Иванович Сорокин. Родился в 1922 году в Москве.

Вьюгин стрельнул глазами в сторону Маркова, дескать - землячок твой.

- Меня из больницы отпустили, - продолжал назвавшийся Сорокиным, - из Минской психиатрической. Лечился я там. А теперь отпустили. Иду в Загорье. Это недалеко от Смолевичей. Там живут дальние родственники, надеюсь, они помогут мне добраться до Москвы. Вы чего-нибудь поесть не дадите?

Марков вопросительно посмотрел на Вьюгина, тот кивнул. Иван пошел в будку, где в старом вычищенном ящике из-под патронов они хранили «неприкосновенный», время от времени обновляемый запас продовольствия - краюху хлеба и пяток вобл.

Через оконное стекло было видно, как солдат достал из-под стола заветный ящик, извлек оттуда пару рыбин, раскрыл складной нож, примерился отрезать ломоть серого хлеба. Неожиданно «путешественник» натренированным пружинистым движением выбросил вперед казавшееся расслабленным и немощным тело и бросился бежать. На мгновение Вьюгин оторопел от такой перемены в поведении Сорокина, но лишь на мгновение. В два прыжка он догнал беглеца и повалил его на землю.

- Ты куда, псих? А ужинать передумал?

Подоспевший Марков помог поднять Сорокина, обыскать и отвести в будку. Дверь заперли на щеколду, Марков положил на колени новенький карабин и сел напротив гостя. Вьюгин крутанул ручку старенького полевого телефона, ими оснастили блокпосты вдоль железной дороги, связав их со штабом роты.

- Дежурный! Дежурный! Это 722-й блокпост, ефрейтор Вьюгин. Мы тут задержали одного… Странный какой-то. Нет, без оружия. Документов тоже нет. Говорит, отпущен из психбольницы. То ли на побывку, то ли насовсем, хрен его поймет… Да нет, он не прикидывается, он и вправду псих - все стихи какие-то рассказывает. Говорит, идет в Загорье, это километров восемь отсюда… Отпусти его, он по дороге кому-нибудь башку свернет… Буйный, бежать пытался… Кто приедет?.. Добро, ждем! Конец связи.

Примерно через час к блокпосту подкатили два автоматчика на трофейном NSU с коляской. Сорокина погрузили в люльку. И через полчаса его заперли в пустой камере местного отделения милиции. Утром он сидел в кабинете уполномоченного Смолевического райотдела МВД лейтенанта Костина.

- … Зачем бежал-то? Если тебя из больницы отпустили, мы сейчас туда позвоним, уточним, заставим тебе справку дать - и пойдешь спокойно в свое Загорье, даже подкинем на попутке, - участливо сказал лейтенант и потянулся к телефону.

- Не звоните, не надо! - забеспокоился Сорокин. - Я не псих. Так, поморочил немного ребятам голову. Пишите протокол. Моя фамилия действительно Сорокин, зовут Борисом Михайловичем. Родился в Москве. Лет до 13 беспризорничал. Потом детдом. Вы не были в Москве? Там есть такая улица, Матросская Тишина. На этой улице - детдом.

А потом я оказался далеко от Москвы, в Киргизии. Вы не были в Киргизии? Во Фрунзе? Там в 1939 году я был осужден по статье 162 к пяти годам лишения свободы. Мне было 17 лет.

Срок мотал в Самарлаге, в 30 километрах от Куйбышева, работал на участке Красная Глинка, строил плотину гидроэлектростанции. Летом 1943-го из лагеря бежал, бродяжил без документов, жил случайными заработками. Иногда подворовывал. В 1944-м меня задержали под Воронежем и вернули в тот же лагерь, откуда бежал. Кантовался я до осени 1945-го. Потом опять бежал… Куда? А куда глаза глядят. Услышал, что в Белоруссии можно подкормиться, работенку найти. Но попался! Готов нести наказание по всей строгости закона. В Самарлаг так в Самарлаг. Оформляй, начальник… Я подпишу.

Костин подмахнул протокол, вызвал конвоира, бросил : «С этим все ясно, в камеру», - и вышел в коридор.

Время шло к обеду. До войны в небольшой столовой, что неподалеку от райотдела, можно было попить пивка, завезенного из Минска. Немцы забегаловку не тронули, сами там потягивали шнапс, а когда отступали, в спешке даже оставили кое-что из запасов. Конечно, наши передовые части основательно почистили сусеки общепита третьего рейха, но мебель и кое-какой европейский антураж уцелел, а пиво в начале весны 46-го стало почти не в диковинку. Так что в обед можно было встретить там большую часть сотрудников районной милиции. Костин заглянул в соседний кабинет, чтобы прихватить кого-нибудь из свободных оперов в попутчики и нарвался на начальника отдела.

- Какого хмыря к тебе вчера привезли? - мимоходом спросил тот, похоже, не рассчитывая на подробный ответ.

- Московский. Сначала под психа косил. Потом сознался, что в бегах. Из Самарлага дернул. По 162-й там отбывал. Вернем по месту назначения.

- Под психа, говоришь, косил? Сегодня утром ориентировка пришла. И в самом деле сбежал какой-то ненормальный из Минской психбольницы. Только почему-то его контрразведка ищет. Ты позвони на всякий случай в «Смерш».

- После обеда…

- Да ты позвони сейчас, а потом иди пиво пей.

Костин зашел в дежурку, попросил набрать коммутатор штаба округа, там его соединили с капитаном, которому он и рассказал о задержании бойцами 722-го блокпоста гражданина Сорокина.

- Высокий, курчавый, прихрамывает на правую ногу?.. - заметно нервничая, уточнил капитан.

- Да, стихи все читал, говорил, что он «ниоткуда» и уйдет в «никуда». А потом раскололся: обыкновенный уголовник.

- …И шея у него угреватая, - не унимался на том конце провода капитан.

- Да, девчата в такого сходу не влюбляются.

- Послушай, лейтенант. Я - старший опер второго отдела Управления контрразведки округа капитан Афонин. Через час буду с группой в твоем отделе. А ты пока люби, береги пуще зарплаты того, кого вы вчера задержали на насыпи. Понял? О нашем разговоре никому ни слова. От камеры не отходи!

- Да я хотел пообедать пойти, а того через день-другой на этап - и в Куйбышев.

- Лейтенант! Обедать будешь после. Поверь, аппетит придет волчий. Что до этапа, то твоему гражданину Сорокину сейчас в лагерь попасть все равно что тебе, лейтенант, в Крым на постоянное место жительства. Мечта да и только!

Глава вторая. Герлиц

Abwehr - дословно: оборона, отражение, - был создан сразу после подписания Версальского договора 1919 года. Тогда он проводил исключительно контрразведывательные операции в собственных армейских рядах, не выходя за рамки ограничений, обозначенные странами Антанты. То есть занимался, по сути, тем же, что и Особые отделы в Красной Армии до начала войны.

Впрочем, декларации о сугубо внутреннем предназначении абвера служили прикрытием главного вектора действий этой организации. Реально абвер вел разведывательную работу против СССР, Франции, Великобритании, Польши и Чехословакии. Действовал он через абверштелле при штабах приграничных военных округов в городах Кенигсберг, Бреславль, Познань, Штеттин, Мюнхен, Штутгарт и других.

Абвер последовательно возглавляли:

генерал-майор Гемп (1919-1927)

полковник Швантес (1928-1929)

полковник Бредов (1929-1932)

вице-адмирал Патциг (1932-1934)

адмирал Канарис (1935-1943)

полковник Хансен (январь-июль 1944).

В 1938 году была произведена реорганизация абвера, создано управление «Абвер-заграница» при штабе Верховного командования вооруженных сил Германии (ОКВ). Главное направление деятельности - разведывательная и подрывная работа против СССР и Великобритании.

Структура Управления выглядела так:

«Абвер-1» - разведка;

«Абвер-2» - саботаж, диверсии, террор, повстанчество, разложение армии противника;

«Абвер-3» - контрразведка;

«Абвер-заграница» - иностранный отдел;

ЦА - центральный отдел.

Отдел «Абвер-1» состоял из пяти подразделений. Отдельная группа вела разведку наземных сил СССР, Румынии, Болгарии, Турции, Ирана, Китая, Японии и других стран Ближнего и Дальнего Востока. Особая команда работала против США, Великобритании и стран Западной Европы.

Специальные группы вели разведку военно-морских сил, ВВС, промышленно-экономического потенциала интересующих абвер государств.

Существовало отдельное подразделение, изготовлявшее печати, паспорта, прочие документы для всех периферийных органов абвера, оно же конструировало специальное фотооборудование, разрабатывало рецептуру чернил для тайнописи.

Отдел «Абвер-2» считался самым засекреченным в системе военной разведки вермахта. Он готовил и забрасывал в тыл противника диверсантов и террористов; разрабатывал и изготавливал на спецпредприятиях средства массового и индивидуального террора; организовывал диверсии и теракты, создавал специальные отряды из национальных меньшинств в тылу государств, воюющих с Германией.

Этому отделу подчинялись формирования германского спецназа - соединение «Бранденбург-800» и полк «Курфюрст».

Отдел «Абвер-3» занимался контрразведкой в вооруженных силах Германии, на оборонных объектах, в военно-административных и хозяйственных учреждениях.

Отдел «Абвер-заграница» разрабатывал концепции взаимоотношений немецких вооруженных сил с армиями союзных государств, занимался изучением открытых материалов по военной тематике.

Словом, к началу Восточной кампании абвер представлял полноценную спецслужбу, способную вести работу практически в любой точке планеты. Однако руководству рейха этого показалось недостаточно, и 3 июля 1941 года начальник Главного Управления имперской безопасности Р.Гейдрих издает приказ о создании специального штаба, координирующего действия всего «шпионско-диверсионного» аппарата гитлеровской Германии. На Восточный фронт были брошены силы абвера, СД, Министерства по делам оккупированных территорий, гестапо, Министерства иностранных дел, Иностранного отдела Министерства пропаганды. Всеми этими ведомствами на конкретные участки работы были направлены специалисты по «Восточной тематике».

Но вернемся к абверу. В отличие от СД, выполнявшей руками гестапо чаще карательно-полицейские функции на оккупированной территории, военная разведка занималась «своим делом»: готовила к заброске собственную агентуру, выявляла в своих рядах вражескую, добывала информацию о дислокации партизанских отрядов, не дававших покоя фашистам.

Транспортный «Юнкерс-52» легко оторвался от взлетной полосы военного аэродрома под Минском и взял курс на запад. Пассажиров было немного: несколько пилотов 6-го воздушного флота люфтваффе, входившего в состав группы армий «Центр»; два молодых холеных офицера в эсэсовской форме не спускали глаз с темно-коричневого кожаного портфеля, который покоился на коленях одного из них, рядом сидел немолодой, лысоватый подполковник в хорошо подогнанном армейском мундире. Осанка, выверенность жестов, негромкий, спокойный голос выдавали в нем старого служаку.

Военная карьера Феликса Герлица началась еще во времена Веймарской республики. Начальство сразу приметило смышленого артиллерийского лейтенанта, имевшего склонность к иностранным языкам. Его представили одному из соратников знаменитого Вальтера Николаи, возглавлявшего тогда германскую разведку. Получасовая встреча, во время которой никто не разу не произнес слова «шпионаж», определила всю дальнейшую судьбу Феликса Герлица. В 1925-м он отправился в свою первую служебную командировку. С тех пор его неприметная фигура мелькала то на площадях Мадрида, то в тесных переулках Лиссабона. За его передвижениями наблюдали агенты контрразведок Швеции, Японии, Англии, но каждый раз Герлиц благополучно возвращался в родной Берлин, писал довольно складные отчеты о проделанной работе и получал повышение по службе.

Пришедшие к власти нацисты оценили способности Герлица, предоставив ему возможность отдохнуть от оперативной работы. Некоторое время капитан, а вскоре майор Герлиц, занимал тихие кабинеты в окружных абверштелле Гамбурга и Штеттина, но в размеренную жизнь разведчика, полтора десятка лет отработавшего на цивилизованном западном направлении, ворвался непредсказуемый «восточный ветер».

Первые дни военной кампании против России еще несли в себе отголоски победной эйфории, царившей в частях вермахта после захвата Чехословакии и аншлюса Австрии. Еще бы! Какая армия мира со времен Александра Македонского могла похвастать столь стремительным шествием по странам и континентам, падающим ниц перед военной мощью Германии. Той самой Германии, которая всего-то 20 лет назад сама стояла на коленях, униженная союзом высокомерной Европы, циничной Америки и загадочной Японии, искромсавшим немецкую территорию вдоль и поперек.

Но настал час расплаты за позор Версальского «мира». Восемнадцать дней - и нет «самостийной» Польши, унесшей в 1919 году с дележа германского добра часть Верхней Силезии, Данциг, Поморье… Шесть недель - и под ногами «белокурых бестий» Голландия и Бельгия, которая после Версаля вывесила свой флаг в округах Мальмеди и Эйпен, считавшихся в Берлине исконно немецкими… Неполных два месяца - и «Хорст Вессель» звучит в Париже! А Эльзас и Лотарингия снова немецкие! Дания, Норвегия, Северная Африка. Полное господство на морях и океанах… И вдруг - Россия! Лапотная, нищая… Но к декабрю 41-го, когда миллионная группировка вермахта застряла под Москвой и взбешенный Гитлер устроил небывалый разнос высокопоставленным генералам, в том числе «танковому гению» Гудериану, опытному разведчику Герлицу стало понятно, что на Востоке можно обломать зубы.

Абвер относился к «восточному походу» свысока. Руководство армейской разведки при каждом удобном случае подчеркивало, что Россия не является территорией, достойной пристального «шпионского» внимания, и разворачивать там агентурную сеть - все равно что скрипкой забивать гвозди. Сотрудники «службы Хенке» - разведывательного подразделения ведомства Риббентропа, - как никто другой знакомые с «восточными нюансами», в узком кругу поговаривали, что это лишь ширма, за которую абвер хочет спрятать неспособность добывать информацию в сталинской России. Сам адмирал Канарис не жаловал своим вниманием разведчиков Восточного фронта, предпочитая инспектировать абверштелле, работающие на западном направлении. Офицеры абвера злословили, что с Запада адмирал привозит картины и дорогие коньяки, а с Востока может привезти лишь неприятности.

За два первых года войны с Россией Канарис все же пару раз прилетал на Центральный фронт, но в абверкомандах его так никто и не увидел: так далеко адмирал ногой не ступил.

До конца 1942-го «восточное направление» в абвере курировал старый кадровый разведчик, полковник Пикенброк, «ходивший» на Россию еще в 1914-м в составе кавалерийского полка. Знавшие его сослуживцы шутили, что того похода Гансу хватило с избытком, поэтому к началу войны с Советами в его досье были секреты всех явных и возможных противников Германии… кроме СССР. Когда накануне зимней кампании 1942-1943-го командующие групп стали жаловаться Гитлеру, что всю развединформацию абвер добывает лишь из протоколов допросов русских военнопленных, и над разведкой сгустились тучи гнева фюрера, Пикенброк переговорил с кем-то из ОКВ и его тихо перевели на должность командира дивизии во 2-й танковой армии, присвоив звание генерал-майора.

…Самолет слегка тряхнуло. Герлиц повернулся к иллюминатору: за толстым слоем плексигласа мелькнула серая вата облаков. «Юнкерс» шел на снижение. Пассажиры немного оживились. До Герлица долетели обрывки разговоров «летунов», не раз за время полета прикладывавшихся к фляжкам. Им дали недельный отпуск за удачно сброшенные где-то в районе Брянска бомбы. Там русские разворачивали наступление, которое, судя по всему, должно было стать продолжением «бойни» под Курском и Белгородом, только немного севернее. Люфтваффе летели отдохнуть в один из санаториев, построенных Герингом неподалеку от Кенигсберга, дружно соглашаясь с худощавым капитаном, который громко, наверное, чтобы слышали эсэсовцы, говорил, что не променял бы неделю такого отпуска и на пять «Железных крестов», потому как крест русские ему уже все равно заготовили, а какую-нибудь симпатичную польку ощущать на своей груди приятнее, чем награду фюрера.

Эсэсовцы сосредоточенно разминали затекшие ноги, всем своим видом показывая, что пьяная болтовня «птенцов Геринга» их не интересует.

Глядя на этих отутюженных и начищенных парней с партийными значками, подчеркивающими некое клановое превосходство над всеми, кто входил в иерархию третьего рейха лишь с правом совещательного голоса, Герлиц вспомнил март 43-го. Тогда в Варшаву, в разведцентр Восточного фронта, известный как штаб «Валли», из Берлина приехали три молодых офицера со значками членов НСДАП: обер-лейтенант Бахман, обер-лейтенант Ридль и лейтенант Люкс. Под видом оказания «партийной» помощи они побывали в нескольких разведывательных подразделениях, покопались в донесениях и отчетах, поговорили с сотрудниками разных служб и укатили в столицу. Через месяц на стол Гитлеру лег объемистый доклад, свидетельствующий о никудышной работе германской военной разведки. Тогда Канарису удалось удержаться на своем посту благодаря давним и близким отношениям с фюрером. Немногие посвященные знали, что это лишь временная отсрочка, что пройдет несколько месяцев, и Гиммлер подомнет под себя абвер - последний оплот военной немецкой аристократии.

…Самолет, пробежав по бетонной полосе военного аэродрома, построенного перед началом Восточной кампании неподалеку от Растенбурга, плавно развернулся и подрулил к одному из ангаров. Возле ворот скучало два автомобиля. Неожиданно стоящий ближе к рулежной дорожке «Хорьх» сорвался с места и, обогнув самолет с хвоста, затормозил, едва не задев правым крылом механика, крепящего к борту трап.

«Неужели Эрвин?» - разочарованно подумал Герлиц, но тут же облегченно вздохнул, увидев, как в открытую заднюю дверь машины легко нырнули лощеные эсэсовцы с тяжелым кожаным портфелем, и «Хорьх», резво набрав ход, понесся к пропускному пункту.

Подполковник аккуратно спустился по скользкой дюралевой лестнице, буркнул что-то похожее на «спасибо за спокойный полет» стоящему у трапа бортмеханику и неторопливо направился к мигнувшему фарами темно-серому «Опелю».

- А я-то уж готов был уронить слезу умиления, когда увидел этот роскошный лимузин, чуть не въехавший в кабину «Юнкерса», - улыбнулся Герлиц, усаживаясь на изрядно потертый диван приписанной к штабу «Валли» легковушки. - Оказывается, начальник «Абверкоманды 103» - еще не та фигура, которую встречают под крылом самолета…

- Уже не та фигура, - в тон подполковнику ответил капитан, располагаясь рядом. - Этот цирк - для тщеславных курьеров, таскающих донесения. С удачным приземлением вас, Феликс.

Капитан Эрвин Брониковский служил инструктором Центрального разведывательного органа при ставке ОКВ (германского главного командования) на Восточном фронте. Среди сотрудников абвера слыл человеком, информированным в области закулисных интриг, сплетен, предполагаемых кадровых комбинаций, - словом, всего того, что составляло выходящую за рамки должностной инструкции жизнь каждой конторы. Несмотря на вызывающую почтительный трепет вывеску, абвер был таким же учреждением, как канцелярия бургомистра в каком-нибудь заштатном городке Тюрингии или Баварии.

С Герлицем Брониковского свели несколько эпизодов довоенного сотрудничества. Со временем контакты переросли рамки оперативного общения, хотя о дружбе между этими людьми говорить было бы неуместно. Брониковского привлекало богатство профессиональных знаний и связей матерого разведчика, каким слыл Герлиц. Подполковник ценил в Эрвине способность лаконично и точно обрисовать ситуацию в «конторе», помочь выстроить линию поведения на предстоящей встрече с руководством.

- Что нового в кабинетах, о чем говорят в коридорах? - без долгих предисловий поинтересовался Герлиц.

- В кабинетах все по-прежнему. Капитан Кушель пьет. Майор фон Кален по выходным ездит на охоту, стреляет по уткам. В будни «стреляет» по юбкам и пьет вместе с Кушелем. Иногда к ним присоединяется подполковник Рокита. Но лишь в случае, если не успел назначить свидание какой-нибудь смазливой шляхтяночке.

- Как говорят русские, «каков поп, таков и приход», - усмехнулся Герлиц.

Атмосфера, царящая в штабе «Валли», была одной из любимых тем разговоров между офицерами «Абвера-1», приезжавшими в небольшой городок Николаикен в Восточной Пруссии на совещания в «контору». К концу лета 1943 года в практической ненужности этой структуры, созданной накануне начала операции «Барбаросса» для обеспечения разведывательной информацией группы армий «Север», «Центр» и «Юг», уже мало кто сомневался. Еще в самом начале войны с Россией на Канариса и его штаб, размещавшийся тогда в тихом местечке Сулеюв под Варшавой, Гитлеру нажаловался командовавший тогда 4-й армией генерал фон Клюге. Его стремительно продвигавшаяся группировка неожиданно была остановлена в районе Борисова. Входившая в состав 4-й армии вермахта 2-я танковая группа понесла значительные потери, хотя по данным «Валли» никаких серьезных сил русских на этом участке не было. Фюрер устроил Канарису разнос. Канарис пытался доказать, что его агентура информировала ОКВ о реальных силах русских, но в аппарате Кейтеля сочли эти сведения преувеличенными. Фюрер и слушать не захотел шефа абвера. В конце 41-го адмирал потребовал немедленного усиления агентурной разведки. Но возник вопрос, кого засылать за линию фронта? Собственных кадров, знающих язык, быт и нравы противника, было мало. Белоэмигрантский корпус, работавший на разведку, «горел» на мелочах: как шутили в «Валли», «стирая портянки французским мылом».

Вербовать агентуру среди русских военнопленных не решались по раздражавшей профессиональных разведчиков причине. Дело в том, что в июле 1941-го на совещании в узком кругу, где присутствовали только Розенберг, Геринг, Борман, Ламерс и Кейтель, Гитлер сказал: «Железным законом должно быть следующее: никогда не позволять, чтобы оружие носил кто-либо, кроме немцев».

Правда, вскоре высокие чины намекнули, что слова фюрера - это достояние истории, поэтому к ним надо относиться с почтением… И только…

Абвер начал массовую вербовку агентуры. И так же «массово» стал забрасывать неподготовленные группы в тыл противника. НКВД задерживал их в таком же массовом порядке. Те же, кому удавалось избежать разоблачения, слали в «Центр» шифровки со слухами, схваченными в толпе беженцев или на пристанционных базарах.

Понимая, что такие «донесения» ничего, кроме смеха, у военных вызвать не могут, в абверкомандах шифровки редактировали, придавая им более правдоподобный вид.

Кто-кто, а Герлиц знал об этом лучше других. Он сам постоянно отправлял наверх разведсводки, используя непроверенные, а иногда и попросту вымышленные данные, полученные от военнопленных, выдавая их за материалы агентуры, работающей за линией фронта. Успокаивало его профессиональную совесть лишь то, что делал он это не в одиночку. Его коллеги из «Абвергруппы 105» при 2-й армии, «Абверкоманды 101» и кое-кто еще промышляли тем же самым.

Да и само руководство «Валли» было не прочь пустить пыль в глаза берлинскому начальству. В октябре 1942-го Герлиц приезжал на доклад к начальнику разведки при ставке Восточного фронта майору Бауну. В разговоре тот прихвастнул, что, благодаря его усилиям, на территории СССР работает 36 агентурных радиостанции, в то время как его коллеги, обеспечивающие Западное направление, в той же Англии имеют лишь один передатчик. Спустя полгода офицер связи лейтенант Мау рассказал Герлицу, что во время отсутствия майора в штабе «Валли» его работники потеряли связь с большинством этих радиостанций только из-за того, что вовремя не послали к ним курьеров с питанием для аппаратуры…

- Скоро будем на месте, - негромко заметил Эрвин, отвлекая Герлица от размышлений. - На совещании речь пойдет, скорее всего, о ситуации на Восточном фронте после поражения под Курском. Впрочем, Баун хотел поговорить с вами отдельно, так что вы, возможно, узнаете то, чего не знаю я.

- Такого не может быть! - улыбнулся Герлиц. - Что там Восточный фронт в сравнении с интимными тайнами штаба «Валли», о которых, кроме вас, дорогой Эрвин, в подробностях не знает никто. Фрейлейн Мейер так же хороша, как и полгода назад?

- Мало того, она так же успешно руководит всей разведкой Восточного направления, - вполголоса произнес Эрвин, и спустя мгновение они с Герлицем расхохотались.

Уже не первый месяц ходили слухи об интимных отношениях начальника «Валли-1» с секретаршей, 23-летней красавицей Хельгой Мейер. Конечно, эта связь могла рассчитывать на новость недели, максимум месяца, если бы не стало известно, что в отсутствие майора Бауна на звонки с фронтов отвечает его секретарша и дает указания… по ведению разведывательной работы!

- Приехали! - Брониковский распахнул дверь и вышел из машины. Герлиц последовал за ним, и они скрылись за тяжелой чугунной калиткой старинного особняка, в котором размещался штаб «Валли».

Совещание шло часа полтора. Говорили о проблемах, возникших после неудач летней кампании 1943-го; о неминуемой победе германской армии; о скором прибытии на фронт первых экземпляров «оружия возмездия», которое в корне изменит ход войны на Востоке. Съехавшиеся руководители разведорганов деликатно кивали, сдерживая предательскую зевоту, и терпеливо ожидали сигнала к началу главного мероприятия, ради которого, собственно, и собрались. Предстоял торжественный ужин по случаю 10-летия прихода к власти в Германии Адольфа Гитлера. Конечно, отужинать можно было не выезжая в Николаикен. Но в «Валли», скорее всего, решили провести застольный смотр сил перед вероятным наступлением на армейскую разведку «акул» из ведомства Гиммлера.

В конце совещания Баун попросил руководителей абверкоманд, действующих на центральных участках фронта, ненадолго задержаться. Первым пригласил в кабинет Герлица.

Майор Баун пользовался влиянием в разведывательных кругах рейха, хотя военная карьера бывшего одессита могла быть и более удачливой. Еще в 1914-м Вильгельм Баун получил «Железный крест 1-го класса» за подвиги на Восточном фронте. Потом поменял род войск и к 1935-му руководил секцией «Восток» при «Абвер-1», занимаясь сугубо разведывательными операциями. Некоторое время работал в Москве, числясь пресс-атташе при немецком после Дирксене. Прекрасно знал русский язык, слыл специалистом «по Востоку». Поэтому его приход в «Валли» был предопределен с самого начала операции против России.

С Бауном считались адмирал Канарис и полковник Пикенброк, но подчиненные майора недолюбливали, за глаза упрекали шефа в том, что немногочисленные удачи «Валли» он приписывал исключительно своему уму и таланту, хотя никогда не выезжал на фронт.

- Выпьете коньяку? - спросил Баун.

- Не откажусь. В самолете немного продрог, а в машине коньяка не оказалось.

- Оплошал Брониковский, - язвительно бросил Баун, мимоходом показав свою осведомленность. - Вы все еще дружите с этим сплетником? Впрочем, дело ваше. В конце концов, должны же вы рассказать своим, в Минске, хоть что-то интересное. Не талдычить же им о неизбежной победе германского оружия, в чем вас якобы убедили на нашем совещании. Расскажете, как пьянствуют в штабе «Валли». Кстати, что в Минске?

- Если бы не партизаны, мы бы мало чем отличались от Варшавы.

- Не лгите. Наша авиация в 41-м так отутюжила этот город, что я удивляюсь, как вы еще находите кров над головой. Впрочем, скоро и это вам не понадобится… Вы делаете вид, будто удивляетесь услышанному?.. Да, да Герлиц, мы отступаем. И я не уверен, что вермахт очухается после курской головомойки. Еще год - и русские погонят нас восвояси. Погонят. Не мне вам об этом говорить. Канарис принял решение начать подготовку резидентов для оседания в крупных городах Советского Союза, которые мы оставляем сегодня и будем оставлять завтра. Нам нужны смышленые парни, искренне ненавидящие Сталина и его власть. Это штучный товар, таких людей надо искать. И делать это будем не только мы в абвере. Знаю, что кое-какие мысли на этот счет есть у офицеров Шелленберга, из 6-го отдела РСХА. К тому же есть одна изюминка: внедрять свои кадры они могут и по нашим каналам, не ставя нас об этом в известность. Так что присматривайтесь, прислушивайтесь, принюхивайтесь, Герлиц. Это поможет вам выжить. А может, и всем нам…

Телефонный звонок не дал Бауну завершить фразу. Он поднял трубку и почти сразу его лицо вытянулось в гримасу, под которой опытный физиономист Герлиц мгновенно поставил подпись «я так и знал».

- Мне очень жаль, Феликс, но вам не удастся оценить мастерства нашего повара. Час назад в Минске совершено покушение на гауляйтера Белоруссии Кубе. Слава богу, все обошлось, группенфюрер жив, но скандал назревает большой. Конечно, это дело гестапо, но они обязательно найдут причину пнуть в связи с этим абвер. Возвращайтесь в Минск, Феликс. И пусть судьба хранит… нашего фюрера. Выпьем за его здоровье. Хайль Гитлер!

Через час подполковник Герлиц был уже на аэродроме. Но улететь в чреве тяжелого «Дорнье» ему удалось только под утро. Шел сентябрь 1943 года.

Глава третья. Доронин

Минск порадовал Герлица солнечной, безветренной погодой. Встречавший подполковника лейтенант Глюкс первым делом рассказал о произошедшем накануне взрыве. Мина сработала в офицерской столовой, куда на празднование 10-летия прихода фюрера к власти были приглашены командиры армейских частей и подразделений СС, дислоцированных в окрестностях города. 36 человек погибло, многие были ранены. Кубе, которого ждали, в последний момент через адъютанта извинился, что не сможет разделить с соратниками застолье, пожелал всем хорошего вечера. Офицеры отнеслись к этому с пониманием: 56-летний генерал готовился стать отцом, его жена была на последних месяцах беременности. И хотя врачи настойчиво советовали группенфюреру увезти супругу в Берлин, фрау Кубе не соглашалась, утверждая, что ее присутствие, как ничто иное, демонстрирует, кто в этом крае хозяин - немецкие войска или партизаны.

- Он родился в рубашке, - пробормотал вполголоса Герлиц.

- Вы о ком? - спросил лейтенант.

- О группенфюрере. Ведь и тогда, в июле, когда рвануло в театре, он должен был быть на спектакле. Как, впрочем, и я… И на вчерашний банкет я тоже был приглашен… Так не за мной ли это охотятся партизаны, а Кубе здесь ни при чем?

- Ваш юмор внушает оптимизм, но, как мне кажется, вам лучше держаться подальше от господина верховного комиссара. В целях его же безопасности, - парировал Глюкс.

Герлиц чуть заметной улыбкой одобрил шутку.

- Не получится. Мы должны работать на безопасность высших чинов рейха.

- Тогда едем в комиссариат?

- Нет, в деревню.

И машина свернула на шоссе, ведущее к Орше, где в небольшой деревеньке Дубровки с недавних пор квартировала «Абверкоманда 103», переброшенная поближе к линии фронта в связи с неудачами 4-й армии вермахта на участке Красное-Ленино.

Дорогу пылили десятки машин, ползущих в обоих направлениях. К фронту тащили технику и боеприпасы; навстречу, прижимаясь к обочине, пыхтели «санитарки», переполненные ранеными. Время от времени попадались стоящие у края шоссе легкие бронетранспортеры полевой жандармерии, охраняющей дорогу от партизан.

«Конечно, партизаны средь бела дня не осмелятся сунуться на забитую войсками трассу, а вот для русских штурмовиков мы прекрасная цель», - прикинул Герлиц и… заснул.

…На ходу выслушав привычный рапорт дежурного об отсутствии происшествий, Герлиц как бы между прочим хмыкнул: «А минский взрыв - это, конечно, не наше дело…» - и прошел в небольшую комнатку, прозванную сотрудниками «санитарным кабинетом». В этом маленьком помещении, куда с трудом удалось втиснуть стол, обшарпанное кресло и два стула, начальник абверкоманды время от времени ставил подчиненным «служебные клизмы», отнюдь не дававшие поводов для шуток.

Прифронтовая деревня не баловала штаб разведчиков удобствами и радостями быта. Еще в 41-м танковые колонны, шедшие на Москву, из полусотни домов оставили в Дубровках пять или шесть полуразвалившихся избушек. Саперная рота, готовившая домишки к переезду абверкоманды, подлатала их, как могла, понимая, что особенно стараться нечего, все равно через месяц придется переезжать. Фронт на месте не стоял…

- К вам капитан Димсрис, - деликатно постучав в дверь, сообщил дежурный.

- Пусть войдет, - буркнул Герлиц.

Кабинет заполнил своей крупной фигурой молодой военный в слегка примятом пехотном мундире и сверкающих гуталиновым блеском высоких сапогах.

- Хайль Гитлер!

- Здравствуйте, Димсрис. Присаживайтесь. Ждете не меньше суток?

- Да, пришлось спать, не снимая кителя, а утюгами здесь у вас в глуши не богаты.

- Как добрались?

- Шла машина с группой агентов в С-лагерь, пристроился с ними.

- А я, помнится, вас не вызывал, Димсрис.

Капитан Димсрис, офицер «Абвергруппы 113», входившей в структуру «Абверкоманды 103», занимался подбором кадров из числа советских военнопленных для заброски на территорию противника. Группа, имевшая кодовое название «Гирш», находилась в оперативном подчинении 3-й танковой армии и дислоцировалась в районе Полоцка, а это добрая сотня километров от Орши. Приехать без приказа капитан мог лишь имея на это очень веские причины.

- Два дня назад я получил агентурные сведения о подготовке взрыва в Минске. В течение нескольких часов не удавалось выйти с вами на радиосвязь, поэтому решил доложить лично. Но не успел.

- У меня есть скверное предчувствие, Димсрис, что это не последний взрыв. Они явно охотятся на Кубе и будут взрывать, стрелять, сыпать яд, пока не отправят гауляйтера на тот свет. Ему бы на время уехать отсюда. Но, насколько мне известно, об этом не может быть и речи. Если уж жена, которой рожать не сегодня-завтра, считает, что ее живот - свидетельство прочности оккупационного режима, то что говорить о самом группенфюрере… Откуда у вас информация о намерениях партизан?

- «Доронин», один из моих агентов, во время последнего визита в партизанские ряды обзавелся надежным источником, который не называет даже мне.

- Завербованный русский сомневается, что офицер абвера всецело предан интересам рейха?! Что-то новенькое в моей практике.

- Это странный русский. Примерно год назад, где-то в начале августа 42-го, зондерфюрер Стефан откопал его в Витебском лагере военнопленных. Русский обитал там с зимы 41-го. Сказал, что родом из Харькова, что он не успел окончить филологический факультет, в самом начале войны был мобилизован, попал в окружение в районе Демидово-Рудня. Потом - лагерь. Стефану показалось, что русский не похож на уголовников и негодяев, населяющих лагеря, готовых за миску супа тупо выполнять все, что им прикажут. Сначала для нас, а потом для НКВД. Стефан попросил поселить его отдельно, подкормить. Потом - несколько установочных бесед, из которых стало ясно, что у русского неплохо работает голова; он хорошо ориентируется, умеет читать карту. Через пару недель его решили опробовать в деле. Под фамилией Кравченко определили на работы по обслуживанию немецкого гарнизона, стоявшего в Езерищах. Это было удобно, потому что там же располагался мельдекопф Стефана. Все на глазах! Помыв дней десять полы в клубе, где квартировало наше тыловое подразделение, Кравченко подговорил группу пленных уйти к партизанам. Как-то вечером они отобрали пару карабинов у тыловых олухов, люди Стефана, наблюдавшие со стороны, немного постреляли, положив «лишних» беглецов, - и операция пошла как по маслу. Через месяц Стефан получил от Кравченко первую весточку. Он сообщал, что их зачислили в отряд Игнатьева, что его напарник Кравцов, тоже человек Стефана, назначен командовать взводом. Связь была от случая к случаю: Стефан особых надежд на Кравченко и Кравцова не возлагал, поэтому каналы не готовил. Кравченко сам находил способы передачи информации. Стефану казалось подозрительным, что донесения Кравченко доходили до мельдекопфа. Но сведения были ценные! Помните карательную операцию в начале марта, когда СС разогнали так называемую 4-ю белорусскую партизанскую бригаду? Во многом помогли разведданные Кравченко.

- Почему вы не сообщили об этом мне? Как только где-то случается провал, вы несетесь сломя голову к Герлицу: укройте от гнева штаба «Валли»! Но если что-то удалось, вы стараетесь оставить удачу в тени собственной фуражки.

- Ни Стефан, ни я о новом русском агенте никого не информировали. Но почему-то его фамилию упомянули в одном из разговоров в кабинете оберштурмфюрера СС Штрауха.

Герлиц, до этого рисовавший на листе бумаги только ему понятные иероглифы, отложил карандаш и поднял голову. Штраух не так давно был назначен в Минск начальником полиции безопасности и СД. Он напрямую подчинялся оберфюреру СС Эриху Эрлингеру, а тот, в свою очередь - начальнику РСХА Эрнсту Кальтенбруннеру. 6-е управление РСХА возглавлял Вальтер Шелленберг. В эту цепочку осталось добавить сказанное вчера вечером Герлицу в штабе «Валли» майором Бауном, и тогда невзрачная фигурка какого-то русского перебежчика становилась достойной иного внимания.

- Продолжайте, Димсрис. Куда вы дели этого… Как его…

- Кравченко.

- Да. Куда вы дели его потом? Надеюсь, не расстреляли при попытке вернуться в объятия Стефана? - театральным шепотом спросил Герлиц, стараясь скрыть вдруг возникший интерес к агенту.

- Нет, он благополучно вернулся назад, если не считать легкого ранения в ногу. Видимо, недостаточно быстро бежал от партизан. Но зажило как на собаке, так, кажется, по-русски. В ходе карательной операции даже покатался по деревням, подсказывая СС адреса партизанских явок. Наверное, этого не надо было делать. Но у СС свое представление об агентурной работе… Сразу после возвращения Кравченко Стефан рассказал о нем мне. И тут выяснилось еще одно весьма любопытное качество нашего русского. Он прекрасно говорил по-немецки. К тому же обнаружилось это случайно: парни из СС, с которыми он ездил по селам, похвалили баварский диалект «русского шпиона». Мне он объяснил знание языка наличием в Харькове хороших преподавателей-евреев.

- Вы сразу поверили ему?

- Нет. Во мне крепло подозрение, что это человек НКВД, заброшенный к нам с заданием проникнуть в одну из структур абвера.

- А разгромленный с его помощью партизанский отряд? Не велика ли цена внедрения? Сколько СС положило там народу?

- Около сотни. Не считая якобы мирного населения и трех сожженных хуторов.

- Дорого. Даже для Сталина дорого… Ну, продолжайте. Выпейте воды и можете закурить: вы принесли необычную новость. Не берусь оценивать ее как хорошую или плохую, но она достойна некоторой работы ума.

Димсрис выпил полный стакан холодной прозрачной воды, которую брали из уцелевшего деревенского колодца, и достал портсигар.

- Месяца два после операции в Езерищах агент отдыхал. На первой же нашей встрече я дал ему псевдоним «Доронин», по фамилии какой-то его дальней родственницы. Месяц назад по вашему приказу мы направляли несколько групп в так называемую нейтральную зону.

Герлиц хорошо помнил настойчивое требование «Валли» прочесать силами агентуры прилегающую к Витебску 30-километровую округу. Так случилось, что крупные части вермахта оставили этот участок территории, хотя в Витебске продолжали работать армейские штабы, медицинские службы, хозяйственные подразделения. Партизаны быстро заполнили вакуум и стали чрезвычайно опасными.

- Да, да, я помню, в начале августа вы обещали мне положить на стол карту дислокации партизанских банд.

- Вот эта карта, - Димсрис вынул из портфеля сложенное в несколько раз бумажное полотно и стал пристраивать его на тесном столе Герлица. - Это Церковищенский район. Здесь… здесь и здесь сосредоточены пять отрядов так называемой партизанской бригады Константина Заслонова. Сам Заслонов был убит в перестрелке в конце прошлого года. Кружками обведены имена командиров отрядов. Здесь указана численность. Всего порядка 600 человек. Штаб находится в самом Церковище. Вот маршруты безопасных подходов. А это продовольственные базы партизан. Готовятся зимовать.

- Блестяще! В ОКВ могут позавидовать. Чья работа?

- «Доронина». Через него же пришла информация о готовящемся взрыве.

- Представьте его к награде. Пусть отдохнет недели две-три. А потом мы найдем ему дело посерьезнее.

Димсрис встал, попросил еще стакан воды, залпом выпил, довольно крякнул «не хуже, чем в Баден-Бадене» и, небрежно выбросив правую руку в нацистском приветствии, вышел из «санитарного кабинета» подполковника.

Герлиц еще раз взглянул на оставленную капитаном карту. Завтра он отправит ее в Минск с пометкой «Секретно. Абверкоманда 103». За дело возьмется СД. Они вряд ли смогут покончить с партизанским террором. К тому же витебские отряды - это не минские подпольщики, хотя и те, и другие управляются из одного штаба. И тогда можно будет попробовать «Доронина». Конечно, это не дело армейской разведки - воевать с бандитами, но можно попробовать. Недельки через две…

22 сентября 1943 года в 00 часов 40 минут в спальне генерального комиссара и гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе взорвалась мина, в результате чего группенфюреру разорвало левую сторону груди и оторвало руку. Ранения были смертельными. Находившаяся рядом беременная жена гауляйтера не пострадала.

Вильгельм Кубе мало чем отличался от своего коллеги наместника Украины Коха: заложники, расстрелы, тактика выжженной земли. Кубе тоже образцовый фашист!

Через день после гибели Кубе из штаба «Валли» пришла радиограмма, в которой «Абверкоманде 103» было предписано передислоцироваться в Минск и включиться в борьбу с партизанами. Отдавая распоряжения, связанные с переездом, Герлиц не забыл по радио предупредить Димсриса, чтобы тот пока оставил агента «Доронина» в Полоцке. До особого приказа…

Мину в постель наместнику Белоруссии подкладывает двадцатидевятилетняя Елена Мазаник, уроженка Минской области, не сумевшая уйти из города с отступающими частями Красной Армии. Убежденная партизанка? Нет. Данных о ее подпольной работе не имеется. Устроилась уборщицей в казино при генеральном комиссариате в конце 1941-го, чтобы не пропасть с голода. Потом получила доступ в комнаты, где работал и отдыхал гауляйтер. На нее обратили внимание люди из партизанской бригады «Дядя Коля». Предложили убить Кубе. Поначалу Мазаник согласилась, но потом стала избегать встреч с подпольщиками, опасаясь, что ее просто проверяет на благонадежность немецкая контрразведка. В конце концов командир подпольной группы Мария Осипова дала понять Мазаник, что придет час и каждый «должен будет отчитаться перед Родиной, что он сделал для ее освобождения от фашизма». Не исключено, что эта полная пафоса фраза могла быть воспринята Мазаник как угроза. Она дала согласие на участие в теракте.

Мину Елена получила от Осиповой, которая была связана с отрядом «Дима» ГРУ Генерального штаба Красной Армии. После взрыва некоторые поспешили донести в Москву, что именно их агентура провела столь удачную операцию. Начальник особого отдела партизанских отрядов Витебской области С.Юрин доложил, что это его люди отправили на тот свет Кубе. Когда выяснилось, что это не так, Юрина вызвали в Москву и дали шесть лет лагерей «за очковтирательство».

Через месяц после теракта Елене Мазаник, Марии Осиповой и Надежде Троян было присвоено звание Героя Советского Союза. Убийство Кубе было расценено в Москве как «акт правосудия», способствовавший «полной деморализации личного состава противника».

Глава четвертая. Разведка

Луч прожектора скользнул по редким, тяжелым облакам и вцепился в тело двухмоторного Ли-2. Словно почуяв добычу, к первому лучу тут же присоседился второй, а вслед за ними, не тратя время на праздные прогулки по ночному небу, в фюзеляж машины, ползущей на небольшой высоте, вперился третий. Теперь самолет стал похож на беззащитную, обшарпанную пульками цель в курортном тире. Вот сейчас стрелок переломит видавшую виды «воздушку», поставит ружье на боевой взвод, игриво подмигнет кокетливой спутнице и плавно нажмет на спуск. Чвак! - и получите приз, плюшевого зайца…

…Зениткам даже не пришлось устать от работы. После первой же очереди под левым крылом Ли-2 что-то задымило, мотор зашелся в сухом кашле, и самолет торопливо пошел на снижение. Он дотянул до раскисшего от дождей поля, прополз на брюхе, разбрасывая комья грязи, сотню метров и замер, ожидая своей участи.

По полю, передергивая затворы автоматов, уже бежали солдаты оказавшейся поблизости роты полевой жандармерии. Липнувшая к подошвам глина придерживала немцев, как бы предлагая пассажирам и экипажу самолета покинуть ставшую бесполезной машину и поторопиться к спасительному лесу. Но когда из открывшегося бокового люка на землю стали прыгать люди, встретившее их поначалу гостеприимно и мягко осеннее поле тут же повесило им на ноги пудовые грязные кандалы, уравняв шансы преследователей и преследуемых. Со стороны дороги слышался треск мотоциклов.

Через несколько минут «десант» уже стоял с поднятыми вверх руками, из чрева самолета на землю выбрасывали какие-то тюки, то здесь, то там мелькали яркие световые нити, намотанные на катушки карманных фонарей.

Чей-то уверенный голос приказал вернуть выгруженные было вещи обратно в самолет, выставить по периметру охрану и заняться осмотром машины с рассветом. Пилотов сбитого советского транспортника запихнули в коляски трех мотоциклов; двоих одетых в штатское пассажиров усадили в подскочивший вскоре легкий вездеход, и колонна тронулась в сторону города. До Полоцка было километров тридцать.

О сбитом советском «дугласе» Димсрису стало известно уже утром. Из штаба полевой жандармерии, куда привезли задержанных, позвонили в абвергруппу, обстоятельно и нудно доложили об удачной ночной охоте, прихвастнули «если бы не мы» и спросили, что делать с «посланцами “большой земли” Советов» - отправить их в лагерь, сдать СД, или у абвера есть свои соображения? Димсрис торопливо буркнул в трубку: «Конечно, есть, уже еду…». Через четверть часа он был в кабинете жандармского гауптмана. Лицо гауптмана показалось Димсрису знакомым, поэтому он жестом старого друга протянул руку, встряхнул выброшенную ему навстречу крепкую ладонь и попросил показать изъятые у задержанных документы. Полетные карты пилотов его не интересовали. А вот бумаги, обнаруженные у пассажиров, сразу притянули к себе профессиональное внимание разведчика, особенно тщательно запечатанный конверт от начальника Белорусского штаба партизанского движения, довольно большой, слегка надорванный сверток, из которого выглядывали свежеотпечатанные бланки каких-то то ли удостоверений, то ли пропусков на немецком языке.

- Задержанных допрашивали? - спросил Димсрис.

- Нет, ждали вас. Да и некому допрашивать, нет переводчика.

- Приведите ко мне «пассажиров».

- Будете допрашивать? У меня есть грамотный писарь, строчит не хуже стенографиста.

- Спасибо, я заберу задержанных к себе, - произнес Димсрис. - Позвольте закурить.

- Курите, курите, - расплылся в любезной улыбке гауптман и выглянул в коридор. - Приведите этих в штатском… которые с самолета!

Пока офицеры оформляли необходимые бумаги, в кабинет ввели двух мужчин среднего роста. На вид им можно было дать лет по 25-30. Особых примет никаких. Так, «люди из толпы»… «Русские тоже умеют работать… Впрочем, почему “тоже”? Если не лгать самому себе, то с начала “восточного турнира” мы ни разу не выиграли у них ни одной мало-мальски серьезной партии…» - промелькнуло в голове у Димсриса.

«Пассажиров» затолкали в кузов небольшого грузовичка, рядом сели два жандарма, Димсрис прыгнул в свой старенький «адлер», и машины тронулись.

…Допрос продолжался недолго. Через час Димсрис знал, что «пассажиров» должны были принять на одном из лесных аэродромов кишевшей партизанами Витебской области; что им поручено передать в партизанский штаб директивные документы Москвы и оценить готовность боевых формирований накануне крупных наступательных операций, скорее всего, весной 1944 года.

- Вас знают в лицо те, кто должен встречать?

- Нет.

- Каким образом вы должны известить «Центр» о своем прибытии? «Центр» должен подтвердить партизанам, что вы и есть его эмиссары?

- С одной из партизанских радиостанций в «Центр» уходит шифровка с паролем, известным только нам. В ответ следует подтверждение наших личностей и полномочий.

Димсрис приказал увести задержанных, на листке набросал текст радиограммы Герлицу, в которой в нескольких словах изложил идею возможной операции, вызвал шифровальщика и распорядился срочно отправить депешу в Минск.

Ответ пришел через час. «Завтра буду у вас», - радировал Герлиц, давая понять, что предложение Димсриса его заинтересовало.

Герлиц приехал после полудня, раздраженный и грязный: в 20 километрах от Полоцка партизаны обстреляли пост полевой жандармерии как раз в тот момент, когда машина Герлица только миновала его. На дороге поднялась паника, беспорядочная пальба; пришлось выскочить из автомобиля, укрыться за капотом, надеясь, что пули не пробьют его толщу. Но все ограничилось лишь парой автоматных очередей со стороны леса. Видимо, партизаны просто «пошутили».

- Они пугают нас уже средь бела дня, - ворчал Герлиц, - пока пугают… А завтра? Ну ладно, рассказывайте, какую удачу спустил на вас с небес бог НКВД.

Димсрис доложил о снятых со сбитого транспортника «пассажирах».

- Значит, в лицо их не знают? - уточнил Герлиц.

- Сказали, что нет.

- Скорее всего, это правда. Насколько я понимаю, вы предлагаете вместо них отправить к партизанам нашего ревизора. И этим ревизором будет…

- «Доронин», - уверенно закончил Димсрис.

- У вас найдется бутылка вина? - после некоторой паузы спросил Герлиц.

- Да-а… - не скрывая удивления, протянул Димсрис.

- Не скупитесь, ставьте ее на стол и приготовьте три бокала.

- Для кого третий?

- Вы так уверены, что вам известны имена первых двух? - загадочно улыбнулся Герлиц. - Не буду вас разочаровывать, Димсрис, эти двое - мы с вами. А сейчас прикажите привести «Доронина». Я надеюсь, его не придется долго ждать?

Димсрис окликнул дежурного и коротко скомандовал: «Доронина!» Потом достал из шкафчика почти полную бутылку «бордо» («Откуда?..» - удивился Герлиц), три пузатых бокала и чистую салфетку.

В дверь постучали, и через мгновение, не дожидаясь реакции начальства, растолстевший фельдфебель впустил в кабинет одетого в немецкую форму человека.

Это был подтянутый парень лет 20-25; его можно было назвать высоким и даже хорошо сложенным, если бы не скошенные плечи. На короткой шее сидела правильной формы голова («Радость Розенберга…», - усмехнулся про себя Герлиц). Из-под тонкой нитки бровей, подчеркивающих прямой, высокий лоб, внимательно смотрели острые серые глаза. Небольшой рот и тонкие губы намекали на сдержанность и твердость характера. Завершала портрет шапка густых светло-русых волос со следами… завивки. «Он что, из этих? - подумал Герлиц. - Нет… Скорее всего, это неуклюжая попытка внести в облик немного русского колорита… Димсрис сказал, что его нашли в Витебском лагере военнопленных, куда он попал осенью 41-го… А служил он, если мне не изменяет память, рядовым или сержантом в каком-то взводе связи… Это со знанием-то немецкого языка?.. Ха-ха… Стефан считает, что это он откопал его среди желающего выжить любой ценой пленного сброда… А может, это он отыскал Стефана, сумев обойти десяток вербовщиков, которые рыщут по лагерям, набирая команды стукачей, палачей и охранников? В какой разведшколе вас готовили, юноша? В специальных тренировочных лагерях Главного разведывательного управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии? Или в учебных классах Лубянки? Но за семь или даже восемь разгромленных благодаря вашей информации партизанских отрядов Сталин вас не помилует, даже если вы приведете ему в Кремль живого и здорового Кальтенбруннера… Или вы надеетесь, что ваше сотрудничество с абвером останется тайной для Москвы?

А может, все наоборот? Может, именно «живой и здоровый» группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер стоит за вашей спиной? А Стефан, Димсрис, старый Герлиц и крыша абвера нужны лишь для того, чтобы на челе агента не светилась “каинова печать” СД? Ведь попадись вы в лапы НКВД как человек гестапо, вам пустят пулю в затылок без лишних разговоров. Ведь и мы не задумываясь ставим к стенке комиссаров и коммунистов… А с агентом абвера могут еще и поиграть… И кто знает, в чьих руках окажется больше козырей».

- Это человек, о котором я говорил вам, герр подполковник, - прервал Димсрис размышления начальника.

- Ваша фамилия? - строго спросил Герлиц у стоявшего навытяжку агента.

- Доронин, - отрапортовал тот.

- Это кличка. А я спросил фамилию.

- Господин капитан приказал мне забыть ее!

- Ну что ж, надеюсь, что она останется в памяти самого господина капитана, - произнес Герлиц и выразительно посмотрел на Димсриса. И не дав капитану времени на обдумывание ответа, продолжил, - господин Доронин, командование вермахта высоко оценило ваши заслуги перед великой Германией. Добытые с вашей помощью сведения помогли пресечь преступную деятельность нескольких вооруженных банд, орудовавших на занятой германскими войсками территории Белоруссии. Мне доставляет удовольствие вручить вам «Бронзовую медаль» и выразить надежду, что и впредь вы будете так же верно служить интересам третьего рейха.

Герлиц достал из нагрудного кармана награду и прикрепил ее на китель замершего Доронина.

- В таких случаях принято что-то говорить. У вас в России, наверное, кричат «Да здравствует Сталин!» и клянутся быть верными идеям коммунизма. Здесь это, сами понимаете, несколько неуместно…

- Служу великой Германии! - сдавленным голосом произнес Доронин и попытался было выбросить руку в нацистском приветствии, но что-то его остановило.

- Хайль Гитлер! - согласился Герлиц, не сводя изучающего взгляда с агента. «И куда это у тебя, парень, рука потянулась? Переиграл или не справился с наработанным рефлексом?.. А внешность у тебя не арийская… Впрочем, если бы передо мной сейчас стоял белокурый молодец с картины Герхарда Кайля, я бы подумал, что в РСХА сошли с ума».

- Выпьем за процветание великого рейха и здоровье нашего фюрера! - театрально отчеканил Герлиц и пригубил терпкий, рубинового цвета напиток. - Да вы гурман, Димсрис. В следующий раз, когда мне захочется выпить в приятной компании, я обязательно приеду к вам.

- Благодарю вас, герр подполковник!

- А теперь за дело. Садитесь, Доронин, разговор будет долгим.

В начале ноября 1943 года к небольшой станции в 10 километрах от Полоцка подъехал грузовичок. В кабине рядом с водителем сидел офицер в форме пехотного лейтенанта вермахта. Содержимое кузова скрывал плотно задернутый брезентовый тент. Лейтенант вышел из кабины, не спеша обошел грузовик, деловито постукивая ногой по колесам, успевая при этом бросить цепкий взгляд по сторонам. На пристанционной площади было безлюдно. Осень брала свое, загоняя людей под крыши домов, ближе к огню и теплу. Лишь двое солдат, судя по всему, отставших от части из-за легкого ранения, пытались уговорить шофера застрявшей машины, как две капли воды похожей на только что подъехавшую, подбросить их до города. Шофер просил солдат немного подтолкнуть автомобиль, но в город везти их отказывался, так как ехал в противоположную сторону. Солдаты отвечали, что помогут ему выбраться на шоссе, но только если он подвезет их хотя бы до первого поста фельджандармерии. Было заметно, что препирались они давно.

Лейтенант приоткрыл тент, сказал что-то сидящим в кузове и заскочил в кабину. Грузовичок развернулся и задом подкатил к буксующему собрату. Шофер застрявшей машины радостно замахал руками, достал трос и стал пристраивать его к раме невесть откуда взявшегося спасителя. Тент грузовичка приоткрылся, на землю спрыгнули двое в гражданской одежде и фельдфебель. Втроем они направились к борту засевшей машины, к ним присоединились оживившиеся «раненые», загудели моторы, натянулся трос - и через минуту зарывшийся было по ступицу автомобиль уже стоял на ровном полотне дороги. Фельдфебель показал «раненым» на кузов своего грузовичка, они резво забрались под тент, подав руку фельдфебелю. Лейтенант хлопнул дверью кабины - и грузовичок двинулся по направлению к городу. В этой недолгой суете никто не заметил, когда и куда исчезли те двое гражданских, которые только что упирались в борт буксующей машины. И никому не было дела до двух растворяющихся за марлей моросящего дождя фигур. Шедший справа часто семенил короткими ногами, стараясь не отстать от своего спутника - высокого парня со скошенными плечами…

Глава пятая. Возвращение

В первых числах декабря 1943 года неподалеку от железнодорожной станции Идрица патруль фельджандармерии задержал двоих, показавшихся ему подозрительными. На вид они мало отличались от местного населения: такая же ветхая одежонка, стоптанные сапоги, заросшие недельной щетиной лица… Патрулю показалось необычным их поведение. Один, довольно высокий парень со скошенными плечами, долго и пристально смотрел на жандармов, словно специально обращал на себя внимание. Сначала патруль прошел мимо оборванцев, пристроившихся у привокзальной стены на каком-то покореженном металлическом ящике. Бросив в сторону небритой пары оценивающий взгляд, патрульные развернулись и направились в обратный путь, протаптывая дорожку в выпавшем с утра первом снегу. Когда же «небритые» снова попались им на глаза, старший остановился, поманил их пальцем и строго спросил по-немецки: «Ты что уставился, под замок захотел?» Высокий молча кивнул… Второй патрульный на ломаном русском потребовал предъявить документы, «небритые» почти одновременно развели руками: документов не было.

Жандармы прикладами развернули задержанных в сторону железной дороги и повели в караулку, устроенную в станционной комнатке, на двери которой еще с довоенных времен висела табличка «Начальник». Сидевший там вахтмайстер, не дослушав патрульных, рявкнул: «Аусвайс!», - потом, мешая русские слова с немецкими, попытался объяснить «небритым», что они будут расстреляны. Высокий согласно кивнул и кое-как растолковал вахмайстеру, что хочет говорить с офицером. Немец расхохотался, из знакомых ему слов сочинил «не надо официр… я сам тебя, рус-болван, расстреляйт…» и снова рассмеялся. В это время распахнулась дверь, и в караулку вошел молодой жандармский лейтенант с раскрасневшимся от мороза лицом. Вахмайстер торопливо заговорил, показывая рукой на задержанных. Лейтенант повернулся к высокому и по-русски спросил: «Вы хотели меня видеть?» Высокий назвал номер батальона, входящего в состав 3-й танковой армии, попросил связаться с дежурным и назвать пароль «Полоцк-2». Лейтенант кивнул, еще раз внимательно посмотрел на высокого и вышел.

- Ты думаешь, он сообщит? - усталым голосом спросил Соев.

- Сообщит. Он только начинает службу, ему не нужны неприятности, - так же устало ответил Доронин.

- А почему ты не сказал ему все это по-немецки?

- Я поберег его спокойный сон.

- Сейчас бы чего-нибудь горяченького… - мечтательно протянул Соев.

- Попроси вахмайстера, он заварит тебе кофе.

Обескураженный поведением лейтенанта дежурный изучающе смотрел на задержанных, переводя взгляд с одного на другого.

- А и попрошу. Как ни крути, одному фюреру служим. Герр вахмайстер, у вас не найдется ли кружечки кофе?

Вахмайстер оторопел. Он догадался, о чем попросил его этот русский оборванец. «Кофе, кофе…». Ну, не сам же он собирался угостить вахмайстера. Значит, это он, которого боится и уважает целый взвод жандармов, должен заварить свой кофе, налить его в свою чашку (…майн гот!..) и поднести этому выродку?!.. Если бы не лейтенант, он дал бы этому коротышке-нахалу такую зуботычину! Но лейтенант! Он почему-то сразу отправился выполнять поручение оборванцев. Возможно, лейтенант знает то, чего знать не положено ему, вахмайстеру? Ведь лейтенанта боится и уважает почти целая рота! А может, дать грязному наглецу кофе, и черт с ним? Нет, рука вахмайстера готова была потянуться к пистолету, но только не к кофе. Чтобы не оплошать, вахмайстер на всякий случай сделал вид, что не понял вопроса, и уткнулся в бумаги на столе.

Через день Доронин с напарником поднимались на второй этаж старинного дома на улице Рижской, где до войны размещался 15-й стрелковый полк Красной Армии. Теперь в Полоцке квартировала 113-я абвергруппа вермахта.

- С возвращением, - Димсрис раскинул руки, будто готовясь принять Доронина в объятья, но вдруг сморщил нос и проворчал: - уж лучше бы вас расстреляли… В баню, в баню, и пусть там дадут самое душистое мыло! Жду вас через два часа.

Докладывать о результатах почти трехнедельной разведки Доронин пришел один. Димсрис предусмотрительно расстелил карту, приготовил разноцветные карандаши.

- О том, как были добыты эти сведения, я рассказывать не буду, чтобы не терять времени на лирику. Коротко: дважды мы были на грани провала. В первый раз когда партизанский радист передал в «Центр» неправильный пароль для нашего опознания и подтверждения полномочий. «Центр» ответил: «пароль не принят». Я мысленно попрощался с жизнью и вспомнил ваши слова о мокром дереве. Герр капитан, ваши шутки сбываются…

- Не обижайтесь, Доронин, в следующий раз перед отправкой я пообещаю вам орден Ленина от НКВД и Железный крест от Канариса…

- Благодарю. Вполне возможно, те, со сбитого самолета, изменили одну цифру в пароле. Радист повторил группу, «Центр» немного повременил, потом ответил: «принято». Что произошло, я могу только предполагать. Скорее всего, ошибка не означала сигнала провала и была оценена как оплошность радиста при передаче… Словом, Лубянка закрыла на это глаза. К тому же, партизаны подтвердили, что печати на переданном нами конверте не отличаются от тех, что на пакете, присланном с предыдущим самолетом. Хорошо, что вы, герр капитан, решили не вскрывать конверт. О его содержимом узнать не удалось, но кроме указаний Сталина о беспощадной борьбе с оккупантами там, наверняка, ничего существенного не было. Во второй раз у меня перехватило дух, когда Соев узнал в одном из партизан своего солагерника из Витебской сортировки. Но Соев был уверен, что того еще год назад отобрали для работы какие-то вербовщики в форме гестапо и в лесу он выполнял наше задание.

При слове «наше» Димсрис с любопытством посмотрел на Доронина, но тут же отвел глаза.

- Скорее всего, знакомый тоже умирал от страха, увидев Соева за одним столом с командирами отрядов, которые приехали на нас посмотреть и нас послушать. Все обошлось, - продолжал Доронин, вроде бы не заметив реакции Димсриса. - Ну а теперь о главном. Вы не могли бы, герр капитан, ходатайствовать перед командованием о награждении меня и Соева боевыми медалями рейха?

Доронин произнес эту фразу подражая шутливой интонации реплик Димсриса. Капитан удивленно вскинул брови.

- Я могу даже сформулировать приблизительный текст представления: «За несгибаемость духа и тела во время выполнения разведывательной операции, связанной с неумеренным употреблением самогона в расположении противника».

Димсрис расхохотался и от удовольствия хлопнул Доронина по плечу. Совсем по-дружески…

- Укажите в отчете, сколько вам пришлось выпить, и, я думаю, фюрер не поскупится!

- Благодарю, герр капитан! А теперь я готов приступить к докладу. Не севере Витебской области и примыкающих к ним районах Калининской, контролируемых войсками 3-й танковой армии вермахта, действуют несколько крупных партизанских формирований. Среди наиболее, на мой взгляд, боеспособных - отряды имени Кутузова и Суворова, 4-я Калининская бригада и отдельные подразделения 1-й Белорусской партизанской бригады. Фамилии, имена командиров, комиссаров - вот на этом листке. Не ручаюсь, что все они подлинные, но заглянуть в картотеку Особого отдела не удалось…

На сообщение о численности, структуре, тактике операций партизан ушло около часа. Сведения, принесенные Дорониным, тянули больше, чем на «спасибо» от Герлица. Димсрис мысленно потирал руки: Доронину эта «командировка» и впрямь сулила еще одну награду, и совсем не за выпитую водку; сам же Димсрис мог рассчитывать на повышение в звании. Еще бы! Это его агент во второй раз добывает информацию, опираясь на которую, СС основательно почистит армейские тылы накануне неминуемых летних боев.

- Да, - прервал Доронин размышления гауптмана Димсриса, - один разговор я хотел бы передать в подробностях.

- Валяйте, у нас масса времени, я ждал вас три недели и готов слушать агентурный доклад, как балладу о Ларелее.

Основательно пригнувшись, Доронин вошел в землянку. Все как обычно: несколько «спальных мест», сколоченных из сосны, стол, две лавки, печка. На столе - хлеб, масло, соленые огурцы, большая банка американской тушенки. Сомкнулись надраенными боками алюминиевые кружки. Над столом керосиновая лампа.

- Садись, гость. Как величать-то? - командир взвода, куда Доронина определили на ночлег, подвинул лавку ближе к столу. - Понятно, фамилию не скажешь, да мне и не надо…

- Леонид…

- Можно на ты или по отчеству?

- Можно на ты.

- Ну, меня командир представил, а это мои земляки, Петро и Ванятка, - хозяин землянки, крепыш лет 35 с похожими на неструганые доски крестьянскими ладонями, мотнул головой в сторону входа, где выросли две крупные фигуры, - мы с одной деревни, второй год партизаним, целы пока еще… Сидайте, хлопцы!

Вошедшие проворно приставили к стене автоматы, и Петро привычным жестом вскрыл банку с американским гостинцем, разлили по кружкам неведомо откуда появившийся самогон.

Доронин еле заметно поморщился - опять пить… Хозяин, приказавший звать его Михалычем, заметил:

- Ты не обессудь, Леонид, у нас-то все по-простому. Командир тебя, наверное, водочкой казенной угощал… У нас давеча тоже была трофейная - разматросили мы на той неделе грузовичок интендантский, что на Россоны бежал, - да разве сбережешь? А наша, она поядреней будет, хоть и пахучая. С другой стороны, это даже хорошо, коли нашу-то употреблять, боеспособность отряда каждый день как на ладони: поутру командир вдохнул воздуха партизанского - и сразу ясно, какой боец с похмелья, кого в бой, кого в обоз, кого под суд и в расход… У нас строго с этим делом-то. Для сугреву можно, потому как без нее, окаянной, мы все здесь от хвори подохнем. Это сколько ж патронов немец сбережет! А для баловства - ни-ни! Не для того мы сюда в лес от жен и детей сбежали… Ну, давай, гость дорогой!

- За победу! - с готовностью произнес Доронин.

- За победу мы выпьем, когда победим. А пока за то, что живы!

Михалыч опрокинул кружку, крякнул и захрустел огурцом. Петро и Ванятка не отстали от земляка, Доронин основательно пригубил, потянулся к хлебу, занюхал.

- Ну, как там, на «большой земле»? Знают про нас, про наши беды?

- Знают, верят, что скоро погоните врага со своей земли…

- Ты нам лекцию, Леонид, не читай. Нас агитировать не надо. Да и мы не те, что без конца встают и хлопают, когда начальство, извиняюсь, пукнет. Ты скажи, откуда знают, кто говорит? Коли человек, побывавший в нашей шкуре, - одно дело; а коли верхолет какой, который и немца-то живого не видал, а сам весь в орденах ходит, - это уж другой поворот.

- К чему это ты клонишь, Михалыч?

- А так я, видать, не от большого ума, - вздохнул хозяин и потянулся к фляжке. - Да и не за тем мы здесь сидим. Ведь тебя послушать пришли, а получилось все по-русски: спросили, как жив-здоров, ответа не дождались и - про свои горести.

- Так и мне интересно от вас узнать о тревогах партизан, чтобы на «большой земле» принимали меньше непродуманных решений.

Михалыч потянулся к Доронину, чокнулся кружкой с сидевшими молча земляками и выпил. Над столом замелькали руки: кто доставал из банки тушенку, кто отрезал ломоть хлеба.

- Тут у нас по весне приказ с «большой земли» пришел: дескать, чтобы ускорить победу над врагом, надо объявить ему «рельсовую войну».

- Это как? - спросил, надкусывая луковицу, Доронин.

- А так: нечего пускать под откос немецкие поезда, надо рвать рельсы. Мы-то поначалу не уразумели, спрашиваем командира, «а разве мы не рвем рельсы, когда на железку ходим?» А он говорит, дескать, теперь по-другому будет. Вот тебе, Михалыч, задание - за неделю разворотить взрывчаткой сто штук рельсов. И неважно, будут там на них в это время поезда или нет. Я-то в толк взять не могу: если немцы кого у железной дороги поймают, стреляют или вешают без разговоров. Ну, коли цена партизанской голове - фашистский эшелон с танками, тогда можно и на плаху. Мы для того и в лесу, чтоб головы класть, лишь бы врага меньше стало. А тут, мать твою, за метр железяки смертью платить? Да ее немцы через день отремонтируют. Мы грешным делом подумали, что это наше отрядное начальство чудит. А ребята из соседней бригады про то же рассказывают. Говорят, даже план по рельсам из Москвы спустили. Как в колхозе до войны. Чудно! Видать, кто это придумал, в мирной жизни любил рекорды ставить! Так что ж ты думаешь, под это, прости господи, мероприятие и взрывчатку самолетами забросили! Да что я тебе об этом толкую! Вот и думаю я… Да не только я один. Война без малого три года тянется, и конца края ей не видно, потому что в нашей деревне один дурачок Никитка, которого мать и за коровой присмотреть не допускает, а на «большой земле»! Не знаю, может, ты на меня завтра донос напишешь, да мне не страшно. Пока он до верху дойдет, я три раза под немецкую пулю попаду. А не попаду, так уйду за день до того, как меня НКВД брать придет. Один немцев давить буду, пока дышу, и никакой нарком-горком мне не указ, как их, сволочей, бить сподручнее…. Давай выпьем, а то спать пора…

Димсрис слушал рассказ Доронина с неприкрытым интересом. Он вспомнил, какой переполох поднялся весной, когда русские вдруг ни с того ни с сего стали взрывать железнодорожные пути, свободные от движения составов. В абвере ломали головы, пытаясь расшифровать скрытый смысл этих очевидно бестолковых акций. Тогда кто-то из штаба «Валли» высказал предположение, что началась масштабная операция по всему пространству занятой войсками вермахта территории: партизаны блокируют железнодорожное движение, составы скапливаются на станциях, и в это время русская авиация массированными бомбардировками уничтожает с воздуха то, что до этого пускали под откос лесные банды. Но налетов не последовало. Нет, авиация противника, конечно, беспокоила транспортные коридоры немецкой армии, но не более интенсивно, чем прежде. Вопрос, а зачем тогда взрывают голые рельсы, так и остался без ответа. До нынешнего дня…

- Как там сказал этот партизан? - переспросил Димсрис. - В их деревне один дурачок Никитка, а на «большой земле»… Знаете, Доронин, при случае я обязательно расскажу эту историю в Берлине, она там понравится. Ведь у нас тоже не больше одного дурачка на деревню, а мы три года топчемся в России. Кстати, если вы задумаете настрочить на меня в гестапо, вам не поверят…

Несколько слов о партизанском движении. Нет сомнений, что «народные мстители», как их называли в советской литературе, приблизили час победы над врагом. Но партизанское движение было отнюдь не стихийным, рожденным эмоциональным порывом оскорбленных и униженных фашистами людей. Это в кино охваченная горем женщина бралась за вилы и шла громить немецкие аванпосты, увлекая своим примером бывших колхозников и колхозниц. На деле все было иначе.

Накануне войны на базе спецшкол ОГПУ обучались будущие партизанские командиры, агенты-диверсанты; разрабатывались мобилизационные планы, предусматривающие использование партизанских формирований во вражеском тылу; подготавливались продовольственные и оружейные базы, где в некоторых районах в 1930-1933 годах находилось средств больше, чем было получено партизанами на этих же базах за весь период Великой Отечественной войны! За все время боевых действий не было уничтожино ни одно партизанское соединение, возглавляемое командирами, прошедшими довоенную подготовку. В то время как наспех сформированные летом 1941-го отряды, лишенные связи централизованного руководства, гибли один за одним.

Управление партизанским движением было предметом соперничества между профессионалами из НКВД СССР (Л.Берия) и политиками ВКП(б) (П.Пономаренко). Кстати, идея «рельсовой войны» принадлежала именно политику, секретарю ЦК КП Белоруссии Пантелеймону Пономаренко. Ему удалось убедить Сталина в эффективности этого мероприятия, после чего спорить с «партийцами» уже никто не осмеливался. Хотя специалисты-подрывники в недоумении качали головами: на воплощение «идеи» требовалось гораздо больше дефицитной взрывчатки, нежели на проведение реальных диверсий, когда под откос летели немецкие эшелоны с техникой и личным составом! Илья Старинов, «диверсант СССР №1», взрывавший белогвардейцев в Гражданскую, поднимавший на воздух составы в Испании, узнав о решении начать «рельсовую войну», смог лишь произнести: «Чушь какая-то!..» Ему тут же порекомендовали воздержаться от обсуждения приказов руководства и сообщили, что для успешного проведения акции Сталин распорядился выделить Центральному штабу партизанского движения (П.Пономаренко) дополнительное количество взрывчатки и группу транспортных самолетов для доставки ее в зону действия партизанских отрядов!

И тем не менее, советские спецслужбы старались держать руку на пульсе партизанского движения. За годы войны для выполнения особых заданий за линией фронта и в тылу врага НКВД СССР было подготовлено 212 специальных отрядов и групп общей численностью 7316 человек. Всего за линию фронта было заброшено более 2000 оперативных групп органов государственной безопасности.

Возможно, результаты партизанской борьбы могли бы быть весомее, если бы не амбиции партийных начальников. Вот пример: в августе 1943-го руководитель Главного управления контрразведки «Смерш» В.Абакумов пишет в адрес П.Пономаренко:

«Как Вам известно, по указанию товарища Сталина, оперативное обслуживание штабов партизанского движения и борьба с агентурой противника, проникающей в эти штабы и партизанские отряды, возложена на органы контрразведки “Смерш”.

Несмотря на это, имеет место ряд случаев, когда разоблаченные и явившиеся с повинной в партизанские отряды шпионы, диверсанты, террористы, участники так называемой “Русской освободительной армии” и других формирований, созданных немцами, доставляются на нашу сторону без ведома органов контрразведки “Смерш”, допрашиваются работниками штабов партизанского движения, которым не свойственно заниматься расследованиями по такого рода делам. Доставляемые из партизанских отрядов документы и составленные при допросах разоблаченных шпионов протоколы рассылаются в различные адреса, в результате чего некоторые серьезные оперативные мероприятия становятся достоянием большого круга лиц»…

Абакумов просит Пономаренко дать указание подведомственным ему штабам пресечь подобную практику и не мешать контрразведке выполнять профессиональные задачи.

В ответ секретарь ЦК раздражается: «…почему со времени организации “Смерш” никто из работников этого управления не говорил о том, как они собираются и что намечают предпринять, чтобы организовать работу и развернуть борьбу с агентурой противника…» Иными словами, сидящий в Москве начальник советских партизан недоволен тем, что «Смерш» не рассказал массам и их партийным вожакам, как он собирается воевать со шпионами, не раскрыл методов и тактики контрразведывательной работы! В конце своего строгого ответа, больше похожего на отповедь Абакумову, Пономаренко пишет: «Нам кажется, что известная часть работников управления, если судить по их поведению, хотела бы быть в некоторого рода начальственном положении к руководящим органам партизанского движения и рассматривать их как подчиненные “Смерш” органы.

Но это глубокое заблуждение, которое ничего, кроме разочарования, не может принести таким работникам».

Комментировать документ излишне.

Абакумов не случайно решился на письмо Пономаренко. На то нужны были веские причины и определенное гражданское мужество: известно, что Сталин хорошо относился к главному белорусскому большевику.

Причин хватало. Контрразведка отмечала значительную засоренность партизанских отрядов предателями и изменниками Родины. Были случаи, когда партизанские командиры держали в любовницах женщин, завербованных абвером и СД. Шпионки имели доступ не только к командирскому телу, но и к секретным документам, так как партизанское начальство устраивало «любимых» на работу… в штабы!

И происходило все это в местах, по которым пролегал путь Доронина-Кравченко…

Глава шестая. Минск

«…Минск …Минск, подъезжаем! Минск, господа… Минск…» - проводник двигался по тесному коридору купейного вагона, умело обтекая стоящих у окон пассажиров. Их было немного - офицеры дислоцированной в районе Полоцка 3-й танковой армии вермахта да несколько одетых в добротное гражданское платье чиновников местного самоуправления из числа бывших совслужащих.

Панорама за вагонным окном навевала тоску: снег хотя и засыпал обожженную наготу разрушенных еще в 41-м пригородов белорусской столицы, но то тут, то там выглядывали из-под белого покрывала куски искореженного металла, бесформенные фрагменты кирпичной кладки - все, что осталось от бывшего дома.

Доронин не выспался. Чуть свет его подняли по приказу Димсриса, машина уже стояла у ворот. Он успел только плеснуть на лицо пару пригоршней холодной воды да бросить в мешок нехитрые пожитки. Буквально на несколько минут его завезли в штаб группы, где Димсрис познакомил его с каким-то фельдфебелем, то ли Крабсом, то ли Кребсом; сказал, что руководство абверкоманды распорядилось срочно переправить его в Минск, что фельдфебель будет его, Доронина, сопровождать, так как пока не решено, на какое имя готовить ему, Доронину, документы, а потому он «вне закона»… Ха-ха… Прощаясь, Димсрис предположил, что они в ближайшее время не увидятся, так как теперь он, Доронин, будет работать на более ответственном направлении и подчиняться непосредственно Герлицу. Гауптман проводил Доронина и фельдфебеля до машины и приказал шоферу поторопиться, чтобы успеть на утренний поезд. В вагон они вскочили уже на ходу. У проводника нашелся чай, фельдфебель оказался запасливым и достал кусок копченой колбасы, они перекусили, и Доронин, прислонившись к трясущейся вагонной стенке, уснул…

«…Минск, господа, Минск! Прошу не забывать свои вещи! Минск, господа, Минск…» - проводник приглашал пассажиров к выходу. На перроне Доронина встречал высокий холеный военный в форме лейтенанта. Он поздоровался кивком головы, не обратив внимания на фельдфебеля, и направился к ожидавшей его машине.

- Я зондерфюрер Штефан, - отрекомендовался на прекрасном русском языке лейтенант, когда машина плавно тронулась, - нам с вами, Доронин, предстоят несколько месяцев важной работы, о содержании которой узнаете позже. Пока прошу запомнить одно: беспрекословное подчинение, жесткая дисциплина, скрупулезное исполнение всех приказов, распоряжений и инструкций - вот ваш устав на ближайшее время. Вопросы есть?

- Я был знаком с лейтенантом Стефаном из 113-й абвергруппы…

- У меня нет родственников в абвере, - предупредил вопрос зондерфюрер.- Что еще?

- Вы прекрасно говорите по-русски, герр лейтенант…

- Я родился и долгое время жил в России. А вы говорите по-немецки?

- Плохо… так, несколько слов, - смущенно ответил Доронин.

Сидевший на переднем сидении лейтенант обернулся и несколько секунд внимательно смотрел на Доронина.

- Научитесь, - после паузы с улыбкой бросил он. Машина остановилась возле небольшого, аккуратного домика. - Мы приехали. Это угол Ленинской и Ворошилова. Мы сознательно не меняем названия улиц: местным так легче ориентироваться, а нам все равно, какие названия запоминать, старые или новые. К тому же в этом есть некая политическая деликатность: надо уважать традиции территории. Впрочем, возможно, за это и поплатился жизнью группенфюрер Кубе. Фельдфебель, подождите в машине, вас устроят на ночлег, а завтра поедете обратно. Идемте, Доронин.

Вдвоем они поднялись на второй этаж, Штефан открыл своим ключом одну из комнат, привычным движением зажег свет и пригласил Доронина. Комнатка была небольшая, но уютная. На стоящем возле кровати венском стуле висела новенькая форма фельдфебеля немецкой армии. На столе лежали фуражка и какой-то конверт.

- Это ваша форма, Доронин. Приказом командующего группой армий «Центр» вам присвоено звание фельдфебеля вермахта. Поздравляю вас! В конверте - ваши документы на имя Кравченко Бориса Михайловича, необходимые для продвижения по городу пропуска и пароли, немного денег. С распорядком «санатория», в котором вы временно поселились, вас познакомит дежурный на первом этаже. Постарайтесь ограничить общение с обитателями этого дома, пореже появляйтесь в людных местах, много не пейте, не увлекайтесь женщинами, а я прощаюсь с вами на некоторое время. Отдыхайте! Хайль Гитлер!

- Хайль Гитлер! - ответил Доронин и устало опустился на кровать, лишь за лейтенантом затворилась дверь.

Неделя безделья пролетела незаметно. Пару раз Доронин сходил в небольшой ресторанчик в двух кварталах от «санатория», заглянул в кинотеатр, с интересом посмотрел немецкую военную хронику. Конечно, главными были события на Восточном фронте. Киношники из ведомства Геббельса убеждали, что попытка русских овладеть «смоленскими воротами» не удалась. 9-я армия под командованием генерал-полковника Йозефа Гарпе в течение месяца вела ожесточенные бои с превосходящими силами советских дивизий. Потеряв больше половины личного состава и треть бронетехники, Гарпе удерживал позиции вплоть до получения приказа об отходе. Несмотря на сдачу Гомеля в конце ноября 1943 года, сосредоточенная в Белоруссии группировка войск вермахта оказывала серьезное сопротивление частям Красной Армии, действующим на широком фронте в условиях непогоды и болотистой местности. В районе Витебска и Орши немцы остановили противника и на отдельных участках перешли в наступление. Несмотря на болезнь попавшего в автокатастрофу командующего генерал-фельдмаршала фон Клюге, группа армий «Центр» сохраняла боевой дух и верность фюреру. Кино…

Проживавшие в доме на углу Ленинской и Ворошилова Доронина интересовали мало. С первого взгляда было понятно, что это завербованные в ближайших лагерях бывшие красноармейцы, которых готовили к переброске в советский тыл. А вот новый постоялец растревожил любопытство старожилов. Он редко засиживался в столовой после ужина, в разговоры не вступал, знакомства не предлагал, - иначе говоря, вел себя строго по инструкции, которая была обязательна для всех. В отличие от остальных, деливших комнату на троих, новичок жил отдельно. Заглянувший как-то к нему «невзначай» паренек из Саратова увидел нового постояльца лежащим на кровати с толстой тетрадью в руках. Похоже, в эту тетрадь новосел что-то строчил. Никаких записей в «санатории» не вели, поэтому к «литературе» новенького отнеслись с подозрением и сразу донесли инструктору. В отсутствие Доронина инструктор запасным ключом отрыл его комнату, пролистал лежащую на столе тетрадь. Кроме написанных карандашом… стихов там ничего не было. «Поэта» обсудили в курилке, вполголоса посмеялись над немецкой разведкой, которая «стишками войну решила выиграть», - тем все и закончилось.

В последних числах декабря в «санатории» появился зондерфюрер Штефан, в длинном кожаном плаще, подтянутый, пахнущий дорогим одеколоном.

- Собирайтесь, Доронин, вы переезжаете, - еще в дверях бросил он и плюхнулся на стул в ожидании, пока Доронин соберет вещи.- Это ваша тетрадь? Вы ведете дневник или это агентурные наблюдения? - улыбнулся лейтенант, которому доложили об увлечении подопечного сразу после негласной проверки. - О-о, стихи?!.. В таком случае, позвольте взглянуть?

- Да, конечно, герр лейтенант. Не судите строго, это лишь рифмованные размышления…

Штефан пробежал глазами по странице, удивленно вскинул брови.

- «Я верю, нас избавят от тирана … Наперекор озлобленной судьбе…И весь народ, уставший от обмана… Перечеркнет навек ВКПб…» Это и в самом деле ваши мысли или рукопись для сомневающихся в вашей лояльности рейху?

- Простите, герр лейтенант, но свою преданность фюреру я доказал, трижды побывав в логове партизан, откуда вернулся не с пустыми руками.

- О-о, да вы обидчивый! Это не лучшее качество для разведчика, - примирительно произнес Штефан.- Мне говорили, что до войны вы изучали литературу в Харькове?

- Да, герр лейтенант.

- А разве евреи не преподавали там немецкий? - пропел Штефан и остановил взгляд на Доронине.

- Я уже давал показания на этот счет, они, наверняка, есть в моем личном деле, герр лейтенант, - ровным голосом ответил Доронин.

- А вы уверены, что существует ваше «личное дело»?.. Ну, вы готовы? Тогда в путь!

Они ехали по заснеженным улицам Минска не больше четверти часа. Когда машина притормозила, Доронин прочел на длинном дощатом заборе, прикрывавшем красивый особняк красного цвета, «улица Шорная». Вслед за лейтенантом он прошел мимо двух верзил, охраняющих вход, поднялся по широкой лестнице и оказался в просторном вестибюле.

- Нам направо, - скомандовал Штефан и толкнул массивную дубовую дверь. Из-за массивного стола навстречу вошедшим поднялся Феликс Герлиц. На плечах - погоны полковника. Доронин остановился, вытянулся в струнку.

- Здравствуйте, мой друг! - протянул руку Герлиц. - Давно мы с вами не виделись, но, поверьте, я слежу за вашими успехами. Мне особенно приятно отметить, что это наша вторая, если мне не изменяет память, встреча… А это - ваша вторая боевая награда. За удачно проведенную операцию, которую мы условно называли «Инспектор», фюрер удостоил вас еще одной «Бронзовой медали». Хочу сказать, - продолжал Герлиц, прикрепляя медаль к кителю Доронина, - на этом мундире, который вам весьма идет, есть еще много свободного места… Фельдфебель Кравченко, я поздравляю вас с высокой наградой фюрера!

- Хайль Гитлер!- щелкнул каблуками Кравченко-Доронин.

- Садитесь.

Кравченко-Доронин присел на краешек предложенного ему стула, рядом расположился зондерфюрер Штефан, заговорщицки шепнувший: «Поздравляю, с вас причитается». Герлиц вернулся в свое кресло, отгородившись баррикадой стола.

- Вы, конечно, понимаете, что прибыли в Минск не только для торжественных мероприятий по случаю производства вас в фельдфебели и награждения медалью. Хотя и об этом тоже забывать не надо. К сожалению, положение на фронте отводит нам мало времени для праздников. Вы с некоторых пор полноправный сотрудник абвера, поэтому я могу быть с вами откровенен. Положение в зоне боевых действий складывается пока не в нашу пользу. Мы располагаем сведениями, что русские готовят крупные наступательные операции, которые развернутся уже весной 1944 года. Вероятно, нам придется оставить некоторые территории, а фронт отодвинется на запад. Области, которые еще недавно были под нашим контролем, становятся зоной глубокого тыла Красной Армии. Тем не менее, мы хотели бы сохранить там свое присутствие. И не только в качестве наблюдателей. Вам хорошо знакомы принципы организации партизанских формирований, действующих в районах, занятых нашими войсками?

- Передо мной не ставили таких задач, когда отправляли на разведку в партизанские отряды.

- Ситуация меняется. Если раньше вам нужно было выявить отряд, места его дислокации, численность, имена командиров, оперативные планы, то теперь вам предстоит самому сформировать партизанскую группу и возглавить ее.

- Ложный отряд? - спросил Доронин, будто бы не поняв, к чему клонит Герлиц.

Начиная с 42-го, абвер и СД практиковали засылку в леса своих людей, которые под видом «народных мстителей» терроризировали население, вели антисоветскую пропаганду. Такие операции давали результат: когда в села приходили настоящие партизаны, их встречали настороженно, а то и вовсе враждебно, прятали скот и продовольствие.

- Нет, отряд настоящий. И название у него может быть весьма распространенное - скажем, «За Родину». Только Родина эта - не СССР, а Россия без большевизма. И действовать этот отряд должен где-нибудь в 300 километрах от Москвы. Назначение отряда - разведывательно-диверсионные операции. Да, да, придется, видимо, кое-что и повзрывать. Вы готовы к выполнению такого задания?

- Да, герр оберст!

- Это моральная готовность. Похвально, что она есть. На профессиональную подготовку уйдет несколько месяцев. Заниматься с вами будет лично зондерфюрер Штефан по специальной программе. Она выходит далеко за рамки учебных мероприятий обычных разведшкол, поэтому потребует от вас усиленного внимания. И еще. Понятно, что полетите в тыл к русским вы не в одиночку. Подбором команды займутся наши сотрудники, но ваше мнение о кандидатах будет учитываться в первую очередь - вам с ними работать! Подготовка вашей группы носит характер строгой секретности, поэтому жить вы будете отдельно от разведчиков, засылаемых нами в обычном, так сказать, порядке. У нас есть на примете один особнячок, в котором, я уверен, вам понравится. Ну, что ж, успешной вам работы на благо рейха!

…Особнячок на улице Берсона, 11 оказался и впрямь приветливым. Он не бросался в глаза и в то же время был просторным, теплым, умело спланированным. В нем уже жили несколько незнакомых Доронину агентов, три нижних чина абвера. Доронину отвели отдельную комнату со старой, но крепкой мебелью. В шкафу за стеклянными створками рядком стояла посуда.

- Будете угощать меня кофе, - заметив вопросительный взгляд Доронина, сказал Штефан. - Нам предстоят долгие, но интересные беседы. Кстати, где-то там должна быть бутылка хорошего коньяка. Это мой рождественский подарок, но если вы наполните два бокала, будем считать, что вы накрыли стол по случаю награждения второй боевой наградой.

Доронин быстро нашел спрятанный за кофейными чашками коньяк, плеснул в расставленные Штефаном рюмки.

- Не будем произносить длинных тостов, - как бы размышляя, произнес лейтенант, - наступает 1944 год, и я хочу, чтобы он стал милостив к нам, подарив нам самое дорогое - жизнь. А это невозможно без победы немецкого оружия. За победу! И за вас, Доронин… простите, Кравченко, за кавалера двух медалей рейха!

Штефан глоточками выпил коньяк, поставил рюмку и, махнув рукой, направился к двери.

- У меня еще есть дела, а вам надо выспаться: завтра мы начинаем работу, а через неделю приступим к поискам кандидатов в вашу группу. Коньяком не злоупотребляйте. Пока!

Глава седьмая. Вербовка

В начале января 1944 года в Борисовском лагере военнопленных появился молодой офицер в форме старшего лейтенанта войск связи. Судя по всему, в плен он попал недавно: сапоги его, как грустно шутили бойцы, хоть и «топали от Бреста», но «каши» не просили, да и шинелишка зиму могла еще послужить… Старлей оказался общительным, сразу начал искать земляков. Подсаживался то к одному, то к другому, рассказывал о себе: что москвич, что перед Новым годом его слегка контузило при артобстреле в районе Орши, а тут немцы, как назло, передовую линию выровняли. Взяли его с «чугунной головой» прямо в полузасыпанном блиндаже… Три дня подержали в 127-й пересылке, и вот теперь - сюда. Говорил, что на фронте с июля 41-го… что воевать надоело, а командиры - подлецы и сволочи: норовят подальше от огня, поближе к бабам… Да и вообще, не понять, за что русские люди кровь льют? За тех евреев, что в Москве сидят и мандарины жрут?.. За усатого грузина, сгноившего по ссылкам и лагерям тысячи неповинных?.. А может, пришла пора повернуть штыки да очистить русскую землю от жадных инородцев?.. Пока вместе с немцами, но они же - не навек!

Его слушали - как-никак недавно с фронта, может, знает чего… Но в разговор вступать не спешили.

- Сам-то из Москвы? Земляк… Где жил? - откликнулся худощавый сержант, прячась в куцую, рваную телогрейку.

- На Таганке! Сначала в детдоме в Сокольниках, а потом - от тюрьмы недалеко, на Малых Каменщиках. Ты здесь как оказался?

- Да так же, как и ты: ранили, очухался - уже под дулом. Вот коротаю дни… Надоело… Может, на работу в Германию отправят - посмотрю, как живут фрицы. Тут приходил один, уговаривал, да что-то он мне не понравился, похоже, врал много. Мордатый такой, откормленный. А ты о чем хлопочешь? Тоже агитируешь?

- Да нет, земляков ищу, чтоб по душам поговорить.

- Ну, земляков, кроме меня, пожалуй, больше не найдешь - лагерь опустел, я здесь почти всех знаю, а вот «по душам», чтоб от твоих речей не отворачивались, поговори вон с тем, что в углу сидит, видишь?.. Он из казаков, к советской власти особой любви не питает… Вон тот еще, с метлой, - он сегодня дежурный - тоже твоего поля ягода… Есть еще человека три, они где-то на работах, я их тебе покажу…

- Спасибо. Тебя как звать-то?

- Александром. Фамилия - Бугасов. А ты?

- А я Борис. Кравченко.

К вечеру в записной книжке Кравченко значилось полтора десятка фамилий бывших красноармейцев, предрасположенных к сотрудничеству с немецкими военными. Большинство из них не подозревало, какую службу представляет молодой человек со скошенными плечами в форме старшего лейтенанта Красной Армии. Скорее, он был похож на вербовщика РОА, отдельная рота которой размещалась, по слухам, где-то в Минске. Под знамена генерала Власова лагерники шли с неохотой. Не потому, что им не нравился сам генерал и его армия, - не хотелось снова на фронт, под пули и снаряды.

На список Кравченко взглянул приехавший вместе с ним в Борисовский лагерь начальник контрразведки «Абверкоманды 103» капитан Фурман. Он слыл одним из тех специалистов, которыми гордился Герлиц: долгое время возглавлял разведкурсы 107-й абвергруппы, забросил за линию фронта не один десяток агентов.

- Интересно… - заметил он, вчитываясь в почерк Кравченко, - в вашем списке в основном солдаты, попавшие в плен до 43-го. Это случайность?

- Нет, герр капитан. На мой взгляд, те, кто оказался в лагерях после поражения немецких войск под Курском, разительно отличаются от пленных 41-го года. Они почувствовали вкус победы, большой победы. Удача под Москвой - не в счет, ее многие расценивали как случайность, как контрудар из самых последних сил. А Курск показал, что армию рейха можно побеждать. Простите, я говорю, наверное, крамольные вещи…

- Продолжайте, мы не на митинге НСДАП и, слава богу, не на допросе в гестапо.

- Для солдат, оказавшихся в плену в 1941-м, сила и непобедимость немецкой армии - аксиома. В их памяти безостановочное бегство полков, дивизий и армий от немецких танковых колонн. Но и это не главное. Они не тронуты советской пропагандой, изображавшей приход Германии на земли Советского Союза как бесконечную череду зверств и преступлений; они не видели фотографии сожженных деревень и повешенных стариков. В них, возможно, еще живет обида поверженного соперника, но нет гнева оскорбленного и униженного народа. В них нет того, что есть в сегодняшних пленных.

- Да вы философ, Кравченко.

- Это результат занятий с зондерфюрером Штефаном.

- И как давно вы берете у него уроки?

- Да уже дней десять.

- В таком случае вы талантливый ученик. Мне бы не удалось постичь эту премудрость и за полгода. Ну что ж, попробуем следовать вашей философии.

На следующее утро в кабинет начальника лагеря одного за другим стали вызывать отобранных накануне людей. Фурман, прекрасно владевший русским языком, общался с пленными через переводчицу, наблюдая реакцию на вопросы, пытаясь определить степень искренности и правдивости собеседников.

Кравченко, сменивший гимнастерку советского лейтенанта на мундир немецкого фельдфебеля, перелистывал личные карточки военнопленных, временами недовольно морщился, прислушиваясь к похожим один на другой, однообразным ответам.

К полудню, когда «смотрины» подошли к концу, из 32 в списке осталось восемь человек.

- Вы довольны отобранными кадрами, гауптман? - спросил у Фурмана начальник лагеря, пригласивший разведку пообедать.

- А вы? - Фурман переадресовал вопрос Кравченко.

- Нет, - коротко ответил фельдфебель, чем несколько удивил сидящих за столом. - Из восьми только двое внушают какое-то доверие. Остальные при первой возможности побегут сдаваться в НКВД.

- Кого берут в плен, черт возьми?! Некачественный товар! Невозможно работать! Надо написать докладную записку Кейтелю, пусть издаст специальную директиву, обязывающую наши передовые части фильтровать личный состав Красной Армии перед началом каждой операции, исключая дураков, трусов и преданных Сталину, - громко произнес Фурман, и все расхохотались.

- К сожалению, тогда победы дадутся нам еще труднее, - отсмеявшись, заметил Кравченко.

В машине Фурман вернулся к своей, как ему показалось, получившейся шутке, предложил наказывать немецких солдат за каждого неудачного с точки зрения разведки пленного, еще раз громко рассмеялся и, неожиданно сняв с себя маску веселья, повернулся к Кравченко.

- Мне они тоже не нравятся, но что делать? Мы вынуждены использовать тот материал, который нам поставляет противник. В начале войны из 10 заброшенных агентов, наспех переделанных из военнопленных, советская контрразведка брала восемь, а то и девять. Кого-то брала, кто-то приходил сам… В общем-то мы почти ничего не теряли: наши люди были целы, к стенке НКВД ставило своих же. Но мы почти ничего и не приобретали! Сейчас нам нужен результат. И каждый из этих восьми пройдет чистилище абвера, откуда выйдет наполовину другим, поверьте! Через неделю все они будут переправлены в передовые группы, а оттуда - с разведзаданиями к партизанам. Вернутся - значит, мы не ошиблись. Вернутся перевербованными - ошиблись они, полагая, что мы наивны и доверчивы. Останутся там расстрелянными или встанут под ружье - значит, произошел естественный отсев человеческого материала… Да, влияние зондерфюрера Штефана сказывается и на моем способе мышления… Ха-ха-ха…

Глава восьмая. Задание

1944 год для военной разведки рейха начался неудачно.

В январе - феврале разразились два скандала, в которых оказались замешаны сотрудники управления «Абвер-заграница» и «Абвер-2». Гитлер устроил разнос адмиралу Канарису, фельдмаршал Кейтель от имени фюрера издал приказ, освобождающий шефа абвера от занимаемой должности. По указанию Гитлера Канарис был подвергнут домашнему аресту в крепости Лауэнштайн.

Весной фюрер поручил начальнику ОКВ и рейхсфюреру СС принять меры для перевода абвера в структуру Главного Управления имперской безопасности (РСХА). В начале мая на специальном заседании военной верхушки рейха состоялась передача детища Канариса под начало Гиммлера и Кальтенбруннера. Абвер вошел в РСХА на правах VIII управления, руководить которым по совместительству стал шеф VI управления (зарубежная разведслужба СД) бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг.

И хотя фронтовые абверкоманды и подчиненные им абвергруппы сохранились в составе групп армий, кадровые офицеры абвера считали, что германские вооруженные силы оказались единственными в мире, у кого не было собственной разведслужбы.

Руководство СД «положило глаз» на военную разведку еще в 1934 году, когда после «ночи длинных ножей» и устранения боевиков СА вся машина государственной безопасности перешла под управление Гиммлера и Гейдриха. Сообразительные головы в абвере не сомневались, что со временем тщеславный и амбициозный Гейдрих подомнет под себя военную разведку и станет во главе мощнейшего силового инструмента, при помощи которого будет несложно отодвинуть Гитлера и занять высший государственный пост в Германии. Возможно, так оно и случилось бы, не рвани в мае 1942-го в Праге бомба, полученная двумя чешскими патриотами из рук агентов британской разведки. Рейнхарда Гейдриха, рейхспротектора Богемии и Моравии, руководителя СД, к слову, праотца знаменитого «Интерпола», не стало. В 1943-м на его место заступил Эрнст Кальтенбруннер, продолживший дело предшественника по ассимиляции абвера в РСХА.

На протяжении всей Восточной кампании деятели СД пытались принизить заслуги разведки и ее шефа адмирала Канариса в достижении военных успехов Германии. Первоначально, когда штурмовые батальоны победно шагали по Прибалтике, Белоруссии, Украине, Кавказу, сделать это было непросто. Но когда советские войска погнали немцев на запад, доверие к Канарису и его службе стало стремительно падать. Особенно после 1942 года, когда их 100 заброшенных за линию фронта немецких агентов назад возвращалось 15. А к весне 1943-го и вовсе не больше десяти!

…Летом 1944-го абвер рвали на части. Фронтовые «куски» мало кого интересовали - их бросили командующим армиями. Даже элитная дивизия «Бранденбург» оказалась на задворках: с 1943 года ее стали использовать как рядовое соединение. А вот за «дальнюю агентурную связь» спорили Мюллер, стоявший во главе IV управления (гестапо) и Шелленберг. Интерес объяснялся просто: деятельность опорных пунктов «Абвера-3 F» (контршпионаж) обеспечивалась значительными валютными средствами!

Шла война, но СД отказывала группе «Заграница», оставшейся в распоряжении верховного командования, объективно информировать ОКВ о внешнеполитической обстановке и общественном мнении за рубежом. Разведгруппе перекрыли даже доступ к иностранной прессе! В РСХА были убеждены, что объективные новости из-за рубежа только усиливают пораженческие настроения в кругах «политически не подготовленного офицерства, особенно в высших эшелонах»! ОКВ и ОКХ было позволено получать только такие сведения из-за границы, которые предварительно обрабатывались в РСХА и дополнялись «инъекциями мужества»! Запрещалось включать в ежедневные сводки какие-либо критические замечания о германском руководстве. Политики победили военных!

- …Да снимите вы с себя эти гимнастерки, пусть сохнут! А теперь встали ровнее! Подтянулись, подтянулись!.. Отвыкли, бывшие товарищи красноармейцы, от строевой подготовки, разбаловала вас великая Германия! Выше головы!

Кравченко медленно прошел вдоль короткого строя, поочередно вглядываясь в каждого стоящего перед ним человека. Сейчас эта группа мало напоминала боевое подразделение абвера: палило щедрое июньское солнце, мокрое от пота обмундирование разлетелось по растущему вдоль забора кустарнику, и пятеро довольно крепких парней в белых облегающих тела майках скорее смахивали на довоенных физкультурников. От былой худобы не осталось и следа: полгода каждодневных тренировок, хорошее питание превратили отощавших доходяг из Борисовского лагеря советских военнопленных в подтянутых и выносливых бойцов, по виду не уступающих уверенным в себе солдатам вермахта с агитплакатов Геббельса.

Это Колосов… Настоящая фамилия…Нет, ее лучше забыть. Он - Колосов для всех и для себя тоже. Радист. Передает до 90 знаков в минуту. Когда зондерфюрер Штефан начал формировать группу Кравченко, капитан Уттгоф, начальник разведшколы, дислоцированной в Восточной Пруссии, прислал в Минск Колосова, рекомендовав его как лучшего курсанта.

А вот Коршунов… Его назначили к Кравченко заместителем. Весной ходил за линию фронта, вернулся, принес много ценной информации. Перевербован? Вряд ли, ненавидит Советы, Сталина, евреев… Хорошо стреляет. В особом благородстве не замечен, может и в спину.

Пермин… Подрывник. Диверсант. За полгода не дал повода усомниться в его преданности рейху, фюреру, абверу, СС, Богу, черту - всем, кто стоял над ним и управлял его судьбой. Штефан скептически относился к такого рода порывам и советовал Кравченко не спускать с Пермина глаз, опасаясь, что тот первым побежит в НКВД и присягнет на верность русской контрразведке, сдав своих товарищей.

Федоров… Ничего особенного. «Человек с ружьем», как называл его Кравченко, смотревший перед войной во МХАТе пьесу о Ленине. Крестьянин, верящий, что немцы дадут ему землю.

Андреев… Агент с опытом. Награжден бронзовой медалью за операцию против партизан. В лесу его чуть не расстреляли, сумел бежать. Прекрасно ориентируется на местности, легко читает карту. Разбирается в людях, умеет говорить, хотя немногословен.

С ними Кравченко предстояло через несколько часов погрузиться в самолет и приступить к выполнению того самого важного задания, о котором говорил полковник Герлиц полгода назад. Теперь Герлица нет. В конце зимы 44-го абвер расформировали, передав большую часть его функций РСХА. Кабинет Герлица занял капитан Бевербрук. Но на группе Кравченко эти перемены не отразились: ее продолжали так же тщательно готовить. Агентов в одиночку и парами выбрасывали на парашютах в незнакомые районы, обеспечивая минимумом запасов, без компасов, карт, из оружия - лишь ножи. Выбраться из заснеженных белорусских лесов среди зимы, не нарваться на партизан, которыми буквально кишели окрестности, написать после этого подробный отчет об увиденном - на это нужны были силы, воля, мастерство.

Людей Кравченко брали с собой на вербовочные беседы опытные сотрудники абверкоманды. Если в агенте так и не пробуждался дар агитатора, практика все равно приносила пользу: вербуемые видели агента в немецкой форме рядом с офицером абвера, что отчасти отсекало пути к возможному предательству; рано или поздно эти свидетели могли заговорить, и тогда за судьбу разведчика, сдавшегося НКВД, не дали б и ломаного гроша. Если учебу в немецкой разведшколе большинство арестованных на советской территории агентов объясняло как единственную возможность вырваться из плена и поскорее оказаться на родной земле, то участие в вербовке превращало все эти сказки в пыль.

…Кравченко распустил пятерку на перекур и присел в тени. Конечно, будь его воля, он собрал бы группу из других людей. Их имена он называл Штефану. Тот же Иван Капалов, москвич, выпускник педагогического института, до войны преподавал географию и историю в одной из столичных школ. Жена в Москве. В плен попал в 41-м. Судьба свела их в Езерищах. Вместе работали в партизанской бригаде Фалалеева по заданию мельдекопфа 113-й абвергруппы. Потом Кравченко забрал к себе Димсрис, а Капалов, вроде бы, продолжал ходить к партизанам. Где-то там обзавелся еще одной женой, говорили, что она родила ему ребенка. Если не считать этой оплошности, смышленый парень…

Володя Иванов. Из Томска. Немцам будет благодарен до конца дней своих. Его тяжело ранило в голову - так спасли: прооперировали, и обошлось. Был, правда, один недостаток - выпить любил. Но, может, прошло…

С Гришей Соевым спокойнее бы лететь. Надежный. Но Штефан сказал, что Кравченко не один на Восточном фронте, и верные люди нужны в других местах. Скорее всего, не хотел возиться, искать, запрашивать штабы.

- Одеваться и строиться! - словно очнувшись, крикнул Кравченко.

Команда расхватала подсохшие гимнастерки, вытянулась в шеренгу.

- Сегодня вечером мы уходим на задание. Зачем мы идем, вы все знаете. Куда - станет известно только на аэродроме. Да в общем-то это и неважно: нас нигде и никто не ждет, - он печатал слова, как шаг на параде, - а если и ждут, то в лагерях Сибири. И этот порядком поднадоевший домик на Берсона, 11 покажется там раем, о котором мы будем вспоминать все свои оставшиеся дни. В наших силах сделать дело и вернуться назад. Нас научили, как надо делать дело. Поэтому наши судьбы - в наших руках. Но в этом есть одна опасность. Я скажу прямо. Если кто-то думает сдать нас, своих товарищей, в НКВД, пусть скажет об этом здесь. Честность зачтется, и он будет жить. Но если кто-то попытается предать там, за линией фронта, пусть знает, что мы найдем этого человека и уничтожим. Если он думает укрыться за спинами советских чекистов, то он ошибается. Мы отыщем его и там. Мы вернемся в Германию, получим награды, хорошую работу, кров. А предатель останется в земле, куда его бросят без поминального тоста как дважды предавшего. Мы все один раз изменили присяге. Хватит!.. А теперь по комнатам - быстро, еще раз проверить одежду, обувь, чтоб не терло, не гремело, не рвалось, - и спать! У вас есть четыре часа.

Группа разошлась, Кравченко еще немного постоял на залитой солнцем утоптанной площадке тесного двора. Он снял фуражку, поднял к солнцу лицо и потянулся всем телом. Потом резко выдохнул и зашагал к двери. Ему навстречу шел зондерфюрер Штефан.

- Борис, я покорен! - Штефан никогда не называл агентов по именам, а тут вдруг… - Наполеон перед Ватерлоо был менее красноречив… Я случайно все слышал, простите, если это покажется вам бестактным.

- От вас не может быть секретов.

- И у меня от вас. Пойдемте, присядем вон там, в тени… Вы, наверняка, наслышаны о произошедших в нашей организации переменах, поэтому не буду повторяться. Скажу лишь то, о чем вы, вероятно, не знаете. Адмирала Канариса заменил полковник Хансен. До этого он возглавлял 1-й отдел абвера и был правой рукой Канариса. Он мало что решает. Постепенно нашу «контору» растаскивают по своим углам Мюллер и Шелленберг. Они вьют свои гнезда под крылом могущественного Кальтенбруннера, а он пребывает в тени всемогущего рейхсфюрера Гиммлера. На первый взгляд, все эти интриги не имеют никакого отношения к вашему заданию. Но меня смущает одно обстоятельство: два дня назад в Минск прилетела одна весьма важная персона из РСХА. От окружения этой персоны стало известно, что в Берлине удивлены странными несовпадениями реальных результатов деятельности бывших управлений абвера с отчетными данными. Новое начальство полагает, что количество действительно работающих в тылу Красной Армии разведгрупп не соответствует количеству орденов и чинов, полученных руководством военной разведки в ходе «Восточной кампании».

- Какой из этого мне следует сделать вывод? Наш вылет отменяется?

- Скорее всего, нет. Я подозреваю, что ваша компания может пополниться еще одним агентом со специальным заданием от Шелленберга. Возможно, перед вылетом кому-то из ваших парней станет плохо, и его срочно заменят «случайно» оказавшимся под рукой парашютистом из подготовленных к отправке других групп. Это будет весьма похожий на русского военнопленного юноша. А может, и впрямь русский. Не знаю. Может быть, ничего этого и не произойдет. Я не исключаю, что в вашей команде уже есть человек СД. В этом нет ничего страшного, мы все сражаемся в едином строю за нашу великую Германию и нашего фюрера… Но мне хотелось бы посоветовать вам, Борис, быть осторожнее. Ведь если что-то случится, могут пострадать люди, которые всегда желали вам добра.

- Я буду предельно осмотрителен, герр лейтенант.

- Да, и докладывайте по радио обо всем подробнее. Радист подготовлен абвером, ему можно доверять. Вот несложная комбинация цифр, которую вы передадите, если мои предположения подтвердятся. Если же нет, забудьте обо всем сказанном, - Штефан на несколько секунд положил на колени Кравченко исписанный листок бумаги, потом быстро убрал его и поднес к огню зажигалки. - Машина придет в 20.00. Мы с капитаном Фурманом проводим вас. До встречи.

Он быстрыми шагами пересек двор и скрылся в темноте прихожей. Кравченко сдвинул на затылок форменную фуражку так, чтобы его завитой чубчик залихватски выглядывал из-под козырька, и не спеша направился к дому. Часы показывали 17.00.

Машина пришла на полчаса раньше. Дежурный поднял с постели спавших в одежде агентов, сказал, что надо поторопиться: звонили, приказали срочно выезжать. Машина была знакомая, возившая группу на прыжки с парашютом, на стрельбище. Только за рулем сидел новичок. Пока пять пар рук забрасывали в кузов тщательно зашитые, обтянутые ремнями тюки из плотной материи, Кравченко поглядывал на перекресток, откуда должна была появиться легковушка Штефана.

- Вы ждете господина лейтенанта? - спросил по-немецки молоденький водитель.

- Да, они, кажется, запаздывают, - ответил Кравченко.

- Они приедут к самолету, мы поедем без них.

Группа забралась в кузов, Кравченко сел в кабину, машина тронулась. Через квартал водитель свернул в переулок и поехал дорогой, ведущей в сторону от аэродрома.

- А старая дорога перекрыта? - спросил Кравченко ровным голосом.

- Нет. Нам необходимо заехать еще в одно место.

- Куда и чей это приказ?

- Вы все узнаете через десять минут, - ответил водитель, посмотрел на Кравченко и засмеялся. - Нет, нет, я не партизан. К тому же я один, вам нечего бояться.

Грузовик притормозил у неприметного, аккуратненького дома где-то на окраине Минска. Было еще светло. Кравченко привычно огляделся, не заметил ничего подозрительного. В свежевыкрашенном заборе отворилась узкая калитка. Показавшийся в ней офицер в черной форме поманил Кравченко рукой.

- Вы один. Остальные пусть останутся в кузове.

Кравченко прошел в дом. Его встретил еще один офицер, провел в просторную комнату с зашторенными окнами. Предложил присесть.

Спустя пару минут за окном послышался шум подкатившего автомобиля. Хлопнули двери, по дощатому полу застучали сапоги, и на пороге гостиной появился высокий человек в форме оберфюрера СС. Кравченко быстро встал и замер в нацистском приветствии.

- Я генерал-майор полиции Эрих Эрлингер. Вы меня не знаете, зато я знаю о вас многое. Я буду называть вас по фамилии, указанной в ваших документах. Да садитесь вы.

В свои 34 года Эрлингер сделал неплохую карьеру. К этому времени он имел солидный партийный стаж, авторитет в имперской службе безопасности, пост начальника полиции и СД Белоруссии. Подчинялся Эрлингер лично Кальтенбруннеру.

- Это небольшое похищение было необходимо. Я хотел, чтобы наша встреча прошла как можно менее заметно. Конечно, друзья из абвера узнают о ней, но, скорее всего, завтра, когда вы будете далеко отсюда. К тому же не там, где они планировали. У нас немного времени, поэтому я буду краток. Канарис и его служба долго обманывали фюрера. Они убеждали командование вермахта, что располагают в тылах Красной Армии весьма разветвленной агентурой, прочно осевшей в областях, примыкающих даже к Москве. В Берлине ничего не оставалось, как доверять отчетам адмирала и его людей, потому что проверить правдивость информации было весьма сложно. До сих пор нам пытаются внушить, что на освобожденных противником территориях созданы и действуют чуть ли не партизанские легионы под управлением недавно расформированного штаба «Валли», этого рассадника пьянства. Рейхсфюрер Гиммлер и обергруппенфюрер Кальтенбруннер готовы сказать фюреру, что доклады абвера - чушь и ложь, что Канарис, в лучшем случае, выдает желаемое за действительное, в то время как самого Канариса водит за нос русская контрразведка, играя с ним в радиоигры. Но для этого нужно несколько фактов. По данным «Абверкоманды 204», обслуживающей северные участки фронта, вот уже три месяца в нескольких районах одной из областей Советов взрывает дороги и поезда выброшенная ими диверсионная группа. Мы не верим этому! Нам предлагают отправить туда наших ревизоров, которых, якобы, примут преданные нам повстанцы. Чушь! Да те костры, на которые мы регулярно сбрасываем продовольствие, боеприпасы и подготовленную агентуру, давно уже разводят сержанты НКВД! Подтвердите это, Кравченко! Если рукой радиста 204-й абверкоманды водят русские комиссары, уничтожьте их вместе с радиостанцией. Если я не прав и там есть люди, на которых можно опереться в трудный для Германии час, возглавьте их. Мы вам поможем. Вас выбросят за сто километров от района действия подозреваемой группы. Вы найдете ее по координатам, которые дадут вам наши пилоты: они летали на эти костры. О вашей миссии никто не должен знать! Если появятся сомнения в ком-то из членов вашей команды, я даю вам право уничтожить его не задумываясь. От вашей разведки зависит многое. Вы даже не подозреваете, как она важна, особенно сейчас. А теперь о приятном. Обергруппенфюрер поручил мне вручить вам серебряную медаль рейха и погоны лейтенанта. Обидно, что все это придется оставить на аэродроме. Но полчаса вы пощеголяете в обновках. Вам пора! Хайль Гитлер!

- Хайль Гитлер, - вскинул руку Кравченко.

Эрлингер стремительно вышел из комнаты. Через мгновение Кравченко поймал себя на мысли, что все это ему привиделось, что не было никакого генерала, не было нового задания. И если бы не медаль и погоны в руках, он ни на миг не усомнился бы, что перед ним только что растаял мираж.

Ровно в 9 вечера грузовик въехал на летное поле аэродрома. У самолета маячила легковушка Штефана.

- Вы где-то задержались? - спросил лейтенант.

- Водитель немного заблудился, говорит, в первый раз, - без тени смущения ответил Кравченко.

- Да, он у нас всего-то второй или третий день. Наш Клаус заболел. Что-то с животом… Едят без разбору!

Вещи быстро погрузили в самолет. Капитан Фурман протянул Кравченко большой пакет, в который были запечатаны документы, деньги, чистые бланки советских удостоверений. «Штабной мешок» погрузили последним. Уже под шум моторов офицеры попрощались с командой, Кравченко прыгнул в открытый люк последним. В это время кто-то в летном комбинезоне протянул ему кожаный конверт, шепнул: «Погоны и медаль!», - потом почти вырвал награды и выпрыгнул из начавшего разбег «Юнкерса». Бортмеханик закрыл люк, самолет погрузился во тьму.

Часть вторая

Глава первая. Парашютисты

- Да замолчи ты, Геббельс!.. Цыц, я кому сказал!.. Вот я щас вожжами-то, тудыт твою!..

Дядя Миша сноровисто скатился по скрипучим ступенькам высокого крыльца, успев прихватить по дороге висевшие на крюке старые поводья. Заметив в хозяйской руке «инструмент», пес шмыгнул в окошко деревянной конуры, там еще пару раз тявкнул, дескать, последнее слово все равно за мной, и притих.

Собака, чистых кровей немецкая овчарка, досталась дяде Мише по случаю. Весной 42-го, когда фронт из-под Москвы катился на запад, тихая деревенька Ганино, притулившаяся среди лесов на западной окраине Тверской губернии, оказалась в стороне от больших военных дорог. Ее летом-то немцы обошли, когда спешили на восток. По соседству, в Базуево, Тимошкино, были, а до Ганино как-то не добрались, за что деревенские клали поклоны, кто Николаю Угоднику, кто Божьей Матери, а кто и просто выпивал на радостях стаканчик еще довоенной самогонки. А когда «побежали фрицы, схлопотав у стен столицы» (гулял по деревне такой стишок), занесла вдруг нелегкая невесть откуда шальную команду на двух грузовиках, бронетранспортере и паре мотоциклов. Они-то и остановились, видать, дорогу спросить, да не у кого; народ по чуланам попрятался. Постояли, повертелись и - ходу. А тут в небе появился наш «ястребок», заметил немцев, да из пулеметов! И попал! Одной очередью продырявил крышу грузовика и свалил мотоциклиста. Мотоцикл - набекрень, из люльки собака выскочила. Немцы через лес понеслись, чтобы от самолета уйти. Самолет - в другую сторону, видно, патроны кончились. А собака так и осталась сидеть у мотоцикла на поводке, намотанном на руку убитого унтера.

Когда шум прошел, деревенские повылезали из каморок, но к мотоциклу подойти не осмеливались, хотя кое у кого глаза загорелись. NSU был целехонек, только грязный. Но собака! Лесник дядя Миша, покурив в сторонке полчаса, присмотревшись, сходил в избу, принес что-то съестное, бросил кобелю и присел на корточки для знакомства. Собака гостинец есть не стала, только свирепо зарычала, показав, что к знакомству не расположена.

- Ишь, оскалилась, тварь фашистская! - крикнул кто-то из деревенских. - Да пристрели ты ее, дядь Миш, а мотоцикл поделим: тебе машину, а мне коляску.

- А на кой тебе коляска без мотора-то? - спросил сосед, затевая балаган.

- А я ее к телеге приделаю. Красота! Сел в коляску, поводья в руки, жену с тещей - на солому, и поехал. Не трясет: колеса резиновые и рессоры есть. Вещь в хозяйстве незаменимая!

По толпе, высыпавшей на улицу, пробежал смешок. Народ постепенно смелел, подтягивался к перевернутому мотоциклу и сидящей рядом с ним собаке. Послышались ласковые причмокивания, Шарик… Тузик… Полкан… Овчарка оглядела окруживших ее людей и вдруг дернула поводок, почти вырвав убитого из коляски. Пес разразился громким злобным лаем, народ шарахнулся в стороны.

- Ну чего разлаялся, чего, убили твоего хозяина, - крикнула из толпы какая-то сердобольная женщина.

- Да не потому он лает, что убили.

- А почему?

- А ты его Шариком назвала.

- А как же еще, Петром Иванычем, что ль? - рассмеялась сердобольная.

- Ну сказала! Он же немец. Тебя попробуй какой-нибудь Кларой назови, ты ж глаза выцарапаешь.

- Ну, если ты вечерком шепнешь на ушко, я, может, и Клару стерплю, - кокетливо подбоченилась «сердобольная», и все снова расхохотались.

Скажи этим людям года два назад, что они будут шутить, стоя рядом с покойником, не поверили бы, обиделись: «Да что на нас, креста нет?» - а тут смеялись, радовались, что неразлучная с войной смерть теперь уже миновала их деревушку, оставив на память о себе совсем не святую троицу: собаку, мертвого унтера и мотоцикл…

Стало смеркаться, народ разошелся по домам, а лесник все сидел на корточках, не сводя глаз с собаки.

А поутру, когда деревня проснулась, от вчерашней картины не осталось и следа: колея от мотоциклетных колес тянулась к калитке лесникова дома, за забором слышался собачий лай.

- Слышь, дядь Миш, а немца покойного ты тоже к себе на постой взял? - со смехом спросила сердобольная соседка, что жила напротив колодца.

- Закопал я его в овраге, чтоб вони не было.

- А кобеля чем приручил? Иль по-немецки с ним разговаривал? Так ты, вроде, только по-русски, и то с матерком… Ха-ха…

- Лаской, Катерина, лаской, она на всех языках одинаковая.

- И как же теперь величать кобеля-то, ведь он наши клички не признает?

- Геббельсом назвал, уж больно громко лает. Да и ему, может, понятнее будет.

С неделю соседи ходили к дяде Мише «на погляд»: кого интересовал мотоцикл, кого пес по кличке Геббельс.

- Дядь Миш! Ты ему чего б покороче придумал. И потом, Геббельс - это фамилия. Кто ж собак по фамилии называет? - приставал местный грамотей, списанный из армии еще в Гражданскую по недостатку зрения.

- А как Геббельса зовут?

- Да вроде Иозеф.

- Так давай его Иозефом звать.

Прошел месяц, и к дяде Мише нежданно-негаданно явился участковый.

- У тебя, Никулин, говорят, диковинная собака завелась, - спросил с порога.

- Да вон она, в конуре, на тебя даже не глянула, видать, форму уважает.

- А зовут ее как?

- Иозеф.

- На немецкий, значит, манер? А когда тебе его позвать надо, ты как кричишь?

- Как, как, Иоська, Иоська, ко мне, сукин сын!

- Иоська?.. Иосиф, значит… Чего это ты замер, дядь Миш?

Только теперь до лесника дошло, что кто-то из деревенских при случае, а то и нарочно, рассказал в районной милиции, что завелась в деревне псина, которую зовут… Хорошо, в начальниках райотдела НКВД ходил ганинский парень, которого Никулин знал с пеленок.

- Ты вот что, дядь Миш, зови его, как хочешь, но только вождей мирового пролетариата не трогай, а то… сам знаешь. А за мотоциклом я в следующий раз приеду, это трофей Красной Армии, а ты его в свой сарай припрятал. Бывай!

…Лесник повесил на крюк длинный кожаный ремень, которым иногда пугал Геббельса, и соскреб грязь, налипшую на обрезанные старые сапоги. Мартовская ночь была на удивление теплой и лунной. Можно было еще покурить минуту-другую, да вот табачок остался в доме… Никулин решил сходить в сени, свернуть самокруточку, но пес вдруг опять залаял, выскочив из своей будки.

- Да что тебя расхватывает-то среди ночи! - сердито прошипел дядя Миша и топнул ногой. - Марш на место!

Геббельс не унимался. Лесник с крыльца попытался разглядеть кусок деревенской улицы за забором, не увидел ничего, что могло бы встревожить пса, и поднял голову кверху. Подсвеченные матовой луной, высоко в небе раскачивались несколько парашютов. Лай собаки перекрывал легкий гул самолета. Никулин прикинул, что парашютисты должны приземлиться километрах в двух-трех от деревни. «Кто такие, чьи, откуда?» Самолет уходил в сторону линии фронта. «Немцы? А что им здесь делать вшестером… да нет, вчетвером, там каких-то два мешка?» - Никулин рассмотрел приближающиеся к земле парашюты. Вот уже два года война была далеко от деревни Ганино. О ней напоминали только редкие письма-треугольники и газеты, которые раз в неделю привозил почтальон. Зимой и того реже. Радио в деревню обещали провести как раз весной 1941-го, да на тебе, не успели!.. О телефоне здесь не мечтали, да и кому звонить?.. Начальство, коли надо, запрягало тачанку - и в Шапошниково, там в сельсовете стоял аппарат, который берегли и абы кого к которому не допускали.

«Завтра надо сходить в Шапошниково… если они сегодня ночью здесь не объявятся», - подумал Никулин, еще раз цыкнул на собаку и вошел в дом. Пробравшись в полутьме в «залу», освещенную тусклым пламенем лампадки, извлек из-за сундука завернутый в старые тряпки немецкий карабин, доставшийся вместе с мотоциклом, но почему-то не конфискованный как «трофей Красной Армии», осмотрел снаряженный магазин, потрогал затвор и лег спать.

…Даже легкий свист в заснеженном, сумрачном лесу был слышен издалека. Волков снова дал сигнал и прислушался. Кажется, справа треснула ветка, потом еще раз… Кто-то пробирался… Через минуту можно было различить сап и кряхтение человека, несущего по трудной дороге тяжелую ношу.

- Веселов, ты? - громким шепотом спросил Волков.

В ответ сквозь ветки мигнул фонарик.

- Я, я. Снег-то какой глубокий… Россия-матушка. - Человек появился неожиданно и совсем рядом, поставил на землю, судя по всему, тяжелый чемодан и присел на него. - С прибытием на родную землю, командир.

- Где остальные?

- Корытко спускался в полусотне метров от меня, должен быть где-то рядом. А Сименцова я потерял из виду еще в воздухе. Думал, он впереди, а присмотрелся - грузовой мешок…. А ну-ка, что там… да нет, левее…

- Кажется, фонарик.

- Это Сименцов… Точно… Рядом… Сименцов! - сложив ладони рупором, крикнул Веселов.

- Я здесь! - донесся из-за деревьев совсем мальчишеский голос. - Зацепился парашютом, хорошо, невысоко, обрезал стропы. Утром его надо будет снять.

- Не утром, а сейчас, - приказал Волков, - рядом, километрах в трех, деревня. Слышал, собака лаяла? Откуда в деревне собака? Или люди, или волки давно уже всех поели. Значит, там есть кто-то не местный. Кто? Охотники? На нас… Появится Корытко, пойдете с ним, соберете парашют, закопаете - и назад. А мы с Веселовым пока присмотрим место для ночевки и проверим рацию. А вот и последний!..

С трудом вытаскивая ноги из снега, на поляну вышел одетый в темное крепкий парень. На плече он нес гору белой ткани - парашют.

- Все удачно, командир. Сел прямо на лужайку. Парашюты где будем закапывать?

- Можно здесь. Для ночевки подберем другое место.

- Земля промерзшая, копать тяжело.

- А где ты ее рыхлую в начале марта найдешь?

- А точно, нигде. Так я копаю?

- Сначала сходи с Сименцовым, он покажет, куда.

Пара, изредка включая фонари, скрылась за стеной деревьев.

- Посмотри рацию, - устало бросил командир и присел на сложенный парашют.

- А что ей будет? - ответил радист, но раскрыл чемодан, пошарил внутри фонариком, довольно хмыкнул, захлопнул крышку и снова уселся на кофр. - Закурить, что ли? А лучше выпить. Ты как, командир?

- Подождем ребят. Да и запасы-то скудные.

- На сегодня-завтра хватит, а дня через три придет грузовой самолет. Так что давай, командир, за успешное начало нашей работы. Остальным наливать пока повременим, - радист достал плоскую фляжку, отвинтил пробку и сделал большой глоток.

- За начало! - Волков глотнул из своей фляжки. - Когда на связь?

- Завтра… а точнее, уже сегодня, в полдень.

2 марта 1944 года в 12 часов 30 минут радист разведывательно-диверсионной школы «Абверкоманды 204», дислоцированной в местечке Приедайне (Латвия), принял сообщение о благополучном приземлении в районе Андреаполя Калининской области группы в составе четырех человек. Под шифровкой стояла подпись командира - Волков.

Ненадолго отвлечемся от сюжета и вспомним, как выглядел в годы войны институт подготовки разведывательных кадров, забрасываемых немцами через линию фронта.

За несколько месяцев до начала крупномасштабных военных действий против СССР абверштелле «Кенигсберг», «Вена», «Краков» организовали ряд разведывательно-диверсионных школ. Поначалу эти учебные заведения комплектовались курсантами из числа эмигрантской молодежи. Правда, вскоре руководство разведывательных структур рейха убедилось в неспособности «контингента» выполнять специальные задачи. Разведчики «из бывших» плохо ориентировались в новой, советской, действительности, что приводило к провалам.

Когда колесо войны завертелось, абвер направил своих гонцов в лагеря военнопленных. В первую очередь кандидатами в «шпионы» становились перебежчики, пленные, давшие ценные показания на первых же допросах, лица, подвергавшиеся репрессиям со стороны советской власти. Особое внимание обращали на радистов, связистов, саперов и просто более или менее грамотных красноармейцев.

С каждым из кандидатов перед вербовкой проводилась беседа. Немцев интересовали биографические данные, связи в СССР, отношение к Советам и рейху. Согласившихся работать на вермахт сразу изолировали и направляли в специальные проверочные лагеря или сразу непосредственно в разведшколы. При вербовке не гнушались методами подкупа, провокаций и угроз.

На завербованного «кандидата» заполнялась подробная анкета и бралась подписка о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой.

Две-четыре недели в предварительных лагерях специалисты промывали мозги будущим «шпионам», давали им представление о методах разведывательной работы, еще раз проверяли их благонадежность. И только потом прошедших отборочное сито везли в школы.

Как правило, в разведывательной школе (подведомственной «Абвер-1») одновременно проходило подготовку до 300 человек. В диверсионной («Абвер-2») - порядка 100. Срок обучения для разведчиков ближнего тыла составлял от двух недель до месяца. Те, кого готовили к засылке в глубокий тыл, учились не менее полугода. Диверсанты - от двух до 10 недель; радисты - от двух до 20.

Будущие агенты-разведчики изучали методику сбора развединформации. Сюда входили личное наблюдение и опрос информированных лиц, подслушивание разговоров, спаивание военнослужащих, установление контактов с женщинами, имеющими связи среди руководящего армейского состава. В числе дисциплин были: структура советских Вооруженных Сил, основы топографии, ориентация с компасом и картой, стрелковое дело, физическая подготовка.

Диверсанты осваивали методику проведения диверсий, изучали свойства взрывчатки и работу с ней, способы приготовления простейших мин из «подручных» средств.

Во всех школах существовал жесткий распорядок дня. Курсантам разрешалось общение между собой, категорически запрещались контакты с местным населением. Выход за пределы учебного центра возможен был только с разрешения руководства школы. Зимой 1943-го курсантам школы в Вано-Нурси выдали нарукавные повязки с надписью по-немецки «На службе немецкой армии» и удостоверения личности, в которых сообщалось, что его владелец проживает в лагере «Малепартус» и ему разрешено по средам с воскресеньям с 13.00 до 17.00 посещать хутора, расположенные не далее двух километров от лагеря.

Неблагонадежных и колеблющихся, намеренных после переброски в советский тыл прийти с повинной в органы НКВД или «Смерш», выявляли специальные агенты. Они работали в школах, их забрасывали вместе с группами через линию фронта с заданием в случае измены кого-либо из состава команды уничтожить предателя.

Заброску групп и агентов осуществляли фронтовые абверкоманды и подчиненные им абвергруппы. Как правило, доставку выполняла специальная авиаэскадрилья.

В советском тылу агенты действовали под видом военнослужащих и командированных, раненых, эвакуированных лиц. Вблизи фронта агентура выдавала себя за саперные подразделения, связистов, снайперов, сотрудников Особых отделов и «Смерш», выполняющих специальные задания. Под соответствующую легенду агент получал необходимые документы, зачастую - подлинные, отобранные немцами у военнопленных или гражданского населения. Кроме готовых документов агентуре выдавались незаполненные бланки военных и гражданских командировочных предписаний, аттестатов, требований на железнодорожные перевозки и даже печати и штампы советских воинских частей.

Агентов снабжали деньгами от 500 до полумиллиона рублей, а иногда и больше.

Экипировка агентов проводилась согласно легенде, выдавались комплекты запасной одежды.

На завершающем этапе войны разведгруппам поручалось формирование повстанческих отрядов для проведения диверсионных акций в тылу СССР.

После выполнения задания агентура должна была пересечь линию фронта и возвратиться в орган, производивший ее заброску. Вернувшихся с задания агентов тщательно проверяли люди из «Абвер-3» (контрразведка) путем многократных устных и письменных допросов.

Группа Волкова готовилась «Абверкомандой 204», выполнявшей разведывательно-диверсионные задачи на северном участке советско-германского фронта.

Глава вторая. Парашютисты

- Хорошо, что парашюты не зарыли, а то бы околели к утру в этом чертовом лесу.

Голос доносился из-под кучи белой перкали, обложенной еловыми ветками. Отличить это убежище от снежного сугроба можно было шагов с десяти, не дальше. Переночевать, закутавшись в парашюты, предложил Сименцов. Этот 19-летний красноярский паренек попал в разведшколу из Двинского лагеря военнопленных. Поначалу Волков шуганул Сименцова и приказал не мешкая рыть яму, прятать десантную амуницию. «Парашют в воздухе - это средство доставки агента и его спасительная крыша, парашют на земле - это визитная карточка шпиона, сокращающая шанс на выживание», - наставлял группу перед вылетом начальник лагеря основной подготовки лейтенант Май. Но когда тепло от выпитого с радистом сразу после приземления большого глотка водки стало проходить, Волков плюнул на немецкую инструкцию и скомандовал: «Маскироваться и спать в парашютах».

Он проснулся за минуту-другую до возгласа Сименцова, осмотрелся. Сквозь осиновые стволы и редкие ветки метрах в 50 виднелась небольшая поляна. Та самая, на которой они этой ночью собрались все вместе. Снег был вытоптан четырьмя парами ног, от поляны в сторону чащобы вели отчетливые следы. Было очевидно, что по снегу волокли что-то тяжелое. «Здорово наследили. Надо уходить отсюда, - подумал Волков, - а куда?» Стараясь не разрушить берлогу, не упустить накопленное за ночь тепло, он достал аккуратно сложенную карту. «Если нас точно выбросили, то мы должны быть где-то здесь… Вот в этом квадрате… Да что гадать, надо посылать кого-нибудь в разведку».

- Сименцов! - вполголоса позвал Волков.

- Я, командир.

- Собирайтесь, пойдете с Корытко, разузнаете, где мы. Идите на восток, кажется, там лаяла собака, когда мы спускались. Да побрейтесь!

- На морозе-то?

- А ты думаешь, в кутузке будет теплее, если твоя заросшая морда вызовет подозрения?

Наскоро съев на двоих банку консервов, приведя себя в порядок, Сименцов и Корытко скрылись за частоколом деревьев.

- Надо уходить из леса… Слышь, командир? - пробурчал, высунувшись из своего укрытия, радист. Ему было немногим за 30, в рядах Красной Армии успел повоевать пару месяцев, а уже в августе 1941-го хлебал баланду в немецком пересыльном лагере. В группу Волкова его включили за неделю до вылета на задание, привезя аж из Германии, из Дальвитца. Знал его Волков плохо и потому немного побаивался.

- Надо. Вот только куда? - как бы сам у себя спросил Волков.

- Это как понять «куда»? - строго, даже с каким-то вызовом спросил радист. - Уж не в сторону ли НКВД поглядываешь, командир?.. То-то мне еще в школе намекали поосторожнее с тобой быть, не ровен час, побежишь у комиссаров прощения просить и всю группу продашь.

- Ты это брось, Веселов. По законам военного времени за такие слова я тебя и пристрелить могу.

Волков, смотревший до этого на сходящиеся в одной точке верхушки деревьев, повернулся лицом к Веселову и увидел направленный на него ствол револьвера. Радист вцепился в командира взглядом, но по губам блуждала улыбка.

- Не можешь, - Веселов медленно разжал ладонь, и револьвер беспомощно повис на указательном пальце. - Без рации ты никому там, за линией фронта, не нужен. И комиссары тебе спасибо не скажут, если придешь к ним с повинной и мой труп принесешь. Они за мою смерть тебе еще пяток лет лагерей впаяют. Я радист! Конечно, и ты можешь на ключе «яблочко» отстучать, но кто под него станцует? Коды, они у меня все в голове, а ты там собираешься дырку сделать. Ну ладно, хватит собачиться. Нам друг за друга держаться надо, мы здесь чужие. По одному мы все сдохнем, вчетвером еще можем уцелеть. А повезет - так и на сытую старость заработаем. В третьем рейхе…

Веселов примирительно спрятал за пазуху револьвер и достал фляжку.

- Давай лучше выпьем. А то и парашют что-то уже не греет. У тебя осталось, что хлебнуть?

- Пока есть, - ровным голосом ответил Волков и вытащил флягу.

Они сделали несколько глотков, Волков поморщился, радист с непроницаемым лицом, как будто и не пил.

- Согрелась за ночь, зараза. Открой консервы, что ли…

Командир достал из мешка банку тушенки, ножом срубил крышку, поддел ломоть мяса и протянул банку Веселову.

- А ты про «яблочко» для красного словца сказал или как? - спросил Волков, пережевывая холодную свинину.

- Про какое яблочко? - вскинул глаза радист.

- Ну, про то, что я на ключе могу отстучать.

- Ха… А что это ты вдруг?

- Да так… Я флотский… На подводной лодке ходил.

- Ух ты, а я и не знал… Да не смотри ты на меня так, я и вправду не знал, брякнул, что на ум пришло, - Веселов передал банку Волкову, - а как же ты среди нас, сухопутных, оказался?

- Долгая история.

- А давай еще по глоточку, и история короче станет.

Они выпили.

- Я сам-то питерский. Родился в деревне, а потом с отцом переехали в город, я как раз в школу пошел. Отец года до 25-го работал садовником на Васильевском острове. Деньги небольшие, думал, где лучше найдет, - подался в извозчики. Так на кобылий зад до самой войны и смотрел. Мать-то все с нами, с детишками. А война началась, мы подросли, ее взяли медсестрой в госпиталь, там же, в Ленинграде. Я к тому времени окончил восемь классов, школу ФЗУ, поработал электриком на «Электросиле», есть такой завод в Ленинграде…

- Грамотный ты, Волков.

- Да не Волков я. Это немцы кличку дали. Я Михайлов. Николай Егорович Михайлов… Ну вот, военкомат направляет меня в 39-м в учебный отряд подводного плавания. Радости было! Девки проходу не давали - моряк! Да не какой-нибудь, подводник! После учебы попадаю я на Балтфлот, на лодку С-3. Красавица: запас хода, огневая мощь - гроза и гордость, да и только! И черт меня дернул во время вахты принять стаканчик. Друзья подбили. Они-то свое отстояли, а я на посту. Короче, отделался выговором, и из комсомола меня турнули. Ты чего улыбаешься?

- Я тебе потом про свой комсомол расскажу - смех и слезы. Ну, ладно, давай дальше.

- Перевели меня на другую лодку, а тут война. Два года мы гоняли немцев по Балтике; бывало, и немцы гоняли нас, не дай бог как! Но на воде беда, на суше - не лучше. В 42-м в блокаде сначала умер отец, а весной - мать. От чего - не знаю, я под водой был. Наверное, от голода. Тогда от голода мерли как мухи… А тут и до меня судьба добралась. Через год весной во время моей вахты на лодке произошла авария. Не буду тебе рассказывать, что к чему, это долго, скажу только, что моей вины в том не было. Но припомнили и пьянство в 40-м, и исключение из комсомола - дали мне по шапке с размаху: трибунал, пять лет лагерей. Отсидел я полгода в Ленинградской тюрьме, написал ходатайство в Президиум Верховного Совета - и заменили мне Сибирь штрафным батальоном. Кинули нашу роту сразу в пекло, на Псковское направление. Я старшиной хозвзвода был, конвоировал арестованных. Сам еще вчера под замком сидел, а тут других стеречь доверили. Арестованных сдал, надо было роту догонять. Догнал. Она вперед пошла. А немцы нас отрезали. Человек 50. Попытались сопротивляться, да куда там! Немцы подогнали два танка, так мы не знали, куда от огня спрятаться. Из 50 в живых семеро осталось. И мне повезло. Ну, а дальше как у всех: лагерь, разведшкола… Давай еще по глоточку.

- Давай. Здесь не на лодке, из комсомола за пьянку не исключат, ха-ха… Закуси… У меня с комсомолом особые счеты. Я тоже не из графьев. Отец умер, когда мне было одиннадцать. Он из простых, ярославских, землю пахал, плотничал, кондуктором на железной дороге служил. Много не накопил. Он помер - и я в батраки, скотину пасти. Два года походил в деревенскую школу - на том вся моя наука и окончилась. Но в комсомол меня в нашем селе Никитском приняли. А как же - голытьба в первых рядах бежала. Было это в 24-м, как раз незадолго до того, как матери переехать в Нерехту. Переезжаем мы с ней, устраивается она на текстильную фабрику, я в УКОМ, зарегистрироваться. Записали, что, дескать, прибыл такой из деревни. А через неделю прихожу - там собрание, и мой вопрос слушают. Говорят, ты, товарищ Платонов (Платонов - это я) не достоин быть в наших первых рядах по причине своей неграмотности. Вот тебе и на, говорю, это как же так? В деревне об этом и спору не было, наоборот, звали. Так то, говорят, в деревне, а здесь, считай, город. Исключили! Устроился я учеником в токарную мастерскую к одному частнику, проработал у него четыре года, а там - на фабрику «Красная текстильщица» попросился. Дослужился до машиниста дизельного двигателя внутреннего сгорания. Пока работал на фабрике, окончил школу повышенного типа без отрыва от производства. Четыре класса образования! Начальство хвалило, в комсомол опять приняли, сказали, что раньше ошиблись, перегнули… А тут по стране шумиха поднялась: все на помощь шахтерам Донбасса! Опять собрания, митинги: молодежь впереди…дадим стране угля! Вызвали меня, говорят - поедешь добывать! А у меня здоровье никуда не годное, не осилю, говорю. Да и здесь я на месте, пользы больше принесу, потому что делаю знакомое дело. Э-э, Платонов, сказали, не понимаешь ты политики партии, - и исключили из комсомола! В 33-м меня призывают в армию, оканчиваю я с отличием полковую школу, второй год службы ношу уже погоны младшего командира. В 35-м подаю рапорт на сверхсрочную и остаюсь помкомвзвода по радиоделу. На следующий год принимают меня в комсомол. Опять говорят, что достоин, что те, гражданские - дураки и бюрократы, что в армии на людей смотрят иначе, и все такое прочее… Спасибо, говорю, служу дальше. Повышаю образование, дохожу до 6-го класса. В 37-м демобилизовываюсь в долгосрочный отпуск, возвращаюсь домой, устраиваюсь заведующим радиоузлом на торфопредприятие в Нерехте. Работаю за двоих, потому что радиста не берут, экономят деньги. Зарплату, понятно, получаю одну. А тут приходят из райкома, давай, говорят, неси нагрузки. Я им в ответ: а то, что за двоих на одну зарплату вкалываю, - это не нагрузка? Нет, говорят, ты должен по общественной линии в самодеятельности петь. Да какая самодеятельность, когда мне поспать некогда? Тогда, говорят, приходи завтра на собрание. Прихожу - а там мой вопрос! Об исключении из комсомола!

- Исключили?

- Под фанфары! Сказали, что таким не место… угадай, где?

- В первых рядах?

- Точно! Ну, не место так не место, я и сзади постою. В 39-м отправился в освободительный поход по Западной Украине и Белоруссии, и был я там, сам понимаешь, не во втором эшелоне. А 8 июня 41-го призывают меня на сорокапятидневный военный сбор. Любили мы летние сборы: служишь - не служишь, а государство тебя одевает, обувает, кормит, в то время как зарплата дома идет. Но 22 июня он как ухнул! Немец-то. И про зарплату позабыли. Формировались мы в Костроме и к 1 июля уже были брошены на Псковско-Островское направление. Вот где было пекло! Нам временами мерещилось, что немцы пешком не ходят, только в танках, вроде у каждого немца - по танку. Прижали нас к Чудскому озеру. Огонь - с трех сторон, командование бросило все на самотек. Чтобы не попасть в плен, мы решили плыть по озеру на лодке к Нарве. Лодку нашли большую, человек на сорок, но разбитую. Охотников на это дело собралось вместе со мной одиннадцать бойцов. Остальные сказали, что лучше пусть их снарядами порвет, чем они водой захлебнутся, - все смерть полегче. Выплыли мы на озеро…

- Так ты, оказывается, тоже не всю жизнь на суше воевал?

- Да, командир, ты смотри, родня мы с тобой, получается… Ха-ха… Так вот, выплыли, а как плыть? Весел нет, гребли досками, а ветер, зараза, против нас. Вместо Нарвы прибило нас к эстонскому берегу, к местечку Красные Горы. Слава богу, горы были к тому времени еще красные. Явились мы в военкомат, оттуда нас направили в штаб корпуса, а уж корпусные - в 125-ю стрелковую дивизию. Под Черным попадаю в окружение уже с этой дивизией. Да попадаю так, что не выбраться: при артобстреле меня придавило деревом и разбило весь живот, дыхнуть не мог, потерял сознание. Это было 27 августа 41-го. В этот же день очнулся, а кругом уже - гутен морген… Привезли нас немцы в поселочек Виляндию, на пересылку. Перевязали, подлечили. Оттуда - в Латвию. Там, как на базаре - помнишь, в кино про пиратов, - нас разобрали местные кулаки. А из меня работник как из тебя, командир, радист… Ха-ха… Не обижайся, я в шутку. У меня тогда еще и рана не зажила, а ему, буржую, все давай, да давай, копай, да носи. Хорошо еще, общественную нагрузку не придумал, гад, а то опять из комсомола выгнали бы… Ха-ха… И каждый день попрекал куском хлеба, говорил, что русские не люди, а звери. Однажды я не стерпел: звери? - говорю, - так не долго ждать, когда мы придем и порвем вас, сволочей, на куски, и будем хозяевами не только в вашей засратой Европе, но и во всем мире! Мой буржуй бегом в полицию, оттуда за мной пришел патруль и увел в участок. Четыре дня они меня били. Пробили голову, выбили зуб, тело все было черным. Потом отвезли в рижский лагерь, где я отсидел в карцере 27 суток. Когда выходил из карцера, взяли отпечатки пальцев с рук и ног, отрезали прядь волос - все это положили в пакет. На память, как сказал один фельдфебель… - Платонов закурил и примолк.

- Что было потом?

- Год я копал торф неподалеку от Двинска, а в мае 43-го очутился в разведшколе.

- Очутился? Без сознания, что ли, был?

- Не смейся, каждый из нас прошел свой путь до того места, где мы с тобой сейчас пьем водку. Нам нечего таить друг от друга, кроме одного: того самого дня, когда впервые вместо «да здравствует товарищ Сталин» произнесли «хайль Гитлер». О чем в том лагере у меня спрашивали и что я отвечал, останется со мной до гробовой доски. И никому я не скажу правды: ни тебе, ни жене, ни сыну, если он у меня будет, ни майору НКВД, даже если он приставит мне ко лбу пистолет. Чего меня стрелять-то? Я уже умер, когда сказал «хайль».

- И ты будешь им служить? - произнес командир, не узнав своего голоса - придавленного, немного испуганного и удивленного.

- Буду, - чуть повременив, ответил радист. - Я присягнул им. У меня нет сил предавать дважды. Там, в разведшколе, чуть ли не в каждом углу шушукаются: дескать, мы пришли сюда, чтобы поскорее очутиться на родине и вести борьбу с ненавистным врагом. Да хватит брехать! Вы говорите это сами себе, чтобы заткнуть голос, который каждый день, с утра до ночи твердит одно и то же - «предатель, предатель, предатель…» И все вы знаете, что ваша «борьба», приди вы с повинной в НКВД, начнется и кончится тем, что вы назовете десяток фамилий своих же товарищей, которые маялись по лагерям, попали в разведшколы и не сегодня-завтра спустятся на парашютах на соседний лес, - а потом поедете валить лес в Сибири. И я знаю: никто не даст мне винтовку, чтобы я нашел и пристрелил ту сволочь, которая пробила мне голову в латвийской полиции; чтобы я поставил к стенке тех гадов, которые бросили нас на берегу Чудского озера, а сами смотались и теперь, наверно, носят большие звезды на погонах. Мне не дадут винтовку. И правильно сделают. Я не пацан, как Сименцов, и к своим 30 годам должен определить, в кого мне стрелять, если в моих руках окажется оружие. Я могу ошибиться. Но только один раз. А он уже был…

Радист Платонов достал из-за пазухи фляжку, медленно отвернул крышку и сделал большой глоток. Повременив, протянул командиру. Тот внимательно посмотрел на радиста и мотнул головой:

- Не хочу.

Платонов посмотрел на фляжку, не спеша вернул ее на место и со вздохом произнес:

- Значит, решил…

Командир не ответил. Он посмотрел на часы и строгим, казенным голосом сказал:

- Что-то разведка наша задерживается, не случилось ли чего…

Глава третья. Разведчики

От поляны, где остались командир с радистом, Сименцов и Корытко пробирались до опушки не меньше часа. Временами ноги просто тонули в глубоких сугробах, но потом лес вдруг редел, снежное одеяло становилось тоньше, можно было идти, лишь слегка подгребая носками промокших сапог сереющий под весенним солнцем, некогда легкий и пушистый покров уходящей зимы.

- Ишь, как ветер погулял: там горки навалил, а здесь словно метелкой прошелся, - пытаясь восстановить сбившееся дыхание, прохрипел Сименцов.

- Бегать, Ваня… бегать надо было в школе почаще и подальше. А ты все по девкам норовил, - съязвил порозовевший от ходьбы Корытко. - Говорил вам лейтенант Май - рейху нужны здоровые солдаты, а разведке - самые здоровые в рейхе… Ха-ха…

- А то ты по девкам не мастак, - обиделся Сименцов. - Уж кто бы говорил, да не ты, Мишка.

Оба они, и Иван Виноградов по кличке «Сименцов», и Михаил Партыко, он же «Корытко», в разведшколе имели репутацию парней пронырливых. Виноградов умудрился в первые дни познакомиться с дочерьми каких-то русских эмигрантов, сбежавших в Прибалтику от революции. Все свободное время проводил у них в небольшом поместье в местечке Мильграус, в школу возвращался ухоженным, сытым, пахнущим хорошим одеколоном. О деталях романтических встреч распространяться не любил, зато послушать о пикантных приключениях других курсантов приходил первым. В школе его недолюбливали; одни считали «холеным щенком», другие - молодым везунчиком. Немецкое начальство благосклонно смотрело на забавы курсанта, выросшего в сибирской глуши и неожиданно заглянувшего в приоткрытую прихожую небогатой, но все же старинной русской фамилии. Лейтенант Май, пытавшийся говорить афористично, как-то обронил, что Виноградов вечерами кует основу обновленной нации, смешивая кровь красноярского молотобойца с кровью петербургского графа; в итоге может появиться нужный фюреру тип человека, который в будущем получит право заселить территорию к востоку от Урала.

Партыко, выросший в предгорьях Карпат, из-за плохого знания русского языка не мог на равных соперничать с Виноградовым; его видели с какими-то девушками, но они больше смахивали на молоденьких кухарок. Возможно, так оно и было, потому что со свидания Партыко, как правило, возвращался со свертками, из которых сыпались сало, яйца, хлеб. В отличие от Ивана, таившего даже впечатления, Партыко щедро делился трофеями с товарищами, чем снискал всеобщее уважение.

- Деревня… - выдохнул Партыко и ткнул пальцем в просвет между соснами.

В полукилометре виднелось несколько изб, мирно дымящих печными трубами, слышался собачий лай.

- Какая?.. Васьково?.. Тимошкино?.. Черт ее знает! Давай зайдем слева, а то напрямик из леса - и в село, может вызвать подозрения. А левее, вроде, должна быть дорога… Вон смотри, просека, наверняка там какой-то местный тракт. Пошли, - скомандовал Иван, и они бодрым шагом, на ходу отряхивая приставшие к шинелям ветки, стали обходить открытый участок.

Минут через десять разведка уже шла по санному следу, ведущему к первым домам деревеньки. На открытом месте солнышко припекало совсем по-весеннему. Виноградов даже расстегнул шинель, повесив ремень на шею.

Навстречу деловито шагал пацан лет десяти-двенадцати. Валенки и рукавицы были ему явно не по размеру, зато солдатская телогрейка плотно обхватывала маленькую ладную фигурку. Мальчонка тянул за собой деревянные санки с подбитыми железом полозьями. На санках лежал прихваченный ржавью топор.

- За хворостом, хозяин? - уважительно спросил Виноградов.

- За ним, доброго вам здоровья, - совсем по-взрослому ответил малец.

- Далеко отсюда до Васьково?

- А километра три. Вот пройдете наше Ганино, за той околицей берите левее, где машины ездят, как раз на Васьково и выйдете.

- А у вас на постой никто не берет? Может, найдется какая добрая вдова?

- У нас-то с мамкой негде, у тетки Екатерины девчата военные стоят, за самолетами следят, а вот рядом, у бабы Даши, может, и отыщется местечко. И дом у нее теплый. Сходите. Во-он, рядом с колодцем, где березы, видите?.. Так это тетки Екатерины дом. А по правую руку от него - баба Даша живет.

Паренек дернул санки и двинул валенками. Разведчики кивнули ему в благодарность, посторонились, пропуская возок, и зашагали к деревне. Не доходя до колодца, Виноградов остановился, застегнул шинель и хитро подмигнул Партыко:

- Миша, а может, к тетке Екатерине зайдем? А? Молочка попросим, отогреемся возле печки?.. Глядишь, вдова самогонки стаканчик поднесет молодым бойцам Красной Армии.

- Про девок услышал?

- А что девки? И какие это девки? Это и не девки вовсе, а источник секретной информации. Как нас учили? Не пренебрегать никакими контактами, если они могут дать сведения разведывательного характера! Забыл? А девчата явно из противовоздушной обороны. Может, самолет наш засекли… Может, ищут уже нас.

- Если ищут, тогда в лес надо, а оттуда - к линии фронта, к своим.

- А если нет, то нас за панику по головке не погладят. Зайдем, узнаем…

- Иди, я на всякий случай в засаде останусь. Если все спокойно, позовешь.

Виноградов одернул шинель, поправил шапку, толкнул калитку, миновал короткий палисад, поднялся по сырым ступенькам крыльца. Дверь в сени оказалась незапертой. Он постучал, не дождавшись ответа, потянул на себя заменявшую дверную ручку деревянную скобу и очутился еще перед одной дверью, обитой старыми, истрепавшимися ватниками. Осторожно надавил на обивку - дверь не поддалась. «Изнутри, на щеколду закрыта. Значит, кто-то в доме…» - сообразил Иван и решил оглядеться в тесных сенях. Все как обычно: какие-то бидоны, вилы, коромысло, рассохшийся пустой бочонок, дырявые валенки, откуда-то рулевое колесо с трактора «Фордзон-Путиловец»… Попробовал открыть шире входную дверь, чтобы впустить побольше света, но зацепил висящий на проволоке под потолком крыльца мятый солдатский котелок; тот упал на пол, с грохотом покатился и затих.

- Это ты, тетя Катя? - раздался из-за двери девичий голос. - Сейчас! Мы здесь это… Сейчас открою!

Послышались шаги, лязг щеколды, дверь распахнулась, и Виноградов увидел на пороге девчонку лет двадцати с замотанным на голове полотенцем. Из одежды на ней была только форменная юбка. Полотенце сбилось на глаза, поэтому девчонка, не разглядев гостя, повернулась спиной и засеменила в глубь кухни, где за паром можно было рассмотреть еще два стройных, полуголых силуэта.

- Да закрывай дверь-то, тетя Катя, простудишь нас! Мы здесь головы моем, - прокричал кто-то, потом повисла мгновенная тишина, а вслед раздался оглушительный визг.

Девичьи фигурки беспорядочно заметались, с протянутых вдоль печки веревок слетели полотенца, рубашки, гимнастерки. Вся эта мануфактура вмиг оказалась на плечах купальщиц.

- Ты кто такой? - строго спросила крупная высокая брюнетка, видимо, старшая, с трудом натягивая на мокрое тело белую сорочку. - Откуда ты взялся?.. Да дверь закрой, черт бы тебя подрал!

- Сержант Сименцов, полк Особого назначения, - отрапортовал Виноградов, переводя взгляд с одной девушки на другую, - выполняем задание по охране окрестных деревень.

- Ну и охраняй! А сюда-то чего залез? У тебя здесь что, родственники? - продолжала допрос брюнетка.

- Да нет, просто погреться, - пробормотал Виноградов, только сейчас рассмотрев на одной из висящих на веревке гимнастерок лейтенантские погоны. Судя по размерам, гимнастерка принадлежала строгой брюнетке.

- Мы тебя сейчас так нагреем, что от тебя две недели прикуривать можно будет.

- Да ладно тебе, Надя, - вступилась за Виноградова худенькая то ли узбечка, то ли казашка с острыми темными глазами. Это она впустила незваного гостя. - Садись, боец, вон туда, на лавку, и смотри в окно, мы хоть оденемся.

Виноградов подчинился. Девушки задернули занавеску, отделявшую кухню от горницы, зашуршали. Послышался сдавленный шепот, кто-то хихикнул, Виноградов уловил запах «Красной Москвы». Через пару минут шторку сняли, и Виноградов увидел расположившихся вокруг стола недавних купальщиц. Их было четыре. Кроме высокой брюнетки, оказавшейся лейтенантом, и стройной казашки-узбечки на Ивана смотрели еще две пары голубых глаз.

- Тебя как зовут-то? - спросила казашка-узбечка.

- Иван.

- Так вот, Иван, - строго, но игриво продолжила лейтенант, - если ты кого из нас сглазил, то женись.

- А если всех? - осмелев, спросил Виноградов.

- Что всех? - нахмурила брови брюнетка.

- Сглазил.

- А у тебя губа не дура, сержант, - процедила лейтенант. - Это ты ему дверь отрыла, Феня?

- Я.

- Два наряда вне очереди.

- Я думала, ты меня к ордену представишь…Парень-то ничего…

- Ладно, давайте угостим человека, что ли? Что там у нас в погребе? Танюшка, спустись-ка, - скомандовала старшая и посмотрела на голубоглазую блондинку с короткой толстой косой.

- Я помогу? - поднялся было Виноградов.

- Сиди, сиди, а то, не ровен час, свалишься еще в подпол, сломаешь что-нибудь, кто окрестные деревни охранять будет? - засмеялась Татьяна.

- А я не один, у меня товарищ есть.

- А где же он?

- В засаде, как положено.

- Ты, наверное, на фронте сильно контужен был? На кого здесь засады делать, в глубоком тылу? Зови его сюда, замерз, наверное, совсем.

Виноградов вышел на крыльцо, крикнул по-военному громко: «Красноармеец Корытко!» «Я!» - откликнулся из-за колодца напарник. «Зайти в дом!» «Есть!»

На столе уже стояла миска с квашеной капустой, солеными огурцами. На плите дымилась картошка в мундире.

- Ну что, тетя Катя на нас не обидится, если мы в ее кладовку без спросу заглянем? Все равно разрешит… - лейтенант мигнула Татьяне, та выскользнула из горницы и почти тотчас появилась с бутылью, закрытой плотной пробкой.

- НЗ! С мирных времен, говорит хозяйка, - подняла палец старшая. - Только что-то не верится. Или у них здесь войны не было, уж больно напиток свежий. Наливай, сержант, поухаживай за девушками.

Виноградов аккуратно разлил продукт по граненым рюмкам, подцепил на вилку хрустящую щепоть капусты.

- За победу! - вытянувшись во весь рост, немного устало произнесла лейтенант.

Разведчики двинулись в обратный путь, когда солнце стало клониться к закату. Они быстро миновали открытый участок дороги и, когда деревня скрылась из виду, свернули в лес.

- А почему эту маленькую Феней зовут? - продолжил начатый разговор Партыко.

- На русский манер. Вообще-то она Фарида, из Ташкента. Глазастая… И не пьет.

- Зато ты - за двоих.

За столом Виноградов поначалу сдерживался. Он даже умудрился шепнуть Партыко, что они на «вражеской территории, поэтому надо быть начеку». Пил мало, хотя все настраивало на совершенно иной лад. Временами казалось, что нет войны, что плен, школа, инструкторы абвера, разведцентр - все это обрывки какого-то тревожного сна. От девушек веяло добротой и нежностью. Лишь погоны на плечах напоминали о том, что на дворе 1944 год, что всего в трех сотнях километров - фронт, смерть, ненависть.

Девушки оказались разговорчивыми и веселыми. Их полк внешнего наблюдения, оповещения и связи, рассредоточенный по точкам в районе Андриаполя, перебирался ближе к линии фронта. Связь была уже свернута и отправлена к месту нового базирования, через пару дней должны были приехать за ними. В деревне Ганино они простояли бедный событиями последний месяц зимы. Дальше околицы не ходили, моложе лесника Никулина никого не видели. А тут на прощание судьба преподнесла им сюрприз, познакомила с молодыми, симпатичными ребятами. Да как познакомила! Кому рассказать - обсмеются!

Время за столом пролетело незаметно. Тетка Екатерина, оказавшаяся пухлой розовощекой женщиной лет сорока с небольшим, повеселила компанию байками из деревенской довоенной жизни, в дорогу собрала бойцам узелок с хорошим куском сала, кринкой молока и бутылью самогона (с возвратом посуды!). От предложенных Виноградовым денег не отказалась, даже попросила накинуть за «отменный вкус спиртного напитка». Обещала назавтра раздобыть у каких-то соседей бутылку первача, который «еще слаще, голова с утра не болит, а деньги те же». На прощанье Виноградов пару раз переглянулся с узбечкой Феней и даже незаметно пожал ей руку. В ответ она, или ему показалось, тоже приветливо шевельнула пальцами.

- Завтра надо в разведку напроситься… Да что напрашиваться-то? Кроме нас идти все равно некому: командиру - не по чину, а радист свое радио не бросит. Значит, пойдем!

- Смотри, Иван, со смертью играешь. Эта Феня донесет на тебя, как только почует, что ты не тот… А здесь нас накроют в два счета: найдут по следам без собак. До середины апреля из леса или вообще не высовываться, или перебираться на жительство в деревню. Легенда и документы у нас крепкие…

- Документы? Как там лесника зовут?

- Вроде, Никулин.

- Скажем Волкову, что лесник Никулин проверил наши документы, все в порядке. Пусть Веселов передаст в «Центр».

Обратный путь показался короче. Виноградов и Партыко подошли к поляне, когда до сумерек оставалось с полчаса. Откуда-то из-за сугроба послышался негромкий свист. Виноградов повторил сигнал, пытаясь разглядеть, откуда свистели. Неожиданно сзади раздался окрик: «Руки верх! И не оборачиваться, сволочи! Оружие на снег!» Виноградов снял с плеча автомат, Партыко медленно опустил винтовку, прошептав: «Стреляй, Ваня, стреляй…». Как будто в ответ сзади лязгнул затвор: «Автомат положи и не дури», - произнес неживой, глухой голос. «А теперь отойди и медленно повернись». В голове Виноградова завертелась вереница догадок: «Неужели девки успели сообщить? Как? Они без связи! Значит, соврали? Нет, не могли… Не могли, я видел их лица… Да и в доме не было ничего, похожего на рацию или телефон. А из дома никто не выходил. Тетка Катерина? Толстая дура-самогонщица… Не то! Пацан? Пацан с санками! Он нас раскусил сразу! Может, потому и послал к Катерине, чтобы мы там задержались, напились… По следам НКВДешники вышли на поляну, взяли командира и радиста, дождались нас… Автомат!.. Уже поздно, надо было стрелять сразу, теперь не дотянусь. Даже если упаду, меня достанут, пока я буду передергивать затвор. Граната! У меня же граната в кармане! Но если даже сумею выдернуть чеку, меня разнесет вместе с чекистами. И что? Мне 19 лет… У меня всего три бабы было-то!.. Пусть берут, не расстреляют ведь… Ну и что ж, что немецкий агент? А что я сделал? Что я здесь успел сделать?! Ничего! Я никого не убил, ничего не взорвал, только в разведку сходил… В разведку… в разведку… Я ходил разведать, где НКВД! Да, где НКВД, чтобы сдаться!! Но напился, как свинья, по слабости характера и молодости лет. Вот сейчас повернусь и все это им скажу!..

Виноградов медленно поднял руки и сделал движение головой в сторону кричавшего.

Глава четвертая. Раздор

В какой-то миг Виноградов понял, что боится повернуть голову. Он вдруг вспомнил глубокую осень 43-го, такой же лес, разорванный минометным обстрелом, только вместо снега - присыпанные порошей куски шинелей и телогреек, из которых выглядывали неуклюже вывернутые руки, ноги, плечи его товарищей, еще час назад цеплявшихся за жизнь, шептавших «ничего, мы выберемся отсюда… это даже не котел, это так, миска…». А потом - направленный на него, Ваньку Виноградова, ствол «шмайсера», похожий на клюв хищной птицы с хохолком прицельной мушки. Вот и сейчас он готов был встретиться взглядом с темным, бездонным глазком ППШ, в глубине которого стерегла свою добычу смерть.

Он тяжело повернул лицо - и увидел смеющиеся глаза командира группы. Волков медленно опустил автомат и строго крикнул:

- Агент Партыко, кру-угом!

Партыко испуганно крутанул всем телом влево, не удержался и завалился на правое колено. Узнав Волкова, он несколько мгновений ошалело смотрел на него, потом встал и начал деловито отряхиваться, как будто ничего не произошло. Присвистнув, из-за деревьев вышел радист.

- Ну что, разведка хренова, попали, как кур в ощип? - с издевкой произнес командир. - Оружие побросали, в штаны наложили. А где твоя граната, Виноградов?

- Да я… - промямлил Виноградов.

- Я-я… нету тебя! Шлепнули!

Волков подошел к Виноградову и поморщился:

- Да ты еще и пьяный! Скотина!

- Через час мы выходим на связь, я запрошу разрешения расстрелять их к чертовой матери, - то ли в шутку, то ли всерьез произнес радист.

- Не надо, командир, - испуганно прошептал Партыко. - Мы не зазря сходили; кое-что разузнали, пожрать принесли.

Он торопливо развязал узелок, вывалил оттуда прямо на снег гостинцы. Радист поднял бутыль, выдернул пробку, понюхал.

- Этой заразой вы нализались?

Он осторожно, с видом знатока, пригубил самогон, задумчиво поднял глаза кверху, причмокнул, глотнул еще.

- А ничего… Может, не будем их стрелять, а, командир?..

Волков принял из рук радиста бутыль, глотнул чуть мутноватую жидкость, скривил рот.

- Не будем. Патронов жалко. Докладывайте!

Виноградов перевел дух и с подробностями принялся рассказывать о походе в деревню Ганино.

- Кроме этих баб из ПВО военных там нет? - еще раз уточнил Волков.

- Нет. Только в соседней деревне Шапошниково стоят какие-то связисты.

- А в Ганино можно определиться на постой?

- Да, рядом с теткой Катериной живет какая-то старуха. Катерина к ней сбегала, разузнала, та готова приютить двух бойцов.

- А почему двух?

- Так я не сказал, что нас четверо, из конспирации, - уверенным голосом ответил Виноградов.

- Молодец, хоть здесь сообразил головой, - похвалил командир.

- Лесник документы наши проверил, все в порядке. Фамилия лесника Никулин.

- Это хорошо.

Пока Волков допрашивал Виноградова, радист с Партыко растягивали антенну, готовили к работе рацию. Командир нацарапал карандашом текст донесения, Платонов зашифровал радиограмму и сел к аппарату. На связь вышли вовремя. Сеанс длился не больше получаса.

- Ну вот, можете радоваться, - произнес Платонов, разобравшись с набором из нескольких цифровых групп, принятых от разведцентра. - О нас помнят, о нас заботятся. Сегодня от нуля тридцати до половины второго приказано ждать самолет с грузом. Четыре чемодана. Надо разводить костры.

Через час Платонов еще раз связался с «Центром» и сообщил о готовности принять посылку. Остальные собирали хворост и складывали его в три большие кучи по краям поляны. Работу окончили за несколько минут до полуночи. Развели костерок погреться и покурить. Партыко несмело проворчал: «Неплохо было бы пожрать». В ответ Волков коротко его матернул, напомнив, что в разведке они с Виноградовым свое уже съели и выпили, а вся группа перекусит, когда примет груз. Кстати, наверняка там будет чем полакомиться.

- Платонов… А, Платонов… - позвал Виноградов, устало привалившись к дереву.

- Чего тебе?

- Может, включишь свой аппарат, послушаем, что Москва говорит, как там на фронте дела. А то разговорились в деревне с девчатами, а я возьми да брякни, что, мол, Кривой Рог освободили. Девчата говорят: «Ты, наверное, под арестом сидел и ничего не знаешь, его еще неделю назад взяли». Чуть не вляпался! Включи радио-то…

- Вот еще, батареи сажать…

- А что, и вправду, включи, Коля, рацию, послушаем, что на войне творится, а то нарвемся на какого-нибудь местного грамотея и завалимся не за понюх табаку, - будто проснувшись, проговорил Волков.

- Давай, радист, послушаем, - поддержал Партыко. - Может, погнали красных с Украины.

Платонов и сам давно хотел поискать в эфире московское радио, оно было в диковинку и ему, и тем, кто сидел на этом снегу рядом. В последний раз каждый из них слышал голос Левитана, наверное, еще до войны. На фронте было не до этого, а в плену звучала только лагерная «брехаловка», про немецкую разведшколу и говорить нечего: сегодня послушаешь, что не положено, а назавтра - карцер. А то и вовсе - гестапо. Да и к чему рисковать? О победах германского оружия инструкторы рассказывали ежедневно. Это должно было убить в курсантах всякие сомнения в правильности выбранного ими пути. О поражениях начальство старалось помалкивать, дабы сберечь в будущих разведчиках бодрость духа. Но в людях, куривших в марте 1944-го у костра на заснеженной поляне в часе лета от линии фронта, жили, как минимум, две надежды, два желания. Одно, рожденное изменой и пленом, вскормленное мечтой о сладкой жизни в благополучной Германии, готово было жадно ловить каждое слово о неудачах и провалах Красной Армии - они, как казалось, приближали обещанные абвером сытость и покой после войны. Другое, выпестованное двором, школой, детством, пионерским отрядом, юностью, - ожидавшее вестей о «сокрушительных ударах», «победных салютах», «освобожденных городах». Это желание приходило незваным, его гнали, боясь признаться себе, что оно теплится в душе; ведь разум уже выбрал совсем другое небо над головой…

Платонов нашел Москву быстро. Иван Козловский пел последние строки арии Ленского. Потом повисла недолгая пауза, казавшаяся в этом лесу вечной, и наконец в тишину врезался до боли знакомый голос: «От Советского Информбюро!»

Левитан читал вечернюю сводку последних новостей.

«… 4 марта 1944 года войска 1-го, 2-го и 3-го Украинских фронтов развернули наступление по всей территории Правобережной Украины. 60-я и 1-я гвардейские армии, действовавшие на направлении главного удара, прорвали оборону противника на рубеже Шумское-Любар. Одновременно в бой были введены 4-я танковая армия генерала Баданова и 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко, взломавшие укрепления 1-й немецкой танковой армии, входящей в группу “Северная Украина”. В результате ожесточенных боев наши войска значительно продвинулись в направлении населенных пунктов Тарнополь и Проскуров, а передовые части вышли к железнодорожной магистрали Львов-Одесса…»

- Прет Красная Армия… прет… - задумчиво проронил Платонов, щелкнув рычажком рации. - Ну, хватит, надо разжигать костры, скоро самолет.

Подсвечивая дорогу фонариками, группа разбрелась по поляне. Сырые ветки долго дымили, прежде чем заняться сначала несмелым, но потом все более ярким, набирающим силу пламенем. Около часа ночи послышался ровный гул моторов, спустя минут десять раздались четыре хлопка раскрывшихся парашютов. Выглянувшая из-за облаков луна осветила лес, когда белые купола уже плавно опускались неподалеку от горящих костров. Куполов было три.

- Где четвертый мешок? Кто видел? Где четвертый? - тревожно прокричал Волков.

Ему никто не ответил: хруст снега и треск веток под ногами бегущих к парашютам людей заглушили слова. В дрожащих отблесках догорающего огня быстро собрали выброшенный с самолета груз.

- Еще один чемодан, наверное, снесло ветром, - запоздало ответил на вопрос командира Платонов.

- Какой ветер? Тишина кругом! Выбросили неточно, олухи, ищи теперь.

- Завтра сообщу по радио.

- Они что, из-за этого еще один самолет пришлют? Как бы не так! Ну, ладно, распаковывать будем утром.

- Командир! - послышался голос Виноградова. - Тут один мешок разорвался. Не совсем, но дырка есть.

- А что в дырку видно?

- Консервы видны, командир!

- Везет тебе, Виноградов, - пропыхтел, сбросив у костра тяжелый чемодан, Партыко, - а у меня, скорее всего, оружие. Не поднять, заразу.

- Виноградов! Тащи сюда консервы, надо отметить это дело.

На оружейном чемодане быстро разложили сало, хлеб. Из сброшенного мешка достали тушенку, литровую флягу немецкой водки, сахар. На еду набросились жадно. Первую выпили не закусывая, сразу добавили еще по одной.

- Командир! - уставился на Волкова Партыко.

- Чего тебе?

- Как ты думаешь, далеко красные по Украине пойдут?

- Может, до Днестра, а может, и дальше, - ответил Волков, соскребая ножом со стенок банки остатки тушенки.

- А тебе-то что? - поинтересовался Платонов.

- У моего отца дом был под Станиславом, скотину держали, мельницу. А в 39-м пришла советская власть - и все отняла. Все - в колхоз! Батрака нашего председателем поставили. Он от нас зла не видел, ел-пил хорошо, спал на мягком, ходил в чистом, поэтому особо не лютовал. А другие семь шкур со своих бывших хозяев содрали. Соседи в слезах помощи просить приходили. Пешком, лошадей-то отняли! А чем мы помочь могли? Когда война началась, вздохнули немного, а вот теперь снова покоя нет: вдруг вернутся «советы»?.. Мне-то в школе умные люди говорили, что война окончится, когда Сталин на старые границы выйдет, там они с Гитлером и договорятся. А какие они, старые границы? Те, что до 39-го, или те, что потом провели?

- Не тужи, Партыко, новые границы на картах нарисуют, - пьяно улыбнулся Виноградов. - Если так дело пойдет, в Париж, как в Рязань, ездить будем…На паровозе под красным знаменем… После того, как в тюрьме отсидим. В Сибири. Если не расстреляют.

- Ты что несешь, пьяная морда? - рявкнул Платонов. - Я завтра же в «Центр» отстучу, что на тебя надежды нет. А какое мне в ответ указание придет, рассказывать, думаю, не надо? Иль ты думаешь, что немцы за тобой прилетят, чтоб доставить тебя на перевоспитание к лейтенанту Елкину?

- А почему тебе указание? - Волков поднял глаза на Платонова, - я здесь командир.

- Да ты, ты!.. Тогда командуй!.. Ты же сам говорил, что нам назад дорога заказана, что у нас теперь один царь и бог - Берлин и Гитлер. И что ты намерен с этой сукой делать? - Платонов ткнул ножом в сторону Виноградова.

- Виноградов! - Волков нахмурил брови. - Отсюда ни шагу! В разведку я сам завтра пойду. А если ты хоть глаз скосишь в сторону НКВД, Платонов тебя пристрелит, как собаку.

- И рука не дрогнет, - кивнул Платонов.

- Не надо тебе в разведку идти, командир, - тихо проронил Партыко.

- Это почему?

- Поздно. Он нас раскрыл…

Волков застыл взглядом на Виноградове. Платонов выругался и замер.

- Когда за столом в деревне он ляпнул про Кривой Рог, а девки его на смех подняли, дескать, «наверное, под арестом сидел», он возьми, да выложи - «а может, мы вообще немецкие шпионы?» Те, конечно, опять в смех - мол, «тоже мне шпион, бриться только вчера начал». Ну, Иван, конечно, спохватился, начал какую-то околесицу нести, все на шутку клонить. Вроде обошлось. И расстались полюбовно. Но черт их знает, что им с утра в голову взбредет? К тому же за ними машина должна в обед прийти. Они на ней к телефону подскочат и через два часа здесь будут автоматчики. По следам нас легко найдут, - Партыко говорил все это медленно, подбирая слова.

Так много говорить ему приходилось редко, он даже взмок от напряжения и сознания того, что, с одной стороны, предал человека, с другой - его жизнь и жизнь товарищей вдруг сейчас повисла на волоске. Там, в Ганино, за столом, когда Виноградов сболтнул о «шпионах», Партыко сначала испугался, даже готов был метнуться к печке, возле которой оставил свою винтовку и где лежал автомат Виноградова. Одна очередь - и они бы ушли в лес, оставив в избе четырех бесславно погибших в глубоком тылу бойцов ПВО и одну глупую самогонщицу. Кстати, об этом можно было бы сообщить в «Центр», заслужить похвалу начальства за удачно проведенную первую диверсию, но, увидев искренне смеющиеся лица девушек, Партыко матернул себя за излишний страх и улыбнулся вместе с остальными.

По дороге Виноградов убедил напарника не рассказывать об оплошности Волкову, но когда Иван «затосковал» по Сибири, Партыко решил, что его «оплошность» могла быть и не случайной.

Волков продолжал в упор смотреть на Виноградова. Тот собирал с импровизированного стола-чемодана хлебные крошки и по одной бросал их в рот. Со стороны могло показаться, что речь вообще шла о ком-то другом, только не о нем.

Платонов пытался сладить самокрутку, но табак уже во второй раз высыпался из рук прямо под ноги, мгновенно пропитываясь снежной влагой.

- Завтра в деревню пойдем я и Виноградов, - прервал долгую паузу командир, - Платонов и Партыко останутся в лесу искать хранилище для груза и рыть землянки. В «Центр» надо сообщить о потерянном четвертом чемодане, там, скорее всего, взрывчатка.

- А почему ты решил идти с Виноградовым? - удивленно спросил Платонов.

- Если я пойду с Партыко, а Иван останется с тобой, ты его пристрелишь, а этого делать нельзя. Особенно теперь.

Глава пятая. Шпионы

- Во-он, у колодца, видишь, палисад? Так это тетки Екатерины дом. Где мы с Партыко были. А напротив - председатель живет. Рядом с ним… нет, погоди, через дом… точно, через дом - лесник Никулин, - Виноградов тыкал пальцем в сторону деревни, то и дело оборачиваясь к идущему чуть позади Волкову.

Они выбрались из леса, когда солнце кралось к полудню. Дорогой Волков молчал, будто что-то обдумывая. Виноградов тарахтел без умолку, пытаясь хоть как-то замолить разговором свой вчерашний промах. Вся его болтовня пролетала мимо ушей командира, сосредоточенно меряющего шаги. Лишь изредка, когда Виноградов оборачивался, пытаясь найти одобрение своим словам, Волков безразлично кивал, бросал «угу» и ускорял шаг.

- А как председателя зовут? - спросил Волков, вглядываясь в очертания деревенских изб.

- Не знаю, про него и разговора не было.

- Разведка хренова… Поправь шинель, пойдем прямиком к нему.

Весеннее солнце подтопило снег на деревенской улице, наделало луж. Волков шел, стараясь миновать проклюнувшиеся островки скользкой глины, уже успевшей налипнуть на сапоги.

Он уверенно отворил калитку и подошел к ближнему от крыльца окну. Постучал. Дверь, ведущая в сени, приоткрылась, в образовавшуюся щель выглянула светловолосая, коротко остриженная детская голова.

- А председатель дома? - спросил Волков, так и не определивший с первого взгляда, девчоночья эта голова или пацанья.

- Не-а, - ответила голова.

- А когда будет? У нас к нему важное дело.

- Да вы зайдите в дом, там дед Миша, с ним и поговорите.

- А дед Миша кто?

- Да лесник наш, а то не знаете?

Волков и Виноградов тщательно вытерли ноги о брошенную к порогу ветошь и прошли в дом. В просторной прихожей, выполнявшей одновременно роль кухни и столовой, на лавке сидел пожилой мужичок в меховой жилетке поверх темной, похожей на холщовую рубахе. У плиты возилась дородная женщина, скорее всего, хозяйка, председательша. «Голова», до пят закутанная в огромный клетчатый платок, юркнула за занавеску, так и оставив гостей в недоумении: кто же она, пацан или девка…

- Здравствуйте! Старшина Волков, полк особого назначения. А это сержант Виноградов, со мной. Нам бы с председателем повидаться.

- Он в район уехал, раньше завтрашнего утра не будет, - ответил мужичок в жилетке.

- А вы, наверное, лесник Никулин? - поинтересовался Волков.

- Точно так. А откуда ты, сынок, мою фамилию знаешь?

- Служба такая, батя. А что, разве секретная фамилия?

- Да нет, какие здесь у нас секреты? Сколько молока коза у бабки Даши дает? Да и то не секрет: не дает молока, потому что у бабки Даши не коза, а козел… Ха-ха-ха…

Мужичок заливисто рассмеялся, смех подхватила председательша, присевшая на стоящую возле печи табуретку.

- А тут, слышь, Петровна, вчера к Екатерине два солдатика забрели, тоже чего-то у нас в округе охраняют. Ну, конечно, первым делом-то на девчат, что у нее квартировали, глаз положили, а потом… ха-ха-ха… на Катеринину самогонку. Катерина-то так и не разобрала, что им больше понравилось - то ли девки, то ли выпивка. Захмелели солдатики, «мы, говорит, немецкие шпионы, всех вас выслеживаем, и в Берлин Гитлеру докладываем, кто сколько в Ганино самогонки гонит». Ха-ха-ха!

- А зачем оно Гитлеру-то знать про нашу самогонку, - трясясь от смеха, пропела Петровна.

- А как же: чем больше самогонки, тем крепче дух советского человека, а значит, ближе бесславный конец германского фашизма! - Дед заливисто захохотал.

Волков и Виноградов подхватили веселье.

- Вот вы смеетесь, а меня третьего дня Геббельс разбудил среди ночи. Геббельс, это собака моя… Так я вышел, на небо глянул, а там парашютисты летят… Упали где-то в нашем лесу, в районе шестой делянки, слышь, Петровна? Я-то твоему рассказал, он обещал в районе заехать куда надо, доложить. Может, наши тренировались, в районе знать должны.

Волков на мгновение остановил дыхание, ему казалось, что бешено заколотившееся сердце выдаст его.

- Старшина, а старшина, - прищурился мужичок, вытирая слезы, - а твой сержант уж очень похож на того солдатика, что вчера у Катерины чудил.

- Они, молодые, все на лицо одинаковые.

- Может, я и обознался, только в окно видел, когда они от Катерины к околице шли. Девчата, те, конечно, бойцов запомнили, Катерина говорит, даже на картах ночью гадали, да за девчатами сегодня поутру машина пришла, уехали девчата.

- Нам бы с вами, товарищ Никулин, поговорить надо. Может, выйдем в сени? - предложил Волков, посерьезнев лицом.

- Отчего ж не выйти, дело военное, - с готовностью поднялся мужичок.

В сенях они закурили, Волков сосредоточенно разглядывал огонек самокрутки, соображая, как начать разговор. Никулин присел на отесанную топором колоду и тоже примолк.

- Тут такое дело, товарищ Никулин… Нами в лесу обнаружен тайник с оружием, радиостанцией, запасом взрывчатки, продовольствием. Все это явно немецкого происхождения. Откуда оно, будут выяснять органы НКВД, а нам бы сегодня все это вывезти из леса, сложить в надежном месте и сообщить в ближайшую воинскую часть.

- Так, может, это с тех парашютов, что я ночью видел.

- Может быть. Кому положено, те разберутся. Так как, поможете? Санки нужны, хорошо бы лошадь.

- Лошади без председателя не найдем, а санки готовы, хоть сейчас в лес.

Весь этот разговор Виноградов слушал, не мигая: «Неужели одно пьяное слово - и вся операция, к которой нас готовили три месяца, поили, кормили, - все коту под хвост? И во всем виноват я? Но почему командир вот так сразу… можно было попробовать уйти из этого района. Взорвать к черту всю эту деревню, в конце концов! А может, командир, как и я, не хочет брать на себя грех, потому как уверен, что рано или поздно мы попадемся. А покаяние нам зачтется».

- Так вы здесь подождите, а я за санками схожу, они по соседству, у Василия Семеновича. Я мигом.

Мужичок нырнул в дом, выскочил оттуда в потертом, но крепком тулупчике, ловко скатился по лестнице и засеменил по деревенской улице. Виноградов повернулся к Волкову:

- Ты что, командир, всех нас под трибунал ведешь?

- Я не буду загибать пальцы и считать, кто сколько раз за эти два дня ставил группу на грань провала. Это мог бы сделать Платонов. Правда, потом мы с тобой, Ваня, наверное, уже не разговаривали бы. Если председатель рассказал в районе о ночных парашютистах, завтра здесь появятся чекисты, а самое позднее послезавтра нас возьмут. Если окажем сопротивление - покосят в этом лесу, как грибы на поляне. И фюрер не сможет наградить нас даже посмертно - о нас просто никто не узнает: кто такие, как зовут, откуда родом… Закопают без крестов: ни на груди, ни на могиле. Ты этого хочешь?.. Я не собирался идти с повинной, пока не спустился в этот лес. Я готов был воевать против большевиков, взрывать, стрелять, отправлять донесения. Но я готов был к этому там, в разведшколе, в Приедайне, на глазах у Елкина, Мая… Там другой лес, он не чужой. А здесь каждая осина тебе в спину метит. Мы не победим здесь.

- А как с Платоновым и Партыко?

- Скажем, что удалось устроиться в деревню на постой. Дорогой я им все объясню. Лесник - гарантия того, что до перестрелки не дойдет. Что случись, его кинутся искать… И Платонов и Партыко это понимают. Я думаю, они тоже не очень уверены в том, что мы сможем выполнить задание. Так, петушатся…

За калиткой послышался голос лесника. Он стоял, держа в руках прочную веревку, привязанную к легким, вместительным саням.

- Ну что, поехали? Сами-то дотащим?

- Осилим, там у нас еще двое стерегут трофеи. Только вы, товарищ Никулин, при них не показывайте виду, что знаете, откуда этот груз, а то получится, что я выдал вам секретные сведения, нагоняй получу.

- Ясное дело, тайну надо соблюдать.

На поляну первым вышел Волков, подал условный сигнал. Из укрытия показались Платонов и Партыко, оружие держали наготове.

- А это еще кто? - удивился радист, заметив Никулина.

- Переезжаем в деревню, будем жить у него, он свой, проверенный, - успокоил Волков. - Грузите хозяйство.

На санки быстро побросали мешки и чемоданы. Виноградов, Партыко и лесник ухватились за веревку, полозья скрипнули, и возок тяжело двинулся с места. Волков с Платоновым подталкивали сзади.

- А где рация? - спросил, пыхтя, Волков.

- Спрятал. Рацию в деревне держать не будем, мало ли что… Как-то быстро ты квартиру нашел.

- Нас ищут. Завтра могут быть здесь.

- Кто?

- Ну не вчерашние девки Виноградова. НКВД ищет. Кто-то заметил ночью нашу выброску, сообщил в район.

- И ты решил укрыться в деревне? С ума сошел!

- Коля, нам лучше… сдаться… Не кипятись, Николай… Мы все равно завалимся. Группы, выброшенные зимой, почти никогда не возвращались назад и редко выходили на связь. Их забрасывали только в случае крайней необходимости и на короткий срок: где-то что-то рвануть и - домой! В нашем задании дата возвращения не проставлена, мы должны сколотить целый партизанский отряд в глубоком тылу красных, чуть ли не под Москвой. Скорее всего, немцам мы понадобимся только летом. А как до него, до лета, дожить? Лучше сдаться самим, чем ждать, когда нас возьмут. Зачтется, Коля, глядишь, живы будем…

Платонов сопел, толкая сани, время от времени поправлял сползающую на глаза шапку и поругивался.

- А Партыко?

- Если мы втроем решим сдаться, он наперекор не пойдет.

- А ну как рванет Гитлер этим летом в наступление? Помнишь, что говорили в школе про какое-то новое оружие? Как погонят красных!

- Не похоже, смотри, как они на Украине разворачиваются. А если все же одолеет Германия, значит, опять не судьба нам пожить по-людски, поесть вволю, да чтоб никто тобой не помыкал…

- А ну, стой! - неожиданно скомандовал Платонов.

Волков распрямился, незаметно накинул палец на спусковой крючок автомата, с Платонова не сводил глаз. Радист глубоко, как в последний раз, вздохнул, огляделся и сел на крайний мешок.

- Партыко, иди-ка сюда! - позвал он напарника.

- Чего тебе?

Волков сделал шаг назад. С этой позиции в зону огня попадала вся группа. Он медленно, почти бесшумно снял оружие с предохранителя, осталось лишь передернуть затвор… Партыко поправил висящую накрест винтовку, стал обходить сани. Волков не сомневался, что в случае чего ему хватит пары секунд дослать патрон и одной очередью положить Платонова с Партыко. Ни тот, ни другой не успеют даже вскинуть стволы…

- Михаил, - непривычно по имени позвал Партыко Платонов, - где там у тебя водка была? Давай выпьем что ли?

Партыко извлек из мешка флягу, покопался, достал ломоть хлеба, недоеденное с ночи сало.

- Садись, командир, может, в последний раз. Зови Ваньку с дедом, пусть приложатся.

Флягу пустили по кругу, хлеб порвали руками, Партыко проворно нарубил сало. Никулин выпил, не поморщившись, понюхал хлебную корку:

- Хороша, стерва! Это где ж такую варят?

- У Гитлера в подвале, дед, - отшутился Платонов, - из его погребов.

- Вражеская, значит… Будем считать за трофей.

- Ну, давай еще по одной, да поехали, - поторопил Волков.

- А куда теперь спешить?

- Как куда, - вмешался Никулин, - а вдруг хозяева всего этого добра нагрянут? Пальбы не оберешься. Знал бы, я бы свой карабин взял и Геббельса прихватил.

- Какие еще хозяева, дед? - удивился Платонов и сделал большой глоток из фляги.

- Парашютисты немецкие, это же их имущество? - не унимался Никулин.

- Так мы они и есть, - равнодушно произнес радист.

Партыко оторвался от закуски и недоуменно уставился на Платонова. Потом перевел взгляд на Волкова, снова на Платонова, зачем-то обтер нож о рукав шинели и присел на край саней.

- Как это понять? - насторожился Никулин.

- Мы и есть немецкие парашютисты! Иль наш командир тебе об этом не сказал? - отделяя слово от слова, признался Платонов, отрезал кусок сала и протянул деду. - На-ка, выпей, отец. Как тебя зовут?

- Михаил Иванович Никулин, начальник ганинского лесоучастка, - строго, с достоинством отчеканил лесник. - А пить я не буду.

Оторопь, охватившая лесника, дала ему сил только на первый ответ. Он почувствовал, как похолодело внутри и где-то между лопаток. Он поежился, попробовал прогнать предательский холод, но ничего не получилось. Хотел достать из кармана кисет, но руки не слушались. Вдруг догадался, что лез в карман не снимая рукавиц.

Эти двое еще там, в Ганино, показались ему подозрительными. И смеялись они как-то странно в доме у Петровны, и в сенях молчали, будто примеривались к чему. А как можно было повернуть дело иначе? Нет, он правильно сделал, что пошел, правильно… Вот только Геббельса зря не прихватил, ух, он бы порвал задницы этим мерзавцам!

- Не обижайтесь, Михаил Иванович, не хотел вас пугать, - Волков осторожно подошел к леснику, - иначе все могло обернуться по-другому. Да вы не бойтесь, мы русские.

- А я и не боюсь. А какие вы, разберутся, кому положено.

- Пошли, Михаил Иванович, надо позвонить «кому положено», чтоб разбираться приехали. А то скоро стемнеет, а нам еще на связь выходить.

- Это с кем же?

- С нашим начальством.

- С немецким, что ли?

- С немецким, с немецким… Ну ладно, пора. Виноградов, иди сюда, поможешь мне, - скомандовал Платонов, - а командир с Партыко побеседует про политику, а то у того рот до сих пор открыт, простудится еще. Хотя не должен, выпил как следует…

Возок подкатили к дому лесника. Никулин открыл ворота, угомонил пса, снял замок с хлипкой двери сарайчика, куда всем миром с трудом запихнули привезенное.

- Когда к хате подъезжали, показалось, что у председателева дома его санки стоят. Может, приехал? - лесник посмотрел на Волкова.

- Надо сходить, узнать.

- Так я добегу?

- Погоди. У вас в деревне какая-нибудь дружина самообороны есть?

- А как же, два пацана, школу прошлым летом кончили. У каждого по трехлинейке.

- Зови.

- Зачем?

- Арестовывать нас будешь. Скажешь, что, мол, пришли сдаваться, но ты на всякий случай принял меры. Может, медаль дадут за немецких шпионов.

- А ты сам-то, шпион, из каких краев будешь?

- Из Ленинграда я.

- А этот, суровый такой?

- Ярославский.

- Земляк почти, - с какой-то жалостью произнес Никулин. - Ну, пойду я за дружиной, а потом к председателю.

- Ступай. А мы еще здесь по глотку выпьем. Теперь, наверное, не скоро придется.

- Зайдите в дом, там картоха в печке еще теплая, закусите.

- Спасибо. А не боишься, что припаяют тебе, отец, за угощение вражеских агентов?

- Так арестованных и в тюрьме кормят, - улыбнулся Никулин.

Через четверть часа в дом несмело вошли два щупленьких паренька. В руках у них были старые трехлинейки с примкнутыми штыками.

- Заходите, заходите, посмелее, - подталкивал их сзади Никулин. - Вот шпионы немецкие, арестовать бы надо.

- Вот что, хлопцы, вы свои ружья поставьте вон там, в углу, возьмите наши автоматы… Партыко, Виноградов, гранаты на стол!

Из карманов на стол перекочевало с десяток Ф-1, два нагана, россыпь патронов. Пареньки робко поменяли свои винтовки на ППШ и сели рядком на скамейку возле двери.

- Председатель уже послал кого-то позвонить, куда следует. Скоро приедут. Ждите, - сообщил Никулин и сел рядом.

Платонов тяжело посмотрел на Волкова, махнул рукой и мигнул Партыко:

- Давай-ка, Мишка, еще по глоточку. А деду нельзя, он теперь при исполнении…

Глава шестая. Абакумов

Совершенно секретно

Начальнику Главного Управления контрразведки Наркомата обороны «Смерш»,

Комиссару Государственной

безопасности 2-го ранга

Тов. АБАКУМОВУ

СПЕЦСООБЩЕНИЕ

В ночь со 2 на 3 марта сего года в Ленинском районе Калининской области с самолета противника была выброшена группа парашютистов в количестве четырех человек.

Выброшенные диверсанты 5 марта явились в деревню Ганино, где заявили, что они являются вражескими агентами.

Бойцами наблюдательного поста 32-го отдельного батальона внешнего наблюдения, оповещения и связи 5 марта сего года парашютисты были задержаны, обезоружены и переданы в отдел «Смерш» 2-го корпуса ПВО.

Задержанные оказались:

1. Старший группы диверсантов МИХАЙЛОВ Николай Егорович, кличка «Волков», 1919 года рождения, уроженец Ленинградской области, Крестцовского района, деревни Федорово, русский, беспартийный, образование 8 классов, в Красной Армии с 1939 года. Последнее место службы - 125-я штрафная рота 85-й стрелковой дивизии. Одет в красноармейское обмундирование, военное звание старшина. Вооружен автоматом ППШ, револьвером системы «наган» и пятью гранатами Ф-1. Из документов имел при себе красноармейскую книжку с печатью полка Особого назначения, справку Ленинградского штаба партизанского движения о службе в партизанах, чистые бланки с печатями войсковой части «полевая почта №37551» и удостоверение войсковой части №37551, что ему, сержантам Платонову, Сименцову и красноармейцу Корытко вследствие особых указаний разрешается находиться в расположении деревень Васьково, Тимошкино, Базуево и Мохаево с целью охраны участка данных деревень. Кроме того, МИХАЙЛОВ имел деньги в сумме 5 тысяч рублей и питание на 5 дней.

2. Радист группы ПЛАТОНОВ Николай Васильевич, кличка «Веселов», 1911 года рождения, уроженец села Никитское, Гаврилово-Ямского района, Ярославской области, русский, образование 6 классов. Одет в форму сержанта Красной Армии, вооружен револьвером системы «наган», русской винтовкой и двумя гранатами Ф-1. Из документов имел красноармейскую книжку и чистые бланки с печатями войсковой части «полевая почта №37551». Кроме того, был снабжен часами, топографической картой и деньгами в сумме 5 тысяч рублей. Как радист принимает 18 групп пятизначных цифр и передает 15.

3. Разведчики-диверсанты - ПАРТЫКО Михаил Григорьевич, кличка «Корытко», 1919 года рождения, уроженец деревни Заланив, Рогатинского района, Станиславской области УССР, украинец, беспартийный, образование 2 класса. Снабжен красноармейской книжкой, медалью «За отвагу», чистыми бланками, картами Калининской и Ленинградской областей, деньгами в сумме 4 тысяч рублей и русской винтовкой.

4. ВИНОГРАДОВ Иван Григорьевич, кличка «Сименцов», 1925 года рождения, уроженец поселка Комбора, Комборского района Красноярского края, русский, бывший кандидат в члены ВКПб. Снабжен немцами красноармейской книжкой, чистыми бланками и отпускными билетами войсковой части «полевая почта №37551», топографической картой, компасом, деньгами в сумме 4 тысяч рублей, автоматом ППШ и двумя гранатами Ф-1.

Для связи с немцами агенты имели портативную коротковолновую дуплексную радиостанцию радиусом действия в 3000 километров и питание к ней на один месяц при условии работы до 30-40 минут в сутки.

Для шифровки радиограмм имеется цифровой лозунг - 29411, 35892, 14863, 26049. Ключ составляется из двух групп (пяти произвольных чисел). Например, первая группа 35280, вторая составляется из остальных цифр до десяти по порядку - 14679. Шифрокод состоит из русского алфавита с набором чисел: А-3, Б-34, В-4, Г-24, Д-27, Ж-17… На случай провала установлен сигнал ЩБИ и три знака вопроса.

Допросом арестантов установлено, что они в конце февраля окончили школу диверсантов в местечке Вяцати (Латвийская ССР). Школа зашифрована под воинскую часть «Фельдпост №24». В ночь на 3 марта группа была переброшена с Рижского аэродрома на советскую территорию с задачей организовать диверсионные формирования из скрывающихся дезертиров Красной Армии, местного населения, враждебно настроенного к советской власти, и через них совершать диверсионные акты на участках железных дорог Великие Луки - Торопец - Андреаполь - Торжок - Калинин, а также обстреливать автотранспорт на шоссейных дорогах этих же участков.

Вербовка в состав диверсионных групп должна производиться путем подкупа деньгами, продуктами питания, табаком, водкой и проч.

По показаниям старшего группы МИХАЙЛОВА установлено, что перед вылетом в Советский Союз немцы рекомендовали ему в проведении работы опираться на местное население деревень Базуево, Тимошкино, Васьково Ленинского района, Калининской области, так как, по заявлению противника, жители этих деревень лояльно относятся к немцам, там оставлено на оседание много их людей. Конкретных фамилий немцы не называли.

Следствием установлено, что после приземления в советском тылу группа вышла по радио на связь со своим центром. 4 марта по своей инициативе диверсанты вызвали в район своей дислокации немецкий самолет, с которого было сброшено дополнительное питание и вооружение.

Задержанные парашютисты со всем имуществом, деньгами и следственным материалом нами переданы в отдел контрразведки «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта для оперативного использования.

Начальник отдела контрразведки «Смерш»

Северного фронта ПВО

Полковник ЛОКТЕВ

13 марта 1944 года.

Абакумов еще раз пробежал глазами сообщение и нажал кнопку на столе. В дверях появился адъютант.

- Бабича ко мне! - бросил комиссар.

За двенадцать лет работы в органах безопасности Абакумов научился различать за скромным набором слов оперативных донесений детали разработанной противником стратегии. Противниками Абакумова в разные годы были разные люди.

В ОГПУ его привела извилистая дорога. В начале двадцатых четырнадцатилетний московский паренек, так и не окончивший начальное городское училище, был зачислен санитаром 2-й Московской бригады частей особого назначения. Воевать пришлось с антисоветским элементом, поднимавшим бучу то в Тамбовской, то в Рязанской губерниях; с городскими бандитами; с жульем и ворьем, так и наровившим растащить народное достояние. Правда, в 1924-м ЧОН расформировали, и Абакумов вернулся в мирную жизнь, показавшуюся после романтики революционных походов скучной и однообразной. Так бы и затеряться Витьке Абакумову в толпе, спешащей по утрам к проходной какого-нибудь завода, если бы не комсомол! В 1931-м он уже занимал кабинет заведующего военным отделом Замоскворецкого райкома ВЛКСМ, бодро и весело прошагав по ступенькам комсомольской иерархии.

А через год его опять направили бороться с врагами государства. И здесь дело пошло: к 1937-му он уже вел сыск в 4-м Секретно-политическом отделе Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Через два года возглавил Ростовское областное Управление НКВД, а незадолго до войны Абакумова перевели в Москву, поручив курировать Особые отделы в армии и на флоте, в пограничных и внутренних войсках.

В середине апреля 1943 года Особые отделы были преобразованы в Управления контрразведки «Смерш». Во главе этого мощного антишпионского ведомства оказался Абакумов.

После короткого стука в кабинет начальника ГУКРа вошел генерал Бабич.

- Добрый день, Виктор Семенович, - протянул он руку Абакумову.

- Здравствуй, Исай Яковлевич, - комиссар вышел из-за стола, пожал протянутую ладонь и жестом пригласил своего заместителя к висящей на стене карте.

- Вы уже начали работу с этими парашютистами из Калининской области?

- Да, - кивнул Бабич, - немцы пока ничего не заподозрили, даже извинились за неточно сброшенный груз, подсказали, где искать.

- Нашли?

- Метров на 500 западнее лежал, дожидался нас. Взрывчатка.

- Что намерены делать дальше?

- Как обычно, поиграем. Железников направил по ВЧ свои соображения: будем просить у немцев подкрепления, вытягивать агентуру. Пусть шлют людей, оружие, продукты - все пригодится. Эти четверо уже назвали десятка три фамилий своих сокурсников по разведшколе в Латвии. Приметы разосланы в отделы НКВД и наши фронтовые управления.

- Что за документы были у парашютистов?

- Липа высшего класса. Я видел оттиски печатей - не отличишь от настоящих! Научились немцы работать.

- Ну, работают-то русские, немцы только присматривают.

По информации советских разведчиков, действовавших внутри абвера, сотрудники подгруппы «G» управления «Абвер-заграница» отыскивали среди военнопленных красноармейцев художников-графиков, граверов и направляли их в специальные лаборатории, занимавшиеся изготовлением фальшивых документов для агентуры. Начальнику этого подразделения подполковнику Мюллеру удалось собрать по лагерям настоящих мастеров, чья работа сократила случаи провала агентов из-за грубо сфабрикованных удостоверений, предписаний, справок.

- А вам не кажется странным, что хорошо экипированная группа, с добротными документами вдруг добровольно сдалась? - спросил Абакумов, сев за стол.

- Поначалу меня это насторожило. Но потом я прочитал протоколы первых допросов, и кое-какие сомнения развеялись. Среди задержанных нет отъявленных головорезов, уголовников. Так, немного обиженные властью, молодежь. Да и потом, одно дело - планировать подвиги в классах разведшколы, другое - мерзнуть в лесу. Да и выбросили их не совсем точно. Может, выйди они к другой деревне, все могло повернуться по-иному.

Абакумов заглянул в текст донесения.

- Это вы про какие деревни? Базуево… Тимошкино… Васьково?

- Да. В 41-м там были немцы. После освобождения этой территории наши провели несколько операций, вычистили кое-какую мразь, но в душу каждому не заглянешь; может, и остались сочувствующие, рано или поздно мы их все равно выявим.

- Лишь бы не поздно, - бросил Абакумов.

- Уверенно могу сказать, что радиосвязи с немцами там не обнаружено. Передать информацию за линию фронта другим способом просто невозможно. Почтовых голубей в тех местах не разводят.

- А что разводят?

- Коров, коз и поросят. А они до передовой не дойдут, их по дороге съедят, - улыбнулся до этого строгий и официальный Бабич.

- Спасибо, Исай Яковлевич, повеселил, - принял шутку Абакумов. - А теперь скажи, на кого могли опереться диверсанты, если бы у них хватило духу на выполнение задания немцев?

- Могу доложить устно, хотя Железников переправил донесение как раз об этом.

- Давай донесение.

Бабич достал из тонкой папки несколько листков и положил перед комиссаром. Абакумов углубился в чтение.

«Совершенно секретно

Начальнику Управления

контрразведки

2-го Прибалтийского фронта генерал-майору ЖЕЛЕЗНИКОВУ

Во исполнение Вашего требования доношу, что в пределах Ленинского района Калининской области зарегистрирована бандитско-дезертирская группа, главарем которой является ВАСЮКОВ Даниил Семенович. Группа состояла из трех человек:

1. ВАСЮКОВ Даниил Семенович, 1908 года рождения, уроженец деревни Прямушинка, Ключевского сельсовета, дезертир из Красной Армии.

2. БАЙКОВ Иван Васильевич, 1914 года рождения, уроженец деревни Заболотье, Ключевского сельсовета, дезертир из Красной Армии.

3. СМИРНОВ Константин Дмитриевич, 1903 года рождения, уроженец деревни Башево, Ключевского сельсовета, в 1942 году осужден за дезертирство к 10 годам лишения свободы, совершил побег из мест заключения.

Бандитско-дезертирская группа в основном ликвидирована: БАЙКОВ 14 сентября 1943 года силами оперсостава Ленинского РО НКВД был задержан и Военным трибуналом осужден к 10 годам лишения свободы…»

- Опять сбежит, сукин сын, опять поймают, опять десятку дадут. Заметь, десятку! А его давно уже надо… Ладно, - Абакумов снова опустил глаза в бумаги.

«…СМИРНОВ главарем банды Васюковым в ноябре 1943 года был убит на почве сведения личных счетов. Труп СМИРНОВА был обнаружен в лесу Ключевской дачи и опознан односельчанами и женой.

В настоящее время из участников бандгруппы остался один ВАСЮКОВ Даниил Семенович, который продолжает скрываться в лесах Ключевского и Жуковского сельсоветов Ленинского района, занимаясь кражами, чем создает среди колхозного населения указанных сельсоветов неудовольствие…»

Абакумов хмыкнул:

- Ну, грамотеи там, в Ленинском районе… Ты читал?.. «Занимаясь кражами… создает неудовольствие среди колхозного населения… Неудовольствие…» Это вроде как «извините за беспокойство, я вашу корову уведу…» Кто ж такие донесения пишет? - Абакумов заглянул на последнюю страницу, - капитан госбезопасности Щепотьев. Молодец! Деликатный. Ну, что там еще?..

«…ВООРУЖЕНИЕ: в настоящее время на вооружении бандита имеется русский карабин и 30 штук патронов…»

- Вот как, бандит еще гуляет, а капитан Щепотьев уже все его патроны подсчитал. Ну, дела!.. - буркнул Абакумов, продолжая читать вслух:

«…РОДСТВЕННЫЕ СВЯЗИ БАНДИТА

1. Жена ВАСЮКОВА Екатерина Михайловна, проживает в деревне Прямушинка, Ключевского сельсовета.

2. Сожительница ВАСЮКОВА Агрипина Григорьевна проживает в деревне Прямушинка, Ключевского сельсовета.

3. Сестра жены ВАСЮКОВА-ПЕРЦЕВА Анастасия Михайловна, проживает в деревне Шинкарево, Жуковского сельсовета…»

- И жена, и сожительница в одной деревне; наверное, знает об этом каждая собака, и не боится мужик… - удивленно произнес Абакумов.

- Деревня!.. Это в городе можно подругу на стороне подыскать, да и то бывает мудрено спрятаться, - заметил Бабич.

Абакумов слегка вскинул голову, исподлобья посмотрел на заместителя. О слабости начальника Главного управления контрразведки к женскому полу говорили давно. Ходили даже слухи, что в 1933 году Виктора Семеновича уволили из 6-го отдела Экономического управления ОГПУ за то, что он устраивал амурные свидания на конспиративных квартирах. Правда, в органах безопасности оставили, но перевели с понижением в систему Главного управления лагерей. Тогда за него, вроде, похлопотали жены каких-то высокопоставленных партийцев. А может, и сами высокие чины; ведь поговаривали, что Абакумов чуть ли не приемный сын самого Николая Ильича Подвойского, одного из руководителей Октябрьского вооруженного восстания 1917 года.

- Та-ак, - продолжил Абакумов, будто не заметив реплики Бабича, - еще одна группа - «Семенов… Ильин… Леонов… в настоящее время ничем себя не проявляют… краж не совершают… живут за счет продуктов, которыми снабжают их родственники…». Сегодня они притихли, а завтра другая заброшенная к нам абвером группа быстро поставит их под ружье. Обленились эти тыловые капитаны, лейтенанты НКВД, фронта не нюхали! У них под носом ходит резерв немецкой разведки, а они самогонку хлебают и за чужими сожительницами присматривают. Чтоб через неделю мне на стол лег рапорт о ликвидации или задержании всех дезертирских банд в районе ведения радиоигры. Кстати, как назвали станцию?

- «Бандура».

- А что, неплохо, как раз на Украине предстоят большие дела… И все-таки, Исай Яковлевич, как ты думаешь, куда целят немцы, пытаясь развернуть агентурно-диверсионную сеть в нашем тылу именно сейчас? Ведь чуть ли не каждую неделю выбрасывают группы. Я говорю лишь о тех, что мы знаем, задерживаем. А сколько проходит сквозь наше сито? Полк наберется, и не один! Не похоже на обычную работу разведки.

- Информация о создании немцами нового вида оружия - не пустой звук. Если бы прошлым летом англичане не разбомбили ракетный центр в Пенемюнде, возможно, к нынешней весне Гитлер имел бы новую страшную дубинку: дальность полета до 200 километров, скорость 2 тысячи километров в час - неуязвима! Хоть Шпеер и обещал ударить «оружием возмездия» по Англии, главной целью все равно были и остаемся мы. А если к часу «Х» в нашем тылу немцам удастся сколотить хоть небольшую армию хорошо обученных диверсантов, то эффект от удара получится двойным. И планируют они реванш за Курск, скорее всего, на нынешнее лето. Потому и летят в наш тыл самолеты с агентами, оружием, взрывчаткой.

- Я тоже так думаю. Передайте Железникову, пусть напишут хорошие ноты для «Бандуры», не провалите эту станцию. Немцы хотят набрать в нашем тылу отряд из дезертиров? Они получат целую партизанскую бригаду, пусть высылают командиров, да побольше. И посмотрите, что можно для достоверности взорвать без вреда для победы… Я уеду в Наркомат, вернусь к концу дня, дождитесь меня.

Бабич сложил в папку прочитанные начальником бумаги и неторопливо вышел из кабинета. Абакумов снял трубку телефона, набрал номер, немного подождал, услышав ответ, улыбнулся:

- Алло, Нина, я освободился на пару часов… Да, сейчас пришлю машину…

Виктор Семенович Абакумов - неоднозначная фигура в советской истории, его биография ждет непредвзятого исследователя. В уголовном деле № 5428, начатом 13 июля 1951 года (к слову, сыну Абакумова тогда было всего два месяца), состоящем из 90 (!) объемных томов, есть страницы, читая которые трудно сдержать возмущение - как мог такой человек возглавлять службу, обеспечивавшую безопасность огромной страны.

Но есть и документы, свидетельствующие о принципиальности и честности руководителя контрразведки «Смерш», шефа МГБ СССР.

В этой короткой ремарке не стоит и пытаться осмыслить личность Виктора Абакумова. Приведу лишь два примера, которые, на мой взгляд, только подчеркнут противоречивость фигуры комиссара госбезопасности, возглавлявшего советскую армейскую контрразведку с начала и до конца Великой Отечественной войны.

Да, Виктор Семенович был неравнодушен к женщинам. Достаточно взглянуть на его фотографию - и станет ясно, что и женщины отвечали ему взаимностью не только потому, что Абакумов занимал высокий государственный пост.

В деле есть интересное письмо… без адреса. Впрочем, если оно попало в число документов, «уличающих» Абакумова в тех или иных преступлениях, значит, в свое время пришло по назначению.

Писала некая Татьяна Андреевна Смирнова, гражданская жена Абакумова. Жаловалась на то, что Виктор Семенович изменяет ей, иногда поколачивает ее, просила… Да нет, просто информировала о том, что Абакумов имеет любовную связь со… Смирновой А.Н., сотрудницей своего ведомства! Впоследствии Смирнова А.Н. стала официальной женой начальника госбезопасности. Но письмо Смирновой Т.А. сохранилось и всплыло, когда Абакумова арестовали. Такой вот факт…

Пришедшие арестовывать Виктора Семеновича (12 июля 1951 года) обнаружили в его квартире большое количество пепла, свидетельствующего о сожжении изрядной кипы бумаг. Абакумов заметал следы? Какие? Следы чего? Видимо, все следы «замел», потому что при обыске вещественных свидетельств его «подрывной работы против партии и правительств» (так в Постановлении об объединении следственных дел, где фигурировал Абакумов) не обнаружено. Зато найдено много, простите за жаргон, «барахла»: 22 фарфоровых сервиза… 78 «художественных ваз»… почти 3 километра (!) тканей в отрезах… много фотоаппаратов, кинопроектор… автомобиль «Линкольн-Зефир»… И библиотека из 1500 томов.

А вот документ. Приказ Начальника Главного Управления контрразведки «Смерш» №00170 от 27 сентября 1945 года. «Главное Управление “Смерш” располагает данными о том, что некоторые органы контрразведки имеют значительное количество неположенного по штату автотранспорта и разного трофейного имущества.

Это имущество на учет органами “Смерш” не взято, что порождает антигосударственное отношение к его расходованию и хранению, а также создает условия для злоупотреблений.

В целях наведения порядка в хранении, учете и использовании имущества, находящегося в органах “Смерш”, приказываю:

• Немедленно произвести тщательную документальную ревизию всего имущества, находящегося в органах “Смерш”, составить на все имущество подробные описи, которые представить в Главное Управление “Смерш”, все имущество опечатать и запретить его использование до получения указаний из Главного Управления “Смерш”;

• Начальники органов “Смерш”, у которых после ревизии будет обнаружено имущество, не числящееся на учете или расходуемое не по назначению, будут отданы под суд военного трибунала, невзирая на занимаемое ими положение.

Абакумов».

Вот такой он, непонятный Абакумов. И впрямь, НЕПОНЯТНЫЙ! Во всех биографиях он писал, что родился в апреле 1908 года в Луховицком уезде Московской губернии. Но в 1952 году на запрос следствия пришел ответ, что по церковным книгам за 1908 год новорожденный Абакумов Виктор Семенович в указанной деревне Луховицкого уезда не числится!

Глава седьмая. Начало

- Ну, располагайтесь, жить пока будем здесь, - офицер контрразведки бросил на стоящую у окна кровать аккуратный, туго набитый вещмешок и присел, отогнув край одеяла вместе с матрацем. - Меня зовут старший лейтенант Степанов, отныне я ваш начальник, царь и бог, отец и дедушка! Понятно говорю? На людях обращаться ко мне по званию, как в Красной Армии, «товарищ старший лейтенант». Когда одни - … ну, там видно будет, как себя покажете. Вздумаете дурить - придется привыкать говорить «гражданин начальник», и уже не мне, а тюремному конвоиру. Осознаете, что Родина оказала вам доверие, предложив участвовать в операции против ваших хозяев, - перейдем на «ты».

Волков и Платонов слушали старлея стоя, слегка опустив головы. За три дня, прошедших с момента их ареста, им приходилось много говорить, отвечать на вопросы, писать автобиографии, читать протоколы допросов. Они готовились к тому, что будут бить, пытать, ломать руки, но никто их не тронул и пальцем, если не считать зуботычины, полученной Виноградовым от одного красноармейца в машине по пути из деревни Ганино, когда он попытался без спроса закурить. Группу разделили на следующий день после задержания: Виноградов и Партыко куда-то исчезли сразу после первого же допроса, Платонова свозили к рации, чтобы не пропустить сеанс связи, он передал шифровку, которую ему написал какой-то капитан, и вернулся в камеру райотдела милиции, куда парашютистов заперли, отобрав все, вплоть до звездочек с армейских шапок.

На следующее утро появились другие люди в погонах, предложили сотрудничать с советской контрразведкой. Платонов попытался что-то пробормотать о «двух присягах…об утерянной чести… что лучше искупить вину в лагерях…» Его послушали, потом, как бы между делом, заметили, что кроме исправления оступившихся тяжелым трудом в Советском Союзе существует еще одна мера социальной защиты - расстрел, который больше подходит к преступлению, совершенному Платоновым. Радист сглотнул слюну и спросил, где надо расписаться. С Волковым разговаривали больше часа, выспрашивали детали задания, в конце сказали, что пока он останется под вымышленным именем «Волков», потому что так удобнее для работы, хотя все протоколы он подписал своей настоящей фамилией - Михайлов.

Им вернули кое-что из вещей, самое необходимое, снова посадили в машину и привезли в небольшую деревеньку. «Выходи, Гречухино», - скомандовал шофер, когда машина тормознула у глухого забора на окраине села. Сидевший в кузове автоматчик проводил их в дом, и тут же к воротам подскочил «виллис», из которого выпрыгнул старший лейтенант. Он присутствовал на допросах, но в разговор не вмешивался, все присматривался.

- Да вы не стесняйтесь, будьте как дома, - с улыбкой произнес Степанов, заметив, что подопечные мнутся, не решаясь даже присесть. - Если чего надо, скажите сразу, завтра наши привезут. Ну, там, мыло, бритву, покурить. Не волнуйтесь, Родина беднее не станет: мы возьмем из тех запасов, что вам фюрер прислал. Там надолго хватит, если в теплом доме, да под нашим присмотром. А останься вы в лесу - через неделю бы ноги протянули: выпили всю водку - и конец операции! Не ценит абвер свою агентуру, не ценит.

- У него таких, как мы, много, - откликнулся Волков, стягивая будто прикипевшие за эти дни к ногам сапоги. - Пропадут одни, найдутся другие.

- Не лучше и не хуже, - добавил, раздеваясь, Платонов.- А зачем нас сюда перевезли?

- Ты бы поменьше задавал вопросов, глядишь, в орденах бы ходил. Не в немецких, так в советских. А перевезли потому, что наследили там: и вы со своим покаянием в жилетку лесника с вывозом приданого из леса; и солдатики из ПВО, которые брать вас приехали чуть ли не взводом - за наградами побежали. Здесь спокойнее, да и от маршрута, указанного в вашем задании, мы не отклонились. Видишь, все секреты рассказал, - простодушно вздохнул старлей.

- Какие уж здесь секреты, - буркнул Платонов.

- А чего вы вдруг сдались? - допытывался Степанов, расставляя на полке будильник, небольшое складное зеркало и еще какую-то мелочь, призванную создавать иллюзию уюта. - Если всерьез, вас только забросили, продукты были, документы - не подкопаешься, денег куры не клюют; в том же Ганино могли устроиться и пару недель пожить, не зная горя, а там было бы видно…

- Мы еще в разведшколе решили сразу после приземления прийти с повинной, чтобы помочь Советской Армии в борьбе…

- Вот только этого не надо, это ты, Волков, для протокола уже проплакал, следователь записал, суд учтет. Я с тобой на одном языке поговорить хочу: ты шпион, я ловлю шпионов - мы в одном котле варимся, поэтому давай без туфты… Я тебе поверить должен, ты - мне, нам, может, не один месяц придется спать рядом, есть из одного котелка, одним полотенцем вытираться… Конечно, я постараюсь, чтоб вы все время перед моими глазами были, но вдруг так дело повернется, что ты или он у меня за спиной окажетесь, а передо мной враг, про которого гадать не надо. Так вот, есть способ выкрутиться из этого положения: сначала вас двоих положить, а потом уже с тем, третьим разбираться. Но можно и по-другому, если знать, что ты не всякий день врешь и людям и себе. Коли скажешь, что при случае пулю мне пустишь не задумываясь, я стерплю, работать с тобой буду - приказ! Но ты скажи честно, наберись смелости…

- Да не собирались мы сдаваться, - прервал Степанова радист. - Нализался один гад и продал всех нас спьяну…

- Это молодой, что ли? Который девкам-то - «а мы немецкие шпионы!..» Ха-ха…

- А вы откуда знаете? Мы договорились, об этом на допросах - ни слова.

- А он на допросе ничего и не сказал, так же, как вы, про «родную Красную Армию» бормотал. Это он в камере не удержался…

- Ну, Виноградов!.. - процедил Платонов.

- Да и не Виноградов он, а Чулошников. И не из Сибири, а из Чувашии. Шустрый мальчуган, всем голову морочил - и нам, и вам, и немцам. Ладно, хрен с ним, он теперь только трибуналу интересен, - ошарашил Степанов.

- Сколько ему дадут-то? Или к стенке?

- На стенку он не наработал, лет 10 получит, выйдет еще молодым, но уже умным, - подытожил Степанов. - Ладно, пора перекусить. Ты, Волков, чисть картошку, а Платонов пойдет дровишек нарубит. Видел, где поленица? Топор, кажется, в сенях, за дверью.

Платонов огляделся, подцепил на босу ногу стоящие у печки старые валенки и вышел. Волков прихватил со стола почерневший, наполовину стертый кухонный нож, придвинул ведро с проросшей, немного прихваченной морозцем картошкой и взялся за работу.

- Это ты предложил послать куда подальше третий рейх и поднять руки в гору? - Степанов искоса взглянул на Волкова, извлекая из вещмешка, словно фокусник, консервы, лук, вареные яйца.

- Может, и я, не помню.

Степанов хмыкнул, примерился к буханке черного, как антрацит, хлеба и одним движением располовинил его вдоль.

- Прошлым летом мы брали группу, так те долго отстреливались, пришлось двоих положить. Правда, одного нашего слегка зацепило. Оставшаяся парочка на допросе призналась, что немцы велели живыми не даваться, дескать, все равно достанем, даже в Сибири, коли узнаем, что сдались без боя.

- Нам этого не говорили. Да и те, которых вы взяли, скорее всего, сбрехали: немцы этим не пугают, знают, никто не поверит. Мы сами перед заброской договорились в случае задержания сопротивляться до последнего. У меня или у Виноградова… тьфу, Чулошникова, что ли, должен быть револьвер без кобуры, за поясом. Условились, если нас возьмут, отдать винтовки и автоматы, а при конвоировании в малолюдном месте расстрелять охрану из нагана и бежать. Конечно, если не обыщут и наган не отберут.

- Разные бойцы есть, могли и не обыскать. Да ты срезай черноту-то, не жалей, картошки хватит. Значит, могли и пострелять? Так это мне теперь не спать, по ночам вас на мушке держать, - полушутливо произнес Степанов.

- А куда нам теперь? К немцам хода нет, а здесь от вас не скроешься, так что спите крепко, товарищ старший лейтенант.

- Прямо так и «товарищ»? - прищурился Степанов.

- А как по-другому-то? Я уж думал, думал, может, «ваше благородие» называть?

- Ну, коли так, то вам привычнее «герр оберлейтенант» или «оберштурмфюрер», - улыбнулся контрразведчик.

- Яволь, - согласился Волков.

- Куда дрова складывать? - вломился в хату Платонов, держа в охапке мелко порубленные поленья.

- Давай сюда, от поддувала подальше, а то выскочит искра среди ночи, полыхнет - убежать не успеем, - Степанов оглядел потолки, стены - сухие дрова, а не дом. Ну, хорошо, что хоть такой подыскали.

Дверь скрипнула, и на пороге показался среднего роста военный лет сорока, из-за его спины выглядывали еще двое рослых ребят с автоматами.

- Знакомьтесь, старшина Роев, твой опекун, Платонов. Один из лучших радистов 2-го Прибалтийского фронта. А это наши бойцы, Виктор и Володя, будут присматривать… за порядком. Чтоб дом не сгорел. У тебя, старшина, всегда в запасе было…кхм… чем рацию протирать. Поищи, может, осталось… А не найдешь, у меня отыщется. Давайте к столу, а картошка подойдет попозже.

«Совершенно секретно

Начальнику Главного Управления контрразведки «Смерш»

товарищу Абакумову

12 марта 1944 года из района Андреаполь по агентурной радиостанции “Бандура” “Центру” была передана радиограмма:

“Продвинулись район Андреаполя. Документы проверил председатель колхоза и начальник лесоучастка. Населением связь пока не установлена, боимся. Базу устроили квадрат 67-57. Волков”.

Сеанс связи продолжался с 12.45 до 13. 35, проходил с помехами, слышимость была плохая, радиограмма передавалась с неоднократными повторениями различных групп. Во время сеанса “Центр” просил перейти на третий кварц, однако, за неимением указанного кварца (кварц был утерян работниками “Смерш” 2-го корпуса Северного фронта ПВО) радист вызова не давал, легендируя невозможностью настройки, после чего центр перешел на прием по первому кварцу. Квитанция была дана в 13.27, после чего “Центр” запросил кодом время работы на следующий день. “Центру” было также отвечено кодом - “в 7.30”. Поведение радиста подозрений не вызвало».

Начальник Управления контрразведки «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта генерал Железников еще раз пробежал текст донесения и поднял глаза на сидящего напротив начальника одного из отделений майора Кулинковича:

- Как же эти лопухи могли потерять третий кварц? А? Кто руководил операцией?

- ПВОшники, капитан Сериков, но пока мы до них через Главное управление доберемся, пока их взгреют, война кончится. Кварц-то все равно не найдут. Им там не до кварца было. Немцы накануне сбросили группе посылку, в том числе и с продовольствием. Видимо, задерживали не столько агентов, сколько продукты. Все подсчитали точно, в рапорте отобразили: «патронов для винтовки 200 штук; для автомата - 300 штук», а вот махорку сосчитать не смогли, написали - «100-150 пачек»… «хлеба 25-30 буханок»… «сало 5-6 килограммов»…

- Вот черти! Конечно, пусть едят, поправляются, но надо ж глаза иметь и головы, а не только желудки и задницы! - Железников подмахнул донесение. - Отправляйте. Что еще по этой радиостанции?

- Агенты и старший лейтенант Степанов живут в деревне Гречухино Торопецкого района под видом квартирьеров одной из воинских частей. Аппаратура находится в лесу, в палатке под усиленным конвоем 5-го отдельного стрелкового батальона нашего Управления.

- Торопец… Далековато… Фронт движется на запад, мы идем с фронтом, рано или поздно надо будет легендировать их перемещение туда, в сторону Белоруссии, Латвии.

- Но немцы их забрасывали явно ближе к Москве, могут не дать согласие на передислокацию.

- Поживем - увидим. Москва - журавль в небе, а диверсии в прифронтовой полосе - жирная синица в руках. Должны клюнуть! Но это ближе к лету. А сейчас с чего начнем?

- Радиограммы будем готовить, как обычно, к каждому конкретному сеансу связи, сообразуясь с обстановкой. Но нанизывать все на один стержень: главное - поддержка со стороны германской армии; помощь группе нужна в первую очередь боепитанием и людьми, способными принимать страх и невзгоды; отряду нужны деньги, ибо именно они решают все и дают исключительный успех; желательно иметь врача в группе, а то бывают разные случаи; и главное - исключительной помощью было бы указать, кто в округе имеется из «наших людей», на которых можно опереться, принимая решения о боевых операциях…

- А кто противостоит нам на той стороне?

- «Абверкоманда 204» при группе войск «Норд». Сейчас ее возглавляет, кажется, полковник Михлис.

- Не родственник ли нашему? - картинно наморщил лоб генерал.

Кулинкович опустил глаза, показав, что ему не по рангу шутить на эту тему. Еще недавно Железников тоже вряд ли позволил бы себе поиграть с фамилией всесильного начальника Главного политуправления Красной Армии и заместителя Наркома обороны. Но в 42-м за провал операции по обороне Крыма, где Лев Захарович представлял Ставку Верховного Главнокомандующего, Сталин снял Мехлиса со всех военных постов. По войскам прокатился вздох облегчения, особо смелые даже решались на анекдоты, где фигурировал Лев Мехлис.

- Агентуру они вербуют, в основном, в лагере военнопленных Кингисеппа, - продолжил как ни в чем не бывало Кулинкович. - Обучают в разведывательно-диверсионных школах в Вано-Нурси, это в Эстонии, и в Дальвитце, Восточная Пруссия. До февраля этого года команда дислоцировалась в Пскове, а сейчас квартирует в местечке Улброк, в 12 километрах от Риги. Агентов с «Бандуры» забрасывали уже оттуда. Интересно, что школа, которую окончили «бандуристы», комплектует группы для захвата важных стратегических объектов на нашей территории, СССР. Наши подопечные не этого замеса, но, не исключено, что могут играть какую-то вспомогательную роль в масштабной акции.

- Серьезные ребята у Михлиса.

- Мы с ними уже не раз встречались, вы знаете, и ничего, мы целы, а их нет…

- Хорошо, - кивнул генерал, - действуйте! И постарайтесь найти этот чертов кварц! А я свяжусь с полковником Локтевым, пусть он причешет своих орлов из ПВО.

Глава восьмая. Игра

За годы Великой Отечественной войны контрразведка «Смерш» провела 183 радиоигры с противником. Наиболее успешной считается акция, в результате которой до немецкого Генерального штаба (ОКВ) дошла информация о том, что советские войска не будут разворачивать наступательные операции зимой 1944-1945 годов. «Информацию» подготовили в Главном разведывательном управлении Красной Армии по прямому указанию И.В. Сталина. В радиоигре было задействовано 24 немецких радиста, задержанных и перевербованных контрразведкой «Смерш». В результате немцы не только перешли в наступление в Арденнах, но и перебросили с польского участка несколько танковых соединений, облегчив положение наших частей.

Предпринятая вермахтом попытка уничтожить англо-американский корпус, развернутый в Бельгии, оказалась настолько успешной, что У. Черчиль вынужден был обратиться к Сталину с просьбой ускорить начало активных действий нашей армии в Восточной Европе, дабы отвлечь фашистов, не дать им окончательно разметать группировку Д. Эйзенхауэра. Сталин откликнулся на призыв о помощи: 12 января, на восемь дней раньше намеченного срока, Красная Армия перешла в наступление от Балтийского моря до Карпат. Гитлер прекратил боевые действия в Арденнах и срочно перебросил на Восток 6-ю танковую армию СС. Следом за ней на советско-германский фронт с запада оправилось еще 16 дивизий. «Досрочное» начало Висло-Одерской операции стоило жизни тысячам советских солдат.

От имени Правительства Ее Величества Черчиль поблагодарил Сталина «по случаю гигантского наступления». Хотя за несколько месяцев до этого откровенно признавался: «Я очень хотел, чтобы мы опередили русских в некоторых районах Центральной Европы»…

А началось все с радиоигры, которую вела контрразведка «Смерш».

Эфир был полон тресков, голосов, каких-то жалобных завываний. Казалось, что весь мир сошелся поболтать в маленьком зеленом ящичке, привязанном нитями проводов-антенн к веткам деревьев в глубине России. Непосвященный человек вряд ли решился бы окунуться в этот океан звуков, чтобы отыскать один, еле различимый писк, от которого зависели судьбы сотен, а может, и тысяч людей, ведущих тяжелую, утомительную войну. Платонов покрутил ручку настройки, нашел нужную волну, отстучал ключом свой позывной, и почти тотчас на его сигнал откликнулся кто-то далекий, говоривший, как и он, на языке точек и тире.

- Есть связь, - Платонов оглянулся на Степанова и расправил лежавшую на корпусе рации бумажку с набором понятных только ему цифр.

- Передавай, Платонов. В конце, как всегда, «…целую, “Смерш” 2-го Прибалтийского»… Ха-ха, - подмигнул старлей и закурил.

Радиоигра, затеянная с санкции начальника Главного Управления военной контрразведки Абакумова, шла уже третий месяц. Регулярно в разведцентр «Абвергруппы 204» приходили шифровки, подписанные «Волковым», из которых складывалась яркая картина успешной работы немецкой агентуры в тылу советских войск. Уже через неделю Платонов передал: «В квадрате 66, 5-47 сделали засаду, обстреляли две автомашины: одну с офицерами, одну с продовольствием. Результаты неизвестны, так как машины успели скрыться. Волков». Через день пришел ответ: «Спасибо за храбрый поступок. Будьте осторожны, попробуйте увеличить отряд. Ваши товарищи». В «отряде», биографию которого сочиняли майор Кулинкович и старший лейтенант Степанов, как и было рекомендовано «Центром», стали появляться «новые люди». Сначала пристал «дезертир» Сомов, потом появился вдовец Кузин, тоже сбежавший из Красной Армии. С их участием в конце марта «на дороге у деревни в квадрате 55, 5-51, 3 захватили подводу с продуктами, повозочного взяли с собой. Что с ним делать? Он местный житель, настроен не в нашу пользу», - сообщил Волков. То ли в благодарность за конфискованную подводу, то ли за расстрел машины с офицерами Волкова, Платонова, Корытко и Сименцова «от имени вождя» наградили немецким орденом «За отвагу».

Степанов, прихватив последнюю шифровку, поехал в Управление. Нашел Кулинковича и шепнул, что у него есть для майора важное и приятное сообщение. Кулинкович уединился со Степановым в кабинете и приготовился слушать. Старлей вытянулся по стойке «смирно» и с серьезным выражением торжественно произнес:

- Герр майор, от имени вождя германского народа Адольфа Гитлера вы награждены четырьмя орденами рейха «За отвагу»! Разрешите вас поздравить и напроситься на праздничный обед по этому поводу!

- Ты что несешь, Степанов? - ошалело спросил Кулинкович. - Совсем там в лесу спятил!

Степанов протянул текст расшифрованной радиограммы и обиженно заметил:

- Не цените вы свой труд, товарищ майор, а Гитлер воздал вам по заслугам. Кто придумал подвиги, совершенные группой Волкова в тылу 2-го Прибалтийского фронта? Вы! Кто проинформировал руководство «Абверкоманды 204» о захваченной диверсантами стратегической подводе с продовольствием? Вы! Кто «расстрелял» в квадрате 66 машину с кадровым составом Красной Армии? Вы! А теперь отказываетесь от заслуженной награды? И только потому, чтобы не устраивать банкета!

- Ой, трепло… ой, трепло… - расплылся в улыбке Кулинкович. - А что, Степанов, ты и в самом деле принес хорошую весть. Значит, немцы верят «Бандуре». Значит, не дураки мы с тобой! Думаю, теперь можно быть понаглее с «нашими товарищами» из абвера.

- Возможно, - согласился Степанов. - Надо требовать, именно требовать укрепления отряда офицерскими кадрами. Хорошо бы немецкими.

- Ну, немцев не пришлют, а вот подготовленных разведчиков надо запросить. Как у вас там, в деревне? Не голодаете?

- Продукты на исходе, вызвали самолет, «наши товарищи» обещали поддержать продовольствием.

- Да у вас там курорт. Сыты, пьяны и нос в табаке.

- Эти делом, если вы про водку, не балуемся. Только для оперативных нужд.

- Это каких же?

- Работа с вражеской агентурой.

- Не переусердствуй, а то перевербуешь так, что они вместо тебя шифровки будут составлять.

- Уже составляют… Толковые ребята. Особенно «Балтиец». Его можно использовать в более серьезном деле.

- Послать за линию фронта?

- Да. Вроде как за орденами… Ха-ха… Он там свой, ему верят. Правда, хорошо бы организовать диверсию, о которой заговорили бы в округе, и легендировать ее под акцию «Бандуры». «Балтийцу» это было бы только на пользу.

- Я доложу Железникову… Ну, будь здоров, мне еще донесение наверх набросать надо!

- А банкет?..

- Вот я к вам приеду, там и закатим.

- Да-а, танкиста или летчика я бы уже давно уговорил, а с нашим братом ох, как непросто! - посокрушался Степанов, пожимая на прощание Кулинковичу руку.

Состав, вминая шпалы, тяжело вкатился на сортировочную горку станции Великие Луки. Из полутора десятков вагонов дорожная обслуга выбрала три и отогнала их в дальний конец товарного парка. Груз был военный, вагоны следовали на станцию Сущево. На ночь в парке выставили усиленный наряд часовых. А в половине двенадцатого все три груженные трофейными минами вагона взлетели на воздух. Разметало половину стоящего рядом уже сформированного состава, рельсы закрутило в штопор, десяток бойцов разорвало на куски. Городок, только-только начавший отряхивать с себя пепел ушедшего на запад фронта, проснулся в испуге, люди растерянно выглядывали на улицу, не зная, на что решиться: то ли искать укрытия, то ли бежать в сторону станции, где полыхало зарево пожара.

Слухи о причинах взрыва поползли уже к утру. Власти убеждали горожан, что всему виной неосторожное обращение со смертоносным грузом. Мол, какие-то молодые солдатики подумали, что в вагонах трофейное барахло, и решили немного пошуровать, а оно возьми да рвани!

Станционные шептались по углам, что диверсия это. Когда стемнело, кто-то видел, как в парк прошмыгнули двое в военной форме, а потом, после взрыва, похожую на них парочку заметили уже ближе к окраине.

К обеду генералу Железникову доложили, что виноваты те самые любопытные солдатики, от которых, к сожалению, ничего не осталось. Что никаких злоумышленников и шпионов не было и быть не могло, потому что мины остались ночевать в товарном парке случайно, о них никто, кроме двух-трех офицеров, и не знал. А чтобы подготовить такую диверсию, нужно, как минимум, хоть за день получить сведения о прибытии на станцию состава со взрывчаткой.

Правда, к вечеру среди гражданского начальства с уверенностью заговорили именно о диверсии, намекая на мнение неких чинов из контрразведки. Слухи быстро доползли до базара. Через день все только и рассуждали, как могли проникнуть в наш тыл вражеские шпионы и взорвать чуть ли не целый город. Особо догадливые убеждали сомневающихся, что и те три вагона с минами на станцию пригнали… переодетые диверсанты.

Кулинкович приехал в Гречухино на третий день, привез текст радиограммы.

- Неужели мы рванули? - догадался о причине визита майора Степанов. - Дорогая легенда получается…

- Ты в своем уме? - проворчал Кулинкович. - Случайность! Дикая, глупая случайность: только что призванный пацан полез поглядеть. Как мина сдетонировала, теперь один Бог знает. Но Железников дал команду пустить слух о диверсии. Наши вроде как случайно проговорились председателю райисполкома, тот жене, ну, а та разнесла до самой Москвы. А нам бы лучше в другую сторону.

- Послать жену председателя через линию фронта - послезавтра сам Гитлер будет знать, что у нас рвануло, - предложил Степанов.

- Председатель не отпустит, она у него новая, молодая. Так что вся надежда на «Бандуру». Через недельку надо выйти на связь и передать…

- …Что силами отряда Волкова уничтожена железнодорожная станция Великие Луки, через которую идет снабжение как минимум двух фронтов, - продолжил Степанов.

- Нет. Рано еще отряду Волкова шуровать в этих местах. Сначала надо получить согласие «Центра» на передислокацию. Этот взрыв, я думаю, ускорит решение абвера перебросить «Бандуру» ближе к линии фронта. Нам будет проще: во-первых, немцам не надо залетать в наш глубокий тыл, чтобы обеспечить отряд питанием, боеприпасами, взрывчаткой, людьми, в конце концов. Потом - мы рядом, легче связаться друг с другом.

- На обед заехать…

- Вот, заехал, где обед?

- Это мы мигом!.. Да, а почему радио о взрыве нужно передать через неделю?

- Ну, пока слух до леса, где сидят «бандуристы», дойдет…. Пока то да се…

- Значит, готовим «Балтийца» в дорогу?

- Нет. «Под взрыв» пойдет другой человек. Но пойдет туда, откуда «бандуристы», поэтому вы и поможете ему.

- А «Балтиец»? Он что, хуже?

- Так и хочешь своего протолкнуть. Он тебе что, здесь надоел?

- Да нет, парень уж очень смышленый, пригодился бы «там».

- Здесь пригодится. Ладно, пошли обедать. Заодно на твоих подопечных посмотрю, давно их не видел.

- Поправились, морды круглые, на партизан, скитающихся по вражеским лесам, мало похожи.

- Надо на диету вас посадить.

- На диету - не в тюрьму! Да мы же состоим на довольствии при абвере, а там другой паек. И население нас поддерживает: кто картошечкой, кто капусткой, а то и яичком. Мы ж квартирьеры. К тому же завтра обещали самолет, сегодня радио пришло. Ждем!

Кулинкович, не скрывая удовольствия, хлопнул Степанова по плечу, В начале операции он откровенно сомневался в успехе всей этой затеи и даже подозревал, что немцы задумали какую-то многоходовую комбинацию, в которой группе Волкова отводилась некая второстепенная роль: уж очень легко оказалась в руках «Смерш» четверка хорошо подготовленных, щедро экипированных немецких диверсантов. В «раскаяние, совесть и любовь к Родине», о чем талдычили чуть ли все захваченные контрразведкой агенты из числа бывших красноармейцев, Кулинкович верил мало. А уж если начистоту - не верил вовсе: три года войны научили его видеть в человеке, пришедшем с «той стороны», прежде всего противника. Впрочем, присутствуя на допросах задержанной агентуры, Кулинкович иногда спрашивал себя, а как бы поступил он, окажись с простреленной ногой или рукой и автоматом с пустым магазином перед направленным на него дулом «шмайсера»? И тут же отгонял эту мысль спасительной отговоркой: «Врут, что попали в плен ранеными… сами сдались… сами в разведшколу напросились… и не возьми мы их, шуровали бы в нашем тылу…»

Группа Волкова не стала исключением: радисту Платонову Кулинкович не доверял, отметив в первые же дни работы что-то чужое и недоброе во взгляде. Об остальных вообще разговора не было, «мелкие предатели», да и только; но вот командир, «Балтиец»… Присмотревшись, майор отметил в нем природный ум, хватку и… искренность, иногда даже во вред себе. И это подкупило Кулинковича. А уж когда между «Бандурой» и разведцентром группы «Норд» не без участия Волкова завязался прочный радиоконтакт, когда немцы в шифровках то и дело подчеркивали доверие к группе, когда стало ясно, что игра идет по правилам, утвержденным командованием 2-го Прибалтийского фронта, одобренным Москвой, стал подумывать о том, что работу Волкова на советскую контрразведку не стоит ограничивать участием в радиообмене.

Раз в два-три дня радист Платонов передавал в разведцентр донесения, сочиненные Кулинковичем, иногда Степановым.

«Сименцов и Сомов были посланы взорвать мост на пути Андреаполь - Торопец. Неудачно. Сименцов ранен, все в сборе кроме Волкова, Корытко, Кузина, которые в разведке. Платонов».

«Почему подрыв моста не удался? Был бой? Ранение тяжелое? Нуждаетесь в советах? По возможности произведите взрыв на железной дороге. Ваши товарищи».

«При подходе к мосту часовой, вероятно, по шороху дал очередь. Ранение легкое, в мякоть ноги. Отошли без шума. Под железнодорожное полотно положили тол с капсюлем замедленного действия. Уже прошло два дня, а взрыва не последовало. Платонов».

«Не отчаивайтесь при неудачах. Как железнодорожное движение? Сколько поездов идет к фронту в сутки, с каким грузом, войсками? Привет, ваши товарищи».

«Я вернулся, сходил очень удачно, собрано 7 человек дезертиров, есть шансы еще добавить, оказывается, их много. Просим выслать гранат, толу и ручных зарядов, капсюлей замедленного действия, автоматов 6, пулеметов 2, пилу и топор. Нужны чистые документы, обмундирование и погоны для десяти новых с запасом; бумага, больше жиров, мыла, водочки. Людей для руководства человека 4. Пришлите лейтенанта, они пользуются большим авторитетом. Волков».

«Где станция и антенны? В лесу, под деревьями? Постоянно или складываете? Ваша мощность колеблется, вызывайте только три минуты. Ваши товарищи».

«Станцию развертываем в лесу, после каждой работы свертываем. Дезертиров прибыло 7 и 3 было, всего - 10. На разведку железной дороги придется идти самому. Сомов и Мартынов, которые находятся с нами, самостоятельно с этим не справятся, у них нет нужных документов. Волков».

«Принято. Ваши товарищи».

«Переходите на саботаж и устройство банд. Уточните место сброски по план-квадрату. Зажгите огни, как в прошлый раз. Время сообщим после получения уточнений. Ваши товарищи».

«Спасибо за посылку. Груз сброшен очень хорошо. Немного попьянствовали, просим извинения, приступили к работе. Волков».

«Срочно сообщите, какой материал еще нужен, нужен ли второй радист? Всего сбрасываем четырех хороших людей. Железную дорогу взорвать несколько раз. Ваши товарищи».

«У нас много новичков, они разбросаны. Руководить ими тяжело. Подготовленные товарищи с радистом очень требуются. Одна лампа передатчика отказала, необходимо пополнить и выслать инструмент. Волков».

«Принято. Ваши товарищи».

«Убили мотоциклиста. Труп закопали в лесу, мотоцикл взяли себе. Если можно, пришлите бензина. Волков».

«Бензина пошлем следующей поездкой. Желательно, чтобы один из старых людей перебрался сюда, чтобы организовать нужную вам помощь. Шлем вам привет и наилучшие пожелания».

«Предложение о переходе хорошее. Вернуться обратно думаю сам, есть, что обсудить. Другие мои ребята, боюсь, с этим не справятся. Я тронусь после прибытия новых товарищей, которые смогут меня заменить. Сообщите маршрут и вышлите нужные документы. Ребята довольны вашей заботой. Сомов с двумя новичками в квадрате 72, 50-42, в 18 километрах от лагеря обстрелял дрезину железнодорожной бригады. Дрезине удалось скрыться. Волков».

«Готовим пополнение, вышлем также документы и маршрут. Ваши товарищи».

Агентурная радиостанция «Бандура» продолжала «концерт» для немецкой разведки, исполняя «песни» на слова офицеров «Смерш» 2-го Прибалтийского.

- Фельдфебель Елкин! Елкин!

- Я здесь!

- Вас к капитану!

- Иду!

Небольшого роста черноволосый, темноглазый человек с угреватым лицом, украшенным шрамом на носу, пропищал тонким голосом «иду, иду!» и заторопился к белому, аккуратному домику, где размещалось руководство разведшколы «Абверкоманды 204». Елкин преподавал здесь парашютное дело, тактику и взрывотехнику, но начальство частенько использовало его как вербовщика, отмечая умение разбираться в людях, способность влезть в доверие к разочаровавшимся, утратившим веру в себя, в Родину, в победу советским военнопленным.

В школу Елкин пришел дорогой тысяч бывших красноармейцев: плен, лагерь, вербовка. Сослуживцам по школе рассказывал, что плена избежать не мог. В августе 42-го их бывшая воздушно-десантная бригада, преобразованная в гвардейскую стрелковую дивизию, воевала под городом Калачом. Комбат послал их в разведку, они набрели на немецкий обоз, втихаря разжились продуктами, прихватив две бутылки рома, и поползли назад. Метров через сто устроили привал, крепко выпили. Вдруг один из них, армянин по фамилии Степанян, возомнил себя кавказским орлом и в полный рост двинулся прямиком к немецкому штабу, помахивая ручной гранатой. Его сразу заметили, дали залп из минометов и накрыли всю разведку. Елкину, тогда он вроде звался Виктором Терещенко, осколками перебило обе ноги. До того, как ему скомандовали «хенде хох!», он успел лишь порвать комсомольский билет.

История эта была до слез похожа на множество трагических с оттенком героической романтики легенд, рассказанных бывшими солдатами и офицерами Красной Армии, оказавшимися за немецкой колючей проволокой. В эти истории верили и те, кто говорил, и те, кто слушал. Первые, по вполне понятной причине, чтобы легенда из их уст звучала достовернее; вторые кивали и сочувствующе цокали языком, потому что знали: усомнись они сегодня в правдивости товарища, завтра, когда дойдет очередь до исповеди, их тоже поднимут на смех. Но за глаза, по двое, по трое друзья по несчастью обсуждали обстоятельства пленения соседей по нарам, камере, комнате общежития разведшколы, - с легкостью находя детали, говорящие о том, что все было совсем не романтично. Просто хотелось жить. А это желание извиняло всякую придуманную неправду. И ложь друг другу прощали…

Раненые ноги Елкина по всем медицинским меркам зажили с необычайной быстротой. В декабре 42-го он, в числе шести десятков военнопленных, отобранных из двух сотен претендентов двумя офицерами абвера, вышел из вагона на станции Вано-Нурси, в Эстонии, куда привезли будущих шпионов рейха. Их помыли в бане, накормили, выдали курево и положили спать на чистые постели. Для бывших лагерников эти незатейливые блага были знаками возвращения к жизни.

Наутро новички по одному уходили на беседу, откуда возвращались уже агентами немецкой разведки, подписавшими, по сути, отречение от Родины. Агент Виктор Терещенко получил псевдоним «Елкин», так и записали в анкету. Теперь у бывшего инструктора физкультуры городского Дворца пионеров из города Сталино было две фамилии: курсанты называли его Елкиным, в немецкой канцелярии он числился Терещенко, и только один человек знал, что абвер готовит в диверсанты… Давида Тевелевича Ротштейна, еврея из города Черкассы. И этим человеком был сам Давид Ротштейн. Он больше всего боялся, что его раскроют, что кто-то предаст его, устраивая свое благополучие. Во время боев под Калачом ему удалось обзавестись красноармейской книжкой на имя погибшего Виктора Терещенко. Она хранилась в нагрудном кармане гимнастерки, отдельно от комсомольского билета и другой армейской книжки, выписанных на Давида Ротштейна. Когда минометы накрыли «пьяную» разведку, он быстро порвал свое «еврейское прошлое» и предстал перед немцами «гарным украинцем». Из знающих его никого в живых не осталось.

Первые месяцы службы в немецкой разведке были для Елкина-Ротштейна невыносимо тревожными. Он сжимался от каждого косо брошенного на него взгляда. Ему казалось, что его раскусили, что начальство играет с ним, как кошка с мышкой, и не сегодня, так завтра в его комнату вломятся люди гестапо, сорвут с него мундир, наденут полосатую робу и кинут в один из страшных концлагерей с дымящими трубами крематориев. Но вскоре он немного успокоился: оказалось, что абвер почти не заражен болезнью антисемитизма. Немецкие офицеры поговаривали, что Канарис за год до начала Восточной кампании спас от неминуемой смерти большую группу евреев, награжденных за мужество, проявленное в Первую мировую войну. Называли даже имя некоего майора Зойберта из «Абвер-1», который по указанию адмирала провернул блестящую операцию, помешав гестапо отправить в лагерь смерти Терезиенштадт одну семью, жившую в Берлине. Разведчики сумели распродать еврейское имущество, подготовить документы, в результате вместо газовой камеры евреи оказались в тихой Швейцарии.

- Елкин, ну долго вас ждать?! - голос капитана Пицкена звучал неподдельно сердито.

- Виноват, герр гауптман, - щелкнул каблуками Елкин.

Зондерфюрер школы Пицкен редко вызывал сотрудников по пустякам, поэтому заставлять его ждать мало кто отваживался.

- Скажите, вы готовили группу, которую в марте забросили в Калининскую область? Командиром летел агент по кличке «Волков».

Елкин лихорадочно перебирал страницы памяти. Волков… Волков… Попробуй вспомнить, через руки Елкина прошло тысячи полторы курсантов. Волков…. Волков… Кажется, бывший моряк из Ленинграда. Да, точно… Подводник. Так, ничего особенного. В любимчики к начальству не лез, но и не из последних. Неужели с треском провалились? Если бы без «треска», о них бы и не вспомнили. Мало ли таких каждый день «горит» на пространстве от Белого до Черного морей? А если попались, то на чем? Чем может их провал грозить школе?..

- Ну что вы молчите? - рявкнул Пицкен, еще не переваривший наглости опоздания.

- Я готовил эту группу, герр гауптман. Но только в пределах программы - парашют, минное дело, тактика…

- Да не тряситесь вы, все в порядке. Я разговаривал сегодня с полковником Михлисом; группа прекрасно работает, есть результаты, фюрер наградил их боевыми медалями. Они формируют диверсионный отряд в глубоком тылу русских, численность уже приближается к двум десяткам бойцов. Сами понимаете, этот «Волков» не справляется с таким количеством людей, не может правильно планировать масштабные операции, ему нужна помощь. Кто из бывших русских офицеров готовится у нас к выпуску?

- Капитан Николаев… Лейтенант Мулин…

- Что за люди?

- Попробую по памяти. Николаев из Орджоникидзе, 30 лет, бывший член партии, командовал отдельным батальоном морской пехоты, награжден двумя советскими орденами. Мулин помоложе, ему 24 года, рязанский. Служил вместе с Николаевым в одной бригаде. Остальное - в документах. Я могу подготовить подробный отчет о биографии, настроениях, высказываниях.

- Кто их отбирал?

- Капитан Пурик и я.

Елкин вспомнил, как они с капитаном приехали в Крейсбург. Расположенный неподалеку лагерь поставлял «материал» для «Абверкоманды 204». Елкин не любил ездить на вербовки, он боялся встретить однажды среди массы оборванных, изможденных людей кого-то, кто знал его в мирное время, кто мог назвать его настоящую фамилию. На всякий случай он предусмотрительно держал в кармане заряженным маленький пистолет: случись нечаянная встреча, он, не задумываясь, пристрелил бы «земляка», не дав тому и слова сказать. Потом можно было разыграть попытку нападения на офицера абвера. Ну, поругали бы…

Впрочем, один момент в процессе вербовки доставлял Елкину трудно объяснимое удовольствие. Он выстраивал кандидатов в диверсанты и произносил короткую речь о подлости и коварстве советской власти. В конце он неизменно выкрикивал своим писклявым голосом фразу, которая щекотала его нервы: «Ну, кто хочет с оружием в руках бороться против иудо-большевизма?!» - орал Елкин, и сердце сладко замирало в его груди.

- Они способны принимать решения, эти… как их… - прервал воспоминания фельдфебеля Пицкен.

- Николаев и Мулин, - подсказал Елкин.

- Да. Вы можете поручиться за них?

- Не рискнул бы, как и за всякого пленного.

- В таком случае, почему бы вам, Елкин, не полететь самому к «Волкову»? Опыта вам не занимать.

Елкину действительно однажды пришлось побывать в советском тылу. Его группа взорвала мост и благополучно вернулась через линию фронта. Елкина наградили, но лететь еще раз в советский тыл его могли заставить только под угрозой расстрела.

- Мне казалось, что я приношу пользу рейху на своем месте, в школе, - промямлил Елкин.

- Опять вы затряслись, - недовольно прошипел капитан. - Я пошутил. Конечно, вы нужнее здесь. Готовьте Николаева и Мулина к отправке, подыщите им пару крепких парней без ненужных сомнений в голове, а то я не очень-то доверяю всем этим бывшим членам ВКПб, орденоносцам… Идите!

Елкин вышел из кабинета, вытер взмокший лоб и направился в учебный класс тактики, где в железном шкафу хранились его личные досье на курсантов-офицеров.

Глава девятая. Встреча

- Что они делают?! Они с ума сошли? - Платонов сорвал наушники и записал на листке два слова и несколько цифр.

- Что случилось? - встревожился Степанов.

- Передают открытым текстом…

- Что передают-то? Война окончилась? Гитлер повесился?..

- Самолет сегодня! С 23 до часу ночи! С людьми…

- Фу ты, напугал! Ну, Платонов, если раньше я от вас пули в спину ждал, то теперь - разрыва сердца, - Степанов картинно схватился за грудь и присел на отполированный задами пенек, служивший «бандуристам» мебелью. - У нас, кажется, все готово?

- Да, костры, шалаш, закуска, - отчитался Волков.

- Закуска? - словно не понял Степанов.

- А как же, долгожданная встреча.

- Молодец, Волков! Вот за что ты мне нравишься, так это за то, что тебе команду давать не надо - ты все сам сообразишь. Ладно, ребята, все хорошо. Есть один маленький просчет!

Волков с Платоновым удивленно посмотрели на командира.

- Побрились мы сегодня зря. Шлем радио: помогите, голодаем, преодолеваем невзгоды, а вы на себя в зеркало гляньте - с такими мордами не стыдно на танцы в гарнизонный Дом офицеров!..

- Да кто там ночью увидит?

- Разведка! - презрительно скривился Степанов. - Чему вас учил в этой туфтовой школе… как его… Елкин-Палкин? Хороший агент по запаху одеколона определит, свой ты или перевербованный. И если не дурак, всадит тебе пулю в лоб, прежде чем ты ему скажешь «здравствуйте!» А нам с ними поговорить надо будет до того, как они попадут в руки правосудия… Сдобняков! Сдобняков!

- Я! - к рации подбежал молодой лейтенант.

- Мы с Алексеевым и ребятами едем в деревню, оденемся погрязнее - и к месту встречи. У рации оставляешь троих, остальных - на машину и к кострам. Проверить маскировку, места засады. Гостей встречать будем, Сдобняков, с подарками!

Степанов ловко запрыгнул на переднее сиденье «виллиса», остальные расселись сзади - и машина попылила по извилистой лесной дороге.

- Ну что, дождались? - пытаясь перекрыть голос мотора, почти крикнул Степанов. - А долго мы их звали на подмогу! Как думаешь, Волков, знакомые могут прилететь?

- Могут. Хотя тех, с которыми учился, уже наверняка раскидали с парашютами.

- Не беда, подружимся с новыми… Возьмете оружие…

- Что, что? - переспросил Волков, не поверив услышанному.

- Оружие, говорю, возьмете: по нагану, по гранате, а то мы с Алексеевым, глядишь, не справимся…

Сержант 5-го отдельного стрелкового батальона Алексеев был назначен на роль «дезертира Мартисова». Сам Степанов играл «Сомова», о котором немцам сообщили чуть ли не в первой радиограмме, который фигурировал во всех радиоотчетах как непримиримый враг Советов, геройский боец и надежный парень. Конечно, агентов можно было взять прямо с парашютов, не устраивая театра; отвезти в Управление и продолжать «войну по радио», но Степанов решил поиграть в «отряд Волкова». Он был уверен, что в первые минуты встречи со «своими» диверсанты расскажут то, чего потом не добьются от них никакие следователи. Правда, затея была рискованной. Хорошо вооруженные «гости» могли что-то заподозрить, а то и просто сдуру открыть огонь: кто знает, кого прислал абвер. Пока подоспели бы свои, кого-то из «Бандуры» и не досчитались. Опередить присланных агентов могли лишь те, кто рядом, - сам Степанов, Алексеев и… Волков с Платоновым. «Конечно, взгреют, коли узнают, что я дал ребятам по нагану… А если получится, значит, им можно доверять на все сто? Пусть взгреют», - принял решение Степанов.

«Ну, вот ты и летишь домой… домой?.. а где он, дом? В Сасово, под Рязанью, где живет мать, где родился, учился, начал работать? Или на станции Сковородино, у Амура, откуда ушел воевать? Сковородино… Среди местных ходила шутка: “Бог создал Сочи, а черт - Сковородино и Могочи”. Домой… А кто тебя ждет? Для родных ты “пропал без вести”, для Светки… ей ты просто перестал писать… Из плена писем не приходит. Почти год о тебе ни слуха, Леша Мулин, бывший комсомольский секретарь паровозного депо, бывший командир взвода морской пехоты 83-й отдельной Краснознаменной Новороссийской бригады… Последнюю весточку удалось отправить осенью 43-го, с Крымского полуострова… Тогда немцы с румынами здорово нас отлупили… А потом - Симферопольская тюрьма… пароход до Констанцы…промерзший деревянный вагон…лагерь военнопленных номер 175 на окраине австрийского городка Кремс… Ламсдорф, еще один лагерь… Крейсбург… Помотало… Чего только не видел - и смерть, и слезы, и подлость, и предательство, и верность, и честь, все рядом, под одной крышей… если была крыша, а чаще - под одним небом, чужим и холодным даже в летний зной. И этот чернявый, с писклявым голосом Елкин, похожий на еврея Рудника, чинившего часы в маленькой будке на привокзальной площади в Сасово. “Ну что, лейтенант, хочешь спать на чистых простынях и есть курицу? Послужи великому рейху!” Вот, служу… Кто я, сволочь и изменник? Да, там на первом же допросе под Керчью я выдал все, что знал о батальоне, бригаде. Но что изменилось, если бы я смолчал, соврал? Не я, так кто-то другой… нас было много… Наверное, так рассуждал не я один, все ловчили, прятали свою трусость, спасали шкуру. Ну, что теперь об этом?.. Вот сидит рядом капитан Николаев, комбат, награды зарабатывал кровью… Уж я-то знаю, как он дрался, как себя не щадил, а солдата жалел… Кто ему поверит там, куда мы спустимся на парашютах через час? Кто?! Кому он нужен, фашистский прихвостень? Он враг, как и я, как Гришка Гиренко, кубанский казак, сдавшийся в плен, когда расстрелял все до последнего патрона… Вон он, прикорнул, уткнувшись в парашют. Если Николаев не передумает, надо будет вырываться от Волкова с его бандой и искать контрразведку… И чем раньше, тем лучше. У Волкова почти два десятка головорезов, немцы на него не нарадуются… И Постников! Этот продаст, как только что-то заметит… Скольких он в школе продал! Спасибо Борисову и Прохорову - предупредили, что эта скотина поставлена Елкиным присматривать за мной. Не случайно его послали на подмену волковского радиста… Здоровый, гад… Любимец Елкина…»

Самолет слегка тряхнуло. Мулин посмотрел в иллюминатор: внизу время от времени вспыхивали яркие огоньки, то и дело разматывались искрящиеся нити. «Трассирующими палят… Фронт…» - догадался Мулин.

- Фронт, - высунулся из кабины бортмеханик, знавший немного по-русски, - скоро будем на месте.

Пассажиры дружно заерзали: Николаев поправил парашют, ободряюще кивнул Мулину; Гиренко потянулся и зевнул, Постников покрутил головой, разминая шею.

- Не спать, - крикнул механик, - проверить снаряжение, быть готовыми!

Степанов взглянул на светящийся циферблат трофейных часов - половина двенадцатого.

- Пора зажигать елку, скоро будет Дед Мороз! - почти пропел он, на ходу придумав нехитрый мотив, и крикнул в сторону костров. - Давай, ребята, запаляй!

- Вроде гул какой-то… похоже, летят, - прислушался Платонов.

- Ты, Платонов, наверное, по ночам слышишь, из каких орудий на 2-м Прибалтийском стреляют… Рановато еще, покурить успеем.

Степанов еще раз крутанул в памяти расстановку сил перед операцией: четверо в засаде у шалаша. Четверо во главе с Кулыгиным стерегут тропинку к «базе отряда Волкова». Остальные - вокруг поляны на опушке. 22 человека, хватит! Он скосил глаз в сторону «бандуристов» - Платонов и Волков сидели на траве возле ярко горевшего костра и потягивали самокрутки.

« Хорошо держатся, сукины дети. Я бы, наверно, из угла в угол ходил. Одно дело возле рации штаны тереть, и совсем другое - “гостей” принимать. А вдруг им наше радушие не глянется? Ведь и стрельнуть могут… Еще и попадут невзначай…»

- Летит! - уверенно крикнул Алексеев, накидывая затрапезную, «дезертирскую» шинель.

- Летит, - согласился Степанов.- По местам!

Последняя команда была лишней - у костров остались четверо: «дезертир Сомов», Волков с Платоновым и «беглый солдат Мартисов». Самолет появился над поляной ровно в полночь. С первого захода сбросил две грузовые бомбы и тюк, со второго - людей.

- Эх, как неудачно сбросил, - покачал головой Волков, - смотри, почти все на лес садятся.

Четыре парашюта опускались в сотне метров от разложенных огней.

- Сейчас с веток снимать пойдем, - буркнул Степанов, - как белый налив в колхозном саду…

И в самом деле, через минуту раздался треск ломающихся сучьев, звук падающего на землю тела, пронзительный стон.

- «Мартисов», оставайся здесь, а мы пойдем за урожаем, - приказал Степанов и быстрыми шагами пошел на шум. Следом за ним - Платонов и Волков.

Послышался стон.

- Это там, - махнул Степанов и через несколько шагов почти наткнулся на беспомощно лежащего человека.

- Ноги… ноги… и вот здесь, в боку больно… - стиснув зубы, шептал парашютист в форме капитана Красной Армии. - Я Николаев… Капитан Николаев, старший группы.

- Как же так, капитан? - Степанов посветил фонарем на ноги лежащего, - ух ты, мать твою, да вы, капитан, неходячий больной. Сейчас отнесем вас к огню. Угораздило же вас.

- Зацепился за сук, попытался освободиться, а он подо мной обломился. О-о, - простонал Николаев, - спина!..

- Кто еще с вами?

- Нас четверо… Где-то рядом лейтенант Мулин… А там Григорий и Вася… М-м… - стонал капитан, и было видно, что силы его покидают, вот-вот он потеряет сознание.

- Несите его к свету, - скомандовал Степанов и шепнул Волкову, - оружие у него возьми, только тихо.

Волков наклонился над Николаевым, приподнял его за плечи, уложил на скинутую с плеч шинель. Поправляя ноги, незаметно вынул из кобуры пистолет и сунул себе за пояс под гимнастерку. Вдвоем с Платоновым они понесли капитана к огню.

Степанов нырнул между деревьями на мигающий огонек фонарика. Запутавшись в стропах, на ветках висел еще один парашютист.

- Сам спустишься? - крикнул Степанов.

- Попробую, только посвети мне, а то фонарь в руке мешает, - ответил парашютист.

Степанов направил луч на дерево. «Гость» раскачался на лямках, ногами поймал березовый ствол, отстегнул парашют и сполз на землю.

- Ну, с приездом, я Сомов, - Степанов обнял парашютиста, нащупав на его бедре пистолет.

- А я лейтенант Мулин, - ответил гость и ткнулся в щеку Степанову.

- А где остальные?

- Сейчас найдем.

- Там с вашим капитаном несчастье, поломался весь: ноги, ребро и, кажется, позвоночник, - сообщил «Сомов». - Мы его к огню перетащили. Пошли!

Они двинулись в сторону поляны. Почти одновременно с ними к кострам вышли еще двое диверсантов.

- Это Лисицын и Кушнир, наши, - познакомил «Сомова» Мулин. - А где Волков?

- Я Волков, - откликнулся человек, укладывавший на парашюты Николаева.

- А я Постников!

- Васька, - радостно крикнул Волков. - Вот так подарок! Вместе в разведшколе учились, жили в одной комнате!

Они кинулись друг к другу, расцеловались. Мулин закусил нижнюю губу почти до крови: «Оказывается, друзья. Значит, и этот Волков такая же сволочь, как и Постников… И Николаев разбился! Николаев! Твою мать… Гиренко может струсить, а одному мне отсюда не выбраться! Да что же, сдохнуть мне на этой поганой службе? Не хочу! Сейчас соберется у костра вся эта свора, рвану гранату - и будь что будет! Выживу - доберусь к утру до какой-нибудь деревни, а там…»

- Эй, лейтенант, к столу! - позвал Мулина «Сомов».

На растянутой возле костра плащ-палатке Платонов и «Мартисов» раскладывали продукты, резали хлеб, открывали консервы. Постников откупорил немецкую флягу с водкой.

- С прибытием! - выдохнул Волков. - Не повезло капитану, а так все благополучно.

Глухо звякнули кружки, все выпили, потянулись к закуске.

- Картошечку попробуйте, печенная по-лесному, - угощал «Сомов».

- Капуста деревенская, объеденье, - нахваливал «Мартисов».

- Какие новости из «Центра»? - прожевывая горбушку, спросил Волков.

- Вы просили помощи, нас прислали, - начал Мулин. - Командование отрядом должно было перейти к Николаеву, но, видимо, придется впрягаться мне. Как быть с капитаном?

- В деревне есть один знахарь, иногда подлечивает нас, но если что-то серьезное, не обойтись без врача, - заметил «Сомов».

- Завтра запросим «Центр», может, пришлют кого.

- Не помешало бы. Отряд растет, уже были раненые, - подхватил Волков.

- А вам, Волков, скоро в путь. «Центр» передал необходимые документы, наметил точку перехода линии фронта. - Вас ждут «дома». С отчетом, а потом, видимо, поедете отдыхать. Я слышал, вас представили к званию лейтенанта германской армии, ваш отряд числится в лучших.

- Это надо отметить, - оживился «Сомов». Постников разлил по кружкам водку. - За лейтенанта вермахта, за нашего командира!

После второй беседа пошла живее.

- А как пойду, под каким прикрытием? - вернулся к начатому разговору Волков.

- В этом пакете бумаги на имя офицера отдела контрразведки «Смерш» 3-й ударной армии и легенда. Срок ухода не определен, окончательное решение останется за вами, хотя рекомендовали поторопиться. Видимо, вы нужны для более важных дел… А Николаев так и будет лежать здесь, под деревьями? - с оттенком недовольства спросил Мулин.

- Нет, нет, сейчас мы его устроим в лучшем виде, - засуетился «Сомов», - да пойдемте, посмотрите, как мы здесь живем, где вам место приготовили. А ребята пока еще по глотку выпьют.

- Пошли, - с готовностью поднялся Мулин.

- Вот сюда, за мной по этой тропинке, - позвал его «Сомов», и они скрылись между деревьями.

Метров через пятьдесят «Сомов» остановился и посторонился, пропуская гостя вперед. Когда Мулин поравнялся с «партизаном», тот неожиданно направил фонарь лейтенанту в глаза и слегка толкнул его в грудь. Мулин сделал шаг назад, но, наткнувшись на что-то большое и мягкое, опрокинулся на спину. В этот миг «Сомов» навалился на него, ловко заткнул рот скомканной пилоткой и строго прошептал в ухо:

- Тихо, Мулин, контрразведка «Смерш»… Малейший звук - и нож у тебя в горле.

Летенант почувствовал под кадыком острие финки; запрокинув голову, увидел силуэт еще одного человека, прижавшего к земле его руки. «Сомов» быстро вытащил пистолет Мулина, пробежал руками по карманам, достал гранату. Мулин не сопротивлялся.

- Хорошо себя ведешь, лейтенант, - шепнул ему в ухо контрразведчик, - есть шанс выжить… Я сейчас выну у тебя изо рта пилотку, - ты ее всю обслюнявил, а мне еще к людям идти, - а ты не нарушишь тишины леса, договорились?

«Сомов» вытащил кляп, не отнимая ножа от горла Мулина.

- Я не враг… я не враг… - прохрипел лейтенант.

- А кто ж ты?.. Посол Николая Угодника?

- Я собирался завтра искать вас, чтобы сдать всю эту банду… Хотел даже рвануть гранату, когда все уселись у костра.

- Э-э, вовремя мы тебя в шалаш повели… Отпусти его, Паша, а то совсем придушим шпиона, сорвем операцию: два инвалида со стороны противника в течение одной ночи - много даже для «Смерш» 2-го Прибалтийского.

- Мы с капитаном Николаевым договорились еще в разведшколе сразу после выброски явиться с повинной. Капитан честный человек, мы с ним вместе в Крыму воевали.

- Ну, биографию ты потом следователю расскажешь. Хорошо, капитан честный, ты еще честнее, а эти двое, которые с вами, честными, прилетели, они кто?.. Ангелы-хранители?

- Постников предатель, он и в школе перед немцами выслуживался. Гиренко - ни то, ни се, куда ветер подует, но не злобный…

- Залежались мы здесь с тобой, друг любезный… Значит так, сейчас мы возвращаемся к костру, и ты рассказываешь, какие хоромы отстроил вам Волков… И не вздумай шутить: этой ночью здесь шутят только двое - я и ваша смерть, понял? Сейчас мы пригласим на променад твоих компаньонов, а ты выпьешь сто граммов за свое чудесное спасение от немецкого фашизма. Молча и с улыбкой. Будто тебе подмигнул сам товарищ Сталин. Пошли…Нет, стой, отряхнись!.. И шагай впереди, ты же командир. Нет, стой!.. Возьми пистолет, а то заметно, что кобура пустая. Обойму я вынул.

Они вышли на поляну, где вовсю кипел разговор. «Мартисов» подливал в кружки, а недавние однокашники вспоминали какого-то Елкина.

- «Мартисов», плесни и нам немного, - влился в компанию «Сомов», - лейтенанту наша берлога понравилась.

- Да, надежно и хорошо замаскировано, - согласился Мулин.

- Не хотите взглянуть? - кивнул «Сомов» в сторону Постникова и Гиренко.

- Пойдем, прогуляемся, а потом допьем, - диверсанты с трудом поднялись на ноги.

- Конечно, допить-то надо, - засмеялся «Сомов».

- Я тоже с вами, - неожиданно влез Мулин.

Степанов строго взглянул на лейтенанта, тот даже не опустил глаз. Степанову показалось, что Мулин бросал вызов… Кому? Не может быть, не сошел же он с ума?.. Но времени на раздумья не было.

- Конечно, пошли, коли не шутите, - последнее слово Степанов произнес отчетливо и весомо.

Когда вся группа вошла в лес, Степанов чиркнул спичкой, как бы собираясь прикурить. В тот же миг на агентов навалились по два бойца, Мулин подскочил к Постникову, помог сбить его с ног, приставил ко лбу пистолет, закричал: «Лежать, гад!» Разоружить и связать шпионов было уже делом пустяковым.

- А ты молодец, лейтенант, если не врешь, - Степанов хлопнул Мулина по плечу и протянул руку, - Степанов, «Смерш» 2-го Прибалтийского…

Начальнику ГУКР «Смерш»,

Комиссару госбезопасности 2-го ранга,

товарищу Абакумову

По делу «Бандуры»

В результате мероприятий, проведенных по агентурной радиостанции «Бандура», в ночь на 17 июня 1944 года разведкой противника на данные нами координаты был выброшен груз в 3 тюках и 4 агента разведывательных органов Германии.

В связи с тем, что центр в порядке проверки может поставить перед «Бандурой» ряд вопросов, касающихся вновь выброшенной группы, считаем необходимым включить в игру Мулина. На предварительных допросах он дал развернутые, не вызывающие сомнений показания. Имел намерения выяснить расположение и численность группы и явиться с повинной. Данные подтверждаются показаниями Николаева и Гиренко, имевших на этот счет договоренность. Так как центром дано указание о переходе на сторону противника для явки в разведцентр агента «Балтиец» и высланы соответствующие документы для продвижения к линии фронта, из игры его необходимо вывести под предлогом ухода к немцам. Продолжительное отсутствие последнего использовать для перевода «Бандуры» в другой район, как меру предосторожности от провала.

По существу изложенного прошу Ваших указаний.

Начальник Управления «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта генерал Железников.

Железников вызвал Кулинковича на третий день после задержания группы Мулина - Николаева. Генерал был в хорошем расположении духа, крепко пожал майору руку, намекнул на возможную награду за разработку операции «Бандура» и сразу перешел к делу.

- Немцы отзывают Волкова в «Центр». Формально для отчета и отдыха, на деле, скорее всего, хотят проверить «чистоту рядов». Я буду говорить с Москвой, что там они решат, только Богу известно, но мы должны быть готовы. Если «главный» даст добро на возвращение Волкова, он должен уйти к «своим» подготовленным на все случаи жизни. Ему нельзя провалиться, тогда наша игра - насмарку, всей прибыли-то - четыре агента, два мешка жратвы и ведро водки. А нам еще с немцем воевать. Может, и после победы… Если Волкова не завалят люди из третьего управления абвера, то мы имеем шанс получить крепкого агента, обласканного фашистами, проверенного в деле… Заманчиво?

- Парень он сообразительный, смелый, сейчас можно сказать - честный. Почему не попробовать? Мне кажется, риск минимальный.

- Ну, попробовать или нет, решат наверху, а ты, Кулинкович, садись, пиши ему легенду. Не откладывай, два дня тебе на все про все.

Через час майор уже макал перо в школьную чернильницу-непроливайку и писал на листе грубой серой бумаги наброски будущих рассказов Волкова о подвигах и тяготах его отряда в тылу Красной Армии.

«…Ребята просили меня, чтобы прислали денег и что-нибудь из вещей -сукно или мануфактуру, - чтобы при случае можно было купить бензин для нашего мотоцикла или продукты. Того, что вы присылаете, хватает не надолго. А населению надевать нечего, оно готово менять харчи на товар, при этом мы заводим новые знакомства.

…Мулин очень просит, чтобы вы оказали помощь доктором, а то он очень жалеет Николаева… Платонов просил передать привет своим и просил выслать ему новый ключ, а то у старого сломалась головка.

…Платонов обиделся, что прислали плохое обмундирование и что радиста прислали без рации, а то его можно было бы послать в группу Партыки и с ним можно было бы держать связь. А так он не дает ему работать на рации, говорит, что он у Волкова радист и он ему доверяет.

…К зиме просили теплое белье и лыжи.

…Просили, если можно, охотничье ружье, чтобы в случае подозрения сказать, что вышел на охоту.

…Мулин просил прислать фуражку. А то все офицеры у большевиков ходят в фуражках. Мне кажется, он поэтому остерегается появляться в деревне и в городе.

…Нам с Сименцовым перед дорогой ребята пожелали счастливо перейти линию фронта и возвратиться к нашим друзьям, передать всем привет, большое спасибо за награды и заботу, просили и дальше проявлять заботу, да просили передать, чтобы аккуратнее бросали людей и груз, а то в последний раз все сели на лес. Просили сбрасывать всех на костры.

…Благоустройство лагеря у нас хорошее: мы подрыли ямы в густом лесу у вывороченных корней, сверху сделали покрытие из веток, застеленных брезентовыми и бумажными полотнами. Сверху все обложили ветками от елок, внутри устроили нары. Недавно сделали из глины печку с трубой. Труба железная. Топили ночью, чтобы не было видно дыма. Запас продуктов храним часть в лесу, часть - в шалаше. В палатке храним необходимое вооружение в случае боя. Пулемет установили в 200 метрах и замаскировали. Остальное вооружение находится в двух местах: ближе к деревне и сзади, к востоку на расстоянии километра. Лошадь пока устроили в лесу, куда они ее денут потом - не знаю. Рацию расположили в большом валежнике на расстоянии километра от лагеря. Шалаш оборудовали хорошо. Платонов никому не дает вмешиваться в рацию.

…Подобрали еще одно место для базы около деревни Тараканиха, но я не успел ничего для этой базы сделать.

…Для лошади купили стог сена у старика из Белой Липы. Сказали, что за сеном придет машина и увезет в воинскую часть, в Великие Луки.

…Многое мешало в работе, но меня выручали Гриша Сомов и Кузин. При их помощи я развернул свою деятельность. Но после всех наших диверсий пошли слухи о появлении военных НКВД, что меня очень встревожило, и мы с Мулиным решили сменить базы. Может, потому появилось НКВД, что два раза прилетал самолет, а может, и не нас вовсе искали, но базы мы сменили.

…Сейчас у нас на вооружении: 5 наганов, 2 пулемета, 4 винтовки, 12 автоматов, тола около 10 килограммов, 6 запалов замедленного действия, 45 гранат, много патронов разного калибра, 2 карты».

Кулинкович отложил исписанный лист в сторону, взял новый, посмотрел на часы - время было к полуночи. Майор с грустью посмотрел на остывший чайник, одиноко маячивший на давно прогоревшей печке, и решительно обмакнул перо в чернила.

Глава десятая. Врача!

17 июня. «Центр» - Волкову. «Довольны ли вы новыми соратниками? Ваши товарищи».

17 июня. Волков - «Центру». «Людей сбросили очень плохо, всех на лес. Николаев разбился, его надо класть в госпиталь. Все в сборе. Волков».

22 июня. Волков - «Центру». «Состояние Николаева тяжелое, в госпиталь его устраивать передумал, боюсь, в бреду подведет и себя и нас. Требуется врачебная помощь, медикаментов у нас нет, лечить нечем. Окажите помощь! Было бы неплохо выслать нам в отряд фельдшера или врача с лекарствами. Волков».

23 июня. «Центр» - Волкову. «Ищем доктора, потерпите. Стараемся оказать помощь. С несчастьем приходится считаться. Желаем Николаеву всего хорошего. Ваши товарищи».

Железников отложил расшифровки радиообмена и поднял глаза на Кулинковича.

- Кажется, пока все идет хорошо. Что с разбившимся капитаном?

- Он в госпитале, в Торопце. Травмы серьезные, пролежит не меньше месяца.

- Пусть лежит, он свое отыграл. Где остальные?

- С Постниковым и Гиренко работают следователи, Мулин дал интересную информацию по курсантам и преподавателям разведшколы. Я присутствовал при допросах, он мне даже как-то приглянулся. Искренний парень, небылиц о том, как попал в плен, не сочинял: да, взяли целым и невредимым, да, можно было пустить себе пулю в лоб, но хотелось жить… Попробуем в работе, посмотрим. Степанов рассказывал, что при задержании Постникова лейтенант вел себя смело, положил этого буйвола на землю еще до того, как подскочили наши. Тот ошалел от неожиданности, а Мулин ему еще в глаз так засветил, что у того до сих пор пол-лица заплывшее.

- Чего это он?

- Постникова подсаживали в подготовленные к отправке группы с целью выяснить настроения, может, кто-то готов пойти с повинной. Он выявлял неблагонадежных, по его докладам несколько человек вернули в лагеря… Среди курсантов ходил слух, что на совести этого бугая смерть одного парня - Александра Ларина. Из Москвы, до войны работал художником-декоратором. Воевал на Волховском фронте, в 42-м попал в плен. В разведшколе в Вано-Нурси сумел устроиться помощником начальника вещевого склада, унтера по фамилии Пухлик…

- Как, как? Пухлик?.. Ха-ха… Пухлик… У нас в гарнизоне, до войны еще… одного офицера так жена ласково называла… А тут фамилия… Ну, ладно, продолжай.

- Так вот этот Ларин сколотил команду из девяти человек и собрался рвануть штаб разведшколы. Видимо, кто-то не удержал язык за зубами, их взяли, отправили в тюрьму городка Веро, а потом расстреляли.

- Да…гибнут хорошие ребята, а ведь никто и не узнает, как головы сложили. Так клеймо «предателя Родины» и будет висеть… Ты черкни там в блокноте фамилию этого художника, может, попадется в руки архив школы или гестапо этого городка, покопаемся, проверим, да хоть родителям документ отправим, что сын за Отечество погиб, а не лизал немцам задницу.

- Думаете, доберемся когда-нибудь до архивов, товарищ генерал?

- Доберемся, Кулинкович, доберемся… Мы до них до всех доберемся… Надо врача оттуда выманить. Врачей не так уж и много, это вам не подрывника обучить, врачи на вес золота; нам отправят - другим не достанется, настоящим диверсантам. Пусть дохнут… Мулин не догадывается, кого могут прислать?

- Он назвал одну фамилию, некий Геннадий Ахмедьяни, армянин из Тифлиса, врач-терапевт. До войны служил в пограничной части на западе. Якобы за два дня до нападения Германии на СССР ночью был схвачен немецкими лазутчиками и уведен на территорию Польши. В школе, как говорит Мулин, в эту сказку мало кто верил. Ахмедьяни хвастал, что его дядя эмигрировал из СССР в 1922 году, жил в Берлине, был членом «Армянского националистического комитета». Скорее всего, и он сам сбежал к немцам.

- Значит, может прилететь племянник большого человека в армянской диаспоре Германии? - в раздумье произнес Железников, почуявший аромат возможной разведывательной комбинации.

- Вряд ли. Он уже дослужился до звания капитана РОА и собирался в какой-то национальный легион. Скорее всего, пришлют кого-нибудь попроще. Если вообще пришлют.

- Но мы можем использовать эту ситуацию для передислокации «Бандуры» ближе к линии фронта, в район Великих Лук.

- Да, легенда уже есть, на месте работают наши, готовят базу.

- Наверняка немцы оставили там агентуру. Сколько они сидели в Великих Луках?

- Год с лишним. По нашим данным, большая часть служивших при оккупантах сбежала вместе с ними. Ну, а кого хозяева не взяли, те разбрелись или залегли на дно. Да и органы пошерстил ряды бывших… Вот справки вчера прислали. Комаровский Николай Александрович, работал начальником участка горуправы. В феврале прошлого года умер в тюрьме… Смойле Петр Иванович, при немцах служил начальником жилищного участка. В марте прошлого года умер в тюрьме.

- Что это они за моду взяли в наших тюрьмах умирать?

- Резкая перемена образа жизни, крах иллюзий…

- Ну, а если без философии?

- Нам бы своих бойцов прокормить, обогреть… Соколов Григорий Михайлович, до оккупации работал машинистом паровоза. Пришли немцы - с паровоза слез, подался в полицейские. В апреле прошлого года по решению военного трибунала осужден и расстрелян. Струман Петр Иванович, добровольно пошел на службу старшиной сельской общины. Расстрелян. Денисов Сергей Евменович, заведовал типографией, печатал «Великолукские известия» - оккупационную газетку. Расстрелян. Но даже если в городе остались люди абвера или СД, они не скоро получат задание проверить чистоту «Бандуры», фронт сейчас перейти непросто, а самолетов на такие операции даже немцы не дают. Да и мы будем осторожнее. Степанов уже работает как на вражеской территории: на опушке леса у них оборудован схрон, там «партизанская» одежда, амуниция. Бойцы спецбатальона поддерживают видимость обжитого места в районе стоянки «отряда Волкова», так что врасплох нас инспектор, если появится, не застанет.

- Надо чем-то заинтересовать «Центр». Что там, в Великих Луках, кроме транспортного узла?

- 2-й корпус ПВО под командованием генерал-майора артиллерии Добрянского. Стоит на острове Детлянка. 106-я авиадивизия генерал-майора Демидова. В районе городской водокачки. Эвако-госпиталь 1027, начальник полковник Грушко. Это в поселке Рыканов. Эвако-госпиталь 95, начальник майор Головачев. Разместился на углу улиц Октябрьская и Карла Либкнехта. На заводе Макса Гольца - фронтовой продсклад 2087. На мясокомбинате - фронтовой вещевой склад 1507. Северо-восточнее станции Великие Луки - фронтовой нефтесклад капитана Пожарницкого. Ну, и мелкие подразделения и госпиталя.

- ПВО и авиация - как объекты разведки. А вот склад горючки для диверсий в самый раз! - подытожил генерал. - Получим от «Центра» задание - договоримся с Пожарницким, запалим что-нибудь. Но первым делом - врач! Трясите «наших товарищей», пусть поторопятся. Теперь Волков. Они ждут его в «Центре»?

- Да. Прислали легенду и маршрут движения. По легенде сержант Волков состоит на службе в отделе контрразведки «Смерш» 207-й Краснознаменной стрелковой дивизии, которая входит в 3-ю ударную армию. Начальник контрразведки полковник Горбушин командирует Волкова к военному коменданту города Торопец с секретным пакетом. Пакет вручен, на командировочном предписании сделана отметка об убытии, Волков, якобы, возвращается обратно. С этого момента он начинает пользоваться документами. Даты на командировочном предписании рекомендовано проставить с таким расчетом, что он был три дня в дороге, один день в Торопце и два-три дня оставляет на обратный путь. Срок командировки семь дней. Числа на штампе и в графе «Срок командировки» надо проставить карандашом цвета подписавшего. Выслан карандаш! В особом удостоверении на штампе также нужно проставить числа, соответствующие командировке. Из Торопца Волков едет до станции Виляни. Штаб 3-й ударной армии расположен северо-западнее Виляни, и отсюда Волков двигается некоторое время в направлении штаба армии, а потом от любого удобного ему пункта уходит в сторону 155-го укрепрайона и с этого момента является командированным сюда для доставки секретного пакета. Даты в особом удостоверении на этот этап работы нужно будет проставить на месте, указывая срок командировки - три дня.

- Неглупо.

- А вот «секретный пакет», - Кулинкович протянул Железникову бумагу.

На бланке Отдела контрразведки «Смерш» 3-й ударной армии под грифом «совершенно секретно» было напечатано:

«Начальнику ОКР “Смерш” 155-го укрепрайона.

В 207-й Краснознаменной стрелковой дивизии на должности командира взвода служит ТРОНОВ Владимир Константинович. По имеющимся у нас данным ТРОНОВ ранее работал в одной из частей 155-го укрепрайона.

Прошу проверить и сообщить, какие на него у вас имеются компрометирующие материалы и не является ли он секретным осведомителем.

Ответ пришлите по адресу: 2-й Прибалтийский фронт, 3-я ударная армия, ОКР “Смерш”.

Начальник ОКР “Смерш” 3-й ударной армии, полковник Горбушин».

- А подпись-то Горбушина как настоящая, - удивился Железников.

- Да и бланки от наших не отличить. С такими документами он бы добрался до 155-го укрепрайона. Может, стоит послать?

- Это выходит за рамки операции «Бандура». Такую комбинацию надо готовить, согласовывать с Абакумовым. Но не в этом дело. Мне кажется, Волков слабоват, не осилит. Здесь артист нужен, такой, как Степанов. А «Балтиец» может завалиться на допросах. Его будут трясти. И не какие-то фельдфебели из школы диверсантов, а опытные контрразведчики «третьего абвера». На чем-то они его да поймают. И сам сгинет, и игру придется прикрыть. Пусть еще месяц-другой «собирается», а потом дадим радио, что «ушел». А уж когда придет, «Бандура» за то не отвечает… Нам сейчас врача принять надо, врача, а там посмотрим. Действуйте, майор!

- Садитесь, Иванов, - Елкин подвинул курсанту стул, снял фуражку и ремень и развалился в потертом старинном кресле. - Сколько прыжков с парашютом вы уже совершили?

- Один, - скромно ответил невысокий лысоватый человек лет сорока.

- Маловато. Второй придется выполнять над вражеской территорией. Отряду Волкова, который работает в Калининской области, срочно нужен врач. Во время десантирования здорово покалечился командир посланной им на подмогу группы. Не знаю, что вы там сможете сделать, но мне приказано подобрать доктора, а доктор вы у нас один. Так что…

- Но я… - промямлил Иванов.

- Что?.. Прыгать вы не умеете, стрелять не хотите…

Елкин вспомнил, как учил этого бестолкового одессита ловить цель на мушку. Иванов талдычил, что ему это не пригодится, что врач не солдат и его долг - возвращать людей к жизни, а не убивать.

«Стреляйте, доктор, стреляйте! Если этого не сделаете вы, за вас это сделают другие, те, что будут стоять напротив! Запомните, доктор, главный рецепт здоровья: на войне живет дольше тот, кто стреляет лучше!» - наставлял его Елкин.

Иванова месяц назад привезли в разведшколу из лагеря советских военнопленных в Восточной Пруссии. Руководство абверкоманды решило устроить в тылу у русских свой госпиталь, который смог бы латать раненых, лечить заболевших агентов, действовавших на северо-западе СССР. Идею одобрили в Берлине. Новое начальство из СД, куда передали абвер после отставки адмирала Канариса, увидело в этой затее некий знак: раз немецкая разведка посылает глубоко за линию фронта медицинский персонал, значит, диверсионные операции приобретают массовый и постоянный характер, а партизанское движение на территории Советского Союза растет и ширится. Скептики из старого абвера посмеивались и говорили, что эта авантюра к подлинной разведке отношения не имеет.

Иванов слышал, что ему предстоит выполнить ответственное задание, его начали готовить к переброске и организации госпиталя, подыскивали медсестер, и вдруг - «полетите завтра»… Лететь Иванову не хотелось; его вполне устраивало нынешнее положение. В Опене он жил в отдельной комнате, питался вместе с лагерным начальством, получал зарплату, которой вполне хватало, чтобы иногда «кутнуть», поесть сладкого, выкурить хорошую сигарету и даже отложить на «черный день», хотя… Трудно было представить дни, «чернее» проведенных в фашистском плену. Но Борис Семенович Иванов, выпускник Одесского медицинского института, до войны начавший кропать диссертацию, побывавший в партии, послуживший в армии, помотавшийся по немецким лагерям, к 37 прожитым годам привил себе некий философский вирус, отторгавший скепсис и уныние. «Жизнь продолжается даже тогда, когда палач занес над тобой свой остро отточенный инструмент. Пока летит секира, еще есть время взглянуть на мир и подумать: если палача сейчас разобьет паралич, главное, чтобы выпавший из его рук топор не повредил мне прическу».

- Так, Иванов, - пропищал своим тонким голосом Елкин, - сейчас мы пойдем к лейтенанту Маю, он хотел с вами поговорить. Если спросит о вашей готовности, скажете, что трижды прыгали с парашютом и в воздухе чувствуете себя отлично.

Они миновали учебный корпус и переступили порог прохладного одноэтажного домика, где размещалось руководство лагеря окончательной подготовки агентуры.

Лейтенант Май, высокий немец лет 30 с небольшим, бросил на стол папку с личным делом Иванова, закрыл сейф, в котором он помимо документов постоянно держал бутылку коньяка, и кивком указал на стоящие возле стены стулья.

- Иванов Борис Семенович, - прочитал он титульный лист дела и внимательно посмотрел на доктора. - А почему у вас такая странная фамилия?

- Иванов… - растерянно промямлил врач, - самая обычная фамилия…

- Вы же из Одессы?

- Да.

- Борис Семенович?

- Да.

- И вдруг - Иванов… Мне казалось, что в Одессе живут одни евреи. Исключение составлял наш бывший шеф, начальник «Валли-1» майор Баун, но он уехал оттуда в детстве.

Повисла тягостная пауза. Иванов мял в руках пилотку, Елкин уставился на висящий за спиной лейтенанта портрет Гитлера. Май с блуждающей по губам улыбкой поглядывал то на одного, то на другого…

- Так вы Иванов? - переспросил Май.

- Да, герр лейтенант.

- Ну, что ж, наверное, так бывает… Вы готовы выполнить важное задание рейха?

- Да, герр лейтанант! - вскочил врач.

- Сидите, сидите. Ваши соображения по организации госпиталя я прочитал, мне все понравилось… Единственное… А медицинский персонал из женщин не создаст проблемы с дисциплиной в диверсионном отряде?

- Надо подобрать таких женщин, чтобы никто не смог и подумать о чем-то ином, кроме выполнения задания рейха, герр лейтенант, - отчеканил Иванов.

- Вот как? - улыбнулся Май. - Нет, вы точно не Иванов… Хорошо, во время вашего отсутствия этим займется фельдфебель Елкин.

- Слушаюсь, герр лейтенант, - на всякий случай вскочил Елкин.

- Помимо этого, у вас будет еще одно поручение. Передадите на словах Волкову и лейтенанту Мулину, чтобы они подыскивали сносную площадку для посадки самолета. В ближайшем будущем на фронте произойдут серьезные перемены, и отряд в русском тылу станет одной из опорных точек в наших наступательных операциях. Накануне событий руководство абверкоманды хочет лично посмотреть, как живут и работают наши люди. Возможно, на обратном пути кого-то мы возьмем с собой, дадим ему небольшой отпуск, пусть отдохнет. Если лесной аэродром окажется надежным, такие рейсы станут постоянными, агенты будут летать во вражеский тыл как на работу: три недели, месяц - и на отдых в Германию… Вас удивляет мой оптимизм?

- Нисколько, герр лейтенант! - пропищал Елкин.

- Тогда вы олух, Елкин, и вам место в гестапо…

Елкин покрылся холодным потом.

- …там работают такие же олухи, как и вы, - закончил фразу Май.

Елкин перевел дух.

- Наши инженеры завершают испытания принципиально нового оружия, которое в корне изменит ход военных действий. Надеемся, что это произойдет уже в ближайшее время. И мы должны быть готовы к переменам. Когда вылетает Иванов? - Май повернулся к Елкину.

- Как только позволит погода.

- А где ваши родственники, Иванов? - переменил тему разговора Май.

- Жена, Иванова Надежда Викторовна, скорее всего, в Одессе, а маленький сын у бабушки. Но я давно не имел вестей из дома.

- Хорошо, мы постараемся узнать что-нибудь о ваших близких, - пообещал лейтенант и кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

Когда за посетителями захлопнулась дверь, Май вытащил из сейфа коньяк, налил в широкий бокал, пригубил и достал из папки с надписью «Иванов» небольшой листок. Это было сообщение, полученное утром от агента, работавшего в структуре румынской разведки во время оккупации Одессы. Агент сообщал, что некий майор «сигуранцы» на протяжении всего периода пребывания в Одессе союзных войск имел тесную связь с Ивановой Надеждой Викторовной, выпускницей Одесского медицинского института. Их видели в театрах, ресторанах. Иванова хотела уехать с майором в Румынию, но не сумела. Дальнейшая ее судьба не известна.

Донесение было получено в связи с разработкой румынского майора, показавшегося абверу подозрительным, и фамилия Ивановой мелькнула там случайно. А тут пришел запрос от Мая, который наводил справки о готовых к заброске агентах. Данные совпали, депешу отправили в «Абверкоманду 204».

«Не надо ему пока об этом знать, - подумал лейтенант, - пусть спокойно летит на задание». Он положил листок в папку и захлопнул в сейф.

Глава одиннадцатая. Иванов

- Доктор!.. Доктор!.. - переодетый Степанов «Сомов» и лейтенант Мулин, помигивая фонариками, пытались отыскать среди деревьев белое пятно парашюта.

Только что самолет, покрутившись над кострами, сбросил груз и повернул на запад.

- Как они в 41-м до Москвы дошли с такими летчиками, - ворчал Степанов, - два мешка и одного мужика точно сбросить не могут… И ведь, наверняка, не самые плохие летают: в одиночку переть через линию фронта на тихоходном тарантасе, без прикрытия истребителей - тут ас нужен. А как доходит до выброски - на тебе, мазилы косоглазые! Им только в парке на карусели кататься. Ну, Геринг… ну, толстожопый… вот доберемся до тебя, я тебе припомню наши мучения… Чтоб ты так ложкой в рот попадал, как нам груз сбрасываешь. Слышь, Мулин, а может, они просто халтурят? Мол, мы вас до места довезли, а дальше хоть трава не расти: слезайте, граждане, ваша остановка… А если хотите с комфортом - за дополнительную плату! Ха-ха… Ну, а чем он, рядовой шпион, «подмазать» может? Да ничем, кроме как «большое спасибо» сказать. Вот его, бедолагу, и кидают, куда ни попадя. Ну-ка, вон там, кажется, что-то мигнуло…

- Да, свет… Доктор! Доктор!.. Да он это, кому здесь еще фонарями светить. Пошли!

Шагов через пятьдесят они увидели человека, стягивающего с дерева парашютные стропы. Услышав треск веток под ногами, он бросил свое занятие и двинулся навстречу фонарику.

- Ну, наконец-то, доктор! Мы вас так ждали! - почти крикнул Мулин и радостно обхватил парашютиста.

- С приземлением, доктор! - подключился к объятиям Степанов. - А вещички ваши, кажется, немного в стороне должны лежать… Найдем!

- Вы Мулин? - врач вопросительно посмотрел на Степанова.

- Нет, я Сомов, - улыбнулся тот.

- Я Мулин, - кивнул лейтенант, - командир группы. С приземлением доктор.

- Спасибо! - радости в голосе врача заметно не было. - Долго летели, но, слава богу, без неприятностей; линию фронта миновали удачно. А красивое зрелище, я вам скажу…

- Да, если смотреть сверху, когда в тебя не стреляют, - ухмыльнулся Мулин.

- Ладно, все разговоры потом… Вы себя-то не назвали, доктор, - протянул руку для знакомства Степанов.

- Ах, да, простите, второй раз в жизни прыгал, - все в голове кругом идет… Иванов Борис Семенович.

- Пошли, Борис Семенович, нам еще ваш багаж найти надо - и к кострам, нас там уже заждались и водка согрелась. Пошли! Сгребай парашют…

«Посылку» нашли быстро, и через полчаса Иванов уже знакомился с радистом Платоновым и «дезертиром Мартисовым».

- Соловья баснями не кормят, садитесь, где стоите, Мартисов, наливай! - командовал «Сомов», ухаживая за гостем и командиром. Мулин снисходительно позволял подхалимаж.

- Ну, давайте за встречу, закусим, чем абвер в прошлый раз послал, а потом поговорим. С благополучным прибытием вас, доктор! - Мулин отхлебнул из алюминиевой кружки, поморщился, нюхнул кусок хлеба и полез ножом в банку с тушенкой.

- А вас, Борис Семенович, одного в таком самолете катали? - поинтересовался «Сомов», откусывая огурец.

- Нет, кроме меня летело еще пять человек.

- Они раньше сошли? - не унимался «Сомов».

- Да, часа за полтора. Хорошо вооруженная группа, все с ППШ. И груз с ними был немалый, тюков 20, если не больше. Долго сбрасывали, я аж замерз… А минут за сорок до моей цели сбросили еще тюков 15. Наверное, где-то рядом действует еще один отряд.

- Наливай, Мартисов, надо доктора согреть, - скомандовал «Сомов».

«Мартисов» разлил водку по кружкам, из мятого, но чистого ведерка достал несколько соленых огурцов, выложил на расстеленную плащ-палатку.

- За то, что о нас помнят «наши товарищи», - поднял кружку «Сомов» и залпом выпил. - Что там творится-то, в нашем тылу, в немецком? Расскажите, а то у нас здесь одна советская пропаганда, а по радио много не услышишь - Платонов батареи жалеет.

- Всех русских мобилизуют в РОА, к Власову; готовится генеральное наступление. Когда, понятно, не говорят, но, скорее всего, в конце лета. Начальство возлагает большие надежды на ваш отряд, Мулин.

- На наш отряд, на наш, - вы теперь с нами, доктор, - уточнил Мулин.

- Да, и видимо, надолго. Мне приказано развернуть здесь госпиталь. Вероятно, предстоят серьезные бои.

- Госпиталь? - оживился «Сомов», - так это и медсестры будут?..

- А какой же госпиталь без них, - потер руки «Мартисов», - вот это по-нашему, а то мы здесь совсем одичали без баб…

- Без женской ласки, Мартисов, ты ж культурный человек, хоть и живешь в лесу, - укоризненно поправил «Сомов».

- Хватит зубоскалить, у вас одно на уме! - прикрикнул Мулин.

- Виноват, командир, больше не повторится, - притих «Мартисов» и незаметно подмигнул «Сомову»: во дает лейтенант!

- А у вас, я смотрю, строго, - заметил Иванов.

- А как же, у нас если что - командир семь шкур спустит. Когда Волков заправлял, было попроще. А лейтенант прилетел - всем хвосты прищемил! Если так дело дальше пойдет, скоро строевой подготовкой заниматься начнем, - засмеялся «Сомов». - А вы, доктор, от строгости, наверное, там отвыкли?

Иванов вздохнул, внимательно посмотрел на «Сомова» и мотнул головой:

- У меня это «удовольствие» тянется с июля 41-го, как в плен попал.

- Вы о чем? - вроде не расслышал «Сомов».

- О строгости… Налейте, что ли, еще, давно не сидел в такой приятной компании.

- Еще насидитесь, доктор, - по-простецки пообещал «Сомов». - А ты чего, Мартисов? Наливай! Гулять так гулять, теперь нам не страшно - с нами медицина!

Выпили еще, закусили, потянулись к табаку.

- Конечно, не все и в плену складывалось плохо, - начал врач. - Поначалу было трудно, а потом как-то привык. Да и профессия помогала: лечил всех - и немцев, и красноармейцев. Как врачу мне поблажки делали: комнатка у меня в лагере была, зарплата.

- Это где? - спросил Мулин.

- В Гохенштайне, в Восточной Пруссии.

- И что, даже в лагерях выздоравливали? - с недоверием произнес «Сомов».

- Даже в лагерях. В 41-м меня раненого немцы принесли в какой-то сарайчик. Очухался, осмотрелся, увидел одного офицера. Артиллерист, старший лейтенант по фамилии Филькин, повреждены оба глаза. Молодой парень, симпатичный, крепкий и калека на всю жизнь… А потом случайно наткнулся на него в Гродненском лагере, в Белоруссии. Меня уже тогда немцы использовали как врача. Начал заниматься глазами этого Филькина и, что же вы думаете, кое-что удалось: левый глаз стал видеть. Конечно, не так, как раньше, но по лагерю Филькин сам передвигался! А то бы пристрелили его, чтоб не вертелся под ногами…

- Значит, красноармейцев лечили, доктор? Глаза им чинили, чтоб они в нас стреляли без промаха? - прищурился «Сомов».

- Лечил! Что ж меня теперь за это - к стенке? Немцы не поставили, а вы, Сомов, уже, похоже, прицелились!

- Да нет, вы не обижайтесь, доктор, это я так, для острастки, чтоб вы не перепутали, в какой партизанский отряд попали… А немцы и впрямь вас жалели.

- Кто им нужен, того они жалеют, кормят, лечат. В Гохенштайне был один барак. Стоял отдельно от остальных, за тремя рядами колючей проволоки. Назывался «Зондерлагерь 74». Обслуживали его исключительно сами немцы из лагерного госпиталя. Там содержалось четыре советских генерала и с полсотни старших офицеров. Летом 43-го привезли туда тяжело раненного майора-летчика. Смотрю - несут его в наш лазарет, рядом идут два гестаповца. Принесли, и ко мне: «Иванов, будешь оперировать! И смотри, чтобы летчик был жив. Если умрет - пойдешь вслед за ним». Я поковырялся, зашил, говорю: «Его надо оставить в госпитале». Гестапо ни в какую! Видать, тот майор важнее генералов был. «Будешь ходить и лечить его там!» - в «Зондерлагере» то есть. С месяц я каждый день наведывался к летчику, все хотел поговорить, узнать, кто он, откуда. Но гестаповский офицер не отходил от нас ни на шаг, и попробуй, заикнись с этим летчиком о чем-то кроме ранения - к стенке! Так и сказали…

- И что же это за летчик такой был?

- Ходили по лагерю слухи, то ли сын, то ли племянник чей-то из кремлевской верхушки…

- Ты смотри… А сами-то немцы знали, кто он такой? - заинтересовался Платонов.

- А черт их разберет, может, и знали, может, подозревали, - Иванов изрядно захмелел. Он становился все разговорчивее, часто курил. - Они смешные, немцы. В Гродненском лагере дело было. Приходит как-то ко мне переводчик гестапо с чернявым военнопленным. «Иванов, - говорит, - посмотри-ка внимательнее и скажи, не еврей ли этот лупоглазый?» Я плечами пожал, сказал, что медосмотр такого диагноза не ставит. На следующий день этот гестаповец приводит ко мне еще пару новеньких. «А эти не евреи?» - спрашивает. Я опять плечами пожал, не могу, говорю, определить. Тогда этот хмырь из гестапо ко мне - «а ты сам, Иванов, не из евреев?» Я не выдержал, пошел к немецкому врачу Шульцу, сказал на свой страх и риск, что если еще раз ко мне приведут кого-нибудь на предмет определения национальности, я не буду оперировать, пусть отправляют назад в лагерь. Шульц посмеялся, но с кем-то из лагерного начальства поговорил, больше я этих гестаповцев в госпитале не видел. Хотя недели две боялся, что уж если придут, то наверняка за мной… Выпьем, что ли?..

- А вы откуда родом, доктор? - поинтересовался «Сомов», разливая по кружкам водку.

- Из Одессы.

- А-а… Так вы сами-то…

- Слушай, Мулин, - перешел на «ты» доктор, - у тебя здесь гестапо, а не разведгруппа абвера.

- Да он шутит, - успокоил Иванова лейтенант, - он у нас артист.

- Это точно, - подтвердил «Сомов», - я и спеть, и сплясать… и даже фокусы могу…

- А ну, покажи, - попросил врач.

- Пока не время, еще не пели, а фокусы у нас после песен… «По диким степям Забайкалья…» - неожиданно сильным, приятным голосом затянул «Сомов».

- «Где золото роют в горах!» - подхватила компания.

- «Бродяга, судьбу проклиная», - попытался пробасить доктор.

- «Тащился с сумой на плечах», - пропели все хором.

- Вот, вот, и я про суму, - перекрикивая песню, возник «Мартисов», - вы тут пока пойте, а мы с Платоновым пойдем, багаж разберем.

- Там новые батареи должны быть, а нам через два часа на связь выходить, утро скоро.

- «Бродяга Байкал переехал, навстречу родимая мать!» - разносилось по лесу, наполненному предрассветной свежестью.

Со стороны могло показаться, что у костра на привале собрались охотники, чтобы отдохнуть в дружеском, мужском кругу. Гулянка удалась на славу, лица отливали малиновым цветом, глаза озорно искрились, улыбки не сходили с губ. «…Ах, здравствуй, ах, здравствуй, мамаша!»… А зверь?.. Ах, да, зверь… Пусть гуляет зверь до следующих выходных…

Наблюдатель, объявись он невзначай в этом лесу, оцепленном бойцами спецбатальона «Смерш», не ошибся бы: на полянке и впрямь уселись в кружок охотники, правда, один из них еще не знал, что он и есть добыча, что Управлением контрразведки 2-го Прибалтийского фронта ему отмерено еще от силы полчаса ощущать себя равным среди поющих, смеющихся, наливающих…

- До войны в Москве жил и работал на эстраде Миша Зайцев, - вспомнил Иванов, едва умолкла песня. - Мастер на все руки… Вот как Сомов: и спеть, и сплясать, и выпить, и закусить. А потом война, плен. В Гродненском лагере Миша сначала работал санитаром, а потом собрал джаз из пленных. Что это был за джаз!.. Утесову не снилось!.. Играли они не за деньги, за жизнь… Летом 42-го… да, в августе, Гродненский лагерь расформировали, я попал под Белосток, а Зайцев со своим джазом - в Гохенштайн. Там я его и встретил в феврале 43-го. К джазу прибавилась еще и драматическая труппа, целый театр!.. Сам Зайцев веселил лагерную публику клоунадой. На концерты приходило все начальство с любовницами. Инструмент в оркестре был отменный, костюмы - с иголочки, тоже не лагерными портными сшиты. Про всю эту эстраду стало известно в Берлине, так оттуда пришел приказ вывозить Зайцева с его джаз-бандой на гастроли. Они объездили все лагеря Восточной Пруссии…

- Вот это плен! Курорт! - причмокнул «Сомов».

Иванов ухмыльнулся, поднял глаза на «Сомова» и с грустью сказал:

- Не завидуйте, Сомов, курорт был по вечерам, а днем Зайцев и его артисты работали лагерными полицейскими, выносили из бараков трупы и закапывали их на свалке, за оградой…

- М-да… - протянул Мулин, - а где он сейчас, Зайцев?

- Перед отправкой я встретил его в разведшколе, он командовал взводом. Правда, под другой фамилией.

Все обернулись на шум. Из-за кустов показались фигуры Платонова и «Мартисова». Платонов нес какую-то закуску, «Мартисов» - пачку газет.

- Вот, распотрошили сундучок нашего доктора, - Платонов выложил на «стол» продукты.

- А я избу-читальню сейчас открою. Газета «Правда», не абы что! - «Мартисов» помахал увесистой пачкой.

- Дай посмотреть! - потянулся «Сомов», - Ух ты, настоящая! «Орган Центрального Комитета и МК ВКП(б)». Та-ак, «Да здравствует великий советский народ, героическая Красная Армия и Военно-Морской флот, изгнавшие захватчиков из нашей страны, ведущие борьбу со сталинской кликой!» Ленин. Ну, дают! Это где ж такую печатают, а, доктор?

- Спросите у другого доктора.

- У какого?

- У Геббельса. Это из его поликлиники.

Газеты разошлись по рукам. Даже Платонов отложил свои батареи и уткнулся в строчки.

- «Указ Президиума Верховного Совета СССР, - вслух прочитал Мулин. - Об изменении в печатании изображений тов. Сталина И.В. 1.Вследствие причисления Святейшим Синодом товарища Сталина И.В. к лику святых, все изображения, портреты и бюсты товарища Сталина И.В.впредь выпускать с изображением сияния вокруг головы». Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.Калинин, Секретарь Президиума М.Горкин. Москва. Кремль.

- А вот, смотри, «Со всех концов страны. Тбилиси. Среди жителей города большим успехом пользуется новая пьеса молодого драматурга Вакушвили «Последний день Иосифа». Билеты распроданы на два месяца вперед», - зачитал «Мартисов».

- А вот еще, из Вашингтона, от Моргана - Сталину: «…Разрешите Вам сообщить, что постановлением нашей общины Вы зачислены в нее как почетный еврей. Мне также поручено выяснить Ваше желание в отношении церемонии обрезания, о чем прошу сообщить». Ха-а!..

- Пока ребята читают, мне нужно кое-что вам сказать, - позвал Мулина Иванов.

Они отошли на несколько шагов от почти погасшего костра, Иванов закурил, выдохнул дым и наклонился к уху лейтенанта:

- Помимо организации госпиталя мне поручено провести несколько террористических операций против руководящих работников Великолукской области. Вы мне должны в этом помочь. Взрывчатка, все необходимое - в грузовых тюках. И самое главное - приказано искать место для партизанского аэродрома. Скоро к нам будут прилетать начальники, проверять работу, отправлять нас в отпуск, на курорт… Хотите на курорт? В Ниццу? Это во Франции. Я с удовольствием! Одесса - это не курорт, я там жил, я знаю…

Мулин быстро взглянул на «Сомова», тот поймал его взгляд и незаметно кивнул.

- У вас при себе какое оружие? Мы все-таки на чужой территории, - спросил Мулин Иванова, стараясь не вызвать подозрений.

- Вот, - Иванов с готовностью достал «Вальтер» и протянул его Мулину.

Тот вынул магазин, передернул затвор, заглянул в ствол, щелкнул бойком.

- А еще что?

- Нож, и все, - доктор извлек из чехла финку и тоже протянул Мулину.

- Руки, Иванов! - неожиданно резко скомандовал Мулин. - Вы арестованы.

Иванов рассмеялся, поднял руки и попытался обнять Мулина.

- Руки в гору! И не шевелиться, иначе пристрелю как собаку, - крикнул оказавшийся рядом «дезертир Сомов». Банкет окончен, концерт тоже.

Иванов, посмеиваясь, наблюдал, как «дезертир Мартисов», всю ночь разливавший водку, проворно и абсолютно трезво обыскивает его, извлекает из «пистончика» именные часы отца, прячет в свой карман.

- Смешно, Иванов? - удивился Платонов.

- Меня предупреждали, что Мулин может устроить проверку, я даже ждал ее, но думал, это произойдет раньше.

- А какая разница, раньше или сейчас?

- Ну, если бы сразу стало ясно, что я не тот, меня можно было и не приглашать за стол, вам бы досталось больше… Ха-ха, - пьяно веселился Иванов.

- Нам было с вами интересно, доктор, мы узнали много нового, - съязвил Степанов, выходя из образа хмельного «дезертира Сомова».

- А-а… я догадался… это как раз тот фокус, который вы обещали, - хлопнул себя по лбу врач.

- У вас прекрасная память, доктор. Надеюсь, она не подведет вас на допросах, - ответил Степанов.

- Да, память у меня хорошая. Кстати, часы, которые вы у меня забрали, - память о моем отце. Немцы мне их вернули, когда брали в плен… Не забудьте, пожалуйста.

- Следователь разберется, а сейчас - по машинам, - скомандовал Степанов.

Иванова слегка подтолкнули и повели через кусты. Он шел, снисходительно улыбаясь, готовый аплодировать удачно разыгранному спектаклю с проверкой. Но когда миновали заросли лесного орешника и вышли на полянку, где стояли два армейских «виллиса», а в стороне покуривали автоматчики, Иванов почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

- Это тот самый фокус, который я вам обещал, доктор, - усмехнулся Степанов и крикнул: - ребята, заводи, поехали!

Из донесения Начальнику Главного Управлени контрразведки «Смерш», комиссару госбезопасности 2-го ранга

тов. Абакумову

На первом допросе задержанный Иванов показал, что из разговоров пилотов самолета, осуществлявших его доставку к месту выброски, понял, что накануне в квадрат, расположенный в 40-50 километрах от базы агентурной радиостанции «Бандура», была выброшена группа агентов немецкой разведки в количестве 5-7 человек, экипированная в форму военнослужащих Красной Армии, с легким стрелковым оружием, портативной радиостанцией.

Полагаю, что данная группа может быть использована противником для проведения инспекции «отряда Волкова - Мулина». Нами приняты меры к поиску и задержанию указанной группы.

Прошу Ваших указаний по дальнейшему использованию агентурной радиостанции «Бандура».

Начальник УКР «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта генерал

Железников.

Начальнику УКР «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта генералу Железникову.

Принять все необходимые меры к розыску и задержанию группы агентов немецкой разведки, выброшенных в квадрат 56-34 и способных дезорганизовать работу агентурной радиостанции «Бандура». Радиоигру продолжать, охрану «базы», передатчика и участников операции усилить.

Абакумов.

Часть третья

Глава первая. Пакет

Старенький по меркам войны «Юнкерс» выглядел довольно сносно: заплаток на пробоинах заметно не было, моторы работали ровно, машина уверенно набирала высоту. Авиагруппа Хайдриха, входящая в состав 103-й абверкоманды, «возила» агентов за линию фронта почти с самого начала Восточной кампании. Пилотов подбирал абвер, обращая внимание не столько на профессиональные качества, сколько на умение держать язык за зубами: попадись экипаж в руки противника, из него могли выжать координаты точек выброски, приметы агентов, а по ним легко обнаружить создаваемую немецкой разведкой шпионскую или диверсионную сеть. Летчики поневоле хранили в голове объем сведений секретного характера, сравнимый разве что с содержимым штабных сейфов «Валли-1». Поначалу экипажи держались от «пассажиров» на расстоянии, всем своим видом показывая, что каждый делает свое дело и в чужой огород носа не сует. Но со временем святость инструкций поблекла, и пилоты стали делать «пассажирам» поблажки, позволяя покурить, заглянуть в щель тщательно зашторенного иллюминатора.

Бортмеханик приоткрыл дверь кабины, встретился глазами с Кравченко и поманил его пальцем. Тот освободился от парашютных лямок и пролез в тесный отсек летчиков.

- Вы должны прочитать кое-какие бумаги, - крикнул бортмеханик почти в ухо Кравченко. - Это нужно сделать здесь. Садитесь на мое место.

Кравченко устроился в тесном кресле и раскрыл кожаный пакет. В нем лежали несколько экземпляров карты, легенда и два листка с текстом на немецком языке. Первым делом Кравченко развернул карту. Он сразу нашел отмеченный синим кружком квадрат выброски. Это был район Великих Лук, расположенный гораздо севернее зоны действия «Абверкоманды 103».

Кравченко мотнул головой: эти места он знал наизусть, год назад он прошел их пешком, выявляя места дислокации партизанских отрядов. Теперь это был глубокий тыл Красной Армии. Место, судя даже по карте, представляло интерес для германской разведки: через Великие Луки тянулись нити коммуникаций всего северного участка Восточного фронта. В случае наступления русских именно через этот район удобнее всего было наладить питание частей, нацеленных на Восточную Пруссию. Если контрразведка Красной Армии втянула абвер в игру, то она рассчитала все точно: не клюнуть на «великолукскую удочку» мог только дилетант или полный идиот. В другое время и в другом месте малейшие подозрения в неблагонадежности радиостанции решили бы ее судьбу в минуту: абвер просто перестал бы отвечать на запросы и уж, конечно, ни о каких посылках речи быть не могло. Но слишком лакомый кусок можно было потерять, окажись станция «чистой»! Кравченко внимательно прочитал страницы, заполненные будто спрессованными строчками, потом пробежал текст еще раз «по диагонали». В справке была изложена биография «диверсионно-разведывательной группы Волкова - Мулина», заброшенной ранней весной в Калининскую область. Вкратце - из перечня проведенных операций становилось ясно, что ни одной мало-мальски значимой диверсии группой исполнено не было: «не взорвалось», «не удалось», «заложили, но сработало или нет, не знаем»… Разведывательная информация сводилась к перечислению прошедших через станцию железнодорожных составов. И что? За это надо кормить, поить, одевать-обувать, вооружать целый отряд дармоедов? Если он реально существует! Кравченко еще больше удивился, прочитав, что группа награждена боевыми медалями рейха. « За что? Хотя… начальники, наверное, и о себе тоже не забыли», - усмехнулся он.

Он вспомнил полковника Герлица, посылавшего в «Валли» ложные донесения, под рукой майора Бауна обраставшие несуществующими деталями. Они ложились в Берлине на стол Кейтелю, по ним принимались решения. А потом - Курск! И покатилось!

Герлица убрали, как только зашаталось под Канарисом. Одновременно с Герлицем свой кабинет оставил шеф разведки северного участка Восточного фронта подполковник Шиммель. Это его работу летел инспектировать Кравченко.

Многие в армии считали, что реорганизация абвера еще больше ослабила разведку рейха: стали уходить профессионалы. Подполковник Рокита, второй человек в штабе «Валли»; майор фон Каллен, референт разведки по воздушному флоту; Лехнер и Клинч после переподчинения абвера РСХА и расформирования «Валли» подали рапорта о переводе в войска, на строевую службу. Рокита и фон Каллен не стесняясь говорили, что пусть лучше их выгонят из разведки, но работать под руководством эсэсовцев они не будут. Правда, когда рапорт о переводе подписали только Лехнеру, «мятежники» послушно вернулись на свои места.

Кравченко еще раз пробежал глазами справку: «…А ведь Эрлингер сам бы не принял такого решения: сорвать подготовленную операцию армейской разведки и отправить группу на инспекцию радиостанции, работающей на соседнем участке фронта! Конечно, нет. Даже в условиях всевластия СД существуют непререкаемые законы воинской дисциплины. За это по головке не погладят даже при покровительстве Кальтенбруннера. А если Хансен, сменивший Канариса, поднимет шум в ОКВ, то еще неизвестно, как все может повернуться… Впрочем, скорее всего, Эрлингер обо всем договорился в Берлине. Нет, это в Берлине Эрлингеру поручили провести такую операцию, а он уже продумывал подробности, адрес, исполнителей. А если так, то выполнение задания сулит… Как он сказал? “Если радиостанция под НКВД - уничтожьте ее, если нет - возглавьте!” Да кто же мне позволит “возглавить”? Какие у меня на то полномочия?.. Слова Эрлингера? А кто такой Эрлингер для людей, работающих на 204-ю абверкоманду? Да никто! Они о таком и не слышали! Они знают какого-нибудь фельдфебеля Пупке… в лучшем случае - лейтенанта Зупке… Да они просто перережут нам ночью глотки. А радио о смене командира им никто не даст, наоборот, они запросят свой “Центр” о нас, а там про таких и не слышали! Это проще…»

Он прочитал легенду, по которой его группа представляла собой оперативное подразделение НКВД, занимающееся розыском немецких диверсантов; разложил документы на каждого из своих парней, потом аккуратно собрал бумаги: карты и документы - в офицерский планшет, а справку и легенду - в нагрудный карман, чтобы сжечь сразу по приземлении. Открыв дверь, махнул бортмеханику, тот поднялся с лавки, пробрался через вытянутые ноги и грузовые мешки и наклонился к Кравченко.

- Бумагу, отпечатанную на машинке, вы должны отдать мне! - крикнул он.

Кравченко протянул бортмеханику листки. Тот мелко изорвал их, откуда-то из-под сиденья извлек небольшую металлическую коробочку, сложил туда обрывки и, чиркнув зажигалкой, поджег. Через минуту разворошил пальцем пепел, закрыл коробочку и хлопнул Кравченко по плечу, мол, все в порядке, иди на место. Кравченко пробрался к парашюту, пристегнул лямки и вытянул ноги, расслабился. Лететь оставалось недолго.

- Через 20 минут подлетим к цели! - прокричал бортмеханик, - всем быть готовыми!

- А теперь внимание! - подал голос Кравченко, - перед вылетом нам изменили место выброски и задание. Вот карты района действия нашей группы; синим кружком отмечена точка, в которую мы должны прибыть скрытно и все вместе. Поодиночке двигаться к цели строжайше запрещено! Ясно? Место сбора после приземления - квадрат 32-79, в пяти километрах юго-западнее населенного пункта Плоскошь. Порядок выброски прежний: первым прыгает радист, потом я, за мной - Коршунов. Со второго захода первым выбрасывают Пермина, потом идут Федоров и Андреев. Ясно? Вот документы и карты для каждого, прежние бумаги сдать мне!

Замелькали красноармейские книжки, справки, бланки. Кравченко собрал документы, подготовленные к первоначально запланированной операции, постучал в дверь кабины пилотов и передал пакет бортмеханику. Тот понимающе кивнул, спрятал бумаги в карман комбинезона. Потом взглянул на часы и направился к люку. В чрево «Юнкерса» с шумом ворвался леденящий воздух высоты. Густая тьма, распластавшаяся внизу, заставила Кравченко поежиться и втянуть голову в плечи.

- Время!.. Пошел! - скомандовал бортмеханик.

Первым покинул самолет радист Колосов. Следом за ним механик вытолкнул грузовой парашют с упакованной рацией. От груза к радисту тянулся двадцатиметровый шнур, гарантирующий, что аппаратура приземлится неподалеку от хозяина. Целая, нет, - главное, рядом!

Кравченко прыгнул в паре со штабным мешком, набитым чистыми бланками, запасными воинскими документами, карандашами, чернилами.

Через пять секунд механик отправил за борт Коршунова с мешком продуктов. Самолет развернулся для второго захода.

Остальные прыгали налегке, кроме Федорова, тащившего «на буксире» контейнер с лопатами и боеприпасами.

Вторая тройка приземлилась на поле, неподалеку от реки, собралась быстро. Начали искать прыгавших первыми, но не нашли, а тут стало светать. Наскоро собрали парашюты - и в лес, до которого было километра два. День просидели в лесу, никто из группы так и не объявился. Всю следующую ночь искали командира, его заместителя и радиста, но безуспешно.

Наутро в сосняке наткнулись на старика, который гнал смолу. Спросили, как выйти к Плоскоши, старик указал дорогу. По его словам, до Плоскоши было километров около пятидесяти. Шли пять ночей. Когда добрались до места сбора, там никого не оказалось. Покараулили еще пару дней, но никто так и не пришел. Пермин сказал, что пойдет домой, к матери. Андреев и Федоров решили возвращаться через линию фронта в «Центр». Прикинули: до фронта было километров около ста, недели две хода. Запас продовольствия остался у пропавшего Коршунова. В карманах лежали наличные деньги, но что-то купить на них можно было только днем, а днем они отсыпались в лесу, не рискуя выходить на дороги и приближаться к населенным пунктам. На девятый день Андреев и Федоров все же выбрались на шоссе, дошли до ближайшей станции, разговорились с железнодорожниками. Те сказали, что у конюха по прозвищу Гнедой (когда-то в молодости конюх был жгучим брюнетом) третьего дня двое каких-то военных просили табаку и хлеба. Конюх-то поначалу расжаловался, что, дескать, самому приходится впроголодь жить, но когда военные показали ему деньги, он принес из загашника ковригу ржаного и большую пригоршню махорки. Военные покурили с Гнедым, покалякали о жизни, спросили дорогу на Гомель и ушли на юг. Прошли немного по дороге, а потом повернули в лес. Андреев и Федоров нашли конюха в шалаше.

- Тут, говорят, к тебе, отец, на днях двое каких-то военных заглядывали? - как бы ненароком спросил Андреев, попросивший напиться воды.

- Были двое, - кивнул конюх, статный старикан с остатками некогда густой шевелюры. - В немецких маскхалатах, с автоматами немецкими, - да нынче много так ходит, в трофейном-то, - у одного бинокль на шее висел, командир, видать. Да точно, командир, с орденами. Я их хорошо помню. Денег дали! Военных-то шастает, как сусликов в поле, все чего-то просят. Дашь, а они, бывало, и спасибо не скажут, будто от своего старшины довольствие получили. А эти обходительные: «Спасибо, папаша, на тебе денег, папаша, будь здоров, папаша…» Наверное, какие штабные. А может, и нет; штабные, те не ходят… А эти на Гомель пошли, видать, от своих отстали. Фронт-то как побежал! А! Глядишь, скоро турнем немца в его Берлин!

Андреев и Федоров попрощались с конюхом, нырнули в лес, сели покурить.

- Это они, Коршунов с командиром. И гадать нечего, - затараторил Андреев, - в двух днях отсюда… Только почему они на Гомель пошли? Это же вдоль фронта?

- И я не пойму. Когда на станции сказали, я подумал, может, ошиблись. А тут конюх повторил, и я у меня голова кругом! Зачем? Через Великие Луки напрямую, три-четыре дня - и на передке, а там затеряться среди неразберихи наступления - плевое дело! А уж перескочить на ту сторону для командира - пара пустяков, не такое видал. А они - на юг… Хотя там зашевелилось покрепче, чем на севере. Может, поэтому?

- Нечего гадать, искать их надо. У них рация, они наверняка «Центру» сообщили, что нас бросили неудачно, может, «Центр» им задание еще раз поменял с учетом наших неприятностей.

- Скорее всего…

На следующий день в хату, где остановились на ночлег Андреев и Федоров, пришел председатель местного колхоза с двумя бойцами истребительного батальона из трактористов. Пока агенты протирали глаза, председатель (бывший разведчик, только вернувшийся с фронта по ранению) собрал их автоматы и потребовал командировочные документы. Таких не оказалось, так как бланки остались у Кравченко. «Гости» предъявили председателю красноармейские книжки, наградные свидетельства и даже партбилет. Председатель скептически посмотрел на всю эту печатную продукцию, спросил, по какой надобности товарищи оказались здесь. «Товарищи» ему ответили, что разыскивают немецких парашютистов для их задержания, на что председатель, извинившись «за беспокойство», заметил, что имеет предписание всех «товарищей» без командировочных документов отправлять в райотдел НКВД для последующего разбирательства. Тут же бойцы-трактористы на случайно подвернувшейся машине доставили Андреева и Федорова в район. На красноармейских книжках «товарищей» не оказалось какой-то мелкой отметки, которую ввели буквально три дня назад в связи с широким наступлением на участке 3-го Белорусского фронта, что вызвало подозрения. Через полчаса разговоров подозрения переросли в уверенность, что перед оперативниками НКВД - совсем не бойцы-красноармейцы. А к обеду следователь уже писал протокол допроса «агентов немецкой разведки». И Андреев, и Федоров дружно рассказали, как и с кем их выбрасывали, как они неделю с лишним искали командира, удивляясь, почему он пошел на юг, вместо того чтобы перейти линию фронта на севере, где проще. В НКВД тоже пожали плечами, записав в протокол рассказ о странностях «шпионского командира» и сдали всю компанию в «Смерш».

В «Смерш» первым делом попытались выяснить суть задания, полученного группой, но ни один, ни другой, ни третий (задержанный по дороге к матери Первеев) ничего толком сказать не могли. О задании знал только командир группы Кравченко.

Глава вторая. Оплошности

Коршунов приземлился совсем рядом. Кравченко видел, как он гасил купол, стягивал стропы, паковал парашют. Ответив на короткий сигнал командирского фонарика, торопливо заковылял навстречу, волоча по земле мешок с продуктами.

- Цел, командир? - спросил он, тяжело дыша, и присел на грузовой контейнер. - Остальных отнесло к чертовой матери. Он, когда пошел на второй заход, слишком рано начал сбрасывать, ему бы дотянуть еще километров пять-семь, а он, мать его, посыпал парашютами. Где их искать-то теперь?..

- А радист? - забеспокоился Кравченко.

- Не видел. Он вроде ближе к лесу уходил. Может, висит на сучке? Поищем? Хотя до леса далековато, с нашей поклажей идти час, не меньше…

- Пусть развиднеется…

- А ты чего такой смурной, командир? - спросил Коршунов, заметив в голосе Кравченко какую-то растерянность.

- Все в порядке. Если не считать одной неприятности - штабной мешок в воздухе отвязался, улетел куда-то, тоже в сторону леса.

- Ночью не найдем.

- Поищем утром. Вместе с радистом, - Кравченко, будто заметив настороженность Коршунова, вернул голосу уверенный тон. - Здесь, кажется, спокойно, вряд ли до рассвета кто-нибудь объявится. Давай вон к тем кустам, закопаем парашюты да поспим часок.

Они ухватились за ремни контейнера, сложив на него амуницию, и побрели к густым зарослям, черневшим неподалеку. Вблизи кустарник оказался редким ивняком, нависшим над широким ручьем, по весне, наверняка, разливающимся в целую речку.

- Смотри, и рыбалка есть, - усмехнулся Коршунов.

- Только удочки не захватили, - перевел дух Кравченко, освободившись от тяжелой ноши, - а то б к утру карасей на завтрак наловили.

- Тихо-то как…

- Да, аж воду в ручье слышно… Я бывал в таких краях, правда, то осенью, то зимой… Глухомань! Стоит деревенька, а на полсотни верст вокруг ни души - леса да болота. Партизаны любили такие места. Вроде только что были здесь, а макушку почесать не успел - их и след простыл: как сквозь землю проваливались. Ну, давай вздремнем, я думаю, пока мы в безопасности, а утро покажет судьбу на картах… - Кравченко зевнул и завалился на парашют.

- На каких картах? - переспросил через минуту Коршунов.

- Что? - очнулся Кравченко.

- На каких, говорю, картах судьбу-то смотреть будем?

- На топографических, Вася, на топографических. Я королям и валетам не верю. Спи!

Когда рассвело, Кравченко и Коршунов нашли рядом с ручьем воронку от снаряда, сбросили туда парашюты и присыпали землей. Налегке они дошли до леса за четверть часа. Это был сосновый бор с зарослями орешника. Под ногами шелестели темно-рыжие прошлогодние иголки, упавшие шишки. Кравченко рискнул покричать, позвать радиста. Лес ответил тишиной, лишь изредка где-то впереди откликнулись потревоженные птицы.

Солнце вползло в зенит, а поиски ни к чему не привели, штабной мешок тоже исчез без следа. Перекусив, решили идти в назначенный квадрат в районе Плоскоши. Сориентировались по карте: погрешность могла быть километров в пять; через сутки пути она увела бы от цели километров на 20-30 в сторону. Надо было выбраться к дороге или к любой ближайшей деревушке, встретить кого-нибудь местного, в конце концов, спросить где что.

- Попробуем лесом на юг, мне кажется, нас выбросили севернее, - предложил Кравченко.

- Опасно днем-то…

- Будем ждать ночи - потеряем время, да и у кого ночью спросишь дорогу? Пойдем! Доберемся до опушки, ты останешься в укрытии, а я выйду к людям. Ну, что ты уставился, Коршунов? Ты же опытный разведчик, сам по лесам блукал!

- Там куда ни пойди, все на немцев выйдешь. А здесь - чужой тыл…

- Сегодня - чужой, завтра - наш… Все меняется, как говорил один мудрый грек.

- Ты с ним в лагере сидел?

- С кем?

- С греком.

- Ха-ха, да нет! Его звали Гераклит из Эфеса. Он жил давно… Пошли, Коршунов, у нас мало времени. Если остальных выбросили точнее, они явятся в Плоскошь раньше, подождут нас день-два и начнут ковырять в носу: а куда им податься? По домам, где их возьмут через неделю-другую? Или в НКВД? Ну, насчет НКВД я мало верю, ребята у нас надежные. А вот домой, к женам, к мамкам потянет. Даже если будут знать, что их неминуемо там поймают.

- А меня уже тянет, - вдруг вполголоса признался Коршунов, еле поспевая за командиром.

- Ты это брось, Василий, потерпи. Придет время - обнимешь свою благоверную, сядешь с ней в кафе на Унтер ден Линден. Ты был в Берлине? Нет? Побываешь… А может, даже поживешь. И расскажешь ты ей, какой ты герой, покажешь медали, разменяешь купюру в сто рейхсмарок, закажешь… Что ты ей закажешь?

- Водочки… Она у меня водочку любит, конечно, по праздникам! Пельмени…

- Закажешь ты водочки с пельменями, официанты вытаращат на тебя глаза, но потом посмотрят на твою грудь, украшенную наградами фюрера, и мигом все принесут. Водочку московскую, пельмени сибирские… и пиво баварское в подарок от заведения.

- Бесплатно, что ли?

- Да, презент называется. Выпьете вы, потанцуете…

- Кадриль… Она у меня кадриль танцует - засмотришься!..

- Кадриль. И пойдете в свое уютное гнездышко где-нибудь на Тирпицуфер или на Принц-Генрихштрассе, рядом с Тиргартен…

- Это что, рядом с садом? - уточнил Коршунов, вспоминая немецкие слова.

- С зоопарком. Центр Берлина… И будет вам хорошо. А потом она скажет, что ждет от тебя ребенка. А когда он появится на свет, в его документах будет написано: «Место рождения - Берлин».

- Хорошо говоришь, - вздохнул Коршунов, - дожить бы только до этих счастливых денечков!

- Доживешь, Коршунов. Если будешь быстрее двигать ногами! Не отставай!

Они прошли лесом не больше часа, когда впереди между деревьями показался просвет. Из-за узкой полоски накатанной, извилистой дороги выглядывало село с колоколенкой, чудом увернувшейся от мин и снарядов. Кравченко долго разглядывал окрестности в бинокль, потом стряхнул с себя приставшие иголки, платком смахнул пыль с сапог и бросил Коршунову:

- Жди. Если через час не вернусь, бери круто на запад, к линии фронта, за неделю доберешься. Из продуктов возьми самое необходимое, остальное брось.

Он перепрыгнул через придорожную канаву и направился к деревне.

Коршунов видел в бинокль, как командир козырнул каким-то попавшимся навстречу бойцам, не останавливаясь, уверенно двинулся по сельской улице и пропал за домами.

Вернулся он скоро. Неожиданно справа послышался шорох, потом голос произнес: «Это я, Вася!» - и из-за орешника показался Кравченко.

- Пришлось раньше нырнуть в лес, побоялся долго идти по дороге, - объяснил он свое странное появление. - Все хорошо, и спрашивать ни у кого не понадобилось. На сельсовете все написано: какой район, какая деревня. На фанере зеленой краской, с ошибками, зато понятно: власть вернулась. До Плоскоши отсюда сутки хода, завтра к вечеру будем там.

- Ничего нового не слыхать?

- Судачат бабы на ступеньках у сельсовета про фронт, что наступает Красная Армия, что соль со спичками обещали привезти и даже гвозди… Тыл! У него свои заботы. Пошли! Будем держаться дороги, она как раз на Плоскошь ведет. Там есть один крюк, но мы его срежем, лесом пройдем, теперь не заблудимся. Вперед, Коршунов!

Как и обещал Кравченко, к вечеру следующего дня они были в условном квадрате. Там их никто не ждал. Двое суток они не отводили глаз от биноклей, но ни радист, ни остальные так и не появились. Отсиживаться в лесу становилось небезопасно. На вторые сутки ожидания Коршунов заметил в сотне метров от их замаскированного укрытия сначала трех минеров, проверявших луг и потеснивший его участок леса; потом группу военных, человек 10-12, которые шли редкой цепью, как будто что-то искали.

- Куда деваться, командир? - прислонился щекой к дереву Коршунов.

Кравченко этого вопроса ждал. Он сам каждый час спрашивал себя о том же, но ответа не находил. По всем меркам группа должна была уже собраться здесь, у Плоскоши. Не могли же все сразу нарваться на засаду, погореть на документах, утонуть в речке, черт возьми! Кто-то должен был выбраться. Лучше, конечно, радист, он нужнее… Хотя боеприпасы у Пермина, а с сотней патронов на двоих воевать против перевербованной (Кравченко не сомневался в этом) радиостанции, которую наверняка стережет взвод автоматчиков, - только дурак пойдет! Можно подождать еще сутки… А потом?.. Что потом, если никто не придет?! Позвонить из сельсовета Эрлингеру и сказать, что операция срывается. Ха-ха. «Алло, барышня, дайте мне группу армий “Центр”, оберфюрера СС Эрлингера… Герр Эрлингер? Это лейтенант Доронин! Примите извинения, пришлите подкрепление… И конфет с лимонадом для телефонистки… А за все это - поклон вам низкий…» Ха-ха… Мало смешного.

Надо возвращаться. Искать окно и уходить через фронт. Куда? К кому? К Эрлингеру? А он меня ждет? Я провалил задание. Я! Ему плевать на ленивых летчиков, на тупых агентов группы, на минеров и НКВД! Он доверил мне дело, отголоски которого должны были оглушить кое-кого в Берлине!.. А я! Возвращаться к своим, в 103-ю?.. «А-а, Кравченко явился! А скажите, господин Кравченко, как вы оказались за 500 с лишним километров от точки, указанной в задании? Вам изменили маршрут?.. Генерал Эрлингер?.. Но генерал не командует абвером, и ваше задание было утверждено армейским командованием. Вы не исполнили приказ!. А по законам военного времени!..» Меня, не задумываясь, отдадут под трибунал и упрячут куда-нибудь во Флоссенбург… Флоссенбург… Верхнепфальцские леса… 365 дней в году - ветер, сырость и мрак… После него Бухенвальд - уютная гостиница с камином.

…Можно перейти линию фронта здесь. И если все удается, мы попадаем в руки людей Шиммеля, или кто там сейчас вместо него. Контрразведка постарается выколотить из нас, почему мы оказались на их участке. Ссылаться на Эрлингера? Если бы задание было выполнено, тогда за нами прислали бы самолет с коньяком и орденами! А сейчас тот же Эрлингер скажет, что впервые слышит о каком-то Кравченко и его группе…

- Куда пойдем, командир? - напомнил о себе Коршунов.

- Куда? - сам у себя спросил Кравченко.

Коршунов никогда не видел Бориса таким растерянным и нерешительным. Он чувствовал, что их положение незавидное, но признать безвыходность ситуации не мог: в кармане лежали крепкие документы и пачки советских денег, в вещмешке - приличный запас консервов. Им ничего не стоило смешаться с колоннами наступающих советских войск и через неделю, а то и раньше, перескочить передовую. Для Кравченко это тоже было очевидно. Но он почему-то медлил, молчал, чего-то опасался… Коршунова давно отучили задавать лишние вопросы, еще в Красной Армии; немецкая разведшкола воспитала в нем способность ждать, когда начальство само решит посвятить тебя в некоторые детали своих замыслов. Если этого не происходит, значит, одно из двух: или ты в глазах начальства дурак, или само начальство умом не вышло и никаких хитрых планов у него просто нет! На этот случай у Коршунова в запасе была уловка, которая срабатывала почти без осечки: он робко, чтобы не напугать начальственное самолюбие, предлагал что-то свое и наблюдал, как реагировало командование. А там уж путем несложных умозаключений Василий делал для себя вывод, зачастую один: ни хрена-то на уме у начальников не было, так, напускали важность для острастки подчиненных.

- У меня жена в Смоленской области, в Краснинском районе. Домик там, банька… Лесок рядом, в случае чего укрыться можно, - начал Коршунов, как бы размышляя вслух, - далековато, конечно, но если прикинуть, овчинка выделки стоит… Народу лишнего в деревне нашей бывает мало, да и война, видать, свое взяла, там же бои были отчаянные.

Кравченко молча достал карту, провел глазами прямую, соединив точку, в которой они находились, с Красным, что километрах в 60 на юго-запад от Смоленска. Напрямую получалось около 280 километров.

- Триста… да, не меньше трехсот километров, а то и все триста пятьдесят… Идти придется больше по ночам и лесами. Если в сутки будем делать 10-12 верст, то на дорогу уйдет месяц. Не страшно, еще тепло, - размышлял Кравченко о походе на Смоленск как о деле решенном. - Месяц на дорогу… Месяц можно отсидеться в твоей баньке. Жена будет приносить новости и сплетни. За два месяца на фронте должны произойти перемены: или «советы» попрут через свои границы в Европу, или вермахт получит долгожданное оружие возмездия. Все решится до конца этого лета: или Гитлер снова вернется к Москве, или Сталин дойдет до Ла-Манша… Пойдем к тебе в гости, Коршунов!

- И правильно! А то я смотрю, ты в каком-то раздумье, командир.

- Ты хочешь, чтобы я поделился с тобой своими сомнениями, Вася? Не стоит! Пусть хоть один человек в нашем маленьком отряде смотрит вперед, не опасаясь за свою спину и то, что ниже.

- Ты про задницу, что ли?

- Про нее, Вася, про нее, родимую. Ну, вперед, курс - юго-восток.

Они нацепили вещмешки и зашагали вдоль опушки. На третьи сутки Кравченко сделал отметку на карте и усмехнулся, глядя на Коршунова:

- Если мы повернем сейчас на запад, то через 10 часов пути выйдем к точке нашего задания… Но мы не пойдем туда, Василий. Нас ждет горячая банька? Мы - в баньку!..

Кравченко еще раз взглянул на карту: до отряда «Волкова - Мулина» было порядка 30 километров.

Глава третья. Путь

- Это все Западная Двина, Василий, - прошептал Кравченко, не отрывая глаз от бинокля, - где-то ниже по течению должна быть переправа.

- Откуда ты знаешь?

- Мост, который мы видели позавчера, - километрах в 25-30 отсюда, деревень здесь много, не будут же крестьяне такой крюк делать, чтобы на тот берег перебраться. А им туда непременно каждый день надо: у кого родня, у кого зазноба. Но, скорее всего, на том берегу сенокосы, там луга заливные, а здесь, поблизости, мы с тобой коровенок заметили, похоже, колхозных… Конечно, колхозных, откуда другие? Значит, за сеном народ ходит через реку. Должна быть переправа!

- Где ее искать? Надо было позавчера через мост попробовать проскочить.

- Опасно: мосты охраняют, мы с тобой пешие - сразу привлечем внимание. Конечно, можно было рискнуть, но впереди еще не одна речка, так что отвагу оставим на потом. Пошли.

Они были в пути уже вторую неделю. Иногда Кравченко казалось, что рядом шагает удача: лунные ночи, сухие, жаркие дни помогали идти. Спать они устраивались, когда солнце подбиралось к зениту. Наскоро сооружали из веток шалаш, чтобы хоть как-то укрыться от летающей мелкой лесной нечисти, и, накрывшись с головой плащ-палатками, отлеживались до заката.

Ели раз в сутки - экономили продукты. Но все равно на десятый день мешки опустели. Кравченко попытался купить что-то в какой-то деревеньке, но на него посмотрели с подозрением и ничего не продали. Тогда на добычу отправился Коршунов. Ему повезло: он принес хлеба, яиц, немного прошлогодней картошки, кусочек старого, с горчинкой, сала.

- Вот так, командир! - голосом картежника, сорвавшего банк, произнес Коршунов, бережно выкладывая продукты на плащ-палатку.

- Как тебе это удалось? - удивился Кравченко.

- Есть один секрет, - прищурился Коршунов. - Ты, командир, на жадности хотел сыграть - не вышло. Наш народ не угадаешь: он сегодня с дубьем на соседа пойдет за украденную курицу, а завтра последние штаны с себя снимет, чтоб того же соседа угостить… Вот я, видать, под такое расположение души и попал. Посмотрели бабы - бедный солдатик, исхудавший, щетиной заросший - и пожалели! А тебя, чистенького офицера с орденами, побоялись - ты на их сынков-мужей не похож, ты на тех смахиваешь, кто их мужиков на войну гнал, а на меня поглядели - и чуть не слезами не зашлись: ну точь-в-точь их мишка-гришка-петька-никишка! Вынесли продукт с трех дворов, да еще полстакана самодельной налили. И денег не взяли, как ни совал…Иди, говорят, солдатик, небось из армии сбежал, к мамке решил податься… Как в воду глядели!..

- Молодец, Коршунов! Агент с задатками психолога и талантом интенданта - золотой фонд абвера! Скажи еще раз, как называлась эта деревня?

- Давыдовка.

- Давыдовка… Давыдовка…

Кравченко пытался сохранить в памяти детали их перехода, особенности местности, расположение дорог, не обозначенных на карте. Зачем? На случай, если выпадет возвращаться назад? Нет, еще раз этим путем им идти, скорее всего, не придется. Тогда к чему забивать голову бесполезными сведениями? Толкового ответа, в который смог бы поверить сам, он дать не мог. Скорее всего, просто срабатывал профессиональный рефлекс. А рядом с ним, на тех же правах жил такой же профессиональный инстинкт опасности. Это он подсказывал, что любая, даже условная, запись может привести к провалу в случае задержания, поэтому командир рассчитывал только на память.

- И все равно, трудная эта дорога - домой… - прервал размышления Кравченко напарник.

- Устал?

- Есть немного, но, думаю, дотяну до баньки…

Кравченко улыбнулся и качнул головой. Этот жест не остался незамеченным, хотя Коршунов шел чуть позади.

- Смеешься, командир?..

- Фамилия Канарис тебе о чем-то говорит?

- А что это ты вдруг о начальстве?

- В 1912 году крейсер «Дрезден», на котором Вильгельм Канарис служил младшим офицером, ушел в свободное плавание: сначала бороздил Средиземное море, а потом пересек Атлантику и подался в Мексиканский залив. Там тогда бродила зараза революции, постреливали, - словом, было неспокойно. Кое-какую помощь крейсер оказал правительству Соединенных Штатов: взял на борт сотню их граждан, спасая их от кровожадных головорезов Панчо Вильи, и передал на рейде в руки матросов родного американского флота. А тут в Европе началась Первая мировая война. В Сараево один еврей-студентик застрелил эрцгерцога Фердинанда - и закрутилось: Австро-Венгрия объявила войну Сербии, Германия - России и Франции, Великобритания - Германии. А там и Япония пристала…

- Командир, может, привал устроим, а то мне на ходу не все слышно, - предложил Коршунов.

- На ходу, на ходу, Вася, не отставай… Так вот, крейсер «Дрезден», на котором служил лейтенант Канарис, собрался было уже домой, как вдруг пришло радио из Берлина: топить английские, французские и русские корабли, плавающие у берегов Южной Америки. К тому времени на крейсере почти не осталось угля, поэтому его командир взял круто в сторону, пробрался в Тихий океан и у острова Пасхи соединился с германской эскадрой, подошедшей с Востока. Вместе они устроили погром англичанам и пошли на юг.

- Как мы с тобой, - выдохнул Коршунов.

- Да, с той разницей, что мы еще никого не разгромили.

- Но и нас тоже, - резонно заметил Коршунов.

- С тобой, Вася, не соскучишься. Так вот, у Фолклендских островов - это край Южной Америки, рукой подать до Антарктиды, - эскадра нарвалась на превосходящие силы противника и была потоплена. Вся! Уйти удалось лишь…

- «Дрездену», - влез в рассказ Коршунов, воспользовавшись тем, что Кравченко наткнулся на какую-то кочку и на секунду замолчал, - потому что там был адмирал Канарис!

- Правильно, «Дрездену», но лишь за счет скоростных качеств. А Канарис тогда был простым лейтенантом. Не льсти начальству, Коршунов, когда оно тебя не слышит.

- Из начальства, командир, слышишь меня один ты, значит, льстить тебе? Ты же не поверишь и обидишься, поэтому я дождусь, когда рядом будут другие. Ну, что там дальше?

- «Дрезден» спрятался в какой-то океанской глуши в районе Огненной Земли.

- Как мы с тобой в баньке, - усмехнулся Коршунов.

- До нее еще дойти надо.

- Так «Дрезден»-то до своей земли дошел, а что ж, мы дороги не осилим?

- Осилим, осилим, - проворчал Кравченко, - На чем я остановился?.. Да, «Дрезден» спрятался и стоял на якоре чуть ли не до марта 1915 года, пока его не обнаружили англичане. Крейсер «Глазго» начал в упор расстреливать неподвижный «Дрезден» - на нем не было угля! Немцы огрызнулись, но невпопад: спорить с маневренным кораблем было бессмысленно. Вот тогда на сцену вышел Канарис. Его направили на английский фрегат парламентером с заданием опротестовать обстрел чилийских территориальных вод, в которых укрывался «Дрезден». Канарис вернулся ни с чем: англичане имели приказ уничтожить «Дрезден», где бы тот ни находился.

- И они его расстреляли? - Коршунов слушал историю Первой мировой войны, как увлекательную романтическую сказку.

- Немцы сами открыли кингстоны, когда поняли, что их все равно потопят. Часть людей отправили в госпиталь порта Вальпараисо, часть была интернирована на острове Кирикина. Среди них и Канарис. Однажды ночью он отвязал чужую шлюпку и уплыл на материк. Там он переоделся в чилийского крестьянина и в несколько недель перешел через Кордильеры… Это горы, а не лес среднерусской равнины… В Аргентине ему помогли достать фальшивый паспорт и взять билет на пароход до Роттердама. Молодой вдовец Риеда Розас направлялся в Голландию устраивать какие-то наследственные дела. По пути общительный парень, прекрасно говорящий по-испански, знакомится с богатыми англичанами, которые в Плимуте помогают ему пройти через британское сито, отсевающее всех подозрительных. На контрольном пункте он убедительно говорит на диалекте Вальпараисо! Нет сомнений - чилиец! Ну, а попасть из Роттердама в Берлин было уже пустяковым делом. Именно Канарис рассказал в Германии о судьбе крейсера «Дрезден»…

- А потом? - встрепенулся Коршунов, когда Кравченко замолк, - что было потом?

- Потом «чилийца-испанца» Канариса отправили помощником военного атташе… в Мадрид.

- А откуда ты про Канариса знаешь?

- Из школьной программы. Ты какую школу оканчивал?

- Разведывательную?

- А какую же еще? В семилетке под Рязанью об адмирале Канарисе до сих пор не слышали.

- Разведывательную - Борисовскую.

- И что, вам там о Канарисе лекций не читали?

- Нет, больше про Сталина и про евреев…

- Наверное, думали, что о Канарисе вы все знаете. А вот и переправа…

Кравченко вскинул бинокль: сквозь редеющий лес проглядывала полоска реки, нехитрый паром на ручной тяге, повозки, доверху нагруженные ярко-зеленой травой. За рекой виднелась огромная луговина, на которой суетились косари.

- Надо найти удобный подход к реке, чтобы не свалиться с обрыва на паромщика. Напугаем…

Они сделали небольшой круг и выбрались на ведущий к реке проселок. Какая-то моложавая бабенка, лихо управлявшая сытой каурой лошадкой, зазвала их на телегу и с грохотом домчала до парома. На переправе кроме Кравченко с напарником оказалось еще с десяток военных: по одним было видно, что приехали за продовольствием; другие, наверняка саперы, вели себя по-хозяйски: громко разговаривали, в голос смеялись, отпуская безобидные шутки по адресу и местных девчат. «Эти - на разминировании, живут здесь, наверняка давно всех знают, нас отметят сразу», - промелькнуло в голове Кравченко. Но никто даже не повернул головы в сторону подкативших с шиком незнакомцев. Паром резал поперек речку напористо и скоро. На берегу к погрузке на плот готовилась армада наполненных душистым клевером повозок.

- А вам далеко, кавалеры молчаливые? - игриво спросила молодайка, приютившая Кравченко и Коршунова.

- Вон туда, в конец луга, - махнул Кравченко.

- А-а, так вы, верно, к фронтовому аэродрому топаете? Туда и вчера какие-то капитаны с майорами приезжали, все что-то мерили, спорили. Нам не слыхать, зато видно все, - щебетала молодайка, - строить, верно, чего надумали?

- Да, площадка хорошая, у начальства появились кое-какие задумки, - поддакнул Кравченко, - едем смотреть.

- Так я вас подкачу, пока мне еще не накосили, - предложила молодайка и подхлестнула лошадь вожжами.

На тридцать шестой день пути они подошли к деревне Вороново в пяти километрах от райцентра Красный. За плечами остались изнурительные переходы, полуголодные привалы, с десяток рек и речушек, которые приходилось преодолевать с особой осторожностью. Через Днепр западнее Смоленска переплыли ночью на гнилой рыбачьей плоскодонке. Коршунов еле успевал вычерпывать гильзой от снаряда льющуюся во все дыры воду, Кравченко из последних сил подгребал обломком доски от кузова разбитого грузовика.

- Ты, командир, прямо как адмирал, - усмехнулся, переводя дух, Коршунов.

- Какой еще адмирал? - недовольно огрызнулся Кравченко.

- Канарис, еж твою раз! Он же тоже на лодке из плена выгребал?

- А-а… Помнишь? - улыбнулся Кравченко, - Да, на лодке… Только, может, весла там были получше.

- И не текла, зараза. А так мы с тобой идем путем высшего начальства… Одно различие - по лагерям оно, начальство, не мыкалось.

- Кто, Канарис?

- Да…

- Еще как мыкался! - Кравченко произносил слова в коротких перерывах между гребками, - больше года просидел в концлагере в Чили, когда англичане потопили «Дрезден». А в 33-м, как раз Гитлер пришел к власти, Канарис командовал линкором. Во главе военно-морского флота стоял адмирал Редер, Канариса он ненавидел. За что? Да черт их там разберет! Во время крупных учений экипаж линкора Канариса оплошал: то ли пальнул не туда, то ли заплыл не оттуда, - короче, посадили за это будущего нашего шефа в крепость Свинемюнде. Полтора года он там баланду хлебал. В 35-м друзья вытащили его из кутузки и пристроили начальником Управления военной разведки, чтоб от Редера подальше…

- Ты смотри, а я думал, только у нас больших командиров под замок сажают.

- Это где «у нас»?

- В Москве, где же еще?!

- Когда царю надо, он кого хочет, того и запрет… Коршунов, мать твою, смотри, воды сколько! Утонем к черту! Вычерпывай, вычерпывай, грамотей хренов!

Течением их снесло километра на два-три, но это оказалось на руку: до Вороново напрямую выходило с десяток верст. Документы у них проверили всего лишь раз и то на бегу, у какой-то очередной переправы через реку Межу; милиционеры, сойдя с приставшего парома, спросили, «откуда и куда», Кравченко сказал что-то о поисках немецких диверсантов, ему кивнули с пониманием, посоветовали быть осторожнее, потому как на днях в районе Крестов была перестрелка. Правда, потом оказалось, что стреляли не парашютисты, а обыкновенные дезертиры, шастающие по этим лесам. Но, как ни крути, одного из НКВД ранили… Да и мин в лесу понатыкано! Саперы обещали прибыть еще в понедельник, а сегодня пятница - и никого нет. Видать, загуляли у соседей, они там неделю разминировали, и то лишь по дорогам прошлись, да по полям, где работы идут, а до лесов так и не добрались - потом… Так что нужно держать ушки на макушке… Поинтересовались, почему у контрразведки немецкие автоматы, Кравченко ответил, что они полегче ППШ, а ходить приходится много, так что начальство сделало поблажку… Автомат Судаева, хоть и весит меньше шпагинского, но ненадежен, его и в войсках не особо жалуют. И затворная рама у немцев под левую руку: передернул - и сразу огонь, а на наших пока правой взведешь, пока палец на крючок положишь. Милиционеры покивали головами, согласились, пожалели, что им немецкое оружие носить не разрешают. На том и расстались.

- Вороново? - спросил Кравченко, передавая бинокль Коршунову.

- Вороново! - со вздохом облегчения подтвердил напарник, припав к окулярам. - Отсюда дома не видно, он там, за деревьями. Я пойду, а ты отдохни.

- Выглядишь ты, Василий, неважно. Отряхни шинель, сапоги обмахни, а то не узнает супруга, огреет коромыслом.

- Ничего, стерплю, а ночь придет - отыграюсь… А может, и ночи ждать не буду… чего ее ждать-то? Ты меня извинишь, если задержусь минут на десять - двадцать?

- Извиню, - улыбнулся Кравченко и хлопнул Коршунова по плечу, - давай, Вася, пошел потихоньку.

Коршунов на ходу оборвал несколько веток, постучал ими по сапогам, скинул свернутую в скатку шинель, бросил Кравченко - «пусть пока полежит, я скоро», - и почти побежал вдоль опушки.

Кравченко расстелил плащ-палатку, лег и закрыл глаза. Он представил, как Коршунов тихонько открывает дверь в дом, и крадучись проникает в сени… Жена… Жена стирает в корыте… Стирает?.. Откуда мыло?.. Стирают нынче в ручье… Значит, не стирает… Шьет… Штопает какие-то дырки… А тут - Вася!.. Она - бух! - и в обморок… Нет, это городские без чувств падают, и то в кино. А деревенские? Если б деревенские в обмороки валились, половина баб России за войну окочурилась бы! А они вон сено косят, лошадей запрягают, как та чернявая на переправе. Голосок-то у нее - прямо колокольчик. Да и все остальное. Звенит!.. Ха-ха… Надо было подмигнуть, да остаться на ночку-другую, почувствовать себя человеком, назвать ей свое имя, услышать, как она звонко позовет тебя… «товарищ Доронин!»… или «Кравченко!». А может, все-таки… Хватит!.. Вы на задании, лейтенант!.. Нет, можете лежать и даже расстегнуть верхнюю пуговицу… Но не более! Вам сказали, «забудьте свое имя, теперь вы - никто! У вас нет биографии, родителей, школьных друзей, любимых подруг. У вас есть задание! Вы его выполнили? Получите новое! Справились и с этим? Вот еще!..»

Из кустов донесся еле различимый шорох. Кравченко, не меняя позы, снял с предохранителя лежащий на груди автомат и скосил прикрытые фуражкой глаза в сторону шума. Среди веток показалась выгоревшая гимнастерка Коршунова. Он тихо подошел и молча сел рядом. Кравченко сдвинул фуражку и вопросительно посмотрел на Василия.

- Прости меня, командир, оплошал я, - сдавленным голосом начал Коршунов.

- В чем? - не выдавая волнения, спросил Кравченко.

- Зря мы топали триста с лишним верст - не будет баньки! Ничего не будет!

- Дом сгорел?

- Нет, дом цел, но в нем живут чужие люди. Какой-то инженер из МТС с семьей. А жена - в эвакуации, говорят, в Казахстане. Когда вернется, одному Богу известно. А может, и не вернется. Или вернется, но не одна… Обо мне-то с 41-го - ни слуху, ни духу: жив ли, помер. Дай закурить, что ли…

Весь путь Коршунов не курил, говорил, что бережет силы, что без табака дорога легче, хоть и скучнее. Кравченко протянул ему кисет. Коршунов скрутил «козью ножку», затянулся… и закашлял.

- Ты входил в дом, тебя видели? - насторожился Кравченко.

- Нет, пошел огородами, наскочил на соседку, она все и рассказала.

- Кому она расскажет о тебе?

- Да никому: в деревне-то наших, почитай, не осталось: кто не убежал, когда немцы к Москве шли, тот в овраге лежит - СС постарались, чем-то им деревенька наша не глянулась. Соседка уцелела нечаянно, три месяца в чащобе, в землянке жила, чуть не загнулась от голода.

Коршунов матернулся, замолк, потом вдруг хлопнул себя по лбу и полез в вещмешок.

- Совсем забыл… Вот картошечка… Огурчик… лучок зеленый… Надо подкрепиться, командир…

Они наскоро испекли несколько клубней, жадно поели, запили согревшейся во фляге ключевой водой и замерли, стараясь не смотреть друг на друга. Молчание продолжалось долго.

- Надо идти, Вася, - скорее попросил, чем приказал Кравченко, - здесь нам делать нечего. Берем строго на запад, попытаемся пересечь линию фронта в ближайшей точке. Хорошо бы знать, где она, эта точка, где она, линия фронта.

- На западе - это точно, - не поднимая глаз, произнес Коршунов.

Когда солнце окрасило горизонт в багряные тона, разведчики стали собираться в дорогу. Кравченко решил пробираться к немцам, пока еще можно было догнать фронт. По настроению людей, встречавшихся в пути, было видно, что обещанное фюрером контрнаступление с использованием нового оружия пока не началось. Наоборот, из обрывков разговоров Кравченко составил сводку последних событий и вычертил примерную линию противостояния германских и советских войск. По его прикидкам, «красные» должны были подходить к Минску. За время их с Коршуновым путешествия фронт откатился на запад почти на сотню километров! Чтобы догнать его, нужно было идти и ночью и днем, спать не больше четырех-пяти часов в сутки. Но чем ближе к передовой, тем труднее добывать продукты. Значит, надо запастись здесь.

- Возьми, командир, картошку, что осталось, - будто прочитав его мысли, произнес Коршунов и, помедлив, выдавил: - я, наверное, с тобой дальше не пойду…

Кравченко вопросительно поднял глаза. Коршунов затянулся еле дымящейся самокруткой, выпустил клуб дыма и вздохнул:

- Я здесь останусь… хочу ее дождаться… посмотреть, с кем приедет… А может, одна… Автомат я оставлю, а гранаты ты возьми, тебе они нужнее, хоть и тяжелые, заразы. Нет, одну я приберегу… Для себя.

Кравченко молча принял из рук Коршунова «лимонки», загрузил в мешок картошку и немного лука, затянул тесемки.

- Присядем на дорожку, что ли? - спросил Коршунов, пристраиваясь на бугорок.

- Ты проводи меня, Вася, а то как-то не по-русски, даже за калитку не вышел.

- Провожу, какой разговор! - с готовностью поднялся Коршунов.

- Как себя вести, в случае чего, ты знаешь, учить не буду, - холодно произнес Кравченко.

- А для чего я ее оставил? - Коршунов показал на висящую на поясе гранату.

- Постарайся остаться в живых, мы скоро придем, - подбодрил напарника Кравченко, понимая, что врет.

Они миновали завал из срубленных то ли миной, то ли снарядом берез и вышли на полянку.

- Здесь расстанемся, командир, долгие проводы - лишние слезы, - сказал Коршунов и протянул руку.

- Пожалуй, - Кравченко крепко обхватил протянутую ладонь. Рука у Коршунова немного тряслась. Кравченко посмотрел напарнику в глаза - в них стояли слезы.

- Только в спину не стреляй, командир… - прохрипел Коршунов и отвернулся.

- Иди, Василий, - бросил Кравченко, так ничего и не пообещав.

Коршунов втянул голову в плечи и медленно побрел по поляне в сторону деревни. Он вслушивался в каждый шорох, готовясь к лязгу затвора и сухому треску очереди. Десять шагов… Пятнадцать… Не оглядываться… Двадцать… Значит, не выстрелит! Коршунов сделал еще шаг и обернулся. Кравченко смотрел ему вслед, не снимая рук с автомата, потом сорвал фуражку и крикнул: «Иди, Васька, иди!» Коршунов махнул пилоткой - «Мы еще посидим в кафе на этой… как ее… Унтер ден Линден!.. Посидим, командир!»… - сделал еще шаг.

Кравченко увидел лишь яркую вспышку под ногами Коршунова и упал, сбитый взрывной волной. Через секунду он попытался вскочить, но грохнул еще один взрыв, и что-то острое впилось в ногу выше колена. Теплая, липкая кровь струйкой потекла в сапог. Он рванулся было к месту взрыва, но тут же замер, понимая, что кругом - мины. Вернулся к кустам, срезал длинную жердь и медленно пошел к дымящейся воронке, ощупывая каждый сантиметр засыпанной прошлогодними листьями земли. От Коршунова почти ничего не осталось. Сначала противопехотная мина подняла его на воздух, оторвав ноги. Второй взорвалась висящая на поясе Василия граната. Она разнесла в клочья все, что осталось после первого взрыва. Вдалеке валялся искореженный автомат.

Кравченко присел. Боль давала о себе знать. Он аккуратно приспустил галифе и увидел торчащий из бедра осколок гранаты. «Хорошо, неглубоко», - успокоился Кравченко, достал нож, маленькую фляжку с водкой - НЗ - протер лезвие и, стиснув зубы, достал из ноги еще горячий кусок рваного, с острыми углами металла. В мешке нашелся кусок бинта. Кравченко плеснул на рану водки и стянул ремнем ногу, наложил бинт и натянул галифе. «Через полчаса не забыть снять стягивающий ремень», - черкнул он в памяти и бросил взгляд на воронку. «Вот и все, Василий Коршунов, вот ты и перешел линию фронта. В прошлое не возвращаются… А если и возвращаются, то только так, как выпало тебе. Теперь у тебя все - в прошлом… Прости, я даже не могу похоронить тебя по-людски: хоронить нечего… Но главное в другом: завтра деревенские приведут сюда саперов, саперы позовут НКВД, и они пустят собак по моему следу… А у меня нет сил бежать…»

Кравченко ковырнул ножом горсть сухой, рассыпающейся в руках земли, бросил ее в воронку, шепнув: «земля тебе пухом», тяжело встал, пристроил поудобнее вещмешок и побрел меж берез со срезанными артобстрелом макушками.

Глава четвертая. Провал

…Каждый шаг давался с трудом: боль не утихала, кровь продолжала сочиться. У лесного ручья он присел на поваленную осину, стиснув зубы, стянул сапоги и стащил пропитанные кровью галифе. В мешке отыскал последний кусок бинта, промыл, перевязал рану. Попробовал застирать одежду, но получилось еще хуже - бурое пятно расползлось, окрасив штанину в грязно-зеленый цвет. Он повесил мундир на ветку орешника, надеясь, что солнце хоть немного поправит его неприглядный вид, и растянулся на подвяленной жарой, колючей, неуютной траве.

«Если рану не обработать как следует, через дня три-четыре может начаться нагноение… В деревне ни йода, ни спирта, конечно, не найти… Надо искать какой-нибудь госпиталь… Судя по всему, фронт далеко, ни штурмовиков, ни истребителей, только тяжелые бомбардировщики за эту неделю… Ушел фронт. Значит, и санчасти тронулись за ним. Может наткнусь на какой-нибудь забытый медсанбат. А что скажу? Где ранен? В лесу? Что я там делал? Ловил немецких диверсантов? Один? Вдвоем бы с Куршуновым - хоть как-то походило бы на правду. Эх, Васька, Васька! Не смог бы я выстрелить тебе в спину, а обязан был это сделать… Не смог бы… А он во всем сознался бы, попади в руки НКВД… И гранату, “последнюю подружку”, сдал бы какому-нибудь сопливому сержанту… Были бы вдвоем, ушли бы к немцам… Надо идти, пока могу… Но до линии не дотяну. Кровь не останавливается - потеряю сознание и сдохну под кустом. Лисы обглодают… Тьфу, лучше не думать. Погоди, кровь, вроде, утихла… Точно! Но это пока лежу. Только встану - опять побежит…» - Кравченко ненадолго забылся. Разбудило палящее солнце. Одежда высохла, но лучше от этого не стала. Он медленно, чтобы сохранить силы, оделся, срезал палку покрепче и неторопливо побрел по краю леса. Через час показалась окраина Красного. Кравченко отбросил самодельный костыль и вышел на проселок. Первая попутная полуторка тормознула, окатив его пылью, сидевший за рулем паренек в выгоревшей гимнастерке открыл дверь и крикнул:

- Вам далеко, товарищ капитан? До Красного могу подкинуть, садитесь в кабину!

- Спасибо, приятель, - кивнул Кравченко и взобрался на ободранное сиденье.

Они подкатили к райцентру так быстро, что он не успел затеять разговор, чтобы выяснить хотя бы главное - далеко ли фронт. Пожав шоферу руку, выбрался из машины и уверенно зашагал по улице, всем своим видом показывая, что эти места ему знакомы. На углу, где пожилой мужичок пристраивал к деревянному столбу почтовый ящик, он остановился, перевел дух и махнул рукой:

- Здорово, отец!

- Здравия желаю, - ответил мужичок, не вынимая изо рта гвоздей.

- До райотдела милиции далеко? - Кравченко начал с вопроса, который на первых порах снимал возможные подозрения.

- Да рядом здесь, вон за тем красным домом повернешь направо, а там увидишь. Возле них всегда народ стоит: там и радио провели, и сводку вывешивают.

- А госпиталь на старом месте? - спросил Кравченко о главном.

- Это какой? - вынул изо рта гвозди мужичок. - Если летчицкий, то они уж недели две как съехали. А тот, что рядом с базаром, сдается мне, пока там же. А может, и нет; я-то три дня из дома не выходил, лежал - в спину вступило, разогнуться не мог, нынче вот выбрался, надо дело делать.

- А вы что ищете, товарищ капитан? - раздался за спиной мужской голос.

Кравченко обернулся и встретился глазами с лейтенантом в милицейской форме.

- Да милицию спрашивал товарищ, я ему показал. А еще госпиталь… - с готовностью доложил мужичок.

- Я как раз в отдел иду, пойдемте, провожу, - предложил милиционер. - А госпиталей у нас не осталось, вчера последний проводили… Фронт-то на месте не стоит, гоним немца, сами знаете. А что с вами, вы хромаете?

- Ранение… В лесу нарвался на мину.

- Хорошо еще, целы остались, - участливо произнес лейтенант. - Как же вас угораздило? В бедро?

- Да, выше колена…

- Странная мина… Хотя чего только на войне не бывает, я сам с сентября 41-го на фронте, всякое повидал. А можно ваши документы?

Кравченко расстегнул карман кителя, протянул бумаги, в которых значилось, что он, Доронин Борис Михайлович, является командиром батальона 269-го полка внутренних войск НКВД, выполняет задание по розыску и задержанию вражеских диверсантов. Пока лейтенант изучал документы, Кравченко достал из другого кармана партбилет и держал его в руках.

- Этого не надо, - мотнул головой лейтенант, заметив темно-красную книжицу с буквами ВКП(б) на обложке, - пусть пока побудет у вас, а 269-й полк НКВД, если я не ошибаюсь, дислоцируется гораздо севернее. Я служил в этом полку. Вы каким батальоном командуете? Э-э… Да вы сейчас упадете, товарищ капитан! - встревожился лейтенант и подхватил Кравченко под руку. - Помоги-ка, батя.

- С моей-то спиной, - заворчал «почтальон», но подставил Кравченко плечо.

Вдвоем они довели капитана до милиции, посадили в пахнущем свежей краской коридоре. Скоро появилась пожилая женщина с потертым докторским ридикюлем, заставила Кравченко приспустить галифе, осмотрела рану, цокнула языком, скомандовала:

- Его надо в амбулаторию, и поскорее. Дойдете сами? Здесь недалеко.

- Попробую, - кивнул Кравченко.

Он чувствовал, что силы оставляют его. Долгий, полуголодный переход, ночевки на голой земле, дурацкая рана - все вдруг сцепилось в один клубок.

- Какое сегодня число? - вдруг спросил он врача.

- 12 августа 44-го года, - удивленно ответила та.

- А что на фронте?

- У него начинается жар, - бросила женщина присланному в подмогу сержанту, - давайте поможем ему подняться.

- Что на фронте? - повторил Кравченко.

- Не волнуйтесь, все хорошо: наши на подступах к Варшаве, а на севере вышли к границе Восточной Пруссии! Германия в бинокль видна, скоро будем там! Погуляем по Берлину! - выпалил сержант.

- А Минск?

- А что Минск? Он уже больше месяца как наш! Сегодня по радио передавали, что там начали работать учреждения. Да вы не волнуйтесь, - успокаивал его милиционер, - вставайте потихоньку, надо дойти до амбулатории.

«…Черт возьми, как все быстро случилось! В конце июня мы вылетали с Минского аэродрома, получив благословение генерала Эрлингера. Где теперь Эрлингер?.. Где “Абверкоманда 103”?.. Где “Центр”? И помнят ли там обо мне? Надо дойти до амбулатории, все остальное - потом, потом. Хорошо бы стакан водки…»

Он очнулся в тесной комнатушке, где только успели зализать, замазать следы войны. Он лежал на чистой простыне, постеленной поверх пары солдатских шинелей. Подушку заменяла завернутая в наволочку телогрейка. Возле койки стоял белый табурет, на котором рядом со стаканом холодной воды лежала часть его документов. Облокотившись на спинку кровати, на Кравченко смотрел сержант, который говорил ему «про Берлин». На кровати, в ногах, сидел милицейский капитан в опрятной, хотя и не новой форме, перетянутой потрескавшейся портупеей.

- Ну, как вы? - спросил он.

- Лучше, - стараясь не поддаваться слабости, ответил тот. - Спасибо за помощь.

- Вам обработали рану, но зашивать не стали, сказали, что срастется так. Вы потеряли много крови и, видимо, давно не ели. Вас сейчас накормят. Давай, Сашок, - мигнул капитан милиционеру, и тот скрылся за дверью.

- Где я? - Кравченко обвел глазами помещение.

- Это районная амбулатория со стационаром на одну койку, - улыбнулся капитан. - Все приходится начинать с нуля. Нет людей, нет медикаментов. Но вам повезло: по каким-то бумажным делам задержалась врач из военного госпиталя, она и выручила. А теперь мой черед спросить: кто вы?

- Вы будете записывать?

- Пока нет.

- Как хотите. Я - Кравченко Борис Михайлович, по документам - капитан Доронин, командир специального разведывательно-диверсионного отряда группы армий «Центр», был заброшен на территорию СССР с особым заданием в конце июня…

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, протиснулся в комнату милицейский сержант с каким-то свертком в руках.

- Это ты, Сашок? Помоги товарищу капитану поесть, а потом мы с ним поговорим, - сказал офицер, глядя Кравченко прямо в глаза. - Да смотри, чтобы товарищ капитан не вставал, ему доктор строжайше запретил подниматься. А я пока покурю…

Спустя два дня Кравченко сидел перед сотрудниками отдела контрразведки «Смерш» Орловского военного округа.

- Я прочитал вашу автобиографию, - продолжал длившийся уже час допрос капитан Захаров, - для того, чтобы проверить изложенные вами факты, нам понадобится некоторое время. Но я хотел бы кое-что уточнить. Давайте по порядку. Итак, вы родились…

Кравченко понимал, что «уточнение фактов» - это попытка поймать его на проколах в легенде: где-то что-то забыл, перепутал даты, имена, детали.

- Я родился 5 января 1922 года в Москве, в районе Сокольников, на улице Матросская Тишина, в семье рабочего Кравченко Михаила Васильевича, - ровным, немного усталым голосом начал он. - Отца я лишился, когда мне было два года, так что я знаю о нем только по рассказам.

- А кто вам о нем рассказывал?

- Мать, она умерла в 1928-м, мне было шесть лет. Меня отправили в детдом. Учиться я начал в том же детдоме. Но успел проучиться лишь год. В 1930-м меня взял на воспитание военный инженер, прекрасный человек, Василий Павлович Сметанин. У них с Ниной Федоровной не было детей, и они относились ко мне как к родному сыну. В то время Сметанины жили на Таганке, там же я ходил в школу, неподалеку от Рогожской заставы.

- Это была начальная школа?

- Семилетка. Но и в ней я проучился недолго. Сметанина направили на работу во Фрунзе Киргизской ССР. Следом за Василием Павловичем в Киргизию поехали и мы с Ниной Федоровной.

- Вы говорите, что Сметанин был военным инженером?

- Да, но чем он занимался, я не знаю, меня это не интересовало - ребенок! Года через два- два с половиной мы опять паковали чемоданы: Сметанина перевели в Липецк Воронежской области - мы, понятно, за ним! В Липецке Сметанин работал на заводе «Сокол». Видимо, там его очень ценили, потому что жили мы в отдельном доме, который стоял в рабочем городке из восьми бараков.

- У вас были друзья?

- Конечно, вместе лазали по заборам, воровали яблоки - там очень вкусные яблоки.

- Я спросил вас о друзьях.

- Я помню имена и дворовые прозвища, они вам ни о чем не скажут. В Липецке я окончил среднюю школу, а тут - новый переезд. Правда, на старое место - во Фрунзе. В школьном аттестате у меня были хорошие отметки, поэтому мне удалось поступить в Киргизский строительный институт.

- Где он располагался, не помните?

- За городом, в одной из старых мечетей. А общежитие института стояло в самом центре города, на Ленинской. Там было весело, хоть и не всегда хватало денег на лепешку, а уж о куске баранины мы только мечтали. Я поговорил с Василием Павловичем, он меня понял и отпустил пожить среди однокурсников, в общежитии. Время от времени я навещал Сметаниных, Нина Федоровна кормила меня обедом, а Василий Павлович незаметно совал в карман деньги. Так было все три года. Когда я пытался отказаться от помощи, они искренне обижались, говорили, что я для них роднее родного. Словом, добрейшие люди. Защитить диплом мне не удалось…

- А на каком факультете вы обучались?

- Ирригации… Каналы, арыки, трубы, вода… Мы сдали последние экзамены, и меня призвали в Красную Армию. Это было 3 мая 41-го. По иронии судьбы я снова оказался в Липецке. Там нас обмундировали, мы прошли короткий курс обучения и были зачислены в 635-й стрелковый полк, я оказался в роте связи. А тут - война. 6 июля мы уже обороняли Витебск, а 9 июля полк был разбит и отступил к Смоленску.

- Так для вас знакомые места?

- Да, мне пришлось здесь потопать. Под Смоленском, на Днепре из всех отступивших частей сформировали 1-ю Московскую пролетарскую дивизию, но и ее в августе разбили. Мы отступили к Вязьме, попали там в окружение, но кое-как выбрались. Собрались на переформирование в районе Клина. Там меня легко ранило. Царапнуло. В деревне Бобра…

Контрразведчики переглянулись. Захаров посмотрел на Кравченко и улыбнулся.

- Я что-то путаю? - спросил Кравченко.

- Нет, нет, там есть такая деревня, продолжайте.

- В Клину всех имеющих высшее образование собрали и отправили снова в Липецк.

- Прямо город вашей судьбы, - усмехнулся Захаров.

- Но пробыл я там недолго, врачи посчитали, что ранение не такое уж безопасное, и я оказался в госпитале, в Оренбурге. А через месяц вернулся в «город судьбы», как вы точно подметили. В Липецке, в тех же лагерях, где в мае 41-го стоял наш 635-й стрелковый полк, была организована разведшкола, которой командовал полковник Шидловский. Вот в эту школу меня и определили. Пробыл я там до апреля 1942 года, потом нас перевезли в местечко с названием Глазко, где мы обучались прыжкам с парашютом. А в конце мая меня направили в разведотдел 4-й Ударной армии, на Калининский участок фронта. База была в Торопце. Оттуда с группой партизан бригады Дьячкова в районе деревни Коровница на шоссе Усвяты-Невель я перешел линию фронта с задачей проникнуть в Витебск и проводить разложенческую работу среди воинских формирований, созданных немцами из бывших военнослужащих Красной Армии, попавших в плен.

- К чему сводилась ваша работа?

- Агитация: Красная Армия все равно победит, фашизм будет повержен, Гитлеру нужны только тупые русские предатели, потому что он щадит своих солдат, ну и все такое…

- Вы проникли в Витебск?

- Да, мы там находились примерно месяц, после чего перебрались в партизанскую бригаду полковника Охотника, в Россонский район. Полтора месяца там… Потом снова в районе шоссе Усвяты-Невель с группой партизан мы перешли линию фронта на сторону частей Красной Армии, и меня отправили на отдых в Старую Торопу. Это там же, в Калининской области. А в ноябре или в начале декабря 42-го, точно не помню, вместе с разведчиком Михаилом Шабановым…

- Его отчество?

- Михаил Федорович. Вместе с ним мы были заброшены самолетом в Лепель Витебской области. Задание было то же - агитация, правда, к военнопленным добавилось гражданское население. Тогда не все верили в победу Красной Армии, надо было убеждать… Две недели мы работали в Лепеле, потом возвратились в партизанскую бригаду Марченко, действовавшую в треугольнике Витебск-Полоцк-Невель, а оттуда - через линию фронта и в разведотдел штаба 4-й армии. Следующее задание - работа среди личного состава «украинского батальона», который немцы формировали в Езерищах. Тогда нам удалось направить 18 человек из этого батальона в партизанскую бригаду Фалалеева, действовавшую в Меховском районе Витебской области. Но в мае 43-го весь партизанский край в треугольнике Витебск-Полоцк-Невель был блокирован немцами, и в июне 43-го я был взят в плен в районе озера Свино. Меня ранило в обе ноги во время блокады войсками СС партизанского района. Это было 11 июня 1943 года. Вместе со мной в Езерище привезли Василия Кравцова, который был завербован мной во время работы в «украинском батальоне». В Езерищах кто-то из верных немцам «украинцев» опознал Кравцова, а тот выдал меня. Ну, а там - лагерь военнопленных в Витебске, вербовка капитаном абвера Димсрисом. Он располагал сведениями, что я - советский разведчик. Из лагеря меня освободили, поселили на берегу Западной Двины в здании недалеко от памятника павшим героям Отечественной войны 1812 года. И началась другая работа…

- И вы не пытались уйти от немцев, вернуться к своим?

- Это не так-то просто. После плена для своих я стал «чужим»… К тому же немцы спасли мне жизнь, когда вытащили меня, раненного в обе ноги, из минометной воронки… И потом, я служил в разведке и знаю, как отнеслись бы ко мне, вернись я к своим после вербовочного контакта с немцами… Да и вы это знаете…

- А как вы оказались на территории СССР в июле этого года?

- Нашу группу забросили для организации диверсионно-повстанческих отрядов в Орловской области.

- А почему вы оказались здесь?

- Плохо выбросили, всех разметало, я потерял радиста. Думал перейти линию фронта немного севернее, там, казалось, проще…

- Вы шли с юга?

- Да.

Офицеры снова переглянулись. Потом один из них, старший лейтенант, позвал конвоира, и Кравченко увели.

- Он знает больше, чем говорит, - произнес Захаров, когда контрразведчики остались одни. - И он не тот, за кого себя выдает.

- Они шли с севера, их запомнили на переправе через Межу. Их было двое, один подорвался на мине неподалеку от деревни Вороново. Это его напарник, наши ездили туда вчера, нашли автомат той же серии, что и у этого Доронина-Кравченко.

- Им будут заниматься, скорее всего, минские ребята. 103-я абверкоманда действовала на их направлении. Так что приводим в порядок протоколы и передадим «трофей» соратникам.

- Я думаю, он не сгинет в лагере, он парень не простой…

Глава пятая. Прокурор

Первая послевоенная весна 1946 года принесла в страну воздух перемен. Свежесть «воздуха» ограничивалась сменой административных вывесок, объединением, укрупнением, перестановкой кадров, иногда напоминающей перемену мест слагаемых. Совнарком, не дотянув года до своего тридцатилетия (образован в 1917 году), в марте 46-го сменил революционный «псевдоним» на благородную, европейскую «фамилию» - Совет Министров.

Наркомат госбезопасности стал Министерством, но этим его переустройство не ограничилось. По указанию Сталина министр ГБ В.Меркулов, его заместитель С. Огольцов и начальник ГУКР «Смерш» В.Абакумов подготовили проект реорганизации ведомства, одним из главных пунктов которого было включение в состав Министерства военной контрразведки «Смерш».

Дело в том, что «Смерш» все время своего существования являлся подразделением Наркомата обороны и контролировался лично Сталиным. Но после окончания войны, в 1947 году, пост министра Вооруженных Сил СССР занял Н.Булганин, человек сугубо штатский, не имевший военного образования. Перед назначением его срочно произвели в маршалы. Оставлять под его началом две спецслужбы (ГРУ и «Смерш») Сталин счел нецелесообразным, поэтому «Смерш» перебросили в МГБ.

В мае 1946-го Политбюро ЦК ВКП(б) проект утвердило, и «Смерш» стал именоваться 3-м Главным управлением МГБ СССР.

Вскоре генерал-полковник (уже не комиссар!) Абакумов сменил Меркулова на посту министра ГБ. Сталин примерял к этой должности фигуру Огольцова, но на заседании Политбюро, где рассматривался вопрос о кадровых перестановках в органах безопасности, Огольцов заявил, что он не располагает достаточным опытом для работы на столь ответственном участке. Всего за полгода до этого Огольцов был переведен в Москву из Куйбышева, где возглавлял управление ГБ. Тогда Сталин предложил кандидатуру Абакумова. Берия и Молотов промолчали, зато секретарь ЦК Жданов поддержал идею вождя. Вопрос был решен. Говорили, что Сталин таким образом высоко оценил работу в годы войны контрразведки «Смерш», обошедшей по результатам коллег из госбезопасности. Так это или нет, сегодня вряд ли удастся узнать, да не так уж и это важно.

После реформирования структура МГБ выглядела так:

1-е Управление занималось разведывательной и контрразведывательной работой за рубежом;

2-е Управление вело разведку и контрразведку внутри страны, среди гражданского населения и иностранцев;

3-е Управление ведало контрразведкой в частях Вооруженных Сил СССР;

4-е Управление решало задачи розыска;

5-е Управление осуществляло наружное наблюдение, предварительную разработку объектов;

6-е Управление - шифровально-дешифровальное, сюда же входили управления охраны правительства.

В составе МГБ была следственная часть и несколько самостоятельных отделов: отдел «А» (оперативный учет, статистика, архивы); отдел «В» (цензура и перлюстрация корреспонденции); отделы оперативной техники, финансовый и тюремный.

В сентябре 1950 года на базе службы «ДР» ( диверсии и террор) было создано Бюро№1 (начальник П.Судоплатов) и Бюро №2 (начальник В.Дроздов), действовавшие на правах Управлений и подчинявшиеся непосредственно министру.

Бюро №1 было ориентировано на организацию специальной агентурно-разведывательной работы за рубежом и внутри страны против врагов советского государства.

На Бюро №2 возлагались специальные задачи внутри СССР.

Конечно, агентурные разработки, которые вела контрразведка «Смерш», оказались в багаже новых структур.

- Ну, жара! - Мозгов снял фуражку и отер лоб носовым платком, - хотел в воскресенье с семьей на речку, а теперь боюсь, сгорят мои бесенята, они и так уже черные, как африканцы. Мать купила к школе новые белые рубашки, вчера примерила и в смех - головки торчат, как шоколад из мороженого, а волосы выгорели, цвета соломы… А твои-то как?

- Такие же! - махнул рукой Никишин, - да вдобавок еще и в пылище каждый день лазают по стройкам да по развалинам.

Они поднялись по лестнице и зашагали по длинному коридору военной прокуратуры Белорусского военного округа. Мозгов остановился перед дверью с табличкой «Прокурор» и обернулся к Никишину.

- Ты посмотрел дело «Кравченко-Доронина»?

- Да, читал, как роман, - усмехнулся Никишин.

- И что?

- Есть кое-какие соображения, могу доложить.

- Заходи минут через десять, поговорим.

- Есть!

Мозгов толкнул дверь, вошел в тесный предбанник, шутливо именуемый сотрудниками «приемным покоем»; поздоровался с помощником, молоденьким лейтенантом, выпускником юридического факультета, только-только надевшим погоны; ключом отпер дверь кабинета, на которой значилось «Полковник юстиции Мозгов» и шагнул через порог.

Солнце не сумело пробраться сквозь плотные шторы, аккуратно задернутые накануне, поэтому в кабинете царило некое подобие прохлады. Но стоило открыть форточку, как с улицы ворвался летний жар, перемешанный с шумом проснувшегося города.

Полковник, исполняющий обязанности военного прокурора округа, оторвал листок висящего на стене календаря - «27 августа 1956 года»…

- Уже двадцать седьмое! - пробормотал он, устраиваясь поудобнее за рабочим столом, - а ведь вроде только вчера уезжал в отпуск.

Мозгов сомкнул веки, откинул голову и мысленно окунулся в волны Черного моря, растянулся на горячем песке уходящего за горизонт пляжа под Анапой, куда он этим летом возил своих сыновей.

- Разрешите, товарищ полковник? - прервал воспоминания стук в дверь.

- Входи, Никишин! - обреченно произнес прокурор, - я тут в море плескался, а ты, как спасатель на пляже: «Граждане отдыхающие, за буйки не заплывать!»

Майор Никишин, начальник отдела окружной прокуратуры, удивленно посмотрел на начальника.

- Да отпуск я вспоминал, Никишин, - признался полковник, - отпуск! Ты-то, кажется, в этом году еще не отгулял?

- Хотел до сентября успеть, пока ребята в школу не пошли, да, видно, не судьба…

- Давай, заканчивай с этим «Дорониным-Кравченко» и хоть на пару неделек съезди куда-нибудь.

- Может, в Ростов махну, к отцу, порыбачу на Дону.

- Во-во, и леща привезешь, большого, на всю прокуратуру. Ладно, что там ты «насоображал» по этому шпиону?

Никишин открыл картонную папку, достал оттуда несколько исписанных страниц и нацепил на нос очки. Он надевал их редко, стараясь не подавать вида, что глаза его порой подводят. Но при Мозгове не стеснялся своей подслеповатости, появившейся после контузии зимой 42-го под Сталинградом. Мозгов знал, чего стоит Никишину «держать фасон», работая без очков, поэтому поругивался, когда майор пытался изобразить «орлиный взор».

- Странностей в этом деле много, но я остановлюсь на тех, которые бросаются в глаза сразу, - начал Никишин. - После месяца с лишним скитаний по лесам Доронин попадает в Краснинский райотдел НКВД Смоленской области. Как - непонятно: то ли он сам приходит с повинной, то ли его случайно задерживают. Скорее всего, случайно, потому что в первом протоколе задержания и личного обыска лейтенант госбезопасности Майоров пишет: «подозреваемый в дезертирстве из Красной Армии». При обыске у Доронина находят медаль «За отвагу», орден «Красной звезды» и 3000 рублей! Откуда такие деньги у «дезертира»? Да и случаи дезертирства среди офицерского состава в то время были редки. Тут вам не 41-й год! Но странно не только это! В том же протоколе лейтенант Майоров фиксирует: «задержал Доронина-Кравченко Бориса Михайловича…» Откуда взялась фамилия «Кравченко», когда все документы на «Доронина»? Значит, тот в чем-то признался? В чем? Что он немецкий агент? Тогда почему это не попало в протокол?

- У разведки свой интерес, Никишин, а то ты не знаешь, - с укором произнес Мозгов.

- Не спорю, товарищ полковник, не спорю! Через десять дней Доронин-Кравченко во всем сознается: что он немецкий шпион, что долгое время работал на абвер, что выявлял места дислокации партизанских отрядов, а СС потом эти отряды уничтожали; что занимался вербовкой агентуры в лагерях военнопленных, что имеет несколько боевых наград рейха. Я как прокурор прочитал один этот протокол допроса и понял: агент «идет на вышку»! И самый гуманный трибунал - а я таких не помню, все справедливые, - приговорит его к ВМН за 10 минут! Только оформи дело! Но еще через десять дней после этого признания появляется «Постановление о приостановлении следствия». Вот оно, я выписку сделал: «В связи с тем, что обвиняемый используется в оперативных надобностях по розыску агентуры противника и следствие по его делу не ведется… предварительное следствие по обвинению Кравченко Бориса Михайловича приостановить. Содержать обвиняемого на облегченном режиме. Копию настоящего постановления направить военному прокурору Орловского военного округа». Подписали офицеры 5-го отделения отдела контрразведки «Смерш» Орловского военного округа. На этом следы Кравченко теряются!

- Значит, служит Родине, паразит, искупает свою вину под присмотром контрразведки! Расстрелять-то никогда не поздно.

- Это так. Но война заканчивается в мае 45-го, а Кравченко всплывает в документах только в феврале 46-го. Где он был на «облегченном режиме содержания»?

- Строг ты, Никишин, строг, - покачал головой Мозгов.

- Соблюдение законности предполагает строгость, товарищ полковник. Идем дальше?

- Валяй!

- Хочу напомнить, что следственные мероприятия по делу Кравченко-Доронина не проводились с лета 44-го. В октябре того же года дело № 815 из отдела контрразведки Орловского округа было передано в Белоруссию, туда, где орудовал Кравченко, где работала «Абверкоманда 103», куда он входил. Кстати, в деле отсутствовал ордер на арест Кравченко! Может, потеряли в суматохе наступлений, а может, его и не было вовсе. А если нет ордера, то нет и заключения под стражу. На свободе шпион! Но самое интересное начинается в феврале 46-го…

- Погоди, Никишин, ты меня заинтриговал, - полковник встал из-за стола и быстрыми шагами подошел к двери. - Белкин, возьми деньги и сходи-ка, любезный, в буфет, принеси нам с майором чайку, да захвати мне пачку «Беломора», - попросил он помощника.

- А чай с лимоном, товарищ полковник? - деловито осведомился лейтенант.

- Ты как, Никишин, с лимоном? - обернулся Мозгов.

- Можно и с сушками, - Никишин посмотрел на начальство наивными глазами.

- Давай, Белкин, с лимоном и сушками. А если конфеты завезли, возьми граммов двести.

- Шоколадных?

- Леденцов, лейтенант, леденцов, на шоколадные мы с майором еще не заработали, - шутливо прикрикнул Мозгов и, прикрыв дверь, вернулся к столу. - Ну, давай про самое интересное, а я закурю грешным делом. Ты-то бросил?

- Две недели держусь, не знаю, как дальше, а пока нелегко приходится. А вы насчет леденцов команду дали - тоже бросать собираетесь?

- Это тебе леденцы. А то я закурю, тебя в соблазн введу, подорву здоровье сотрудника.

- Ничего, буду укреплять силу воли, - ответил Никишин.

- Да тебе ее не занимать.

Мозгов вспомнил, как капитан Никишин, выпускник юридического факультета Московского университета, пошедший добровольцем на фронт в 41-м, получивший тяжелую контузию в боях на Волге, в первый раз пришел в прокуратуру, отлежав три месяца в госпитале. Поначалу передвигался с палочкой, плохо слышал. Но не прошло и года, как Никишин стал преображаться: ходил без опоры, в разговоре редко переспрашивал. Сотрудники, жившие рядом с Никишиным, рассказали, что тот методично занимается како-то мудреной гимнастикой, прописанной ему фронтовым врачом. И не напрасно!

- Чай с сушками, товарищ полковник, - отрапортовал лейтенант Белкин, - лимон и леденцы отдельно. А это - «Беломор».

- Ты смотри, все есть! - потирая руки, произнес прокурор, - и кто говорит, что плохо живем?! Минск - не узнать, краше, чем до войны, стал; лимоны - в каждом буфете, любому лейтенанту доступны! Доступны, Белкин?

- Так точно, товарищ полковник. И леденцы тоже.

- Вот! Значит, все идет как надо. Спасибо тебе, лейтенант, отдыхай пока.

- Есть! - Белкин осторожно прикрыл за собой дверь.

- Ну, как там Чапаев говорил? «Я пью чай - садись со мной чай пить!» Клади лимон и рассказывай дальше!

Никишин бросил в граненый стакан, упрятанный в металлическую оплетку, тонкий ломтик лимона, погремел ложкой, сделал маленький глоток и продолжил:

- Так вот, 6 февраля 1946 года 2-й отдел Управления контрразведки нашего округа принимает дело № 815 к своему производству. На следующий день Кравченко вызывает на допрос капитан Афонин. Хочу напомнить, что никаких следственных действий с лета 44-го по «Кравченко» не велось. Кроме протоколов того времени ничего не было! И вдруг капитан Афонин 7 февраля 46-го года заявляет: «Следствие располагает данными, что вы неправильно назвали свою фамилию, имя, отчество и другие автобиографические данные», и требует дать правдивые показания по этому вопросу! Каково? Ведь во всех предыдущих протоколах 44-го года - а каких же еще? - нет и тени сомнения в правдивости изложенной Кравченко легенды! Откуда у следствия появились какие-то «данные», если этого следствия не было?! Но самое интересное, что Кравченко говорит: «Да, каюсь, был неискренним и лживым, теперь скажу всю правду, как на духу!» И выдает новую биографию. Оказывается, никакой он не Кравченко, он Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, уроженец села Голодяевка, Белинского района, Пензенской области. А Москва, трудное детство в детдоме, школа на Таганке, семья мудрого и доброго инженера Сметанина - все выдумка! Плод фантазии напуганного дезертира. Учился новоиспеченный «Максимов» в начальной школе в Чимбарском районе, там же, в Пензенской области; сидел на иждивении тетки, Сметаниной Веры Федоровны, которая работала учительницей в той же школе. В 1931 году семья Максимовых переехала в местечко Чолпан-Ата Иссык-Кульского района Киргизской ССР. Семья большая - братьев и сестер человек шесть! Родители устроились на конезавод №54, потом переехали в Таласский район, где работали на конезаводе №113. Как цыгане! В 1937 году семнадцатилетнего Леню судят по статье 162 и приговаривают к году исправительно-трудовых лагерей. Год он сидит во Фрунзе, а освободившись, сразу поступает на заочное обучение в строительный институт при Киргизской республиканской школе повышения квалификации. Шустрый парень? До 40-го года он там учится, непонятно, получает диплом или нет. В мае 41-го его призывают в Красную Армию. Везут в Липецк, а 27 июня - на Западный фронт. С августа по декабрь 41-го его часть находится в окружении в районе Витебск-Демидово-Рудня. А в декабре он попадает в плен, его отправляют в Витебский лагерь, где он сидит до октября 42-го. Там его вербуют, обучают в Борисовской разведшколе и забрасывают к нам. Биография «средненькая», тянет лет на 20 лагерей. Но зато не ВМН!

- Спасительная легенда?

- Скорее всего.

- Но почему «Смерш» легко в нее поверил?

- Возможно, потому, что сам ее написал!

Мозгов внимательно посмотрел на Никишина, двумя пальцами размял папиросу, покрутил ее в руке и положил на стол.

- Им был нужен живой и здоровый Кравченко?

- Думаю, да. Поначалу я сомневался: уж очень сомнительная фигура этот Кравченко, чтобы использовать его в работе на нас. Но случай с больницей навел на другие размышления.

- С какой больницей?

- Вот интересный документ. Через десять дней после возобновления следствия по делу №315 появляется «Постановление», в котором говорится: «… 13 февраля 1946 года обвиняемый Доронин-Кравченко, он же Максимов, заболел и направлен в военный госпиталь №432, в связи с чем дальнейшее ведение следствия по делу не представляется возможным, а поэтому… предварительное следствие по обвинению Доронина-Кравченко, он же Максимов, приостановить до выздоровления обвиняемого». Подписано следователями Управления контрразведки округа.

- Что же с ним стряслось? Аж следствие приостановили! С крыши упал, ноги-руки переломал? - неподдельно удивился Мозгов.

- Аппендицит! - произнес Никишин и повесил эффектную паузу.

- Ах ты, несчастный, прямо на грани жизни и смерти!

- 13 февраля его привозят в госпиталь с жалобами на боли… сейчас прочитаю точно: «в плеоцекальной области справа». Острый аппендицит. Военные врачи посмотрели, помяли, пощупали и сказали: «А никакого аппендицита нет! И резать не надо, так понятно - симулянт». Что делают в таких случаях с обычными подследственными, особенно теми, кто идет по статье за измену Родине? Везут назад в следственную тюрьму, помещают в карцер - и через пару дней обвиняемый здоров и радуется жизни, когда его переводят на обычный режим.

- А Кравченко?

- Кравченко… остается в госпитале! У него вместо аппендицита теперь замечены… а-а, нет, «отмечаются нарушения психики: неконтактен, адинамичен». Десять дней он лежит на больничной койке, вот такой «адинамичный», никто его ни от чего не лечит, потому что не знают, от чего лечить и как. Да и военный госпиталь - не пристанище для «неконтактных». Наконец, 23 февраля 1946 года появляется профессор Аккерман, смотрит Кравченко и дает заключение о необходимости его перевода в областную психиатрическую больницу.

- Но ведь она неохраняемая!

- А может, это и было нужно?

Мозгов взял со стола размятую папиросу, прикурил от коптящей трофейной зажигалки, выпустил клуб сизого дыма.

- А я был не прав, Никишин, - покачал он головой.

- В чем, товарищ полковник?

- Да надо было Белкину сказать, чтобы шоколадных конфет принес; ты их заработал.

- Так еще не поздно, товарищ полковник.

- И точно. Белкин!.. Белкин, дуй в буфет, принеси еще чаю и шоколадных граммов триста… да нет, давай полкило!

Глава шестая. Больница

Доктор Ольшевский подошел к окну и отдернул тяжелую темно-зеленую штору. Робкое, еще прохладное весеннее солнышко слизало белизну с тяжелого снега, лежащего вдоль дороги, добралось до свисавших с крыш сосулек, превратив их в тонкие струйки искрящейся воды. Метеобюро обещало теплый март, а уж апрель по прогнозам должен был больше походить на лето - градусов до 20 уже на первой неделе.

Пробуждения природы доктор не любил. Нет, он, как мальчишка, радовался возвращению перелетных птиц, первым подснежникам, возможности перебраться из надоевшего за зиму тяжелого, подбитого ватином пальто во что-нибудь полегче. Правда, этим скудным набором удовольствий и ограничивалась радость смене времени года. Хлопоты, которые приносила весна заведующему Минской областной психиатрической больницей Ольшевскому, не оставляли камня на камне от приятных ощущений температурных перемен. Начиная с конца февраля, на больничные койки слетались, как грачи после зимовки, постоянные обитатели клиники - в основном немолодые люди, страдающие всевозможными болячками: от шизофрении до паранойи. Их и до войны было немало, а уж четыре года горя добавили в список пациентов «психушек» тысячи и тысячи новых имен. Да помолодел «псих»: с фронта возвращались мальчишки, которым не было и двадцати пяти. Хорошо, если удавалось сразу отыскать местечко в мирной жизни, о которой мечтали, промерзая в окопах, топая по разбитым дорогам. А коли нет?.. Коли в тепле и при зарплате оказывались те, кто о войне знал лишь из сводок Совинформбюро, а гнавшие из родных мест врага, вернувшись домой, на землю, которую они щедро полили своей кровью, вдруг понимали, что кроме жен и матерей их здесь никто и не ждал. Одни, которые покрепче и посмелее, звенели орденами в райкомах, доказывая свое право на место под солнцем; другие, уставшие, пили горькую и попадали к Ольшевскому. За год, прошедший с окончания войны, минская психушка разбухла больше чем на сотню коек, но мест все равно не хватало.

Доктор отошел от окна и повернулся к молодой женщине в белом халате, сидевшей на покрытом серым парусиновым чехлом стуле у стены, завешанной медицинскими плакатами, графиками дежурств и диаграммами, отражающими динамику психических заболеваний в области.

- Вы нашли место для новенького? - спросил Ольшевский, разглядывая аккуратную прическу сотрудницы.

- В третьей палате, на первом этаже; там семь человек, мы поставили еще одну кровать в углу, как вы сказали, подальше от окна и двери.

Для ординатора Акимовой просьба заранее подготовить место для «важного» больного выглядела странно. Обычно размещением пациентов занимался заведующий отделением, а тут сам главный дважды вызывал ее к себе, предупреждал, чтобы были готовы принять какого-то особого «неадекватного». На подробности Ольшевский был скуп, говорил лишь, что ему звонили откуда-то «сверху», рекомендовали быть особенно внимательным с больным, которого привезут со дня на день люди из военной контрразведки. Рекомендация в этом случае означала приказ, невыполнение которого грозило большими неприятностями.

- Вы хоть что-то о нем знаете? - осмелев, спросила Акимова.

- О ком?

- Ну, об этом… которого должны привезти.

- Ни черта я о нем не знаю! - раздраженно выпалил Ольшевский. - Позавчера позвонили из округа, сказали, что нужно понаблюдать одного человека, которого привезут и будут охранять два вооруженных бойца. Кто он, что с ним, почему к нам - понятия не имею!

- А откуда его привезут?

- Из военного госпиталя. Там его смотрел профессор Аккерман и пришел к заключению, что это наш больной.

- Аккерман? - вскинула тонкие нитки бровей Акимова, - а какое отношение Аккерман имеет к психиатрии?

- У военных и стоматолог роды примет! - отрезал Ольшевский и, услышав шум подъехавшего автомобиля, сделал шаг к окну.

Поскользнувшись на недотаявшем ледке, у больничного крыльца тормознула санитарка-полуторка. Выскочивший из кабины солдат одернул короткий, чистенький бушлат, закинул на плечо автомат и вбежал по лестнице, исчезнув из поля зрения Ольшевского. Через минуту на крыльце появились две санитарки - крупные женщины, составлявшие главную тягловую силу больницы, - с носилками, покрытыми несвежей простыней.

- Вот сейчас все и узнаем, - кивнул в сторону окна Ольшевский, - кажется, привезли «бесценный груз», идите, встречайте.

Акимова нехотя поднялась со стула, по пути к двери свернула к окну, бросила взгляд на возню возле машины. Санитарки вместе с бойцами пристраивали к фургону носилки. Акимова пожала плечами и решительным шагом вышла из кабинета. Она спустилась по лестнице, шагнула в коридор приемного отделения и почти столкнулась с высоким, широкоплечим сержантом в отутюженной полевой гимнастерке и начищенных хромовых сапогах.

- Где мне ваше начальство найти, уважаемый товарищ доктор? - спросил он, оглядывая стройную фигуру Акимовой.

- А вы кто?

- Сержант Павленко, контрразведка «Смерш». Вашему главврачу звонили по поводу одного больного.

- Из военного госпиталя?

- Так точно. Мы его привезли.

- К вам пошли санитарки с носилками.

- Санитарки - это хорошо, а носилки у нас свои, из госпиталя, он на них пока и лежит. Похоже, что мне не надо искать начальство, вы в курсе дела?

- Да, он будет наблюдаться в моей палате, - Акимова исподлобья бросила взгляд на сержанта, отметив, что офицерские погоны ему подошли бы больше.

- А вас как зовут, уважаемый доктор? - игриво улыбнулся Павленко.

- Врач Акимова.

- А по имени?

- Несите больного в третью палату, там все готово, - сухо пресекла попытки ухаживания Акимова.

- Есть, товарищ доктор, хотя мне надо бы взглянуть на место жительства нашего подопечного… Ну да ладно… - козырнул ей сержант и загремел сапогами в сторону крыльца.

Кравченко внесли в тесную, уставленную койками комнату, которую трудно было назвать больничной палатой. Левое крыло клиники ремонтировали, поэтому приходилось ютиться, используя каждый уголок. Застеленная серым суконным одеялом кровать стояла у стены, отгороженная от высокого, под потолок, окна еще одной койкой и отделенная от двери нешироким столиком, на котором по утрам раскладывали лекарства.

- Вот сюда, - командовала черноволосая санитарка, не без интереса поглядывая на крепких бойцов, маневрировавших носилками между прижавшихся друг к другу кроватей. - Да не опрокиньте больного, он пока еще ваш, за нами не числится…

- А он и после будет наш, мы его не бросим, он нам люб и дорог, - пошутил высокий сержант.

- Так это что, вы при нем останетесь? - поинтересовалась санитарка с тайной надеждой в голосе.

- Есть такой приказ, - улыбнулся сержант.

- И жить здесь будете?

- А как же? Приказано поставить нас на все виды довольствия, включая женскую ласку.

- Уж прямо-таки и ласку! Каши дадим, а остальное заслужить надо.

- Так заслужим! Вас как зовут? - сержант вытащил из-под Кравченко носилки и протянул чернявой санитарке для знакомства руку.

- Ее зовут санитарка Богданова, - раздался за спиной игривого сержанта голос Акимовой, - и попрошу вас, товарищи военные, в палату без халатов впредь не входить; это не казарма и не штаб, а медицинское учреждение. Халаты вам выдадут. Богданова, принесите два самых больших, какие у нас есть.

Санитарка недовольно повела плечами и вышла, стрельнув глазами в сторону Павленко. Доктор присела на кровать, пощупала пульс больного, заглянула в зрачки.

- Когда он потерял сознание? - тревожно спросила она сержанта.

- А мы думали, что он спит, - простодушно ответил боец, - да мы его такого из госпиталя забрали.

- И человека погрузили в машину в таком состоянии?! - почти крикнула Акимова.

- Да вы не волнуйтесь, доктор, это заключенный, он под следствием.

- Это не лишает его права на гуманное обращение. Где сопроводительные документы?

- Вот бумаги, которые приказано вам передать, - Павленко протянул тонкую картонную папку с написанной чернилами фамилией «Кравченко». - Смотрите, доктор, больной глаза открыл.

Кравченко тихо простонал и приподнял опухшие, синеватые веки. Взгляд его остановился на верхней планке дверного проема и замер.

- Вы слышите меня, больной? - вкрадчиво произнесла Акимова, взяв Кравченко за руку.

Больной кивнул, не отводя глаз от двери.

- Вы можете отвечать на мои вопросы?

Кравченко медленно повернул голову к стене и закрыл глаза.

- Хорошо, я осмотрю его позже, - Акимова встала, взяла с тумбочки папку «Кравченко» и стала пробираться к выходу. - А вы, пока не принесут халаты, побудьте в коридоре, - обернулась она в сторону Павленко и его напарника.

- Вот Овчинников посидит за дверью, а уж я покараулю здесь, доктор, вдруг больной чихнет или водички попросит - некому подать, все немощные вокруг, - произнес сержант с неизменной улыбкой, но в голосе его прозвучала непреклонность.

Акимова поняла, что настаивать бессмысленно, к тому же по коридору уже шлепали тапочки санитарки Богдановой, несущей два огромных халата. Доктор открыла кабинет заведующего отделением, служивший пристанищем дежурному персоналу, устроилась за столом, обмакнула перо в чернила и начала заполнять бланк.

«История болезни №24

Минская областная психиатрическая больница

Больной КРАВЧЕНКО Борис Михайлович, 1920 года рождения, заключенный. Поступил 2 марта 1946 года. Диагноз: реактивное состояние.

2 марта 1946 г. Поступил из госпиталя в тяжелом состоянии (доставлен в палату на носилках) с диагнозом: реактивное состояние на астенизированной почве. Больной вялый, на вопросы отвечает медленно, с трудом…»

- Ну-ка примерьте, все равно других нет, - чернявая санитарка положила на спинку стула два халата и присела на край кровати, по-хозяйски подвинув ноги небритого старика, внимательно наблюдавшего за происходящим.

Павленко и Овчинников натянули поверх гимнастерок халаты, оказавшиеся им на удивление впору, взглянули друг на друга и расхохотались.

- Ну, ты, сержант, прямо профессор! - подмигнул Овчинников и слегка толкнул в бок санитарку, - как тебе, Богданова?

- Хорош! - склонила на бок голову санитарка. - А вы где ночевать-то намерены?

- Устроит, наверное, ваш заведующий.

- Устроит, жди, тут больным не протолкнуться, а еще вы со своими пулеметами будете по коридорам шастать. Да и вам самим неудобство: не умыться, не побриться, не выспаться. Есть у меня уголок, - кокетливо произнесла Богданова, - могу пустить на первое время…

- Хоть побреемся-умоемся, - Овчинников вопросительно взглянул на старшего.

- А выспимся ли? - сержант с ухмылкой кивнул на Богданову.

- Ну, ты и озорник, сержант, - рассмеялась та, - прямо ни о чем другом вы, мужики, и не думаете…

- Только о том, как бы поспать, - закончил за нее Павленко, - за войну-то недоспали…

- А ты на войне-то был? Тебе и лет, наверное, не больше двадцати, - пропела Богданова.

- Двадцать два, красавица, - в тон ей ответил Павленко, - а на фронте с 42-го.

- В пехоте иль в танкистах? - донимала санитарка.

- Мы по особой части, смотрели, чтоб чужие в наш огород не забредали. Ну, ладно, Овчинников, ты пока подежурь возле больного, а я пойду жилье обустраивать.

- Только у меня двоим тесновато будет, - предупредила Богданова.

- А мы по очереди: один здесь приболевшего караулит, а другой тебя стережет, потом меняемся.

- Ну, пошли, пока обед носить не начали, - засобиралась Богданова, подталкивая сержанта к двери, - а то через полчаса и не отлучиться.

Они выкарабкались из тесной палаты. Овчинников еще раз посмотрел на уткнувшегося в стену Кравченко, поставил стул между дверью и лекарственным столиком, уселся на него верхом, повесив автомат на спинку, и задремал.

Через день Акимова записала в истории болезни: «Больной значительно бодрее. На вопросы отвечает. Опрятен. Кушает. Пульс полнее. В 4 часа пришел в сознание, удивился, что он находится в психиатрической больнице. Раздражителен. Требует усиленного питания. Резок. Угрюмый».

10 марта появилась новая запись: «В состоянии больного ухудшения. Вялый. Лежит, укрывшись с головой, отвечает неохотно. Жевательные движения».

Акимова отложила ручку. «Жевательные движения… Первоначально их не было… Обычно проявления гиперкинеза, если они присущи больному, в его поведении постоянны. Но у Кравченко я их не замечала… Это татарин, его сосед по койке, Сафиулин, тот все время жует. А теперь и Кравченко? Перенял симптом? Это что-то новенькое… Значит, Кравченко исподволь наблюдает за окружающими и формирует свое поведение сообразно месту пребывания? Но человек с органическими или функциональными расстройствами нервной системы не способен на такое. Это присуще, как правило, здоровым людям. Артистам. Хитрецам. Аферистам. Он не болен! Он симулянт».

Акимова поднялась на второй этаж, постучала в кабинет заведующего, услышала «да» и толкнула дверь. Через пару минут она вышла из кабинета и не спеша вернулась в отделение. Ольшевский выслушал ее сомнения и порекомендовал оставить их при себе.

- Вы хороший врач, Акимова, у вас есть будущее, не лезьте в это дело с головой. Нам приказано «наблюдать», а не диагностировать и лечить, а уж тем более разоблачать! Так что смотрите, записывайте и ко мне по этому поводу не ходите. У вас есть множество заслуживающих профессионального внимания больных. Вот о них я готов говорить с вами в любое время. Что же касается Кравченко, понадобитесь - я вас вызову.

К некоторой грубоватости главврача в больнице относились снисходительно: поговаривали, что не склеилось у него в личной жизни; что, якобы, звали работать в Москву, в институт судебной психиатрии имени Сербского, но в последний момент место занял сынок какого-то большого начальника; что хотел посвятить себя науке, а на него повесили наполовину разваленное больничное хозяйство, - словом, впору самому с ума сойти, а не психов лечить.

Акимова, как все, жалела Ольшевского и привычно сносила его беззлобное хамство. Кравченко же все больше становился ей интересен. Мелькнула даже мысль о диссертации: «Моделирование симулятивных симптомов» или что-то в этом роде.

12 марта Акимова записала: «Больной лежит на постели, укрывшись с головой. На вопросы не отвечает. На окружающее не реагирует. Неопрятен. Постоянные жевательные движения».

15 марта: «Больной лежит в постели. Настроение подавленное, часто слезы на глазах. В контакт не вступает, на вопросы не отвечает. При попытке с ним заговорить натягивает на голову одеяло. На окружающих не реагирует. Неопрятен с мочой».

22 марта: «Периодические отказы от еды».

10 апреля: «Дезориентирован в окружающем пространстве. Находится как бы в сонном состоянии. Все время одинаковые механические движения: часто моргает и все время жует. На вопросы отвечает не всегда, часто повторяет одни и те же слова».

Акимова поражалась способности Кравченко отбирать из поведения окружавших его психически больных людей и примерять на себя только те проявления, которые не вступали в противоречие друг с другом, в совокупности образуя картину настоящего заболевания. Она не сомневалась, что Кравченко талантливо играет. Но для кого? Где тот зритель, которого надо убедить, уверить, разжалобить, заставить плакать или смеяться, но, главное, действовать?! Действовать в интересах актера-симулянта. Кто в партере? Два охранника, которых больше интересуют пышные формы санитарки Богдановой, нежели содержание разыгрываемого Кравченко спектакля? Ольшевский, который лишь однажды завернул на обходе в третью палату, искоса взглянул на Кравченко и поспешил дальше? Она, врач Акимова, ведущая постоянное наблюдение больного? Наверное, сначала нужно понять, а ради чего весь этот театр? Что должно произойти перед тем, как упадет занавес? Соберется комиссия, которая признает Кравченко психически больным, а значит, неспособным отвечать за какое-то совершенное им преступление? Если так, то люди в погонах теребили бы врачей с утра до ночи: «Вы что там, настоящего придурка от симулянта отличить не можете? У нас следствие стоит, а вы молоточками по коленкам стучите и консилиумы проводите? Преступник должен на нарах лежать, а он у вас под одеялом греется и котлеты жрет? Чтоб завтра было надлежащее заключение, иначе послезавтра мы проверим, а не проживали ли ваши родственники на временно оккупированной территории?» Так уже было не раз: привезут из тюрьмы горемыку, а через неделю - давай бумагу, куда его: назад в тюрьму или под капельницу. А Кравченко… Больше месяца прошло - и никто не звонит, не торопит, не требует. Странно…

20 апреля Акимова, как всегда, шла в третью палату в конце обхода, чтобы не торопясь посмотреть на Кравченко, подметить перемены в его поведении. По коридору часто-часто зашлепали тапочки Богдановой, тапочки, которые невозможно было ни с чем спутать. Акимова обернулась и увидела санитарку, бегущую с кувшином воды в руке.

- Горим, доктор, горим! - крикнула она, обгоняя Акимову.

- Где горим? - встревожилась врач.

- В третьей… Кравченко горит… - выдохнула Богданова, проносясь мимо.

Акимова вбежала в палату, когда санитарка вылила последнюю порцию воды на тлеющую под Кравченко простыню.

- Он курил лежал… лежал, курил… папироса курил… - то и дело моргая и заикаясь рассказывал Сафиулин, - потом дым пошел… из кровати дым пошел… из него дым пошел… из матрас дым пошел… везде дым, дышать воздух нет… я кричу - «горим!»… он лежит… он молчит… он горит… умер, наверное… сгорел совсем… голова сгорел…

Акимова решительно протиснулась к кровати Кравченко, легко отодвинув грузную фигуру Богдановой. Больной лежал, неподвижно глядя в потолок. Из залитого водой матраца сочился едкий дымок, запах горелой ваты неприятно щекотал ноздри, щипал глаза. Акимова подняла остатки обгоревшей простыни и увидела на теле больного следы ожогов.

- Вам больно, Кравченко? - спросила она, стараясь не терять глаз больного, - вот здесь… и здесь.?

Кравченко медленно повернулся к стене и натянул на голову одеяло. Зацепившись автоматом за дверной проем, в палату влетел Овчинников с алюминиевой кружкой в руке.

- А я за киселем на кухню ходил, - растерянно оправдывался он, - слышу, кричат «пожар!»… я бегом… что случилось-то?

- Вам не следует надолго покидать больного, - строго произнесла Акимова, - приведите все в порядок, Богданова, смените ему постель, положите новый матрац. Я пришлю медсестру обработать обожженные места.

- Матрац, матрац… Где ж его взять-то? - недовольно буркнула санитарка.

- Поищите, в своих запасах.

- Запасы… как будто этих запасов бездонная бочка… - ворчала Богданова, поднимая с постели Кравченко и усаживая его на стул, - ух ты, а здорово обгорел, болезный. Посмотри за ним, а я в кладовку, - бросила она Овчинникову и вышла из палаты.

20 апреля Акимова записала в истории болезни №24: « На вопросы не отвечает, не общается. На внешние раздражения не реагирует. Во время курения на его койке загорелись простыня и матрац, а он даже голову не повернул в ту сторону. Много спит или лежит с открытыми глазами, устремив взор в одну точку».

…Он не среагировал на боль, - крутилось в голове Акимовой, - хотя ожог должен был просто выбросить его из постели. Он должен был искать воду, что-нибудь холодное, к чему можно прислониться и купировать боль. А он лежал неподвижно. Может, я не права и у него и в самом деле серьезные отклонения в психике? Но Сафиулин, психопатический больной со стажем, в диагнозе которого нет сомнений, не на шутку испугался огня. Да и остальные в палате встревожились, отреагировали. Все, кроме Кравченко! Что это? Результат волевого усилия? Крепкий парень! И такого доверили охранять этим двум олухам?! Один у Богдановой отсыпается, другой за киселем пошел, а скорее, к девчатам на кухню; есть там одна, Татьяна… Зайти еще раз к Ольшевскому? И получить отповедь? Успокойся, Акимова, у тебя кроме этого Кравченко два десятка по-настоящему больных, которым нужна твоя помощь, иди к ним - целее будешь.

30 апреля в истории болезни Кравченко появилась запись: « В течение 20 минут с больным было четыре припадка. Тонические судороги при отсутствии зрачковых рефлексов. Больной во время припадков покрылся весь потом. После припадков заснул».

6 мая: «Припадков не наблюдалось. В контакт с окружающими не вступает. Неподвижно лежит, устремив взгляд в потолок, и жует. На вопросы шепчет что-то нечленораздельное. Много спит. Иногда отказывается от еды».

- Ну что, я пошел, счастливо подежурить, - Овчинников подмигнул Павленко, - вы сегодня на пару с Богдановой в ночь заступили, не соскучишься.

- Да уж постараемся. Соловьи-то поют, заснуть не дают.

Овчинников прихватил автомат и, махнув рукой, притворил дверь палаты №3. Павленко привычно пристроился на стуле у входа и уткнулся в номер «Правды» трехдневной давности. Писали о первой годовщине Победы над фашистской Германией; о весеннем севе на Дону; о судебных процессах над немецкими прихвостнями на Кубани. Время от времени Павленко погружался в сладкую полудрему, но, как ему казалось, через мгновение просыпался, тер глаза, отгоняя сон и снова принимался бродить по газетным строчкам. К полуночи больница утихла. Богданова пару раз заглянула в «третью», принесла кружку чая с ломтем белого хлеба, поворчала на ленивую и неповоротливую напарницу, за которую все приходится делать самой, и зашлепала своими тапочками по коридору.

Павленко подложил под голову сложенное вчетверо одеяло и решил основательно прикорнуть, перекрыв вытянутыми ногами узкий проход к входной двери. Он закрыл глаза и постарался представить свою деревню неподалеку от Запорожья - еще не вошедший в берега после весеннего разлива Днепр, хлопотунью-мать, вечно собирающую в дорогу кого-нибудь из их большой семьи.

- Иван!.. Ваня! - раздался из коридора чей-то женский крик, - зайди в первую, тут разбушевались, помочь надо!..

Павленко мотнул головой, стряхивая остатки сладких видений, глянул на зарывшегося в одеяло Кравченко и выскочил за дверь. Из соседней палаты доносился шум. Сержант в два шага пересек узкую полоску коридора и очутился в «первой», где Богданова с напарницей, высокой, жилистой Нинкой, пытались уложить на кровать размахивающего руками больного. Это был поступивший накануне молодой парень из Смолевичей, бывший фронтовик, коренастый и настырный. Он выкрикивал что-то несвязное, время от времени отбрасывая от себя навалившихся на него санитарок; ухватившись за дужку кровати, пытался встать. Павленко протиснулся между пыхтящими, растрепанными женщинами, коленом прижал буяна к металлической раме больничной койки и ловко обмотал полотенцем руки больного.

- Давай простыню, а то из этого капкана он в момент выскочит, - скомандовал сержант Богдановой.

Чернявая шустро выхватила из-под разбушевавшегося простынку, скрутила ее жгутом и протянула Павленко. Тот в несколько движений обвязал буяна ниже груди, притянув локти к туловищу, и закрутил узел. Второй простыней связали ноги от щиколоток до колена.

- Вот теперь не убежит, - улыбнулся сержант и присел на кровать, - а с чего это он, вроде тихий такой был?

- А кто его знает! Как бес вселился: начал все крушить, больных на пол сбрасывать. Вон, деду Серафиму лоб поцарапал. Ты как, дед? Ну, потерпи, сейчас я тебе зеленкой прижгу.

- Что бы вы без меня делали, милые девушки, - присвистнул Павленко, приводя в порядок гимнастерку, поправляя ремень с висящим в кобуре «ТТ».

- Да пропали бы, ненаглядный ты наш, - картинно заголосила Богданова.

- Ладно, пойду вздремну на посту, вы мне такой сон перебили!

Павленко перешагнул коридор, а через мгновение санитарки услышали вопль сержанта: «Кравченко!!!»

Когда они вбежали в «третью», Павленко переворачивал пустую постель своего подопечного.

- Где он? - кричал сержант, обращаясь к обитателям палаты.

Больные натягивали одеяла, отворачивались к стенке, стараясь не смотреть на взбешенного военного. Только Сафиулин, долго заикаясь и моргая, наконец выдавил:

- Он уборная пошел… Ты ушел - и он сразу уборная пошел… Быстро пошел… Так раньше уборная не ходил… Бегом пошел…

- Может, там сидит, пронесло его, - выпалила Богданова и кинулась в коридор.

Павленко метнулся за ней. В туалете никого не было. Павленко заглянул в бачки унитазов - они были полны водой.

- Здесь его не было, - крикнул сержант, - давай, поднимай Овчинникова, а я по коридорам пробегу и в сад. Сколько время-то?

- Половина четвертого ночи… Седьмое мая сегодня… - растерянно пробормотала Богданова и пошлепала к выходу на улицу, - что ж теперь будет-то, Вань? - обернулась она на ходу.

- Буди Овчинникова и никому ни слова! Сами разберемся! Бегом!

Через полчаса безуспешных поисков стало ясно, что в ночь с 6 на 7 мая 1946 года из Минской областной психиатрической больницы бежал агент немецкой разведки Кравченко-Доронин.

Глава седьмая. Запрос

- Да-а, интересная «история болезни», - прокурор Мозгов ткнул в пепельницу давно погасшую папиросу и отхлебнул остывшего чая. - Может, Белкина еще в буфет послать, ты как, Никишин?

- Это мы так с вами, товарищ полковник, до вечера чаевничать будем.

- Тогда давай заканчивать.

- Тогда самое любопытное из больничной «одиссеи» Кравченко-Доронина.

- Так все предыдущее - только увертюра, а оперу ты только сейчас запоешь?

- Нет, опера прозвучала, остались две-три арии. Дебошир, которого кинулся усмирять Павленко, на следующий день был выписан из клиники в связи с резким улучшением здоровья. Бывает же так! Следователи, допрашивавшие персонал о той «веселой» ночке, так и не смогли выяснить, а кто же позвал на помощь сержанта Павленко. Богданова и ее напарница боролись с буяном в палате, а голос Павленко слышал из дальнего конца коридора. Но кроме двух санитарок в эту ночь в больнице никого не было! Больные женщины? Их на ночь просто запирали в палатах, да и размещались они этажом выше. Дальше, Кравченко бежит из больницы в ночь с 6 на 7 мая. По всем воинским уставам сержант Павленко обязан был немедленно доложить о происшествии дежурному по Управлению контрразведки, а наутро написать подробный рапорт на имя своего начальства. В лучшем случае, к обеду и Павленко, и Овчинников должны были сидеть под замком. Но Павленко докладывает в «Смерш» о побеге Кравченко спустя четыре дня! Только 10 мая, в 14.00! Объяснение? Читаю протокол: «…Я и Овчинников рассчитывали его сами поймать, а потом доложить». Если бы это написал пацан, отсидевший всю войну с мамкой в Ташкенте, а вчера призванный послужить, я бы еще поверил в его искренность. Но пишет фронтовик, награжденный орденом «Красной Звезды» и медалью «За отвагу», сержант военной контрразведки, знающий цену каждой минуте, когда идет охота за врагом. Пишет человек, понимающий, что день промедления - дополнительные пять лет лагерей, если за халатность не подведут под ВМН!

- Какой прокурор… Я бы, может, пожалел парня, а кто другой запросил бы на полную катушку.

- И Павленко не мог об этом не знать! Не дурак! Но четыре дня он ищет опытного агента абвера под кроватью, за шкафом и в кустах больничного сада!

- Хорошо, а персонал больницы? У них-то должен был сработать инстинкт самосохранения.

- Товарищ полковник, вы, как всегда, в точку!

- Не льсти, Никишин! Во-первых, не умеешь; во-вторых, не тому льстишь; в-третьих, тебе от меня ничего не надо. Наоборот, какую поблажку тебе не предложишь - ты отказываешься. Дуй дальше про Кравченко.

- Врач Акимова 7 мая, не обнаружив своего пациента на больничной койке, трясущимися руками - видно по почерку - пишет записку о побеге. И не главврачу, не в здравотдел, а, как положено, в Управление контрразведки! Но записка эта лежит в чьем-то столе вплоть до поимки Кравченко!

- С чего ты взял?

- Если бы она пошла в дело, перво-наперво уже 7 мая арестовали и допросили бы Павленко и Овчинникова! А они вели «розыски» Кравченко аж до 10-го числа! Значит, кто-то придержал докладную врача Акимовой. Кто? Ну, об этом мы вряд ли когда узнаем, хотя с того мая прошло всего десять лет. Но на этом странности не кончаются. Кравченко «гуляет» почти неделю. Его задерживают двое ребят из охраны железнодорожного полотна 12 мая. Да как задерживают! Он сам идет на них! Офицер абвера, занимавшийся разведкой дислокации партизанских формирований, имеющий четыре боевых награды рейха, знающий на зубок законы конспирации, два месяца успешно симулировавший психическое расстройство, вдруг топает по железнодорожной насыпи в несуразном наряде, без документов прямо на пост НКВД! Как будто договорились: ты убежишь, а мы тебя потом поймаем.

- А может, он и впрямь сбрендил в этой психбольнице? Я как-то был там пару раз по делу - тягостное впечатление, скажу тебе. Я диву давался, как там врачи еще сами не свихнулись. Тут иной раз по службе на дурака нарвешься, день в себя прийти не можешь. А там же сутки напролет с ненормальными! О-о, врагу не пожелаю.

- Да нет, Кравченко был в своем уме и трезвой памяти. Его взяли 12-го. Через 10 дней, 23 мая 46-го собирается комиссия в составе: заведующий областной психиатрической больницей Ольшевский, ординатор той же клиники Акимова и ассистент психиатрической больницы Плавинский. Эта комиссия в присутствии прокурора Белорусского военного округа Боровицкого в помещении Управления контрразведки освидетельствовала заключенного Кравченко Бориса Михайловича (он же Максимов Леонид Петрович), обвиняемого по статье 58-1 «б». Вот что они пишут: «В настоящее время Кравченко жалоб на состояние здоровья не предъявляет. Объективными исследованиями установлено следующее: Кравченко правильного телосложения, нормальной упитанности, со стороны внутренних органов без патологических отклонений. Очевидных расстройств центральной нервной системы не отмечается. Исследуемый ориентирован в окружающей обстановке, в инкриминируемых ему преступлениях. Мыслительные функции патологических отклонений не обнаруживают. Настроение ровное. Мимика и движения вполне адекватны. Память не нарушена. Комиссия пришла к заключению, что Кравченко, он же Максимов, признаков психического заболевания не проявляет и в отношении инкриминируемых ему преступлений является ответственным и вменяемым». Подпись, печать, как положено!

- Вот что значит контрразведка! Два месяца он лежал в психиатрической клинике - и все принимали его за дурачка: кормили таблетками, горшки за ним выносили. Он, извини меня, писал под себя - а доктора хлопотали: «Ах, несчастный, ему все хуже, скоро по-большому в постель накладывать будет». А тут привезли в контрразведку - и махом выздоровел! Те же врачи хором пропели - здоров, умен, к тюрьме готов! - Мозгов закурил, выпустил облако дыма, прошелся по кабинету, лицо его посерьезнело. - Мне кажется, эта комбинация преследовала некую цель, во имя достижения которой Кравченко сначала должен был выглядеть заблудшей, раскаявшейся овцой, чтобы уберечь его от «вышки». А потом - коварным, хитрым, изворотливым шпионом, который так и норовит надуть следствие, сбежать, чтобы снова вредить нашей стране.

- И здесь вы в точку. Это без лести! Вот смотрите, два документа. Первый датирован июлем 46-го года. Это характеристика на агента Кравченко-Максимова, участвовавшего в операции нашей контрразведки под кодовым названием «Костры». Читаю: «Перевербованный агент германского разведоргана “Абверкоманда 103” “Кравченко” с санкции начальника ГУКР “Смерш”» - а им тогда был расстрелянный в декабре 54-го Виктор Семенович Абакумов - так вот, Кравченко «использовался в оперативных целях до мая 1945-го». В легендируемую группу Кравченко германской разведкой пять раз доставлялись на самолетах и сбрасывались на парашютах грузы с оружием, деньгами, питанием для радиостанции, продуктами, обмундированием. В период использования «Кравченко» по делу «Костры» он добросовестно выполнял даваемые ему задания, проявлял инициативу в составлении проектов агентурных комбинаций, а также участвовал в операциях по приему грузов, сбрасываемых с немецких самолетов. При участии «Кравченко» был задержан агент-парашютист германской разведки Е. Юхимук. Подписано офицерами Управления контрразведки Белорусского военного округа в июне 46-го. Не проходит и года, как появляется справка по следственному делу Кравченко, в которой говорится: «… к выполнению заданий наших органов относился пассивно, никакого желания не проявляя, вызывал подозрения в двурушничестве, так как по своим убеждениям является антисоветской личностью и социально опасной для общества. Будучи арестованным за активную преступную деятельность в пользу немцев, Максимов-Кравченко, имея намерение скрыться от ответственности за совершенные преступления, 11 апреля 1945 года бежал из-под стражи. После этого, будучи водворенным в тюрьму, он вторично, в мае 1946-го, совершил побег, симулировав психическое расстройство. В этот раз скрывался в течение 12 суток и только принятыми активными мерами розыска был задержан. Начальник Управления контрразведки МГБ Белорусского военного округа, генерал-майор Ермолин. Февраль 1947-го». Каково?

- Обе характеристики - для наградного отдела. Первую можно посылать в Министерство обороны СССР, глядишь, простят грехи, а то еще и дадут какую-нибудь медаль. «За победу над Германией»… А с бумагой от генерала Ермолина можно прямиком топать к Гелену - и на работу устроит, и деньжат подкинет, - Мозгов внимательно посмотрел на Никишина, погасил папиросу, достал из быстро пустеющей коробки новую, начал медленно разминать. - Что ты предлагаешь? По глазам вижу, хочешь докопаться, понять, прав ли ты в своих догадках… Попробуй! Но как только почувствуешь, что уперся в стену, брось! Это не наше дело. И не надо мне толковать про законность: коли сделанное на пользу стране, то оно и законно.

Никишин извлек из папки две отпечатанных на машинке странички, пока полковник прикуривал, пробежал их глазами и положил на стол перед Мозговым. Это был проект запроса военной прокуратуры Белорусского военного округа начальнику Особого отдела КГБ при Совете Министров СССР по Белорусскому военному округу генерал-лейтенанту Едунову.

«…В процессе расследования по делу Максимова-Кравченко целый ряд существенных обстоятельств не установлен, показания Максимова-Кравченко-Доронина проверены поверхностно, противоречия в его показаниях не устранены; почему Максимов-Кравченко-Доронин неоднократно изменял свои показания - не выяснено; прохождение его службы в Советской Армии и в партизанских отрядах, обстоятельства, по которым он оказался в немецкой разведке, по архивным материалам не проверены.

Для того, чтобы прояснить картину преступления Максимова-Кравченко-Доронина, необходимо:

истребовать из Центрального архива Советской Армии личное дело Максимова-Кравченко-Доронина, запросить наградной отдел Управления кадров Советской Армии, кто был награжден медалью «За отвагу» №422033, орденом «Красная Звезда» №148266;

запросить из органов ЗАГС Москвы и Белинского района Пензенской области документ о рождении Максимова;

запросить партархивы Калининского обкома, ЦК КП Белоруссии и другие архивы, состоял ли Максимов-Кравченко-Доронин в партизанских отрядах;

истребовать и приобщить к делу материал, оформленный на Максимова-Кравченко-Доронина о явке с повинной Краснинским НКВД Смоленской области;

запросить Центральный Особый государственный архив и другие архивные органы, не значится ли агентом немецких разведорганов Максимов-Кравченко-Доронин, окончивший в Кенигсберге, Борисове или Минске шпионско-диверсионную школу;

проверить через разведуправление Генерального штаба Советской Армии, выполнял ли Максимов-Кравченко-Доронин специальные задания командования 4-й Ударной армии;

с учетом материалов дополнительной проверки допросить Максимова-Кравченко-Доронина, устранив в его показаниях противоречия, выяснить, почему в процессе расследования он неоднократно менял свои показания».

Мозгов дважды внимательно прочитал текст запроса, закурил очередную папиросу, молча прошелся по кабинету.

- Сколько ему еще сидеть? - спросил он у Никишина.

- Еще четыре года, - без запинки ответил майор, догадавшись, что речь идет о Кравченко, - он получил в 46-м пятнадцать, уехал в Воркуту.

- Переписка по нашему запросу будет тянуться не меньше года. Если он помер в лагере, вся работа теряет смысл. Главное - с ним поговорить. Надо выяснить, где он, жив ли.

- К сожалению, это вне наших полномочий. Как КГБ распорядится.

- Я попробую переговорить кое с кем. Но у меня спросят, а зачем тебе, Мозгов, это надо? И что я скажу? Что у меня работает уважающий букву закона Никишин, который столкнулся с прецедентом в юридической практике: бывало, что сажали неизвестно за что, бывало… Но чтоб посадили неизвестно кого - это в диковинку! Ладно, попробуем!

Мозгов взял со стола ручку и поставил размашистую подпись под представлением:

ВРИО военного прокурора БВО

Полковник юстиции МОЗГОВ

27 августа 1956 года.

Глава восьмая. Никто

Мозгов не ошибся: проверка прокурорского запроса заняла больше года. Начальник Особого отдела КГБ при Совете Министров СССР по Белорусскому военному округу полковник Ждановский, которому генерал Едунов поручил заниматься этим делом, ответ в прокуратуру прислал в начале ноября 1957-го. Это был опечатанный сургучом конверт с грифом «Секретно», который принес спецкурьер и сдал под расписку лично Мозгову. Тот сразу вызвал Никишина, с усмешкой буркнул: «На, дождался!», - и протянул пухлый пакет.

Притворив дверь кабинета, Никишин некоторое время молча смотрел на конверт из грубой серо-коричневой бумаги. За свою жизнь в прокуратуре он перевидал сотни официальных конвертов; и побольше, и присланных с такого верха, что перед ними хотелось встать, вытянуться и прошептать первые строчки гимна. В них лежали бумаги, кому-то дающие жизнь, у кого-то ее отнимающие; раскрывающие секреты, узнать которые были бы рады за пограничной чертой; бумаги, свергающие с пьедесталов вчерашних кумиров и вершителей судеб, превращающие их имена в прах и пыль. Но такого волнения, как перед этим, невзрачным с виду письмом, Никишин не испытывал давно. Он понимал, что его логика, служебное положение, душевная страсть, в конце концов, вряд ли смогут что-то изменить в деле знакомого ему лишь по протоколам и маленькой фотографии Максимова-Кравченко-Доронина. Да и не собирался он ничего менять, даже если бы в этом, пока еще запечатанном конверте таилось неожиданное подтверждение его, Никишина, догадок и предположений. Он уже признался себе, что первоначально проснувшееся профессиональное возмущение наспех «сляпанным» уголовным делом уступило место… обывательскому любопытству, желанию разгадать кроссворд, составленный разведкой. Вот только чьей? Абвером или нашим «Смерш»?

Он разрезал ножницами пакет, в котором лежали аккуратно подобранные справки на бланках официальных организаций. Никишин разложил их на столе, как карты в пасьянсе, и наугад взял первую попавшуюся на глаза. Это был ответ из Москвы.

«… Не представляется возможным подтвердить, являются ли Кравченко Михаил Васильевич и Кравченко Софья Павловна родителями Кравченко Бориса Михайловича. Актовые книги о рождении и смерти за проверяемые годы в архивах ЗАГС г.Москвы сохранились не полностью.

Сведениями, действительно ли Кравченко Борис Михайлович с 1927 по 1930 годы воспитывался в детском доме Сокольнического района, а в 1930 году был взят на воспитание гражданами Сметаниными, не располагаем, ввиду отсутствия архива за эти годы.

Начальник ПРО УВД г.Москвы

подполковник Тимофеев».

Никишин хмыкнул: «Вот так, может, жили в Москве Михаил Васильевич и Софья Павловна Кравченко, а может, и нет. Может, был у них сынишка Борька, которого после их смерти взяли в детдом, а может, и не было. Документик… Ладно, пошли дальше. Допустим, что версия с Москвой придумана Кравченко или его начальниками. Какими? Ладно, это потом… Забудем, что он Кравченко и пойдем по тропинке, протоптанной капитаном Афониным, который 7 февраля 46-го сказал… агенту, задержанному с документами на имя “Доронин”: “Ты не Кравченко, ты - Максимов!” и тот взял под козырек. Максимов… Максимов. Ну-ка, что там в протоколе допроса?»

Никишин открыл железный шкаф, уставленный папками, и достал средней толщины «кирпич» с делом «Максимова-Кравченко». Полистал, нашел нужную страницу, нацепил очки и побежал по строчкам:

«Максимов… 1920 года рождения…село Голодяевка, Белинского района, Пензенской области». Он перевел взгляд на разложенные по столу листки с ответами и нашел нужный.

«Вот… Справка, выдана Свищевским райбюро ЗАГС Пензенской области в октябре 56-го… Максимов Леонид Петрович родился в селе Голодяевка. 28 августа 1920 года. Родители - Петр и Наталья Максимовы. Та-ак… В 31-м Максимовы переезжают в Киргизию… Кой черт их туда понес? Родни там, судя по документам, нет и не было, край голодный. Куда они приехали? Чолпан-Ата, Иссык-Кульского района, конезавод № 54».

Никишин сдвинул на лоб очки, пошелестел разложенными по столу бумажками и довольно крякнул:

- Ага… «Начальнику Особого отдела КГБ СССР полковнику Ждановскому. Сообщаем, что учебу в 1932-1933 годах Максимова-Кравченко-Доронина, а также работу его отца на конезаводе №54 ввиду отсутствия архивных документов подтвердить не можем.

Опросом старожилов конезавода № 54 установлено, что в 1931-1933 годах в селе Чолпон-Ата работал садовником Максимов, но является ли он Максимовым Петром, они не знают… Начальник УКГБ по Иссык-Кульской области… октябрь 1957-го…» Странно. Обычно запоминают по именам. Был какой-то Петька-Васька, а фамилию у него мы и не спрашивали. А тут наоборот… Может, там у них в Киргизии так принято? Не знаю… Ну, ладно, пошли дальше. После этого… как его… Чолпон-Ата Максимовы переехали в Таласский район…. Конезавод № 113… Там Борис и школу должен был окончить и срок получить по статье 162. Вот она, справка… «Полковнику Ждановскому. На ваш запрос сообщаем, что проверкой по спискам Таласской средней школы №2 в 1939 году в числе окончивших 10-й класс Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко Борис Михайлович, не значится. Также о его судимости в 1939 году в Таласском нарсуде данных не имеется…. Подпись - уполномоченный КГБ капитан Лунников». Погоди, погоди…

Никишин снова задрал очки и полез в том дела «Кравченко». Он долго перебирал страницы, наконец, остановился и удовлетворенно сдвинул брови к переносице:

Вот… «Постановление об уточнении фамилии и других биографических данных… Судим на один год ИТЛ…в 1937 году… проверкой личность Максимова и указанные данные подтверждены….» Какая проверка? Когда этот было? 7 февраля 46-го. Допрашивал капитан Афонин… Угу… А вот 16 июня того же, 46-го, уже после побега из больницы, его допрашивает капитан Ковш. Та-ак… Вот… « на допросе 7 февраля 1946 года вы показали, что в 1937 году Таласским нарсудом по статье 162 вы были осуждены на год принудительных работ. Вы отверждаете сейчас эти показания?

Максимов: Нет, не утверждаю. На допросе 7 февраля я по этому вопросу показал неточно. Таласским народным судом Киргизской ССР я был осужден 19 августа 1939 года по статье 162 на полтора года исправительно-трудовых лагерей. Освобожден из Самарлага 29 декабря 1940 года». Ну и ну…

Никишин встал, несколько раз прошелся по тесному кабинету и снова уткнулся в бумаги.

…Ну, дела!.. Получается, что ни в 37-м, ни в 39-м Таласский народный суд никакого Максимова не осуждал!.. А «проверка», о которой писал в протоколе капитан Афонин, - чистая липа! Погоди, погоди… А ну-ка…

Никишин опять окунулся в «дело» и через минуту победно откинулся на стуле, вытянув под столом затекшие ноги.

Вот то, что надо!.. «Начальнику Управления контрразведки “Смерш” полковнику Северухину. Сообщаем, что проверяемый вами Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, действительно проживал в совхозе “Тон” Тонского района Киргизской ССР с сентября по декабрь 1940 года, после чего выбыл, куда, неизвестно. Капитан Айджанов». Ну, капитан, не мог Максимов проживать в вашем совхозе с сентября по декабрь 40-го, потому что в это время он сидел в лагере! А если не сидел, то все равно, вся «киргизская версия» рассыпается, как карточный домик. Капитан Айджанов пишет, что Максимов «выбыл, куда, неизвестно». Это в крохотной-то Киргизии, где каждый человек на виду, капитан контрразведки не знает, куда съехал русский? А съехал он, если верить сообщению начальника Кеминского райотдела НКГБ лейтенанта Абраменко, в совхоз имени Ильича и проживал там у своих родственников, которые на момент проверки выбыли из района… неизвестно куда! Но личность Максимова Леонида Петровича старожилы по фотографии… опознали!

Никишин достал из вклеенного в дело конвертика небольшой снимок Кравченко-Максимова, повертел его в руках и вложил обратно.

Старожилы опознали? С трудом верится… Приехал в совхоз, затерянный в степи, офицер КГБ - большой начальник, собрал перепуганных стариков, сунул им фотку, спросил: «Узнаете Максимова?», они и закивали, потому как если «ата» спрашивает о чем, надо отвечать согласием, а то рассердится «ата»… Если бы родственники узнали на фотографии своего - другое дело, но многочисленные родственники вдруг все исчезли, «неизвестно, куда»! Ну, хорошо, допустим, что действительно опознали Максимова, тогда как объяснить вот этот документ? «Направляем вам справку Фрунзенского горвоенкомата об отсутствии данных о призыве Максимова-Кравченко в Советскую Армию в 1941 году, свидетельство о том, что Максимов-Кравченко в г.Фрунзе не проживал не проживает. Одновременно сообщаем, что строительного института в Киргизии никогда не было, нет его и в настоящее время. Супруги Сметанины не могли проживать по адресу Фрунзе, Садовая, 10, так как по улице Садовой имеется только нечетная нумерация домов… Подполковник КГБ Роганов». Как же попал Максимов-Кравченко-Доронин в Красную Армию… На фронт… В партизаны? Была ли та разведшкола в Липецке под командованием полковника Шидловского, которую Кравченко якобы окончил, из которой был направлен в оперативное подчинение разведотдела 4-й Ударной армии? Это что?

Никишин взял в руки бланк Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской Армии.

«Полковнику Ждановскому… Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович, 1922 года рождения, полковник Шидловский и другие лица, перечисленные в вашем письме, по учету ГРУ Генштаба не проходят. Контр-адмирал Бекренев». Но ведь в партизанах Кравченко был! Есть показания свидетелей. Должен быть ответ на запрос. Ага, вот он…

В верхней части лощеного листа бумаги значилось - «Институт истории партии ЦК КП Белоруссии». Никишин поправил очки и углубился в текст.

«Сообщаем, что Максимов Леонид Петрович (он же Кравченко Борис Михайлович) в числе партизан Белоруссии не значится. Партизанские бригады Дьякова, Марченко, Охотина действовали на территории Белоруссии в годы войны. Зам. директора института Почанин».

Рядом, видимо, не случайно, лежал протокол допроса бывшего командира партизанской бригады Ноя Елисеевича Фалалеева.

«…У меня был связной партизан Максимов, имени я его не знаю…» «Хорош командир», - хмыкнул Никишин и продолжил чтение. - «…Его посылал в разведку против немцев, но тот Максимов погиб, подорвав себя гранатой. Это обстоятельство Кравченко мог знать, будучи в партизанах, и использовать в своих целях. Он называл партизан Голенищева и Солдатенко, которые погибли. Был такой случай, что немцы в газетах объявили, что наша 4-я Белорусская партизанская бригада уничтожена. Он считал, видимо, что и я погиб…»

Никишин покачал головой : «…Понятно, что Фалалеев не скажет всего. Ему трудно признаться, что у него в бригаде долгое время работал агент немецкой разведки, а его проморгали. А то, что Кравченко там был, сомнений нет: его вспомнил начальник разведки бригады, жители Езерищ, которые видели, как он уходил в лес, как потом мотался с немцами по селам. Да и бригада Фалалеева была разгромлена по его разведданным… По его?»

Взгляд Никишина остановился еще на одной бумаге. Это была справка, подписанная следователем Особого отдела КГБ СССР майором Дубовиком.

«Борисов, БССР.

Матюшин Иван Иванович, 1898 года рождения, уроженец города Тетюш, Татарской АССР, бывший член ВКПб с 1929 года, бывший начальник отдела связи 32-й армии, военный инженер 1-го ранга.

Матюшин был арестован 19 января 1944 НКГБ СССР и 10 февраля 1945 года по решению Особого Совещания при НКВД СССР осужден к расстрелу. 3 марта 1945 года приговор приведен в исполнение.

27 января 1944 года Матюшину было предъявлено обвинение в том, что он длительное время состоял на службе в германской разведке под псевдонимом “Фролов” и являлся преподавателем радиодела в Катынской и Борисовской разведшколах.

Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко Борис Михайлович, псевдоним “Доронин”, по показаниям Матюшина и материалам архивно-следственного дела не проходят».

Никишин присвистнул, потом стал быстро перебирать оставшиеся бумаги, старательно обходя вниманием бланки «Воркутлага». Наконец, он наткнулся на то, что искал.

Первое Главное управление КГБ, ведающее внешней разведкой, сообщало:

«…В картотеке отдела оперативного учета ПГУ КГБ при СМ СССР о том, обучался ли Максимов-Кравченко-Доронин в 1942-1944 годах в немецких разведывательно-диверсионных школах в Кенигсберге (Гросдорф), Борисове (д.Печи) и Минске, сведений не имеется…»

Получалось, что Максимов-Кравченко, не оставивший ни малейшего следа своего существования в советских архивах (если отбросить заверенный факт рождения какого-то Максимова в деревне Голодяевка Пензенской области), благополучно миновал и анналы третьего рейха! Никишин провел по лицу руками, как мусульмане перед молитвой, на секунду замер в нерешительности и полез в нижний ящик письменного стола. Там, за стопкой уже ненужной переписки лежала нераспечатанная коробка «Казбека». Она хранилась там больше года, почти забытая. Никишин несколько раз порывался избавиться от папирос, подарить их тому же Мозгову, но что-то останавливало его, внутренний голос подзуживал: «Не торопись, Никишин, еще закуришь…»

Никишин извлек коробку из-под горы пересохшей бумаги, почти торжественно перетер ногтем наклейку и откинул крышку. Папиросы лежали, похожие на маленькие торпеды, готовые принять бой на стороне хозяина. Майор пошарил по столу, где всегда валялся коробок спичек на случай внезапного отключения света, прикурил и выпустил клуб белого дыма. Через мгновение голова слегка закружилась, и тут же приятный, сохранившийся в глубине памяти дурман пополз по всему телу.

Вместо того, чтобы таять под натиском интеллекта, кроссворд «Кравченко» обрастал новыми «вертикалями» и «горизонталями». Сейчас Никишин мог с уверенностью сказать, что человек, задержанный летом 44-го в Смоленской области в форме капитана с документами на имя офицера контрразведки «Смерш» Бориса Доронина, - никакой не Кравченко, и уж тем более не Максимов из деревни Голодяевка. Но спроси у Никишина, кто же это, он растерянно развел бы руками. Глубоко законспирированный немецкий агент, заброшенный к нам на длительное оседание? А черт его знает! Советский разведчик, живущий по какой-то мудреной, изощренной легенде, на которой сломит голову не только вражеская контрразведка, но и собственный «Центр»? Вполне возможно!

На столе оставалось еще несколько листков с сумрачными печатями и неразборчивыми подписями. Никишин видел в них последнюю щель, через которую можно будет хотя бы украдкой заглянуть в прихожую правды и там поговорить с единственным человеком, способным пролить свет понимания в этом темном деле. Этим человеком был Кравченко… Максимов… Доронин… - словом, тот, кого Никишин втайне окрестил «Никем». Прокуратура имела право затребовать заключенного для допроса; в конце концов, Никишин сам съездил бы в Воркуту, поговорил бы два-три часа с «Никем», - и ему казалось, что он понял бы, чья рука завела этот механизм, тикающий с середины войны. Время оформить поездку еще было: «Никто» должен был покинуть лагерь в середине 1960-го, а то и в начале 61-го… Никишин взял в руки первый листок с угловым штампом «Воркутлага».

«Максимов Леонид Петрович, 1920 года рождения, уроженец деревни Голодяевка, Белинского района, Пензенской области, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович, 1922 года рождения… по данным 1-го Спецотдела МВД СССР 25 марта 1956 года освобожден из Воркутлага МВД в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года».

Вот как! Он был выпущен вместе с пленными немцами, отбывавшими сроки в наших лагерях! Ну, ладно, тех отпустили из соображений большой политики: надо было показать торжество советского гуманизма, надо было крепить международный авторитет страны. А он-то здесь при чем? Предатель, изменник… Его подельников, на которых висело гораздо меньше вины, ставили к стенке в 45-м, 46-м. Без разговоров и оглядок на гнилую заграницу. А его! Он отсидел десять лет вместо пятнадцати и подался дышать воздухом свободы! Куда? Ага, вот…

«Воркутинский исправительно-трудовой лагерь,

Режимно-оперативный отдел

На ваш запрос… сообщаем, что Максимов Леонид Петрович, он же Кравченко-Доронин Борис Михайлович из лагеря освобожден и убыл на место жительства в г.Воркута.

Начальник отдела майор Коврежников».

Ну, а где же ему еще место, как не в Воркуте? Он и должен там быть!.. Та-ак… Вот ответ из Воркуты.

«Полковнику Ждановскому

При этом возвращаем вам отдельное требование в отношении Кравченко Бориса Михайловича - Максимова Леонида Петровича, так как последний на жительстве в г.Воркута не установлен. Зам. уполномоченного КГБ при Совмине Коми АССР майор Кудрявцев. 27 февраля 1957 года».

Никишин прочитал сообщение еще раз и хлопнул бумажкой об стол.

«Вот и все! Его нет! Он появился ниоткуда и исчез никуда… Он - “Никто”! И никто не собирается его искать! А зачем?.. Он отбыл “заслуженное наказание”, а теперь заглаживает свою вину “добросовестным трудом” в народном хозяйстве? Каким “трудом”? В каком “хозяйстве”? Черта с два! Мы даже не знаем, кто он, как его зовут, где он родился. Погоди, погоди… А кто это “мы”? Ты, майор юстиции Никишин? Окружной военный прокурор Мозгов? И все! Остальным его судьба неинтересна. А те, кого он должен заинтересовать, возможно, знают о нем гораздо больше нашего?»

Никишин взглянул на часы - без пяти двенадцать. На полдень Мозгов назначил совещание начальников отделов. Так, рутинное собрание, текучка. Никишин машинально положил в карман коробку папирос и побрел в сторону кабинета прокурора, размышляя над парадоксами «дела Кравченко».

Совещание потянуло на полчаса, но Никишину казалось, что время будто нарочно движется медленно, лениво, отпуская драгоценные минуты на пустопорожние разговоры, бесполезные споры. Он ерзал на стуле, надеясь, что это поможет приблизить момент, когда прокурор, наконец, скажет: «Ну, а теперь за работу, а вы, Никишин, задержитесь». В половине первого Мозгов произнес долгожданную фразу, но о Никишине не упомянул. Он вообще старался не смотреть в сторону майора, обращался к другим сотрудникам, хотя Никишин был уверен, что прокурору не терпится узнать, что было в конверте, принесенном сегодня утром курьером. Никишин подошел к столу, дождался, когда Мозгов закончит внушение одному из помощников, задержавшему какое-то простое и бестолковое дело, и попросил уделить ему немного времени.

- Садись, Никишин, сейчас я закончу, - бросил Мозгов, выпроводил из кабинета последнего офицера и облегченно вздохнул. - Ну, чем порадуешь? Может, Белкина сразу за самоваром послать?

- Не надо самовара, можно закурить? - произнес Никишин.

Мозгов замер, неподдельно вытаращил глаза и бросил на стол наполовину полную пачку «Беломора».

- Ты что это, приболел? Какой-то ты бледный, Никишин, а еще курить вздумал. В семье что случилось?

- В семье все в порядке, а закурил, когда почитал письмецо из Особого отдела КГБ. Папиросы в столе хранились, вот, угощайтесь, - он положил коробку «Казбека» рядом с пачкой «Беломора».

- Ну, ты гуляешь, Никишин! - Мозгов игриво поднял брови, двумя пальцами, как пинцетом, извлек из коробки папиросу, постучал о крышку, закурил. - Валяй, рассказывай.

Никишину казалось, что ему не хватит остатка рабочего дня, чтобы посвятить полковника в детали, гипотезы, версии. Но он, удивившись сам себе, уложился минут в пятнадцать. Все этот время Мозгов не сводил с Никишина взгляда, и трудно было понять, то ли он восторгается им, то ли жалеет. Когда Никишин закончил, прочитав сообщение о том, что в Воркуте Кравченко не обнаружен, в кабинете повисла пауза. Мозгов нарушил ее первым, достав из пачки «беломорину» и громко чиркнув спичкой.

- Куда-то дел зажигалку, не могу вспомнить, - пожаловался он, - она у меня с фронта, жалко терять… Так что думаешь делать?

Никишин пожал плечами и потянулся за папиросой.

- Я тут переговорил кое с кем, - Мозгов отошел к окну, повернулся к Никишину спиной, - послушал кое-какие соображения… Интересно…То, что я тебе скажу, это так, мысли вслух… Может, оно все иначе. Кто этот Кравченко на самом деле, знает, может, человек пять-шесть, не больше. Это у нас. Да у немцев трое-четверо… Когда в 44-м этого Кравченко взяли на Смоленщине, он показался рядовым диверсантом, каких ловили десятками. Но потом с ним поработали и поняли, что парень не простой: по-немецки шпарит, как мы с тобой на матерном. Хотя у тебя «черт подери» - самое страшное ругательство. Так вот, язык, в абвере его знали не последние люди.

- Как? - вдруг тихо спросил Никишин.

- Что «как»? - не понял Мозгов.

- Как с ним поработали?

- Ну, то не наше с тобой дело, уверен, что поработали в рамках социалистической законности, - Мозгов повернулся к майору и присел на подоконник, - до 45-го он изображал командира несуществующего отряда диверсантов в нашем тылу, когда «Смерш» водил немцев за нос по радио. Потом - Победа, донесения слать стало некому, хотя радиостанция для немцев так и осталась нами нераскрытой. Парня можно было тихо отпустить с миром, как «Смерш» частенько делал с теми, кто раскаялся и помогал воевать с фашистами. Ну, сам знаешь: выписывали им документы, вроде они освобождены из немецких застенков наступающими частями Красной Армии, и отправляли по месту жительства. Там их недолго держали на коротком поводке, а потом все устраивалось. Но то с рядовым «шпионским» составом. А Кравченко был рангом повыше.

- И в 46-м на него начали примерять новую биографию, - продолжил Никишин.

- Правильно. Помнишь характеристику, которую ему написали ребята, которые вели его в радиоигре? Герой, да и только! В наградной отдел! Тогда нужно было уберечь его от нас с тобой, от правосудия…Потому и биографию новую написали, в которой не было лейтенанта абвера Кравченко, а был какой-то «темный» Максимов из деревни Голодяевка, непонятно, где служивший, как оказавшийся в плену.Уберегли, отвели от «вышки», которая неминуемо ему светила, окажись он в 45-м пред светлыми очами Особого совещания.Теперь надо было чистить его немецкий мундир; лейтенант германской разведки и в русском плену должен быть «белокурой бестией». И события начинают разворачиваться, как в кино: его кладут в госпиталь - там ничего не выгорает; охрана, кругом глаз да глаз, пристрелят при попытке к бегству, и только! Его - в больницу. Там он морочит голову докторам и нянечкам, писает в штаны - кует железную легенду! А потом - героический побег. Ты правильно усмехался насчет побега: от тех ребят, которые его стерегли, мышь не ускользнула бы! А он бежит, скрывается, и попадается, когда пришла пора попасться. Тут в дело подшивается характеристика, в которой он - такой-сякой, антисоветский элемент, верный фюреру и рейху, короче - сволочь! Чуть не перегнули. Оказывается, нашелся прокурор, который настаивал на расстреле Кравченко! Я узнавал, точно.

- А мне казалось, вы забыли об этом деле, товарищ полковник.

- Закури, чтоб не казалось. И не перебивай.

- Виноват. Курю!

- Так вот, удалось отвести его не только от «вышки», но и от «четвертного» - вместо 25 лет лагерей он получает пятнадцать, и везут его в Воркуту. А там сидят большие дяди из вермахта… Смекаешь?

- Курю…

- Кури, кури. Десять лет он рядом с людьми из абвера, армейского командования. Он пилит с ними лес, он делит с ними баланду, кому-то он помогает встать на подъеме, кого-то он укрывает своим ватником, с кем-то делится своей пайкой… Десять лет! Ну, месяц его могут держать за подсадную утку, ну, полгода, - все! А он - десять лет бок о бок! Да за это время его немецкие генералы и полковники в сыновья к себе запишут! А теперь их отправили восвояси. Ты думаешь, они там папиросами на углу торговать будут? Думаешь, теперь все они - мирные граждане новой германской республики и очень любят наш Советский Союз, особенно его Заполярную часть? Сказал бы я, да ты кроме «черт подери» ничего не признаешь… Какого он года?

- По одной легенде 1920-го, по другой 22-го.

- Ему сейчас тридцать семь! В самом соку мужик! И немецкий, наверное, не забыл… Ну что? О чем задумался?

- А если он уйдет на ту сторону? Что его здесь держит? Родственники? Их нет! «Выбыли, неизвестно, куда…» Жена? Ее и не было! «Не прибыла, неизвестно откуда…» Дети?.. Любовь к Родине? Деньги?

- А уж это не наша с тобой забота. Нам решить, как с делом поступить…

- Приложим собранные полковником Ждановским справки и закроем… К чертовой матери!

- Ну и правильно, - Мозгов стал застегивать китель, - меня в штаб округа вызывают, а ты пойди домой, отдохни, я тебя сегодня отпускаю. Мы хорошо поработали с этим «Кравченко».

- В рамках социалистической законности, - произнес Никишин и, повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета.

На столе рядом с полковничьим «Беломором» осталась лежать раскрытая коробка «Казбека» со стремительно скачущим всадником.

Спустя месяц майора Никишина неожиданно для всех перевели с повышением за Байкал. Он был назначен военным прокурором крупного гарнизона неподалеку от китайской границы. Один раз он исхитрился позвонить Мозгову, рассказал, как устроился, приглашал на охоту. Но потом след его потерялся. Кто-то слышал, что какой-то Никишин погиб при исполнении служебных обязанностей.

Глава девятая. Эпилог

Рейнгард Гелен, начальник разведывательной службы ОКХ (Главного командования сухопутными войсками гитлеровской Германии), именовавшейся «Иностранные армии Востока», весной 1945-го попал в дружеские объятия американцев. Спустя несколько месяцев после окончания военных действий в Европе на совещании в узком кругу в Пентагоне он блестяще продемонстрировал свое знание Советского Союза, чем привлек к себе внимание заокеанских стратегов. С помощью Алена Даллеса и шефа стратегической разведки США Уильяма Донована в американской оккупационной зоне Гелен начал создавать прообраз будущей спецслужбы Западной Германии. Чтобы не раздражать общественное мнение как в Америке, так и в Европе, работа велась под прикрытием легенды о привлечении к сотрудничеству со Штатами немецких ученых и специалистов. Первоначально Гелен возглавлял «Компанию по эксплуатации природных богатств Южной Германии», затем некий отдел «Исторических исследований», под крышу которых стекались уцелевшие кадры абвера и разведывательных управлений РСХА.

Уже в конце 1945 года «организация Гелена» получает «жилплощадь» неподалеку от Франкфурта в районе Шпессарта. Но в начале 1946-го перебирается в небольшой городок Пуллах. Там Гелен обоснуется надолго.

Центр в Пуллахе называется «генеральной дирекцией». Как и абвер, она подразделяется на четыре управления.

Первое управление занимается разведывательной деятельностью за границей.

Второе - организует диверсии, саботаж, террор и психологическую войну.

Третье - контршпионаж. Один из его отделов (III-F) координирует контрразведывательные операции за рубежом, включая перевербовку чужих агентов, внедрение своих шпионов в агентурную сеть других государств.

Главная задача разведчика - добыча информации от «источников». В геленовской «дирекции» источники подразделялись следующие виды:

«Р» (от слова Penetrierung - проникновение) -агент, которому удалось проникнуть во вражеский аппарат и действовать там. Особо ценились агенты, сумевшие пролезть в органы вражеской разведки, либо перевербованные агенты противника, либо агенты-«двойники»;

«R» (от слова Reise - поездка, путешествие) - агент, которые, исполняя легальные служебные обязанности, совершает поездки, в которых и черпает разведывательную информацию;

«U» (от слова Uberprufung - перепроверка) - агент, сопоставляющий и проверяющий сведения;

«S» - агент, специализирующийся на сборе сведений о советских Вооруженных Силах.

От «агента-источника» информация попадает к «агенту-оценщику» - сотруднику «генеральной дирекции». Доставляет ему информацию агент-курьер, который передает и указания высшего руководства «дирекции». Если курьеры не могут доставить сведения, тогда используется радиосвязь.

Кто вербует «агентов»? Специальные сотрудники: «наводчики», «исследователи», «вербовщики», «инструкторы». Об их функциях несложно догадаться и без расшифровки.

Однако «дирекция» к началу своей деятельности уже располагала обширной агентурной сетью, оставшейся после войны от абвера и СД почти во всех странах мира, включая СССР. Кстати, без агентов Гелена, разбросанных по государствам социалистического лагеря, разведслужбы США (сначала ОСС, потом созданное на его базе ЦРУ) оказались бы в весьма затруднительном положении.

По мнению журналистов, к середине 60-х годов «ведомство Гелена» насчитывало от 5 до 10 тысяч сотрудников. Бюджет «дирекции», ставшей Федеральной разведывательной службой ФРГ, в 1967 году составлял примерно 100 миллионов марок! И это - не считая «кредитов» ЦРУ и взносов представителей крупного германского капитала.

Эксперты, пытавшиеся заглянуть за кулисы «ведомства Гелена», полагали, что больше половины его «тружеников» - бывшие служащие вермахта, а почти каждый четвертый - выходец из СС или СД.

К полудню Агилас, небольшой городок на юго-восточном побережье Испании, замирал. Взобравшееся в зенит солнце заставляло жителей искать спасения за плотно закрытыми ставнями сложенных из камня невысоких домов. Но и там не успевшие остыть за ночь стены лишь укрывали от беспощадно жалящих лучей, не суля ни малейшей прохлады.

Пустели улицы, кафе, и лишь прибрежные забегаловки, продуваемые легким средиземноморским ветерком, манили желанной свежестью.

Мигель Пиньедо, небольшого роста седовласый крепыш в фартуке, прикрывающем загорелый мускулистый торс, проворно сновал между столами своего кабачка с немудреным названием «Грот», успевая переброситься словечком-другим с завсегдатаями заведения, поменять опустевшие кувшины на новые, наполненные теплым красным вином, обмахнуть торчащим из-за пояса полотенцем освободившиеся места. Пиньедо появился в этих местах в начале сороковых, почти сразу после прихода к власти генерала Франко. За какие-то гроши он выкупил у бежавшего от диктатуры каталонца уютный ресторанчик на главной площади городка, а после войны переоборудовал под кабачок неизвестно как доставшийся ему заброшенный склад, сложенный прямо у причальной стенки. Несколько раз шторм изрядно трепал прибрежную забегаловку Пиньедо, но спустя неделю она вновь обретала прежний вид, что немало удивляло население городка: доходы предприятие приносило скудные, а ремонт обходился явно недешево. Впрочем, люди в Агеласе жили независтливые, а потому никто не лез к Пиньедо с расспросами, откуда у него деньги. Люди шли к «седому Мигелю» с охотой, помня, что тот может налить стаканчик в долг, а об этом долге даже и забыть.

Большинство посетителей «Грота» знали друг друга: это были пропахшие морем местные рыбаки, хозяева маленьких лавчонок, торгующих на окрестных улочках дарами моря. Правда, частенько захаживали туристы, путешествующие в автобусах вдоль побережья, поэтому появление нового человека особого любопытства не вызывало, разве только в первые минуты. Потом заезжий становился «своим», и за каждым столом его готовы были принять в компанию, освободив место на отполированной штанами деревянной лавке.

«Новичок» вошел в «Грот» с группой слегка подвыпивших парней, только-только разгрузивших рыбу со старенькой лодки. Парни приветствовали своих и с шумом устраивались вокруг уставленного бокалами стола. «Новичок» осмотрелся и не спеша подошел к «седому Мигелю». Выглядел он лет на сорок, выше среднего роста, с пышной шапкой темно-русых с редкими прожилками седины волос. Въевшийся в кожу загар, нос с легкой горбинкой намекал на южные корни незнакомца. Держался он осанисто, пружинил шаг и мог бы сойти за бывшего спортсмена, если бы не одна досадная мелочь - низко скошенные плечи. Одет он был по-летнему просто: такие рубашки и брюки сидели на каждом втором жителе городка, и только ботинки выдавали в нем человека, приехавшего «с материка» - как здесь говорили о серединной части Испании - или из-за границы.

- Здравствуйте! - сказал он на хорошем кастильском, - вы хозяин этого чудесного уголка?

- К вашим услугам, «седой Мигель», так меня здесь все зовут.

- У меня назначена встреча с доктором Фьерро, вот только беда: я не знаю его в лицо, мы общались с ним по телефону.

- Я помогу вам, сеньор, - кивнул Мигель, - я знаком с доктором Фьерро, это один из лучших адвокатов Картахены. У вас, наверное, какие-то проблемы?

- Да, наследственная тяжба.

- Доктор Фьерро наверняка поможет вам, он выигрывал не одно дело о наследстве. Присаживайтесь вот сюда, - «седой Мигель» указал на свободный столик рядом с дверью, ведущей на кухню, - здесь немного пахнет рыбой, зато никто не будет мешать вам.

«Новичок» улыбнулся и прошел к чистому столику. Мигель молча поставил перед гостем кувшин вина, бокал и тарелку с сыром. Посетитель осторожно, как бы боясь обжечься, сделал несколько глотков и глазами отыскал снующую по каменному полу фигуру хозяина. Мигель кивнул и подошел к гостю.

- Кончились сигареты, а лавчонки оказались закрыты, - произнес гость, поглядывая на дорожку, ведущую к «Гроту».

- Есть американские, турецкие…

- Американские, пачку «Мальборо».

Мигель как будто ждал этого: откуда-то из-под фартука жестом фокусника он извлек запечатанную красно-белую пачку и положил перед гостем. Тот удивленно посмотрел на хозяина.

- Все хотят американские, - развел руками Мигель, - а я предпочитаю английский табак, но посидеть с трубкой удается редко, в такую жару все торопятся к «седому Мигелю».

Он обернулся на возглас и заспешил к новому посетителю. Человек «с материка» сделал еще несколько маленьких осторожных глотков, достал сигарету и закурил. Его внимание привлек мужчина в белом парусиновом костюме, неторопливо идущий по дорожке к «Гроту». Ткань обтягивала располневшее тело, а белый цвет добавлял зрительно ему еще десяток килограммов. Руки идущего были заняты: в одной болтался портфель в тон костюму; другая манипулировала изящной тростью из черного дерева с резным, фигурным набалдашником. В целом мужчина походил на усталого дельца и провинциального франта, готового при случае приударить за игриво подмигнувшей красоткой.

«Димсрис! Случись встретиться на улице, я прошел бы мимо… Капитан Димсрис, 113-я абвергруппа… Сколько лет-то миновало? Пятнадцать? Да, в последний раз мы виделись летом 43-го в Минске. Или в Полоцке… Перед тем, как он свел меня с Герлицем. А он постарел. Нет, скорее, обрюзг. Наверное, много пьет и так же курит одну за одной. Он старше меня лет на десять, не больше, значит, сейчас ему около пятидесяти. Для этих лет мог выглядеть и посвежее. Ему явно недоставало морозного воздуха Воркуты. А вот и “седой Мигель” идет знакомить меня с доктором Фьерро…» - все это пронеслось в голове незнакомца, пока «парусиновый толстячок» преодолевал последние метры перед ступеньками, ведущими в «Грот».

- Рад видеть вас, доктор Фьерро, в своем скромном сарае, который наши ребята почему-то считают лучшей забегаловкой на всем побережье, - Мигель шел навстречу, раздвигая стулья, освобождая дорогу важному гостю.

- Они врут, Мигель, они просто мало где были, - ответил «парусиновый» с еле заметным акцентом, выдающим жителя Бильбао или Сан-Себастьяна.

- Значит, есть что-то уютнее моего «Грота»? - огорчился Мигель.

- Нет, просто тогда они действительно убедились бы, что лучше таверны «седого Мигеля» нет ничего до самой Барселоны, - рассмеялся «парусиновый», обнимая Мигеля.

- Вот сюда, сеньор Фьерро, ближе к аппетитным запахам кухни, - хозяин отодвинул стул, дождался, пока гость усядется, исчез и тут же вернулся с подносом морских деликатесов и бутылкой марокканского вина. - Этот сеньор сказал, что вы назначили ему встречу…

- Да, спасибо, Мигель, у нас есть кое-какие дела. Сеньор хочет получить наследство скончавшейся в прошлом месяце тетушки, но появились другие племянники.

Мигель раскатисто засмеялся, заговорщицки погрозил пальцем и нырнул на кухню.

- Меня зовут Хорхе Риварес, я много слышал о вас, сеньор Фьерро, надеюсь, вы поможете мне, - кивнул головой «новичок» и впился взглядом в адвоката.

- Здравствуйте, Борис, - негромко по-немецки произнес Фьерро и потянулся к бутылке с вином.

- Рад видеть вас, Димсрис, - по-немецки ответил «новичок» и поднял наполненный бокал.

Они выпили. Димсрис подцепил комочек мяса мидии, отправил его в рот, сделал еще глоток вина и вытряхнул из лежащей на столе пачки сигарету.

- Можно говорить по-немецки, - бросил, закуривая Димсрис, - это надежное место.

- Мигель?..

- «Мигель» до 35-го года жил в Тюрингии и звался Михелем, - опередил вопрос Димсрис, - это один из первых наших людей, заброшенных абвером с видом на будущее. Адмирал Канарис обладал способностью смотреть далеко вперед.

- Вы раскрываете агентуру человеку, которого не видели пятнадцать лет, - с укором заметил Борис, - это не похоже на вас, Димсрис.

- Я всегда опасался, что однажды какой-нибудь мой ученик будет читать мне лекции по основам конспирации. Я знаю о вас достаточно, чтобы позволить раскрыть один-два незначительных секрета, которые и секретами-то по-настоящему давно перестали быть. Как только вы получили адрес этой забегаловки, вам стало ясно, что вас встретят не чужие люди, - Димсрис оглянулся по сторонам. - Думаете, кто-то услышит мое признание? Ха-ха… Скажи этим ребятам, пьющим кислое, дешевое вино под шум прибоя, что «седой Мигель» является человеком германской разведки, они сочтут это за шутку, выпьют и к утру забудут. А чужие здесь не ходят. Туристы - не в счет. Ладно, давайте оставим это. Как вы добрались до Испании?

- Труднее всего было пересечь Союз и оказаться в Туркмении, но систему миновал без приключений.

- Где?

- Южнее Серахса. Это городок километрах в 500 от Ашхабада в сторону афганской границы. Горы, глубокая расщелина, речушка Теджен, рубеж почти не охраняется. На иранской стороне меня встретили люди священника Штрейта, снабдили документами, деньгами, одеждой, помогли добраться до Турции. Там передали в руки своих, они помогли устроиться на пароход, шедший из Мерсина на Картахену, поменяли документы. Плыл уже гражданином Испании Хорхе Риваресом, - последнюю фразу Борис произнес на кастильском.

- Откуда язык? Помнится, в Белоруссии вы говорили, что немецкий вам помогли выучить какие-то харьковские евреи?

- Сибирь - страна многонациональная. Сталин прятал за колючую проволоку всех: и немецких фашистов, и испанских коммунистов. За 10 лет можно было выучить даже китайский.

- Выучили?

- Нет, всего лишь испанский, французский и немного итальянский. Китайцы сидели, видимо, ближе к Амуру.

- Который с крыльями и стрелами? - Димсрис сделал вид, что не понял.

- Нет, который «батюшка», как говорят русские.

- В лагере вас знали как Кравченко?

- Скорее как Максимова.

- Откуда эта фамилия?

- Русская контрразведка пыталась сочинить мне легенду и завербовать.

- Там вербовали не только вас.

- Да, обязательство о сотрудничестве было условием освобождения для каждого. Почему и откладывалось исполнение Указа их парламента. Он вышел в сентябре 55-го, а ворота стали открывать только весной 56-го.

- Было тяжело? - после паузы участливо спросил Димсрис, не сумев скрыть и искренний интерес, и радость от того, что он смог избежать участи агента «Доронина», бывшего заместителя адмирала Канариса полковника Пикенброка, тысяч других генералов, офицеров и рядовых вермахта, оказавшихся в бараках Гулага.

Борис замолчал, прикурил сигарету, оглянулся на полоску прибоя, сделал несколько маленьких глотков из бокала.

- Об этом лучше не вспоминать… - глухо произнес он и снова пригубил вино.

- Как вам Испания? - тотчас перевел разговор Димсрис.

- Рай! - улыбнулся Борис.

- Есть местечко в одной газетке, в Бургосе. Хороший климат, Иберийские горы… Газету издают наши друзья, они помогут подыскать вам квартирку. А там, глядишь, присмотрите богатую вдову, они еще водятся здесь…

- Мне нужен примерно месяц.

- Зачем?

- Надо посидеть над учебниками, полистать книжки по грамматике. Язык я учил на слух, разговорный довел почти до совершенства, а вот на бумаге иногда появляются не те буквы.

- Ерунда, осилите. Найдете какого-нибудь еврея - он поможет, - захохотал Димсрис.

- В Испании это непросто, их гнали отсюда еще в XV веке, если мне не изменяет память, - рассмеялся в ответ Борис.

Димсрис открыл парусиновый портфель, достал небольшой пакет, протянул Борису.

- Здесь новые документы, деньги, - он черкнул несколько слов на листке и положил его перед собеседником, - это адрес, по которому вы должны явиться в следующий понедельник. Пароля не надо, просто покажете паспорт. На дорогу у вас уйдет дня два-три, так что еще пару дней можете пожить здесь, поплескаться в теплом море, Мигель все устроит, - Димсрис щелкнул зажигалкой, поджег край листка с адресом и аккуратно положил его в пепельницу. - Не провожайте меня, я вас найду в Бургосе.

Он встал и протянул руку Борису.

- Не беспокойтесь, сеньор Гонсалес, я полагаю, что мы сможем уладить это дело, - громко произнес он, - Мигель, спасибо за хорошее вино, деньги я оставил на столе.

- Вы уже уезжаете, сеньор Фьерро? Так скоро, я даже не успел выкурить с вами трубку, - хозяин, раздвигая стулья, спешил к уважаемому гостю.

- В следующий раз, Мигель, в следующий раз, дела, - адвокат похлопал по плечу крепыша в фартуке, - а вот сеньор Гонсалес задержится еще на пару дней, ему понравилось у вас. Надеюсь, ты не оставишь его в одиночестве?

- Об этом не может быть и речи, он будет окружен заботой, не хуже испанского короля! - Мигель подмигнул «Гонсалесу» и заторопился проложить путь выбравшемуся из-за стола Фьерро.

- До встречи в моей конторе, сеньор Гонсалес, - протянул на прощание руку Димсрис.

- Я надеюсь только на вас, сеньор адвокат, - подхватил протянутую ладонь Гонсалес и слегка склонил голову.

Через три дня с железнодорожной станции Алькасар-де-Сан-Хуан, что на полдороги к Бургасу, прилично одетый сеньор со скошенными плечами отправил телеграмму в Барселону. В депеше было всего несколько слов: «Дело о наследстве оказалось не безнадежным. Адвокат обещал успех. Хуан».

Спустя сутки на стол сотруднику Первого главного управления КГБ СССР легла расшифровка донесения, полученного от агента в Париже, работающего под крышей чешской внешнеторговой фирмы: “испанец” встретился с давними друзьями».

Table of Contents

Евгений Александрович Толстых Агент «Никто»: из истории «Смерш»

Часть первая Глава первая. Псих

Глава вторая. Герлиц

Глава третья. Доронин

Глава четвертая. Разведка

Глава пятая. Возвращение

Глава шестая. Минск

Глава седьмая. Вербовка

Глава восьмая. Задание

Часть вторая Глава первая. Парашютисты

Глава вторая. Парашютисты

Глава третья. Разведчики

Глава четвертая. Раздор

Глава пятая. Шпионы

Глава шестая. Абакумов

Глава седьмая. Начало

Глава восьмая. Игра

Глава девятая. Встреча

Глава десятая. Врача!

Глава одиннадцатая. Иванов

Часть третья Глава первая. Пакет

Глава вторая. Оплошности

Глава третья. Путь

Глава четвертая. Провал

Глава пятая. Прокурор

Глава шестая. Больница

Глава седьмая. Запрос

Глава восьмая. Никто

Глава девятая. Эпилог